Дебора Моггак

Тюльпанная лихорадка

Роман

Deborah Moggach

Tulip fever

© Deborah Moggach, 1999

© Перевод. В. Н. Соколов, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

И вновь – для Гсабы

Эти люди степенно и спокойно живут на поверхности вещей, а внизу непрерывно движутся их тени… Я бы не удивился, если бы амстердамские каналы до сих пор отражали силуэты жителей прошлого – мужчин в широких камзолах и женщин в белых чепцах. Кажется, что город стоит не на земле, а на собственном отражении, и все эти чинные и солидные улочки возникли из бездонных глубин фантазий и снов…

Карел Чапек. Письма из Голландии, 1933 г.

Разумеется, я хорошо знаком с миром уродства и нищеты, но изображаю лишь нежную кожу, блестящую поверхность и видимость вещей: знатных женщин в шелках и благородных мужчин, облаченных в безупречно черные одежды. Я восхищен тем, как яростно они сражаются за то, чтобы просуществовать хотя бы чуть дольше, чем им предназначено судьбой. Они защищаются с помощью модных вещей, всевозможных аксессуаров и безделушек, кружевных манжет и гофрированных воротничков… В общем, любой мелочи, которая позволяет им протянуть еще немного перед тем, как полностью исчезнуть в темноте.

З. Герберт. Натюрморт с удилами

Наша задача заключается не в решении загадок, а в том, чтобы видеть их, склонять перед ними голову и готовить свое зрение к восприятию безграничной радости и чуда. Если вам непременно нужны новшества, могу с гордостью заявить, что я достиг успехов в сочетании яркого и сочного кобальта с насыщенным лимонно-желтым и, кроме того, в схватывании отблесков южного света, падающего на серую стену сквозь толстое стекло… Позвольте нам следовать этой архаичной процедуре, чтобы даровать миру утешение и поведать о радости обретенной гармонии и вечной жажде неисчерпаемой любви.

Из письма Яна Вермеера

1. София

Видимость не заслуживает доверия.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Мы с мужем ужинаем за столом. В его бороде застрял зеленый лук. Когда он жует, тонкое перышко поднимается вверх, словно насекомое, застрявшее в траве. Смотрю на это равнодушно: ведь я всего лишь девушка и живу настоящим днем. Я еще не умерла и не воскресла. И не умерла вторично – потому что в глазах общества это будет выглядеть как вторая смерть. В моем конце – мое начало; угорь сворачивается в кольцо и кусает собственный хвост. В моем начале я всегда свежа и юна, а мой муж – старик. Мы поднимаем высокие бокалы и пьем вино. Гравировка на моем бокале нравоучительно гласит: «Людские надежды хрупки как стекло, а жизнь проходит слишком быстро» – и жидкость под ней стремительно убывает.

Корнелис отламывает кусок хлеба, макает его в суп и задумчиво жует.

– Дорогая, я хочу обсудить с тобой один вопрос. – Он вытирает губы салфеткой. – Кто из нас, живя этой скоротечной жизнью, не жаждет обрести бессмертия?

Я сразу понимаю, к чему он клонит. Рассматриваю длинный хлеб, вытянувшийся передо мной на скатерти. В его запекшейся корочке зияет трещина, похожая на полуоткрытый рот. Мы женаты уже три года, но у нас до сих пор нет ребенка. Не потому, что мы мало стараемся. Мой муж, по крайней мере в этом смысле, полон сил. Каждую ночь он взгромождается на меня сверху, раздвигает мне ноги, и я лежу под ним, словно раздавленный жук. Он страстно хочет получить сына и наследника, который будет ходить по этим мраморным полам и обеспечит будущее нашему прекрасному дому на Геренграхт.

Но пока у меня ничего не получается. Разумеется, я отвечаю на его объятия, как послушная жена, полная почтения и благодарности. Этот мир ненадежен и опасен, а он вытащил меня из его трясины, как мы вырвали нашу страну у моря, осушив землю и перегородив ее плотинами, чтобы она не ушла на дно. За это я его люблю.

– Вот почему я решил прибегнуть к услугам портретиста. Его зовут Ян ван Лоо, он один из самых перспективных художников в Амстердаме: натюрморты, пейзажи, но главным образом портреты. Мне его порекомендовал Хендрик Юленбург, ты его знаешь – он разбирается в таких делах. Рембрандт ван Рейн, недавно прибывший из Лейдена, один из его протеже.

Муж любит просвещать меня. Он часто говорит много ненужного, но сегодня его слова не пролетают мимо моих ушей.

Художник нарисует наш портрет!

– Ему тридцать шесть лет, он ровесник века. – Корнелис допивает бокал и наполняет снова. Его уже пьянит мысль о наших лицах, увековеченных на холсте. От пива его обычно клонит в сон, а вино превращает в патриота. – Представь нас среди этого великолепного города, в величайшей стране мира. – Перед ним сижу только я, но он словно обращается к широкой публике. Щеки горят над его пожелтелой бородой. – Помнишь, как писал об Амстердаме Вондел? «В какие воды не бросал он якоря? И на каких брегах не водрузил свой флаг? Все видел он, что зримо под луной, морям и землям волю диктовал».

Ответа от меня не требуется: я всего лишь молодая жена, которая мало смыслит в мире за пределами этих стен. Ключи на моем поясе могут отпереть разве что наш бельевой сундук, и все мои открытия еще впереди. По правде говоря, меня больше волнует то, какое платье я надену для своего портрета. Таков мой нынешний кругозор. Забудьте про моря и земли.

Мария приносит блюдо с сельдью и удаляется, посапывая. С залива ползет густой туман, и она постоянно кашляет. Впрочем, на ее настроении это никак не сказывается. Уверена, что у Марии есть любовник: она часто поет в кухне, а однажды я заметила, как она прихорашивается перед зеркалом, поправляя волосы под чепцом. Скоро я все выясню. Мария моя наперсница – настолько, насколько позволяют обстоятельства. С тех пор как я рассталась со своими сестрами, больше у меня никого нет.

Художник приедет на следующей неделе. Мой муж – знаток живописи, поэтому наш дом полон картин. Прямо за его спиной на стене висит полотно «Сюзанна и старцы». Группа стариков разглядывает голую купальщицу. При дневном свете мне видны их жадные лица, но сейчас, при свечах, они в тени: я вижу лишь пухлое женское тело над головой мужа. Он перекладывает кусок рыбы на свою тарелку. Ему нравятся красивые вещи.

Я уже представляю нас на картине. Корнелис сидит в белом кружевном воротнике на черном фоне, его борода покачивается при каждом движении жующих челюстей. Передо мной на тарелке, поблескивая, лежит селедка, и ее кожа с содранными чешуйками обнажает нежную плоть; сухая корочка на хлебе раскрыла губы. На блюде темнеет гроздь винограда, тяжелая и почти прозрачная в свете канделябров; рядом лоснится бок медного кувшина.

Я вижу, как мы неподвижно сидим за обеденным столом: наш застывший миг перед той минутой, когда все изменится.

После ужина муж читает мне Библию. «Всякая плоть – трава, и вся красота ее – как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа: так и народ – трава».

Но я уже как бы нахожусь на картине и смотрю на нас из золоченой рамы со стены.

2. Мария

Она должна пристально следить за поведением своих слуг: как они выглядят и разговаривают, как общаются друг с другом, как переглядываются и пересмеиваются, какие отношения завязываются между прислугой мужеского и женского пола, – ибо пренебрежение подобным и приводит к тому, что в их доме поселяется легкомыслие и даже прямое распутство. А это доставляет чрезвычайный стыд хозяйке.

Дж. Дод и Р. Кливер. Божественная форма домашнего правления, 1612 г.

Служанка Мария, хмельная от любви, надраивала медную сковородку. Ее распирало от плотского желания; движения были медленными и неуклюжими, словно под водой. Она улыбалась своему искаженному отражению в блестящем диске. Это была сильная и здоровая деревенская девушка с хорошим аппетитом. Такой же крепкой и здоровой была и ее совесть. Пуская Виллема в свою постель – ту, что стояла в глубокой нише за домашним очагом, – она стыдливо задергивала занавеску, чтобы скрыться от Божьего гнева. С глаз долой – из сердца вон. В конце концов, они с Виллемом собирались пожениться.

Мария мечтала о семейной жизни. Допустим, хозяин с хозяйкой умерли – утонули в море, – а она и Виллем живут в доме с шестью милыми детишками. Она моет посуду, ожидая возвращения мужа. Когда хозяйка уходила, она закрывала нижнюю часть оконных ставень, чтобы ее не могли увидеть с улицы. Парадные залы погружались в тень, и Мария бродила по ним словно по дну моря. Надевала синий бархатный жакет хозяйки, отороченный меховыми манжетами и воротником, и гуляла по дому, как бы невзначай поглядывая на себя в зеркало. Каждый имеет право помечтать – что в этом дурного?

Мария стояла на коленях посреди гостиной и натирала бело-голубые плитки возле плинтусов. На каждой плитке изображалась какая-нибудь детская игра: то с обручем, то с мячиком. Больше всего ей нравился малыш на игрушечной лошадке. Всю комнату обрамляли изображения ее детей. Она осторожно протирала их мягкой тряпочкой.

С улицы доносились звуки – шаги прохожих, голоса. Мария выросла в деревне, и ее до сих пор удивляла шумная суета Геренграхта, где в укромный мир домашнего уюта всегда вторгался уличный гомон. Громко кричал продавец цветов – тонким писклявым голоском, точно чибис. Парень из лудильной мастерской громыхал инструментом, предлагая ремонтировать посуду, словно проповедник, призывающий грешников к покаянию. Какой-то мужчина, проходя рядом, отхаркнулся и сплюнул.

А потом она услышала его колокольчик. «Рыба, свежая рыба!» Виллем немилосердно фальшивил: голос у него был ужасный. «Вобла, лещ, треска, селедка!» Он снова позвонил в колокольчик. Она встрепенулась, словно пастушка, заслышав рожок своего милого в бредущем по дороге стаде.

Мария вскочила, вытерла нос передником, оправила юбки и настежь распахнула дверь. На улице туман – канала почти не видно за брусчаткой. Из утренней мглы вырос Виллем.

– Привет, красотка! – Его лицо расплылось в улыбке.

– Что там у тебя сегодня? – спросила Мария. – Дай-ка посмотреть.

– А чего ты хочешь, малышка?

Он вскинул к бедру свою корзину.

– Как насчет толстого сочного угря?

– Он тебе нравится?

– Ты отлично знаешь, как он мне нравится, – усмехнулась служанка.

– Тушенный с персиками в сладком уксусе?

– Да.

Мария вздохнула. В конце улицы с баржи сгружали тяжелые бочки. Они с грохотом падали на землю.

– Как насчет селедки? – спросил Виллем. – Как насчет поцелуя?

Он переступил через порог и оказался рядом. Бух-бух.

– Эй, потише!

Мария отступила. Мимо проходили люди. Виллем опустил голову. Он был простой парень – долговязый, хмурый, с узким лицом, над такими часто любят потешаться. Марии нравилось, когда его лицо озаряла улыбка. Милый, простодушный паренек, рядом с которым она чувствовала себя воплощением житейской мудрости. Это она-то! Вот до чего он был наивен.

Виллем до сих пор не мог поверить, что Мария любит его.

– Я заходил вчера. Почему ты не открыла дверь?

– Один зеленщик показывал мне свою морковь.

– Издеваешься?

– Я была на рынке. – Она улыбнулась. – Дурачок, я люблю только тебя. Знаешь – я как устрица в своей ракушке. И лишь ты можешь меня открыть.

Мария шагнула назад и впустила Виллема в дом. Он опустил корзину на пол и обнял Марию.

– Ох! Твои пальцы!

Она провела его через прихожую и коридор к лесенке, спускавшейся в кухню. Когда они уперлись в раковину, Виллем ущипнул ее за зад. Мария дернула рычаг. Вода из крана хлынула на его протянутые руки. Виллем стоял смирный и послушный, как ребенок. Она вытерла его пальцы и понюхала, не пахнут ли рыбой. Виллем прижался к ней всем телом, потом раздвинул коленом ее ноги – она чуть не застонала – и поцеловал.

– У нас мало времени, – прошептала Мария. – Хозяева дома.

Она увлекла его за собой, на кровать в глубокой нише. Они споткнулись о деревянный порожек и, смеясь, повалились на матрац. Как же здесь было тепло – самая теплая кровать на свете! Когда они займут весь дом, то все равно будут спать только тут – в их уютном гнездышке, в сердцевине ее мира.

Виллем шептал ей на ухо нежные слова. Мария щекотала его. Он вскрикнул. Она на него шикнула. Затем взяла его руку и положила себе между ног: нет времени на пустяки. Оба елозили и хихикали, точно дети: они выросли в деревне и привыкли спать вповалку вместе с братьями и сестрами.

Далеко у входной двери послышался глухой стук. Мария мгновенно выпрямилась, оттолкнула Виллема и выскочила из постели. Через минуту, красная и запыхавшаяся, отворила дверь. В проеме стоял мужчина. Невысокий, смуглый, голубоглазый, с темными вьющимися волосами, в бархатном берете.

– Мне назначена аудиенция, – сказал он. – Я пришел писать портрет.

3. София

Спелые груши сами падают в руки.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

– Моя рука должна быть здесь, у бедра?

Корнелис вполоборота повернулся к живописцу. Грудь выпячена вперед, вторая рука сжимает трость. На нем парчовый кафтан и черная шляпа. Он тщательно причесал бороду и навощил усы, заострив их на концах. Сегодня его костюм украшают брыжи – огромный белоснежный воротник, который странно отделяет его голову от тела, словно ее положили на блюдо. Муж старается скрыть волнение.

– Знаете поговорку: гони природу в дверь, она влезет в окно? Хоть мы и выбелили стены наших храмов, удалив изображения святых… – Он склоняет голову в мою сторону. – Я должен извиниться перед моей женой, поскольку она католичка… Так вот, наша реформаторская церковь перестала покровительствовать живописи, однако талант художников не мог остаться невостребованным и не проявить себя в другом. Мы стали их бенефициарами, ведь они запечатлевают нашу повседневность с величайшей живостью и точностью в деталях, а она, не преступая пределов благочестия, все же близится к границам совершенства.

Художник поймал мой взгляд. Он с улыбкой поднял брови. Какая дерзость! Я опустила голову.

– Мадам, прошу вас, не двигайте головой, – буркнул художник.

Мы находимся в библиотеке мужа. Занавеска отдернута, в комнату струится солнечный свет. Яркие лучи сияют на кабинете редкостей: статуэтки, кучка окаменелостей, раковина наутилуса в серебряной оправе. Стол, застеленный турецким ковром, украшают медные весы, глобус и человеческий череп. Глобус символизирует ремесло моего мужа – он торговец. У него свои склады в гавани, он возит зерно с Балтики и пряности с Востока. Его корабли, груженные тканями, плавают в такие страны, которые не помещаются в мой скромный кругозор. Муж с гордостью демонстрирует свое богатство, но в то же время, как и положено доброму кальвинисту, презирает преходящую красоту земных даров: отсюда череп и весы, на которых в Судный день будут взвешены наши грехи. «Суета сует, и всяческая суета». Муж хотел даже положить свою ладонь на череп, но художник отговорил его.

Корнелис говорит без умолку. Краем глаза вижу, как его борода ходит на воротнике вверх и вниз, словно меховой зверек. Я мечтаю, чтобы он замолчал.

– Разумеется, я доволен тем, что, благодаря своим усилиям, достиг столь высокого положения. – Он прочистил горло. – Но еще больше счастлив тем, что обладаю удивительным сокровищем, рядом с которым меркнет сияние алмазов: я имею в виду мою дражайшую Софию. Поистине, величайшая радость человека – собственный дом, когда, вернувшись после долгого дня трудов, он закрывает дверь и обретает успокоение и уют перед пылающим камином, наслаждаясь ласковым участием своей супруги.

Подавленный смешок. Художник развеселился. Он посматривает на меня из-за своего мольберта. Я чувствую на себе его взгляд, хотя сама упорно смотрю в стену. Я его ненавижу.

– На сегодняшний день моя единственная печаль – то, что мы не слышим топота детских ножек в нашем доме, однако я надеюсь, что скоро это будет исправлено. – Мой муж смеется. – Пусть вянет лист, но плоть цветет весной.

О нет! Как он мог это сказать? Художник вытаращил на меня глаза. Его губы раздвинулись в усмешке. Он буквально раздевает меня взглядом. Мое платье исчезает, я стою перед ним голой.

Мне хочется умереть. Господи, зачем мы это делаем? И как Корнелис мог такое сказать? Я знаю, он взволнован тем, что его рисуют, но для чего выставлять нас дураками?

Художник смотрит на меня из-за мольберта. Его синие глаза вонзаются мне прямо в душу. Это невысокий жилистый мужчина с буйной копной черных волос. Он склонил голову набок. Я холодно отвечаю на его взгляд. И вдруг понимаю – он смотрит не на меня. Оценивает композицию будущей картины. Вытирая о тряпку кисти, хмурит брови. Я для него лишь объект: каштановые волосы, белый кружевной воротник, голубое платье из переливчатого шелка.

Это меня раздражает. Я что, баранья голова? Мое сердце колотится, голова кружится, мне не по себе. Да что со мной такое?

– Сколько времени это займет? – спрашиваю я ледяным тоном.

– Уже устали? – Художник подходит ко мне и протягивает платок. – Вам нехорошо?

– Со мной все в порядке.

– Вы все утро шмыгали носом.

– Легкая простуда. Подхватила ее от своей служанки.

Мне не нужен его платок. Я вытаскиваю свой и промокаю нос. Художник подходит ближе, я чувствую запах краски и табака.

– Вы не очень счастливы, верно? – спрашивает он.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не очень счастливы… что вам приходится позировать. – Он пододвигает стул. – Сядьте сюда, пожалуйста. Если поставить рядом это… и вот это…

Художник двигает стол. Он быстро ходит по комнате, переставляя мебель. Ставит сбоку глобус и, отступив, разглядывает его. Лицо сосредоточено. Кожаный камзол испачкан краской. А потом садится передо мной на корточки. Приподнимает край моего платья и обнажает туфельку с острым мыском. Стянув с головы берет, художник почесывает в затылке. Я вижу сверху его кудрявые волосы. Балансируя на каблуках, он смотрит на мою ногу и вдруг перемещает вправо, ставит на подставку и опять расправляет полы юбки.

– Такая женщина заслуживает счастья, – бормочет он.

Художник возвращается за свой мольберт. Говорит, что проведет три сеанса, а потом закончит картину в студии. Мой муж снова начинает разговор, рассказывая о своем знакомом, друге бургомистра, потерявшем целое состояние после того, как его корабль потопили испанцы. Голос Корнелиса эхом отдается в дальних комнатах. Я сижу рядом. Моя грудь упирается в полотно рубашки, бедра горят под нижней юбкой. Я чувствую свое горло, мочки ушей, пульсирующую кровь. Тело дрожит, но только из-за того, что я простужена. Вот почему мне нехорошо, вот почему я кажусь себе тяжелой и в то же время легкой как перышко.

Художник работает. Его взгляд скользит по мольберту. Когда водит по холсту кистью, мне кажется, будто она щекочет мне кожу.

Я лежу в кровати со своими сестрами. Я крепко зажмурилась, потому что он сидит рядом и смотрит на меня. Его красный язык высунут между зубов. Если я открою глаза, волк будет прямо здесь, передо мной, сидя на корточках у моей кровати. У меня сжимается сердце. Я бормочу молитвы… «Богородице Дево, радуйся…» Его жаркое влажное дыхание обжигает мое лицо. Я сжимаю ладонями свои маленькие груди. Бормочу все быстрее и быстрее, втайне желая, чтобы он приблизился.

4. Мария

Мой долг зовет к трудам, но зов любви сильнее:

Забыты все дела, нет сил сопротивляться.

Любовь лишь в мыслях, мысли лишь в любви;

Сражаюсь сам с собой, но, с волей не в ладах,

Сам отдаю себя любви жестокой власти.

Д. Х. Крул, 1644 г.

– Я его люблю. Когда он меня трогает, меня колотит. Да что там, от одного его взгляда все внутри переворачивается! – Мария прислонилась к бельевому шкафу, прикрыв глаза. – Я готова кричать от счастья. О, мадам, клянусь вам, я буду любить его всю жизнь и у нас родятся шестеро детей. Знаете, почему? Сегодня я ела яблоко и думала о нем, а когда сплюнула зернышки, их оказалось ровно шесть.

Мария прижала к груди стопку белья. Она не хотела говорить, но признание вырвалось само собой. Кому она могла довериться, кроме своей хозяйки? В Амстердаме Мария знала только нескольких торговцев да своего милого – кроткого, нежного, смешного Виллема с его пропахшими рыбой пальцами.

– Я люблю его больше жизни.

София молча забрала у нее белье и положила в шкаф. Кот умильно терся о ногу Софии. Не дождавшись никакой реакции, он перебрался к ноге Марии. Потом снова вернулся к хозяйке, но женщины были слишком заняты своими мыслями, чтобы обращать внимание на кота.

Обе одновременно чихнули. Мария рассмеялась, но София сохранила рассеянный вид. Служанку это задело: она ждала, что хозяйка набросится на нее с нетерпеливыми расспросами. «Кто он? Когда ты с ним познакомилась? У него честные намерения?»

За окнами угасал день. София прислонилась к шкафу. Она напоминала куклу, которую посадили к дверце. На ней было то же шелковое голубое платье, в котором она позировала для портрета, только теперь на шее висел золотой крест. Хозяйка выглядела очень бледной: наверное, ей действительно было нехорошо, хотя она отказалась лечь в постель. Мария находила ее красивой и к тому же очень утонченной. Рядом с ней служанка казалась себе раскоряченной коровой. А сегодня хозяйка напоминала ей хрупкую фарфоровую статуэтку, которая может легко разбиться.

Мария никогда не отличалась любопытством, а счастье сделало ее и вовсе безразличной к другим. О своей хозяйке она ничего не знала, кроме того, что они были одного возраста – двадцать четыре года, – и отец Софии, печатник из Утрехта, рано умер, оставив семье огромные долги. Вот почему она вышла замуж за богатого купца. Мария считала Корнелиса скучным стариком, но была разумной и практичной. Человеку нужно выживать, а за это всегда приходится платить. Голландцы – нация торговцев, самая преуспевающая в мире, а ее хозяева просто заключили взаимовыгодную сделку. Молодость в обмен на богатство; плодовитость в перспективе за спокойную сытую жизнь. Мария считала, что это честный договор. В конце концов, несмотря на свою мечтательность и суеверность, в глубине души она оставалась простой крестьянкой, и ее ноги крепко стояли на земле.

И все же она была недовольна. Открыла хозяйке свое сердце, а что в ответ? Молчание. Служанка взяла охапку свежего белья и двинулась в спальню. София последовала за ней, чтобы помочь застелить постель: они часто работали вместе. На дубовом сундуке горело три свечи. Мария бросила белье на кровать и задула одну свечку.

– Зачем ты это сделала? – спросила София.

Мария пожала плечами:

– Три свечи – плохая примета.

– Какая примета?

– К смерти, – тихо ответила служанка. – Разве вы не знали?

5. Корнелис

О позах у девушек и женщин. Девушки и женщины не должны высоко поднимать ноги или широко их раздвигать: это свидетельствует о дерзости и бесстыдстве, в то время как сомкнутые ноги показывают их страх перед бесчестьем.

Леонардо да Винчи. Записные книжки

– Опять рыба? – Корнелис посмотрел на тарелку. – Мы всю неделю едим рыбу. На прошлой неделе, если не ошибаюсь, было то же самое. Боюсь, скоро у нас вырастут плавники. – Он рассмеялся. – Когда-то наша земля покоилась на дне моря – хочешь, чтобы мы вернулись в родную стихию?

– Господин, – возразила служанка, – я думала, вы любите рыбу. Это ваш любимый лещ. – Она кивнула на Софию. – Хозяйка приготовила его с черносливом, как вам нравится.

Он повернулся к жене:

– А как насчет куска свинины? Любовь моя, сходи завтра к мяснику, пока мы еще не покрылись чешуей, как водные жители.

Мария фыркнула – не то от смеха, не то из презрения – и вернулась в кухню. Наглость! С тех пор как ушел Карел, их лакей, прислуга совсем отбилась от рук. Надо поговорить об этом с женой.

София ничего не ела. Разглядывая свой бокал, она произнесла:

– Я не хочу, чтобы этот художник появлялся в нашем доме.

– Что?

– Не хочу, чтобы он приходил. И рисовал наш портрет.

Он уставился на нее:

– Но почему?

– Это опасно, – ответила София.

– Опасно?

– Мы просто… потакаем своему тщеславию.

– А чему потакаешь ты, любовь моя, когда к тебе приходит портниха?

– Это совсем другое дело…

– Сколько часов ты тратишь на примерки, вертясь перед зеркалом? – Корнелис перегнулся через стол и погладил жену по руке. – И я этому очень рад, дорогая, потому что твоя красота заставляет сильнее биться мое старое сердечко. Вот почему я хочу запечатлеть ее на полотне.

София теребила бахрому на скатерти.

– Но это очень дорого. Восемьдесят флоринов…

– Разве я не могу тратить деньги так, как хочу?

– Восемьдесят флоринов – многомесячный заработок какого-нибудь плотника. – Она задумалась. – Или моряка.

– С каких пор тебя волнуют такие вещи?

– Художник мне не нравится, – помолчав, произнесла София.

– По-моему, он приятный человек.

Она подняла голову, ее лицо покраснело.

– Нет, он мне не нравится – у него наглый вид.

– Что ж, если он тебе действительно не по вкусу, я расплачусь с ним и найму другого. – Корнелису хотелось сделать жене приятное. – Есть Николас Элиаз или Томас Кайзер. Правда, у них много заказов, так что придется немного подождать. Мы можем обратиться даже к Рембрандту ван Рейну, но он заламывает такие цены, что их с трудом потянет даже мой кошелек.

Корнелис с облегчением принялся за еду. Значит, вот в чем дело. Женщины – странные существа со множеством причуд. Они устроены сложнее мужчин. Как коробочки с секретом: здесь надо что-то нажать, там повернуть, и только тогда поймешь, чего они хотят.

Корнелис обожал свою жену. Порой, когда он видел ее при свечах, у него перехватывало дыхание от ее красоты. Она была его светом, радостью, опорой. Корнелис считал жену чудом, потому что она вернула его к жизни в тот момент, когда он уже потерял надежду. Спасла его так же, как он спас ее, хотя в другом смысле.

Корнелис подбросил в камин дров, сел в кресло и закурил трубку. «Величайшая радость для человека – счастливый дом, где его ждет любящая супруга». Правда, Софии сейчас рядом нет. Ее шаги негромко скрипят наверху. Потом все стихает. После ужина она пожаловалась, что у нее болит голова, и сразу ушла. Обычно сидит рядом с ним и шьет; иногда они играют в карты. Но сегодня София весь день какая-то нервная и пугливая, словно жеребец перед грозой. И странная выходка насчет художника для нее совсем нехарактерна.

Корнелис беспокоился, не заболела ли она: у нее такой бледный вид. Может, она скучает по своей семье? Здесь, в Амстердаме, у Софии почти нет друзей, а жены его приятелей гораздо старше ее. Она совсем не выходит из дома, не радуется жизни. Когда они обручились, София была веселой девушкой, но в последнее время ее характер изменился. Наверное, все дело в ответственности, какую налагает на нее забота о доме, – пожалуй, им следует нанять еще одну служанку. Вероятно, жена чувствует себя запертой в клетке, как тот щегол, которого он держал у себя, когда был маленьким.

Корнелис выбил трубку и встал с кресла. У него болели все суставы, особенно спина. Зима была долгой. Он чувствовал, как на него давит уличный туман и тяжесть города опускается на плечи, точно крышка чугунного котла. Да, он постарел.

Корнелис запер дверь и потушил все свечи, кроме одной, которую взял с собой наверх. Дом пропах жареной рыбой. Вчера на берег возле Бервийка выбросился кит. Огромный, раньше таких не видели. Местные жители пришли в смятение: дурное предзнаменование, знак грядущих бедствий. Море извергло из себя чудовище, чтобы наказать людей за грехи.

Корнелис понимал, что это всего лишь суеверие. Знал это по опыту. Катастрофы обычно обходятся без знамений, они происходят неожиданно. Ни одно зеркало в их доме перед тем, как умерла его первая жена Хендрике, которой было всего сорок, не разбилось. И никакие созвездия не предрекли им того, что оба их ребенка умрут во младенчестве.

Корнелис уже потерял одну семью. И подобно всем пережившим большое горе знал, что жизнь лишена смысла. Те, кто осиротел, чувствуют это сердцем, хотя и убеждают других, будто на все воля Божья. Он продолжал соблюдать религиозные обряды. Каждый вечер читал Софии Библию, и они оба склоняли головы в молитве. По воскресеньям Корнелис ходил в церковь, а жена посещала свою тайную мессу: ее вера дозволялась лишь при условии, что церковные службы будут проводиться тайно. Однако Корнелис сознавал, что все эти правильные речи произносят только его губы. В то время как сомнения, какие он испытывал, оставались без слов. Корнелис едва решался высказать их самому себе. Потери не укрепили, а ослабили его веру, и единственная надежная вещь, за которую он мог уцепиться, лежит сейчас в его пуховой постели.

Корнелис вошел в спальню. София преклонила колени у распятия. Это его удивило: он думал, что она уже легла. Наверное, молилась уже давно. Увидев его, жена вздрогнула. Перекрестившись, она забралась на кровать и легла, уставившись в потолок. С балки свисал ее бумажный свадебный венок, обросший пылью и похожий теперь на осиное гнездо.

София заворочалась и вздохнула. От нее веяло ароматом юности. Прилив желания согрел его старые кости, оживил холодную кровь. Корнелис разделся, опорожнил свой мочевой пузырь в горшок и надел ночную рубашку. Эта кровать была его ковчегом; каждую ночь крепкие молодые руки не давали ему уйти на дно.

София лежала, свернувшись в клубок и зарывшись головой в подушки. Она притворялась, будто спит. Корнелис погасил свечу и залез в постель. Задрав сорочку, он положил руку на маленькую грудь жены. Помассировал ее сосок.

– Милая супруга, – прошептал Корнелис и потянул ее руку к своему сморщенному члену. – Мой маленький солдат сегодня сонный. Настало время исполнить свой долг.

София сжала пальцы в кулак. Он заставил жену развернуться и прижал ее ладонь к своему телу, водя ею вверх и вниз. «Боевая тревога…» Его член напрягся; дыхание стало хриплым. «Стоять смирно!» Шутка, которой они часто обменивались с женой. Раздвинув ей ноги, Корнелис принял нужную позу. Когда он в нее вошел, она слегка вздрогнула. Зарывшись лицом в ее волосы, он тискал ее ягодицы и все крепче прижимал к себе под ритмичный скрип кровати. С каждым новым движением его дыхание учащалось.

Прошло несколько минут. По мере того как Корнелис старел, ему все труднее удавалось извергать семя. Работая бедрами, он вспомнил эпизод из прошлого. В детстве Корнелис жил в Антверпене, и Гретье, их служанка, приходила к нему пожелать спокойной ночи. Однажды она вдруг задрала юбку и положила его руку себе между ног. Он почувствовал колючие волосы и мокрые губы. Она двигала его пальцами; ее губы разъезжались в стороны, как шлепки сырого мяса. Потом его палец уперся во что-то плотное, вроде маленького шарика, спрятанного в укромных складках ее плоти. Гретье заставила его тереть это место, вверх и вниз, все сильнее и сильнее… и вдруг бедра ее сомкнулись, зажав его ладонь. Служанка застонала. Вскоре она освободила его руку, рассмеялась, шлепнула по щеке и ушла.

Тогда его это напугало. Буквально привело в ужас. Он чувствовал стыд и тошноту. Ему было всего десять. От его мокрых пальцев пахло рассолом и гнилыми дынями. Потом это воспоминание застряло у него где-то внутри. Корнелис ужасался своей порочности, и в то же время она его возбуждала. «Вот-вот… сейчас… залп из всех орудий!» – прошептал Корнелис и вдруг изверг в нее семя. В последнем спазме он отчаянно сжал ее тело; его худые ляжки задрожали. Затем обмяк, полностью опустошенный, и его старое сердце бешено забилось под ребрами. «Слава Господу», – выдохнул он.

София лежала под ним не шевелясь. Похоже, она что-то говорила. Он слышал ее голос, но не понимал слов: сердце очень громко стучало в ушах.

– Что ты сказала, любовь моя?

– Я передумала. – София отвернулась от него и спрятала лицо в подушку. – Насчет того, что говорила за ужином… Мне не нужен другой художник. – Она помолчала. – Пусть он придет опять.

6. Мария

Сладостны украденные воды и приятен хлеб, съеденный тайком.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Комнатой ниже на своей кровати спала Мария. На полу стояли ее туфли, перевернутые вверх подошвами, – для защиты от ведьм. Снаружи, от воды в канале, веяло холодком. Туман рассеялся. Луна выбралась из облаков и сияла на крышах зданий, выстроившихся вдоль Геренграхта. Это были богатые дома, построенные на мощных фундаментах; их кирпичные кровли, увенчанные щипцами, поднимались высоко в небо. В слепых окнах блестел лунный свет. Между домами лежала полоса канала. По его воде пробегала легкая рябь; она морщилась, как атлас. Вдалеке залаяла собака, ей ответила другая, третья – словно телеграф, передавший новость о разразившейся войне, про которую знали одни лишь собаки.

По улице прошел ночной сторож. Он протрубил в рожок, объявляя время, но Мария мирно храпела в своей постели. Ей снилось, будто все комнаты наполнились водой и хозяин с хозяйкой уплывают на задернутых балдахинами кроватях. Море поднималось все выше, поглощая город, но она была уже рыбкой и быстро носилась по затопленному дому. Смотрите, я могу дышать! Она свободна, потому что все остальные утонули – все, кроме ее детей. Они легкой стайкой мчатся вслед за ней. Снуют там и здесь, проплывая по черным и белым клеткам мраморного пола.

Мария улыбается, чувствуя себя хозяйкой в подводном царстве. Другим пришлось умереть, чтобы она смогла жить, – и в мире сна это казалось ей вполне естественным.

7. Корнелис

Если поэт хвалится тем, что способен разжечь в человеке любовь, которая является главной целью всех живых существ, то художник может сделать то же самое, и даже еще в большей степени, поскольку в его власти представить перед любящими сам объект любви, придав ему такое сходство, что они начинают целовать его и вести с ним беседы.

Леонардо да Винчи. Записные книжки

Следующий сеанс состоялся через две недели. Корнелис был очень занят и редко находился в доме. Он управлял складами в гавани. В полдень, как только открывалась Биржа, отправлялся на торги. Амстердам буквально кишел деньгами, поэтому деловая жизнь протекала здесь бурно, даже лихорадочно, тем более что Биржа закрывалась уже к двум часам. Кроме того, как состоятельный бюргер и почетный гражданин Корнелис выполнял кое-какие общественные обязанности. В 1636 году город переживал настоящий бум. Правда, правительство находилось в Гааге, но истинной столицей республики являлся Амстердам. Торговля била ключом, искусства цвели пышным цветом. По улицам расхаживали модно одетые прохожие, и вода каналов отражала их красивые и богатые дома. Город словно наполняли тысячи зеркал. В них блестело холодное утреннее солнце. Красноватые облака неподвижно висели над мостами. Казалось, будто город вглядывается в воду, как женщина, рассматривающая себя в зеркале. Впрочем, как можно упрекнуть в тщеславии того, кто так красив?

А в домах, в тысячах комнат, висели картины: маленькие зеркала, отражавшие жизнь их обитателей. Женщина играла на клавесине, скосив глаза на стоявшего рядом мужчину. Красивый молодой солдат подносил к губам бокал, и его фигура преломлялась в блестевшем на столе графине. Служанка передавала письмо хозяйке… Мгновения, застывшие во времени, словно в густом желе. Люди еще не одно столетие будут разглядывать эти полотна и гадать, что произойдет дальше. Например, что прочитает в письме эта женщина, стоящая у окна с залитым солнцем лицом? Может, она влюблена? Отбросит ли она письмо или, наоборот, выполнит содержащиеся в нем указания? Подождет, пока дом опустеет, и поспешит в глубину анфилады, на задний план картины, купающийся в солнечных лучах?

Кто знает? Ее лицо спокойно, а любовные тайны надежно заключены в сердце. Она просто стоит, запертая внутри толстой рамы, застыв на пороге какого-то важного события. Ей еще предстоит принять решение.

София стояла у окна. Она не видела, как подошел Корнелис. Окно находилось посредине лестницы. Его украшал витраж в янтарных и винно-красных тонах. В центре рисунка сидела пестрая птичка, запутавшаяся в стеклянной зелени. Поэтому она не могла разглядеть, что находится снаружи. В окно било солнце, бросая на ее лицо разноцветные зайчики. София просто стояла у окна, тихо и спокойно.

Корнелис подумал, что она сама и есть живая картина – вот здесь, сейчас, пока художник не успел запечатлеть ее на полотне. И вдруг его охватило странное чувство. Жена будто исчезла, ее душа ускользнула, и перед ним осталась лишь оболочка в ярко-синем платье.

– Любовь моя… – начал он.

София резко вздрогнула и обернулась.

– Разве ты не слышала стук в дверь? Пришел господин ван Лоо, он ждет нас внизу.

Ее рука взметнулась к волосам.

– Он здесь?

Корнелис поставил на стол вазу с тюльпанами. Он попросил включить ее в портрет: тюльпаны были его страстью.

– Я выложил за них кругленькую сумму, – сообщил Корнелис. – Это tulipa clusiana, оранжерейный сорт. Вот почему они цветут так рано. Их продает португальский еврей, Франческо Гомес да Коста. – Белые лепестки слегка розовели по краям. – Неудивительно, что поэт сравнил их со стыдливым румянцем на щеках Сюзанны, не правда ли? – Он прочистил горло. – Разве они не напоминают нам о том, что земная красота мимолетна и то, что сегодня полно очарования, завтра обратится в прах?

– Вот почему надо пользоваться ей, пока можно, – заметил художник.

Возникла пауза. София шевельнулась в своем кресле.

– Вряд ли это можно назвать тем, чему нас учит Библия. – Корнелис снова прочистил горло. Живописцев всегда считали безбожниками, для них нет ничего святого. – К тому же я уже обрел свой рай на земле.

Корнелиса охватило нежное чувство к супруге. Он наклонился и тронул ее за щеку.

– Не двигайтесь! – громко воскликнул портретист. – Примите прежнюю позу, пожалуйста.

Корнелис охнул и поспешно вернул руку на бедро. Порой он увлекался своими мыслями и совсем забывал, что с него пишут портрет. Но это трудная работа, что ни говори. Приходилось стоять прямо, у него уже начала болеть спина.

Ян ван Лоо бесшумно водил кистью по холсту. Из соседней комнаты доносился звук швабры – Мария мыла пол.

– Вас не удивляет, как быстро все предались этому безумию? – спросил Корнелис.

– Какому? – отозвался художник.

– Вы сами еще не пали жертвой этой страсти?

Художник помолчал.

– Все зависит от того, какую страсть вы имеете в виду.

– Спекуляцию тюльпанными луковицами.

– А. – Художник улыбнулся. – Тюльпанные луковицы.

Жена, сидевшая рядом с Корнелисом, шевельнулась. Корнелис решил, что художник тугодум.

– Я всегда считал голландцев здравомыслящими людьми, – продолжил он, – но в последние два года они стали словно одержимы.

– Неужели?

– Причем поветрию подвержены люди всех сословий – садовники и судовые повара, мясники и хлебопеки. Может, даже живописцы.

– Только не я, – возразил художник. – Я совсем не разбираюсь в коммерции.

– И они тоже. Однако на Бирже создают и теряют целые состояния. Эти новые гибридные сорта – за них заламывают неслыханную цену. Можно заработать тысячи флоринов, если знать, где и как продавать. – В голосе Корнелиса послышались взволнованные нотки; он и сам неплохо заработал на тюльпанной лихорадке. – Представьте, на прошлой неделе одна луковица «Семпера Августа» – самого красивого и ценного сорта – была продана за шесть прекрасных лошадей, три бочки вина, дюжину овец, две дюжины серебряных чаш и морской пейзаж кисти Исайи ван де Вельде!

Художник молча поднял брови и продолжил работу. С одного из тюльпанов бесшумно слетел лепесток. Шварк, шварк – возила щеткой Мария. Было слышно, как она мурлычет себе под нос.

В комнате установилась томная, дремотная тишина. Корнелису вдруг стало одиноко, словно он путешествовал в дорожном экипаже и все пассажиры заснули. Почему жена молчит?

– Разумеется, это не местное растение – оно прибыло к нам из Турции. Когда я был молод, о нем знали только cognoscenti – аристократы и любители ботаники. Но мы прекрасные садоводы, не правда ли? На нашей плодородной почве эти скромные цветы преобразились в яркие и пышные создания. Неудивительно, что люди теряют от них голову, ведь тюльпаны остаются прекрасными даже после смерти. Ваши коллеги тоже обессмертили их на своих полотнах: братья Босхарт, Ян Давидс де Хем. Невероятно реалистичные картины, где нарисованные цветы будут и впредь цвести для новых поколений…

– Помолчите, пожалуйста, – перебил Ян. – Я пытаюсь нарисовать ваш рот.

София издала сдавленный звук. Она смеялась. Потом спохватилась и замерла.

Лицо Корнелиса вспыхнуло, словно его ударили по щеке. Что за неуважение? Ему еще так многому надо научить жену, передать опыт целой жизни. Порой казалось, будто ее мысли бродят где-то далеко. Она юная: милое создание, но в голове сплошная чепуха. Внезапно ему с грустью вспомнилась его первая жена Хендрике. Вот она была твердой и надежной. Хендрике никогда не воспламеняла его кровь, и он не испытывал к ней и половины того, что чувствовал к Софии, но была хорошим компаньоном. А у Софии семь пятниц на неделе: сегодня она сама нежность и любовь, а завтра хмурится и смотрит волком. В последние дни вообще вела себя очень странно.

Корнелис придал своему лицу строгое выражение. Выпятил грудь и крепко сжал трость. Да, этот художник – сомнительный малый. Недаром София была против. Но дело уже начато; надо поскорее закончить его.

8. Картина

Сколько полотен навсегда запечатлели божественную красоту, которая в своем плотском воплощении была быстро разрушена временем и смертью! Можно сказать, что труд живописца еще более благороден, чем работа матери-природы.

Леонардо да Винчи

На самом деле Ян ван Лоо рисовал не рот старика. Он рисовал губы Софии. Художник смешал на своей палитре розовый – охра, серый и кармин – и мягко коснулся кистью полотна. Она смотрела прямо на него. В какой-то момент, пока старик нес свою околесицу, ее губы тронула улыбка – улыбка соучастницы. Он успел ухватить ее призрак на картине.

В доме стало совсем тихо. Когда Ян закончит эту картину, она будет источать безмятежность и покой. Мария внизу погрузилась в сон. Утомленная любовью, она задремала на кухонном стуле. Этой ночью Виллем проскользнул к ней в постель, а ушел только на рассвете. Пока служанка спит, кот тащит через кухню сырую камбалу. Он делает это бесшумно. Никто не заметит кражи.

Наверху пытаются украсть кое-что другое. Корнелис тоже почти спит. В окно библиотеки льется солнце. Там, в углу, есть каминная полка, ее поддерживают две кариатиды. Яркое солнце пламенеет на их груди. Древние окаменелости на полке застыли в ожидании, которое длится уже сотни лет.

Проходит полчаса. Художник едва притрагивается к полотну. Он смотрит на Софию. За ее спиной висит «Снятие с креста». Это итальянская картина школы Караваджо. Христа опускают на землю. Свет озаряет Его обнаженный торс. Это не бледный и пассивный Христос севера. Нет, реальный человек – широкоплечий, мускулистый, с выпуклыми жилами. Он страдал и умер в муках. Тяжесть его запрокинутого тела заполняет раму. Кажется, он вот-вот упадет на позирующих под ним супругов.

Внизу под Христом стоит старик, патриарх, гордо выпятив грудь над своими тощими ногами. Его обрамленное воротником лицо словно вопрошает зрителя, осмелится ли тот усомниться в его избранничестве перед Богом. Рядом сидит его красивая молодая жена. Волосы скромно зачесаны назад, но в них блестят жемчужины, словно подмигивая зрителю. Они придают картине иной смысл. На губах женщины застыла улыбка. Кому она улыбается, портретисту или зрителю? И можно ли вообще назвать это улыбкой?

Корнелис продолжает говорить, но его никто не слушает. София и художник с напряженной серьезностью смотрят друг на друга. Падает еще один лепесток; он открывает твердую головку рыльца.

Ян продолжает работать. Сотни лет спустя люди будут стоять в музее и смотреть на его картину. Что они увидят? Равновесие, гармонию. Супружескую пару, которая, несмотря на свой достаток, сознает, что жизнь проходит слишком быстро (весы, череп). Возможно, старик что-то говорил, но теперь молчит. Тогда его не слушали, а сейчас уже никто не услышит.

Его молодая жена действительно очень красива. Взгляд спокоен и светится любовью. На щеках все еще горит румянец, хотя она уже давно умерла. Осталась только эта картина.

9. София

В гостиной той был пестрый попугай,

Висел он в клетке, но красиво пел.

И весел был певец в своем плену,

Как будто вел невесту к алтарю.

Пусть я твой раб – позволь мне быть рабом.

Возьмемся за руки и крепко их сожмем,

Связав две жизни клятвой и кольцом.

Ван дер Миннен, 1694 г.

Мы со служанкой шли по Рыцарской улице. Было яркое ветреное утро. Крыши домов блестели на солнце, точно шлемы солдат, стоявших на часах. «Мой маленький солдат сегодня сонный…» Я крепко сжала веки.

– Вы никогда не играли в «головы и колени»? – спросила Мария.

Я открыла глаза.

– Что это такое?

– Мальчик выбирает девочку и прячет голову в ее колени. Остальные по очереди хлопают его по заду, а он должен угадать, кто именно. – Она засмеялась. – И чем больше они его шлепают, тем глубже уходит голова.

Вечером был дождь; сейчас дома казались отмытыми до блеска. Где-то высоко в доме служанка высунулась из окна и вытряхнула половую тряпку. Наш путь лежал на рынок. Мы спускались вниз по улице Пекарей, вдыхая хлебный аромат. Шедший навстречу мужчина поднял шляпу и улыбнулся.

– Вы его знаете? – спросила Мария.

– А ты?

– Надо шлепнуть его по заду – вдруг он нас узнает?

Мы засмеялись. Порой, когда мы отправлялись за покупками, я снова чувствовала себя маленькой девочкой среди своих сестер. Будто вырывалась на волю из холодного большого дома. А ведь он уже не станет теплее, сколько ни подбрасывай дров в камин.

«Пусть я твой раб – позволь мне быть рабом». Моя юность закончилась вместе с благосостоянием семьи. В суровой атмосфере бедности девичьи грезы исчезли как туман. Конечно, я была благодарна Корнелису и чувствовала к нему симпатию, но в то время плохо понимала, что больше всего мне хотелось вырваться из убогой атмосферы собственного дома. И только недавно стало ясно, что я просто сменила одну тюрьму на другую.

Наступил март. Мы с Марией прошли под большим каштаном. Его липкие почки уже лопнули, изнутри вылезли смятые листочки. Их нежная зелень пронзила мое сердце. Подойдя к площади, мы услышали шум рынка. Сначала он был слабым, как рокот моря. Но когда мы приблизились, гул превратился в оглушительный рев: громкие крики продавцов, грохот тележек. Я почувствовала прилив сил.

Мимо нас проковылял калека на костылях. Увидев нас, осклабился и облизал губы. Мария засмеялась.

– Эй, урод, хочешь полакомиться?

– Мария! – одернула я.

Но она снова засмеялась; ей было безразлично. Сегодня на нее что-то нашло. Мария расстегнула корсаж, обнажив округлости веснушчатой груди. Мне следовало сделать ей внушение. Напомнить старую пословицу о распутстве: «Нельзя почистить луковицу, не пролив слез». Но в глубине души я ей завидовала – боже, как я ей завидовала! Она была свободна и молода – значительно моложе меня. По сравнению со мной Мария казалась чистым листом бумаги, тогда как мой был уже исчеркан бесчисленными каракулями, которые я сама не могла разобрать.

Честно говоря, я плохо понимала, как надо вести себя с прислугой. Иногда мы щебетали как две подружки; в другой раз я задирала нос и изображала госпожу. Мария пользовалась моей неуверенностью: ведь я пока не привыкла к роли хозяйки.

Я вообще ни в чем не была уверена. В последнее время меня бросало из стороны в сторону. Решила, что на следующей неделе мы с Марией устроим весеннюю уборку. Я даже найму для этого еще одну служанку. Мы встанем на колени и начнем отмывать мои дурные мысли: вычистим всю въевшуюся в них грязь. Верная чувству долга, я буду умерщвлять свою плоть, пока не доведу ее до полного изнеможения.

Мы вышли на площадь. Моя душа снова воспарила. Я почувствовала любовь ко всему: чайкам, кружившим в небе, как клочки бумаги; женщинам, перебиравшим на лотках фрукты под колебавшимся над ними полотном. Собака терлась боком о мостовую, мол, «посмотри на меня», будто она устраивала какой-то веселый фокус. Я улыбалась разносчикам и знахарям. «Свежая капуста, свежая морковь! Свежая коричная вода! Свежая анисовая настойка вылечит ваш живот, или мы вернем вам деньги! Свежие откормленные каплуны: два по цене одного, берите, пока есть!» Мальчик носился по площади, играя в мяч, крутясь и вертясь среди женских юбок.

Солнце проглянуло между облаков. Меня вдруг охватило отвращение. Эта собака совсем не резвилась: у нее были блохи. В церкви ударил колокол, призывая исповедать свои грехи. Странно, что никто не обернулся на меня в толпе. Огромное здание угрожающе нависло сверху, точно океанская волна.

– Госпожа! – подтолкнула меня Мария. Мы стояли у овощной лавки. – Я спрашиваю, сколько брать зелени?

Лавочник был крупный краснолицый, с бельмом на глазу. Я давно знала его, но сегодня он таращился так, словно видел меня насквозь. Я вдруг почувствовала себя голой, будто очистила тот самый лук, который вызывает слезы. Люди, снующие вокруг меня, – неужели они не видят, как порочно мое сердце?

Мария подала свою корзинку, и продавец положил в нее пучки зелени. Я потянулась за кошельком.

И тут я увидела его. Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Это был Ян ван Лоо, художник. Он пробирался ко мне сквозь толпу. На нем был зеленый камзол и черный берет. Художник остановился, чтобы пропустить человека, катившего мимо бочку. Я поймала его взгляд. Звуки вокруг стали затихать, словно волна, мягко уползающая в море. На мгновение я подумала, что он оказался здесь случайно. Мы просто вежливо поздороваемся и разойдемся по своим делам.

Но я знала, что это неправда. Художник пришел, потому что хотел меня найти; он меня выслеживал. Ян ван Лоо остановился у лотка с дичью. Ободранные тушки качались перед его лицом, судорожно сжимая когти: они знали, что к чему. Он заметил служанку и поднял брови.

Я похлопала Марию по плечу.

– Мне надо сходить в аптеку, взять нюхательной соли. – Я сунула ей кошелек. – Продолжай покупки.

– Как вы возьмете соль, мадам, если у вас нет денег?

– Ах да.

Я вытащила несколько монет. Мои пальцы были непослушными, точно деревянные. Я сунула ей в руку монеты и быстро ушла, прижимая к груди кошелек, словно он мог меня защитить.

Я поспешно свернула в переулок. Путь преградил человек, кативший на тележке тушу дохлого быка. Я прижалась к стене, чтобы все это пропустить: гору желтого жира, его смрад. Позади послышались шаги. Я ждала – я и мое бьющееся сердце. И вот он оказался рядом.

– Мне надо с вами поговорить! – задыхаясь, выпалил Ян. – Вчера, когда вы сидели на сеансе… я не знаю, что со мной творилось.

– Пожалуйста, уйдите.

– Но вы этого не хотите.

– Хочу! Прошу вас.

– Скажите, что это неправда. – Он стоял передо мной, тяжело дыша. – Неужели вы должны похоронить себя заживо в этом доме?

– Не смейте говорить со мной в таком тоне.

– Я не могу спать, не могу работать, все, что я вижу, это ваше прекрасное лицо…

– Не надо… прошу вас…

– Я должен знать, есть ли и у вас те же чувства…

– Я замужняя женщина. И люблю своего мужа.

Мои слова повисли в воздухе. Мы стояли молча, переводя дыхание. Кто-то наверху закрыл окно. В переулке пахло нечистотами.

Ян посмотрел на меня и тихо произнес:

– Вы украли мое сердце.

Он взял мою руку так, словно это было какое-то сокровище, и прижал ее к щеке.

– Я не могу жить без вас. – И поднес мои пальцы к своим губам.

Я высвободила руку.

– Вы не должны так говорить. Мне надо идти.

– Не уходите.

На секунду я задержалась.

– Когда вы снова придете в наш дом?

– На следующей неделе.

Я быстро пошла прочь. Мое лицо горело, в ушах звенело.

В конце переулка я оглянулась. Всем сердцем мне хотелось, чтобы он был там.

Но улочка опустела. Между домами текла сточная вода. Вывешенные на окнах простыни вздувались от ветра, будто желая привлечь внимание прохожих. «Смотрите, что творится! Остановите это, пока еще не поздно!»

10. Ян

Какая потеря для искусства, что такой мастер не нашел лучшего применения для своих способностей! Кто превосходил его в ремесле рисовальщика? Но увы! Чем выше талант, тем опаснее его заблуждения, тем более если он не считает нужным придерживаться каких-либо правил и принципов, а самонадеянно полагает, что все знает сам.

Андриес Пелс о Рембрандте, 1681 г.

Вернувшись в студию, Ян тяжело опустился на стул. Он уставился на куриную кость, которая валялась на полу вместе с горстью ореховой скорлупы. Он не помнил, как все это там оказалось. На изглоданной кости, посеревшей от пыли, еще оставались ошметки мяса.

Ян сидел и размышлял о любви. У него было много женщин – глупых девственниц, глупых жен. Для человека, посвятившего свою жизнь красоте, он был не особенно разборчив. «Не бывает некрасивых женщин – бывает мало бренди». Конечно, по-своему он их всех любил. Ян был страстным человеком. Он шептал им на ухо нежные словечки и радовался, когда их тела отвечали на его ласку. Но потом ему хотелось, чтобы они ушли. Если же оставались и спали в студии, он вылезал из кровати, натягивал штаны и шел работать.

У него была привычка работать по ночам, когда весь город спал. В глубокой тишине новые картины – невольные жертвы бессонницы – словно оживали под его рукой. Но чтобы видеть свою работу, ему приходилось зажигать много дорогих свечей, и это будило подружек в его кровати. Одна мысль, что на него смотрит женщина, выбивала Яна из колеи. Они ласково шептали ему «иди ко мне». Порой били себя в грудь и каялись, что ступили на стезю порока. Иногда – и это было хуже всего – требовали, чтобы он на них женился. Почему с женщинами всегда столько сложностей? Проще всего было бы высосать их, как устриц, и бросить на пол.

Бывало, что он работал всю ночь и засыпал только на рассвете. В утреннем свете свежие картины выглядели диковато, словно их застали врасплох. Везде следы спешки, грубые цвета. Приходилось снова идти к мольберту. Если женщина оставалась на ночь, она уходила от него в этот момент, полная сомнений и стыда. С ним оставалась лишь его настоящая любовь – несговорчивая, упрямая, но постепенно поддававшаяся ударам его кисти.

Ян поднялся с места. В первый раз его не тянуло к работе. Он походил по комнате, прислонился к каминной полке. София Сандворт его оттолкнула, но действительно ли она этого хотела? Насколько искренни ее слова? Вероятно, он совершил ужасную ошибку. Но он должен с ней увидеться, это выше его сил.

Его первым мотивом являлась обычная похоть. София казалась ему трудной целью, хотя небезнадежной. Молодая женщина вышла за богатого старика – такие в конце концов сдаются. Брак для них – сделка, в которой их покупают, как мешок зерна: какие бы чувства они ни испытывали к своим мужьям, любовью тут не пахнет. А художник – шанс получить свою долю романтики. Рано или поздно они уступают, несмотря на страх загробных мук, лишь бы формальности были соблюдены.

Но вчера, во время второго сеанса, произошло нечто странное. Старикан по-прежнему нес всякую чушь: луковицы тюльпанов, де Хем… Порой заказчики сильно утомляли Яна. А она молча сидела рядом, скромная, как Мадонна, в синем платье. И вдруг они обменялись понимающим взглядом, словно два соучастника. Ян ясно читал все чувства в ее лице: иронию, насмешку, недовольство. И что-то еще, более глубокое и темное, кольнувшее его в сердце.

Теперь он сам себя не понимал. В первый раз, пытаясь соблазнить женщину, Ян сказал ей правду. С ним действительно творилось нечто необычное. София будто развязала путы, стянувшие его сердце, и он вдруг весь, целиком, оказался у нее в руках. Раньше Ян ни перед кем не раскрывался, и это чувство было ему внове. В нем заключался какой-то странный, упоительный соблазн. По дороге домой он прошел мимо мальчика, который играл на дудочке. Музыка наполнила его глаза слезами. Что с ним происходит? И что делать дальше? Может ли он надеяться на ее любовь?

В дверь резко постучали. Ян похолодел. София! Его бросило в пот. Нет. Это ее муж. Она рассказала ему о его утренней выходке, и он пришел его убить. А вместе с ним – дюжина парней из городской стражи, которые снесут ему голову.

Ян открыл дверь. В студию вошел его друг Маттеус.

– А у тебя, как всегда, свинарник, – весело заметил он.

– Геррит куда-то исчез.

– Твой слуга – пьяница. Выгони его к чертям.

– Хорошо, если смогу найти его. Он всегда где-то пропадает.

Маттеус сел в кресло.

– Я привел тебе мальчишку.

В дверном проеме маячил какой-то паренек. Худой, бледный, с длинными желтоватыми волосами.

– Его зовут Якоб.

Ян с трудом собрался с мыслями. Ну да, он совсем забыл об этом деле. Якоб был новым подмастерьем, которого он взял на учение с сегодняшнего дня. Маттеус привел его к Яну, потому что у него самого было уже трое учеников и они не помещались в его доме. Маттеус был щедрым, с большим сердцем и большим желудком. Он хорошо зарабатывал на так называемых сценках из народной жизни: кабаки, притоны… Они забавляли его клиентов, и в то же время в каждой из них заключался какой-нибудь назидательный урок, возвышавший заказчиков в собственных глазах. Его энергия была неистощима: он рисовал их пачками.

Ян поискал свои очки и протер их куском холста. Маттеус взял с пола несколько холстов и поставил к стенке. Он показал их мальчику:

– Посмотри на эти мазки – какая тонкая работа, как выписаны все детали: небо, облака, листва. А отлив на ткани – просто совершенство! Можно буквально дотронуться до складок. Этот человек научит себя всему, – Маттеус хохотнул, – если, конечно, ему как следует заплатить.

– Кто бы говорил, – буркнул Ян.

Маттеус глотнул из бутыли бренди и кивнул на своего товарища:

– Мой приятель знает первое правило в искусстве живописи.

– Какое? – спросил мальчик.

– Лестью можно добиться чего угодно.

– Неужели? – усмехнулся Ян.

– Главное, чтобы они вырядились в пух и прах, эти тщеславные простофили. – Маттеус показал на набросок с фигурой Софии. – Посмотри на эту женщину. Уверен, в жизни она уродина…

– Ничего подобного! – возразил Ян.

– А что, скажешь, красотка? – фыркнул его друг.

– Она действительно очень красива и…

Маттеус громко засмеялся:

– Скажи лучше, что просто хочешь забраться ей под юбку. – Он повернулся к мальчику: – Кстати, вот еще одно ремесло, которому может обучить тебя наш мастер.

– Прикуси-ка язык, – произнес Ян. – Он еще ребенок.

Маттеус раскурил трубку и выпустил клуб дыма.

– Дружище, ты потрясающий художник. Можешь научить этого паренька всему, что нужно. Кроме одного – как стать по-настоящему великим. – Он ткнул в Яна своей трубкой. – Да, ты отлично рисуешь и преуспеваешь во всем, за что берешься. Тебе все дается легко. – Маттеус поднял со стола кисть и обратился к подмастерью: – Знаешь, что это такое?

– Кисть, – ответил мальчик.

– Нет, средство для удаления краски.

– Выпей еще бренди, – посоветовал Ян.

– Наш друг Рембрандт – он бы меня понял. Чем больше он кладет на полотно краски, тем больше обнажает то, что скрывается за ней, – правду. Понимаешь?

Мальчик неуверенно кивнул.

– Страдания, гуманность… – Маттеус повернулся к Яну: – Но ты должен бы сильным, мой друг, и не бояться боли. Только через боль открывается красота мира. – Он встал и расцеловал Яна в обе щеки. – Я говорю это тебе потому, что сам на такое не способен. По сути дела, я трус, фигляр, развлекающий публику. И меняться уже поздно. – Он допил бокал, потрепал юнца по голове и вышел.

Мальчик взглянул на Яна:

– И вы не сердитесь, что он с вами так разговаривает?

– Сержусь? Конечно, нет. Он говорит так потому, что меня любит.

Однако Ян чувствовал себя задетым, даже уязвленным, но он притворился, будто все в порядке, и небрежно развалился на стуле. Задрав голову к потолку, Ян посмотрел на стропила, затянутые паутиной. Возле окна висела белая мешковатая простыня, которую он прибил к стене, чтобы ловить свет. Там стояла София, положив руку на оконную задвижку. Она открыла окно и глубоко вдохнула, наслаждаясь утренней прохладой. Эта воображаемая картина заставила его проникнуться нежностью к задвижке. София повернулась к нему, закрыла окно и улыбнулась.

– Принеси-ка мне листок бумаги, – пробормотал Ян.

– Вы хотите дать мне урок рисования? – спросил мальчик.

Художник покачал головой:

– Я хочу написать письмо.

11. Мария

Кухарка должна смотреть одним глазом в кастрюлю, а другим на кошку.

Йохан де Брюн, 1660 г.

Мария сидела перед кухонным очагом и ощипывала утку. Птица была зажата у нее в ногах и висела вниз головой, словно стараясь рассмотреть лежавшие на полу крошки. Но она была мертва, и служанке хотелось плакать. Ведь если бы утка была жива, она могла бы, по крайней мере, поделиться с ней своими секретами. Глупо, конечно. Она уже сто раз ощипывала уток. А еще раньше, в деревне, весело сворачивала им головы. Но в последнее время ей было жаль всех, кто испытывал страдания, даже бессловесных тварей. Это было так похоже на ее любовь к Виллему… «Виллем, Виллем…» – повторяла Мария его имя. Ей хотелось жаловаться и хныкать; порой она чувствовала себя так, будто с нее сняли кожу. «Нельзя почистить луковицу, не пролив слез», – говаривала ее бабушка. Теперь Мария понимала, чтó она имела в виду.

Ее бабка вообще говорила много всяких мудрых вещей. Мария часто вспоминала, как она взбивала масло. Засучив рукава и склонившись над огромным чаном, энергично работала пестом, вращая им взад и вперед. «Без труда не вытянешь и рыбку из пруда, – бормотала бабка. – Без хлопот и доход не тот». Когда Мария стала постарше, заявила, что пахта – духовные радости, а сыворотка – плотские наслаждения. Тогда Мария ничего не поняла.

Кот сидел рядом и не отрывал взгляда от утки. Его хвост ходил из стороны в сторону. Мария была суеверной. Она решила, что если кот поскребет себя лапой, то Виллем постучит в дверь. У кота полно блох, ждать придется недолго.

В дверь постучали. Мария подпрыгнула, швырнула утку на стол и помчалась открывать. Она распахнула дверь. За порогом стоял какой-то мальчишка. Он протянул ей конверт.

– Пожалуйста, передайте это хозяйке дома, – сказал он.

Мария разочарованно взяла письмо, закрыла дверь и поднялась в хозяйскую спальню. После утреннего похода за покупками госпожа почувствовала себя плохо и не выходила из комнаты.

Оставшись один, кот быстро прыгнул на стол. Еще секунда, и его когти вонзились в утку.

12. Письмо

Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей: так благословится человек, боящийся Господа!

Псалом 127

София стояла у окна и читала письмо. Солнечные зайчики играли на ее лице. Волосы были собраны со лба и откинуты назад. В мочках ушей висели маленькие жемчужины: они отражали свет и поблескивали под тяжелой прической. На Софии был черный корсаж, расшитый бархатом и серебром. Фиолетовое платье из шелка сияло в лучах солнца.

На деревянной рейке за ее спиной висел широкий гобелен. В полумраке на стене угадывались смутные очертания картин. Кровать закрывал бархатный зеленый балдахин, немного сдвинутый в сторону и открывавший краешек роскошного покрывала. Всю комнату наполнял спокойный золотистый свет.

Она стояла неподвижно. Одинокая фигура, застывшая между прошлым и будущим. Краски, которые только предстоит смешать; замысел, еще не воплощенный в жизнь. Мгновение, какое вот-вот запечатлеют на холсте. Что решается в этот момент? Разорвет ли она письмо или быстро пройдет по тихим комнатам и незаметно выскользнет из дома? Ее профиль кажется таким бесстрастным.

А там, на улице, кипит жизнь. Два регента сидят в экипаже, который с грохотом переезжает мост. Они кивают друг другу: у них важный разговор. Из дверей склада выталкивают бочку и скатывают в баржу. Позже, когда ее изобразят на заднем плане, никто уже не узнает, что находилось в той бочке. Небольшая группа меннонитов, как воронья стая, собралась на углу улицы, мимо них с визгом пробегают дети. Снаружи шум и суета. А внутри – глубокое оцепенение.

В письме было сказано: «Слишком поздно. Мы оба это знаем. Я должен тебя увидеть, любимая. Приходи в мою студию завтра в четыре».

13. Ян

Если слез моих хочешь, ты должен сначала плакать и сам.

Гораций. Искусство поэзии

В песочных часах снова иссякла струйка. Ян перевернул их во второй раз. Пять часов. Она не придет.

Как глупо было надеяться! Геррит вымыл пол и прибрал в комнатах. Утром слуга вернулся из загула сильно опухшим и притихшим, но Ян был слишком занят собой, чтобы ругаться. Зато раскаяние делало Геррита особенно старательным: он не только навел порядок в доме, но и до блеска отдраил оконные стекла каким-то своим, только ему известным способом. Посреди комнаты стоял стол, накрытый на двоих: копченое мясо, сыр, вино, пирожные с марципаном и сахарной пудрой. Ян лично купил их утром. Геррита он выгнал в кухню. Ученика отправил домой.

София не придет. Каким безумием было поверить в это даже на секунду! С какой стати ей рисковать всем ради него? Он ничего не мог ей предложить, ничего. Только свою любовь.

Струйка песка быстро текла сквозь узкое горлышко. Пока внизу была только маленькая горстка, но она росла на глазах. Ян совсем не знал Софию. Правда, ему казалось, что он знал ее всю жизнь, она давно поселилась в его сердце, но он был наивным дурачком. В какой-то момент Ян даже обрадовался, что София не придет: реальность могла бы грубо разрушить его грезы. Он боялся разочароваться в ней – ради нее. Подобное с ним случалось впервые. Ян сам себя не узнавал.

Кучка песка росла. Чем выше она поднималась, тем больше таяли его надежды. Внизу на улице заорали двое пьяных. Этот район, Йордан, – неподходящее место для такой изысканной дамы, как София. Ян оглядел студию и увидел помещение ее глазами. Белая простыня, прибитая к потоку, паутина в углах. Тумба, задрапированная тканью: место, куда он сажал свои модели. Вдоль стены лохматой порослью лежало множество бумажных рисунков, от пола до потолка тянулась большая трещина. На крюках висели гипсовые слепки – нога, рука. В комнате сильно пахло льняной олифой, на которой он разводил краски.

Ян родился в семье ремесленников. Его отец был ювелиром, двое братьев занимались росписью по стеклу. Ян привык жить в рабочей обстановке, но как он мог вообразить, будто София, благородная женщина, захочет рисковать своей репутацией ради вот этого? А Ян даже застелил кровать чистым бельем, несчастный идиот.

Стеклянная колба часов наполнилась уже наполовину. Софии все не было. Ян сел на сундук и натянул башмаки. Напоследок бросил взгляд на сервированный стол: бокалы на тонких ножках, ваза с фруктами, пирожные в белой пудре. Словно натюрморт, который стоял тут уже с четырех часов, дожидаясь гостей. В каждой его детали хранились тысячи возможностей, теперь останутся лишь в его воображении. Ян смотрел на них глазом художника: белая простыня, смятая между двумя бокалами, металлический блеск ножа, блики на кувшине. Несмотря ни на что, эта гармоничная композиция доставила ему удовольствие.

– Геррит! – крикнул он. – Убери со стола, я иду в таверну.

Ян услышал легкий звук. Сначала решил, что это ветка стукнула в окно. Он встал и надел плащ. Ноги вдруг отяжелели, будто увязли в болотной топи.

И снова стук, теперь точно в дверь. Ян шагнул вперед и распахнул ее настежь. Прямо перед ним стояла София.

– Это я, – сказала она.

14. Мария

Любовь нельзя ни купить, ни продать – она приобретается лишь самой любовью.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Мария сидела на ступеньке рядом с Виллемом. День клонился к закату, высокие стены отбрасывали тень в глубину двора. В это время года солнце появлялось в нем изредка, на несколько минут. Ее метла стояла тут же, прислонившись к стене, словно часовой.

Виллем нежно поглаживал пальцы Марии.

– Тебе надо смазывать их жиром, сердечко мое. Гусиным салом. Тогда ты сразу превратишься в даму.

– Ну, не так скоро! – засмеялась она.

Мария прижалась к его плечу. Каменные ступеньки холодили ее тело, но она не решалась увести Виллема в дом: вдруг хозяйка еще там? Кажется, это письмо ее сильно расстроило. Наверное, она получила плохие новости от своей семьи. Весь день с ней творилось что-то неладное. Два раза накидывала плащ, чтобы выйти на улицу, и снимала его. В последний раз Мария видела, как хозяйка сидела у входной двери и крутила волосы на пальце.

– Мария, милая, я хочу тебя кое о чем спросить.

– О чем?

– Я люблю тебя, а ты любишь меня. – Виллем обнял ее за талию. – Думаю, я имею право так говорить.

– Конечно, я тебя люблю. Вчера я ревела, ощипывая утку. Когда я тебя вижу, меня бросает в дрожь. К чему ты клонишь?

– Ну, значит, мы с тобой… Давай поженимся! Согласна?

Мария кивнула. Ее переполняло счастье. В соседнем дворе на яблони щебетал черный дрозд, его песня лилась на нее как струя золотых монет, как сладкое вино. У Марии кружилась голова.

– Конечно, я хочу за тебя замуж, Виллем, но у нас нет денег.

– Подожди. – Он потер кончик носа. – У меня есть план.

– Какой?

– Я пока не хочу его раскрывать. Главное в том, что я собираюсь сделать из тебя даму и у нас будет дом, где жить, а потом мы заведем детишек.

Детишек! Мария закрыла глаза. В ее мечтах их всегда было шестеро. Она уже чувствовала, как они толкаются вокруг нее, стараясь забраться к ней на колени. Во сне это были рыбки, но теперь они вдруг стали живыми и реальными. Ее счастливый смех эхом откликнулся на щебет пташки.

– А как ты собираешься найти деньги? – спросила Мария.

Виллем взял ее руку и прижал к своему сердцу.

– Доверься мне, любовь моя, доверься мне. – Он уже вел себя как муж, брал дело в свои руки. Даже его голос зазвучал глубже и увереннее. – Скажу так – это будет нечто вроде делового предприятия.

Он хочет на ней жениться! Мария уставилась на клумбу. Там уже проклюнулось несколько зеленых ростков – символ надежды. Они упрямо, неудержимо лезли на свет, раздвигая комья почвы. Значит, весна пришла. Мария положила голову на плечо Виллема: во всем городе не было пары счастливее, чем они.

15. София

Тот, кто решается плыть в неизведанные воды, наверняка потонет.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Ян жил в нижнем этаже дома на Бломграхт, почти в миле от нашего особняка. Он хотел проводить меня обратно, но нас не должны были видеть вместе. Я осторожно выскользнула из его студии и поспешно зашагала по улице. Солнце уже садилось, закат заливал стыдливым румянцем половину неба. Весь город, все здания и перекрестки покраснели от стыда. Канал превратился в огненную лаву. Вода алыми бликами плясала на кирпичных стенах. Окна охватило пламя.

Любовь влажным сгустком еще находилась у меня между ног. «У нас есть час, только один час». Господи, но что был за час! Даже если он никогда больше не повторится, я запомню его на всю жизнь.

Опустив голову, я прошла по Западному рынку и свернула в переулок. Я чувствовала себя убийцей, бегущим с места преступления. Нижняя часть домов казалась отбеленной водой, только вокруг дверей и окон ярко полыхали остатки краски. Если бы и я могла так же отбелить свои грехи…

– София, дорогая! Не ожидала вас здесь встретить.

Я невольно отшатнулась: мы едва не столкнулись нос к носу.

– Значит, вы бываете в этом районе. Какое милое платье, расскажите, где брали материал?

Это была госпожа Майхтинс, жена нашего стряпчего. Она зашагала со мной рядом.

– Вы должны открыть мне свой секрет.

– Какой? – испуганно спросила я.

– Тот, что вы хорошо скрываете. Всегда обещаете рассказать, но потом молчите.

– О чем?

– О вашей портнихе, конечно. Помните наш разговор на музыкальном вечере? Моя совсем ничего не умеет, мне ее рекомендовала миссис Овервалт, но она едва может сделать простой шов. К тому же у этой неумехи всегда простуда. А вы выглядите великолепно! Вам так идет бордо, и ткань отличная – подчеркивает цвет лица. Хотела бы я, чтобы мои дочери выглядели как вы… Ох, помедленнее, пожалуйста. Я едва за вами поспеваю.

16. Ян

Ткань должна показывать скрытую под ней фигуру, облегать тело, подчеркивая его форму и движения, и не создавать лишних складок, особенно на выступающих частях, чтобы открыть их глазу.

Леонардо да Винчи. Записные книжки

Живопись равносильна одержимости. Все предметы, даже самые скромные, она видит одинаково сочно и ярко. Животные, овощи или минералы – все для нее равны; выпуклость глиняного кувшина она рисует так же любовно, как женскую грудь. Страсть художника воистину бесстрастна.

Но теперь все изменилось: Ян стал одержим иным. Сегодня их третий и последний сеанс; потом он отнесет холст домой и закончит его в студии. После того как он трогал ее тело, скрытое под тканью, как сжимал в своих объятиях обнаженную Софию, – его словно парализовало. Эта скромная и целомудренная жена, сидящая на стуле с неприступным видом, – его любовница. И он больше не может видеть в ней только сочетание кобальтово-синего платья, подбитого мехом жакета и бледной кожи. Гармония и равновесие были разрушены его любовью.

София сияет, просто источает свет. Неужели ее муж этого не чувствует? Вероятно, Корнелис старый педантичный идиот, но как он может не замечать напряжения, разлитого в комнате?

Все эти вопросы отвлекали его от дела. Ян сообразил, что уже несколько минут молча стоит с кистью в руке. Корнелис, наверное, что-то заподозрил. Даже две фигуры на полотне: блеклые тени, наполовину существовавшие только в его воображении и лишь отдаленно схожие с реальными людьми, казалось, смотрели на него с презрением, словно он их предал. Ударами кисти Ян наполнял Софию жизнью и в то же время навеки заключал ее в образ добропорядочной жены – тихой женщины, послушно сидящей рядом с мужем.

Ничего другого ему не оставалось. Но теперь его преследовал страх, что портрет окажется фальшивым, он не справится со своей задачей. Ян проклинал ловушку, в которую попал, и твердил себе, что, будь он великим художником, София ожила бы на его полотне, излучая свет и любовь для каждого, кто ее увидит. Он может, он обязан это сделать, если хочет оправдать ее доверие.

Продолжая работать, Ян слышал ее голос: «Я полюбила тебя сразу, как только увидела».

Сколько в ней неожиданного, непредсказуемого! Он боялся, что Софию будут терзать раскаяние и муки совести.

«Нет, теперь уже слишком поздно. Я хотела сюда прийти. И я желаю находиться здесь. Больше ничего не имеет значение, только это».

Когда они легли в постель, Ян был так взволнован, что вначале у него ничего не получилось. «Значит, я зря пожертвовала всем?» – прошептала София, смеясь.

«Я не могу поверить, что ты здесь», – пробормотал он.

Она взяла его руку. «Я просто женщина – вот, смотри… из плоти и крови».

Мир полон хаоса. Все художники это знают, но стараются найти в нем смысл. София дала ему этот смысл. Связала его в единое целое, соткала из своей любви, словно чудесную накидку, под которой они могли укрыться от людей. И там уже никто не мог им помешать.

Если, конечно, не считать того, что вместе они находились только час, у Софии совсем другая жизнь, и Корнелис постоянно рядом с ней, и почему бы ему не умереть?

Комната в библиотеке была выложена черными и белыми клетками. Шахматная доска для игры в жизнь. Ян прищурился, и комната стала расплываться. Он поднял свою королеву – Софию. Поставил на клетку рядом с мужем. Потом взял мужа и выбросил его с доски.

Ян собрал вещи. Корнелис попрощался и вышел в другую комнату. Они услышали, как затихли его шаги. Где-то вдалеке хлопнула дверь. София проводила Яна до двери.

– Меня чуть не застукали, – прошептала она. – Я столкнулась с женщиной, которая меня знает.

Они резко обернулись. Мария шла через комнату со слезами на глазах. Она держала за ноги птицу.

– Ее убил кот. Посмотрите – тот самый дрозд, который недавно пел на яблоне.

– Бедняжка. – София взглянула на птичку. – Не надо плакать.

– Он для меня так много значил, – рыдала служанка. – И вы знаете, что бывает, когда умирает дрозд…

– Мария! Перестань.

София вывела Яна на улицу.

– Завтра утром в одиннадцать, – прошептал тот.

Он уронил на землю свою сумку. София нагнулась вместе с ним, чтобы поднять ее.

– У моста на…

Ян произнес название улицы.

– Я закопаю его в клумбе, – пробормотала служанка.

17. София

Высшая похвала женщины состоит в том, как она ведет свое хозяйство. Ибо черепаха всегда находится в своем доме и несет его с собой при любых обстоятельствах.

Й. ван Беревик, 1639 г.

Льет дождь. Я быстро иду по Сырной улице в сторону гавани. В магазинах лежат огромные сырные головы, они словно провожают меня осуждающим взглядом.

Наверное, сегодня он не придет – в такой дождь. Может, совсем меня не любит? Плохо, что на улице мало прохожих. В толпе всегда безопаснее, а теперь я одна и беззащитна. И все-таки мое сердце колотится от радости.

За последнюю неделю город изменился. Даже если Ян сегодня не придет, все равно он существует, дышит воздухом, ходит по этим улицам. Каждый дом мне дорог потому, что его видел он. Но город полон опасностей. Здания конвоем выстроились вдоль улиц: они просматривают их из конца в конец. Столько окон, дома буквально кишат окнами: большими окнами вровень с улицей, рядом со мной. Окнами, сгрудившимися в верхних этажах. Целые ряды шпионских окон и смотровых люков на самом верху, у гребешков крыш. Некоторые ставни закрыты, другие открыты. В сумраке невидимых комнат мелькают чьи-то тени. За открытой створкой – почему она открыта? – шевелится занавеска.

А еще есть перекрестки. Они будто начинены порохом, опасность поджидает за каждым углом. «София! Не ожидала увидеть вас здесь». Как легко меня может выдать даже тот, кто не желает никакого вреда.

Я свернула за угол. Ветер хлещет мне в лицо. Я упрямо нагибаю голову, но он толкает меня назад, обратно в Геренграхт, где живу. Сейчас март, но зима вернулась: мое лицо немеет от холода. Я быстро иду вдоль канала, соленый воздух щекочет ноздри. Дома торговцев высокие, в шесть этажей. Наверху открыта дверь, под ней висит лебедка. Она болтается на крюках у меня над головой.

И тут я вижу его. Впереди мостик; Ян спешит мне навстречу с противоположной стороны канала. Он машет мне рукой, сердце у меня прыгает. Я знала, что он придет. Ускоряю шаги. Приближается лодка. Через несколько минут мостик разведут и он разлучит меня с возлюбленным. Я со смехом бегу вперед.

Ян остановился. В первую секунду я не поняла почему. Потом заметила троих мужчин в черном, выходивших из склада. Один из них был мой муж. Он отделился от группы и направился ко мне.

– Дорогая, что ты тут делаешь? Ты промокла.

Я быстро соображала. В конце улицы торчал знак лекаря: три полосы – красная, синяя и белая. Красная означала кровопускание, синяя – бритье, белая – лечение переломов и удаление зубов.

– Надо выдернуть зуб, – ответила я. – У меня ужасная боль.

– Но почему ты ничего мне не сказала? И почему не пошла к лекарю на Принзенграхт?

– Госпожа Майхтинс рекомендовала мне этого.

– Я тебя провожу. – Корнелис повернулся к мужчинам: – Будьте добры, подождите меня в конторе.

– Нет, не нужно, возвращайся к своей работе.

– Но…

– Прошу тебя. Со мной все в порядке. Смотри, дождь закончился.

– Но ты не можешь идти домой одна. Тебе будет нехорошо, и…

– Мария за мной зайдет. Пожалуйста, ступай.

Корнелис помолчал, поглаживая бороду. Его спутники нетерпеливо топтались рядом. Я поняла, что выиграла. Муж поцеловал меня в щеку, и они ушли. Я направилась в переулок к лавке лекаря. Позади послышались шаги. Это был Ян. Он взял меня под локоть и завел в таверну. Мы сели за столик. В зале было малолюдно, и я никого не знала. К тому же я редко посещала подобные заведения, тем более далеко от дома.

– Что нам делать? – спросила я. – Если я буду ходить в твою студию, меня заметят. Рано или поздно это случится.

– Ты очень красива. – Ян пожирал меня взглядом, вытирая мне лицо носовым платком. – Идем ко мне, в постель.

– Я не могу! Меня увидят.

– Тогда подождем, когда стемнеет.

– Все равно увидят.

– Милая, я не могу жить без тебя.

Девушка принесла нам бокалы с пивом. На стене висела клетка с птицей. Попугай ходил по своей жердочке, переступая с лапы на лапу. Он подошел к нам, склонил голову набок и уставился одним глазом.

– А теперь я еще должна выдернуть зуб, – продолжила я.

– Любовь моя, я готов выдернуть для тебя все свои зубы.

– Не вздумай! У меня уже есть один старик, зачем мне второй?

Мы невольно рассмеялись. Потом вдруг замолчали, опустив головы. Высмеивать собственного мужа? Я буду гореть в аду.

– Как он смеет тебя целовать?

– Прошу тебя…

– Хватать своими костлявыми руками? Я этого не вынесу…

– Перестань!

Но это правда. Его неприятное дыхание… серая, морщинистая кожа… и другие части тела, о которых не хотелось даже думать… Но я молчала. Зачем усугублять свое предательство?

Ян взял меня за руку под столом.

– Приходи ко мне сегодня вечером.

Я взглянула на него: влажные растрепанные волосы, синие глаза. И не смогла устоять.

– Почему ты не одета? – спросил Корнелис. – Уже шесть часов.

– Я не хочу идти.

– Но тебе всегда нравилось играть в карты с Кониксами. В прошлый раз ты выиграла, помнишь? И они прислали тебе спинет. Кажется, ты говорила, что хочешь на нем поиграть.

– Зуб еще болит.

– Ох, бедняжка… дай я посмотрю…

Я отшатнулась.

– Нет.

– Ты так страдаешь…

– Камфорное масло помогает, но все-таки мне лучше остаться дома.

– Тогда я останусь с тобой.

– Нет!

– Без тебя все равно не будет никакого удовольствия.

– Я хочу побыть одна, – возразила я. – Так лучше. Правда, милый, я лягу спать пораньше. А ты иди – ведь это твои старые друзья. Прошу тебя.

Корнелис накинул плащ и направился к двери. Внезапно я бросилась за ним и обвила руками его шею. Он удивленно обернулся, и мы столкнулись носами. От удара мы чуть не потеряли равновесие.

– Прости, – пробормотала я в его бороду.

– Простить? За что? За то, что ты так мила со мной?

Корнелис крепко обнял меня. В это мгновение я пожалела о том, что произошло. Если бы только можно было повернуть стрелки часов обратно, снова оказаться теми, кем мы были раньше: мирной супружеской четой в надежном доме. Я не узнавала той женщины, которой стала: обманщицы, притворщицы. Ее следовало с позором выгнать из дома.

– Я тебя не стою, – прошептала я.

– Как ты можешь такое говорить? – Муж погладил меня по волосам. – Ты радость моей жизни.

Мы снова обнялись, и он ушел.

18. Виллем

Каждый человек – архитектор своего счастья.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Сгущались сумерки. Виллем шагал в сторону Геренграхта. Ветер стих. А до этого бушевал настоящий ураган, налетевший с Балтики. В море не вышла ни одна рыбачья лодка. Говорили, что недалеко от города на берег снова выбросился кит. В отличие от Марии Виллем счел это добрым знаком. Он зарабатывал на жизнь продажей рыбы – и вот вам! Именно сегодня море извергло свою лучшую добычу. Значит, Бог на его стороне.

Виллем шел быстрым, энергичным шагом. Сколько раз он проходил по улицам, волоча свою тяжелую корзину. А сегодня его единственный груз – это кошелек в кармане куртки. Ему не терпелось увидеться с Марией. В тот раз, когда они беседовали во дворике, она ему не поверила. «Скажу так – это будет нечто вроде делового предприятия».

Виллем и сам еще не оправился от шока. Раньше он никогда не отличался склонностью к азарту, но теперь настали иные времена. До сегодняшнего дня – дня, когда все так переменилось, – он называл таких людей дурачками, сумасшедшими. А сегодня сам спекулирует луковицами, и кто назовет его дураком?

Деньги могут расти как на дрожжах. Вот чудо! Всего несколько встреч, пара новых друзей, разговор в клубах табачного дыма… кучка бессмысленных цифр, написанных мелом на доске… свертки, передаваемые из рук в руки… Все это было поразительно легко, словно он ставил наугад и каждый раз выигрывал. Еще вчера Виллем добывал деньги в поте лица: флорин там, стювер здесь, жалкая горстка монет. Работал до изнеможения, вставал ни свет ни заря, чтобы еще затемно идти на рынок, – не важно, под снегом или под дождем, в любую погоду. Виллем никогда не жаловался, потому что это было не в его характере, но кто, как не он, был тогда дурачком? Ледяные рыбины, их скользкие кишки, которые он вытягивал замерзшими руками… Согнувшись под своей корзиной, Виллем ходил по улицам под пронизывающим ветром, стучал в двери и пытался улыбаться застывшими от холода губами. Лишь мысль о Марии согревала его.

Мария! Забудьте про китов: вот его истинный трофей! Она говорила, что любит его, а он все никак не мог в это поверить. Виллем был неопытен с женщинами. Они не принимали его всерьез. Наверное, из-за его лица: оно заставляло их хихикать. Нет, они были не прочь пофлиртовать, но когда он хотел заняться с ними любовью, помирали со смеху. Дразнили его «скоморохом», и пока Виллем смотрел на них с унылым видом, хохотали громче, говоря, что так он еще забавнее. Это задевало его чувства.

Теперь у него была Мария. Хотя была ли? Может ли она его любить? Мария милая – сочная и спелая, как фрукт. А уж какая шутница! «Зеленщик показывал мне свою морковку». Мужчины на нее оглядываются, и она отвечает им дерзким взглядом. Можно ли ей доверять? «Конечно, я тебя люблю. Когда я вижу тебя, меня бросает в дрожь…» Правда, она не хочет выходить за него замуж, пока у них нет денег. Но это понятно: Мария практичная женщина. Что ж, посмотрим, что она скажет, когда он откроет кошелек!

Мария его не ждет: он сделает ей сюрприз. Вечером ее хозяева играют у кого-то в карты, она останется одна. Но на всякий случай Виллем все-таки решил зайти со стороны переулка, через боковую дверь: таким путем он попадал в дом после наступления темноты.

Он замер. Из дома появилась темная женская фигура. Женщина закрыла за собой дверь и торопливо зашагала по переулку. Это была Мария. Точно тень, она скользила между зданий. Виллем хотел ее окликнуть, но что-то его остановило. Мария казалась такой решительной, целеустремленной. Он последовал за ней, держась на расстоянии. В ее поведении было нечто странное. Добравшись до Кайзерграхт, Мария огляделась по сторонам. Виллем разглядел ее получше. Под платком у нее был белый чепец с длинными фалдами, закрывавшими лицо.

Она повернула направо и поспешила дальше, держась поближе к домам. Надо же, какая прыткая! Мчится как ветер: Виллему пришлось прибавить шаг, чтобы не упустить ее из виду. Это совсем не похоже на Марию. Обычно она ходит не торопясь, высоко вскинув голову и покачивая бедрами.

На мгновение он ее потерял. Мария метнулась влево, на Беренстраат. За дверью дома залаяла собака. Куда она идет и почему торопится? Уже стемнело. Мария явно избегала открытых мест, жалась к узким улочкам и переулкам, летя над мостовой как привидение. В первом этаже за окном, закрытом ставнями, захохотал мужчина. На нее упали блики из освещенной комнаты. Потом она снова ушла в тень, растворившись в ночной мгле.

Теперь Мария почти бежала. Какая легкая, летящая походка! Виллем, запыхавшись, следовал за ней, стараясь не приближаться. Но она ни разу не обернулась – мчалась вперед как одержимая. На кухнях гремели горшки, запах жареного мяса смешивался с уличной сыростью и вонью из канав. Люди в домах садились ужинать, но Виллему казалось, будто он попал в другой мир. Словно он и эта невесомая фигура выпали из жизни города. Все на свете исчезло, и остались только они, увлекаемые куда-то стремительным потоком. Его легкие горели, тяжелый кошелек больно колотил в бедро.

Они были уже на Бломграхт. Мария постучала в дверь. Виллем спрятался за деревом. Он услышал, как под ним кто-то тихо чихнул, словно человек. Это был щенок, игравший на земле. Он подбежал к его ноге, Виллем отодвинул его ботинком.

Дверь открылась. На Марию упал свет от канделябра, и она вошла внутрь.

У Виллема бешено стучало сердце. Он пересек улицу и подошел к окну. Нижнюю половину закрывали ставни. Верхняя часть была освещена. Виллем задумался: возможно, здесь живет доктор? Кто-то заболел, и Марию позвали на помощь. Или в доме работает другая служанка, ее подруга, которой она одолжила что-нибудь из домашней утвари. А теперь надо ей поскорее вернуть вещицу, пока хозяева не вернулись из гостей.

Но почему у него так громко бьется сердце? У входной двери стояла лавка. Виллем забрался на нее.

Он заглянул внутрь поверх ставней. В просторной комнате не было ничего, кроме голого дощатого пола, мольберта и высокого стула. На секунду ему показалось, будто дома никого нет, но потом он услышал тихие голоса. Из дверей появились двое. Это были Мария и незнакомый мужчина. Виллем не видел лица своей невесты: она стояла спиной к нему. Мужчина смеялся. Он прижался к ней лбом, продолжая дрожать от смеха. Его густые волосы упали на ее чепец.

Мария взяла мужчину за руки. Это было очень нежное, интимное движение. Она посмотрела ему в лицо, ласково взъерошив его кудри, затем бережно взяла его голову в ладони, словно это было какое-то бесценное сокровище, и… страстно поцеловала в губы.

У Виллема подогнулись ноги. Он обмяк, тяжело опустившись на скамейку. Через минуту встал и, шатаясь, как слепой побрел по улице.

19. София

Речным улиткам уподоблю скромных жен,

Кто речь ведет достойно и разумно,

Кто в вечных хлопотах о муже и семье.

Таков удел жены – носить везде свой дом,

Как носят раковину крепкие моллюски.

Адриан ван де Венне. Перечень земных заблуждений, 1632 г.

Ян второй раз перевернул песочные часы. Время летело стремительно, и когда закончится следующий час, мне придется уйти. Странно, что в горстке песка может заключаться столько наслаждений! Конечно, там есть и прошлая жизнь Яна, – вся до последней песчинки, – но эти два часа – только наши.

– Скажи, если бы ты был великим художником…

– Если бы? – усмехнулся он. – Если бы?!

– Ты смог бы нарисовать эти песочные часы и наполнить их такой радостью, что при одном взгляде на них каждый сразу бы почувствовал, чтó произошло?

Он с нежностью посмотрел на меня.

– Ты думаешь, это случалось с кем-либо еще?

Мы лежали на его кровати. Ян сделал глоток из бокала. Повернувшись ко мне, раскрыл мои губы и влил в них несколько капель сладкого вина.

– Я хочу тебя нарисовать – такой, какая ты сейчас.

– Нет, не уходи.

Он провел большим пальцем по моей щеке.

– Разве это возможно?

На полу лежало платье Марии, которое я использовала для маскировки. Оно выглядело странно пустым, словно, выполнив свою миссию, сразу потеряло всякий смысл. Это была моя куколка: разорвав ее, я вышла на свет полностью преображенной. Я – бабочка, живущая всего один час.

Ян отрезал кусок ветчины. Я следила за тем, как ходили под кожей мышцы на его спине.

– Хочешь пожирнее?

Я с жадностью кивнула. Он положил ветчину мне прямо в рот. Грубо – но какое удовольствие!

– Я совершила грех, – пробормотала я с полным ртом. – Может, Бог закроет лицо руками и отвернется в другую сторону?

Ян покачал головой:

– Бог смотрит прямо на нас. Если Он действительно нас любит, если щедрый и благой, разве Ему не хочется, чтобы мы были счастливы?

Я проглотила ветчину.

– Твоя вера – как комок теста. Ты лепишь из нее все, что хочешь.

Он влил в мой рот глоток вина.

– Так выпей Его крови – может, тебе полегчает.

– Это богохульство!

Я выплюнула вино. Настроение испортилось.

– Я скажу тебе, что такое богохульство. Я скажу тебе, что такое грех. – Ян повысил голос. – Это когда тебя запирают в склепе вместе с человеком, которого не любишь…

– Нет…

– Который держит тебя в клетке, высасывает из тебя жизнь, чтобы согреть свои старые кости!

– Это не так!

– Который купил тебя, как одну из своих дорогих картин, а ты… позволила купить себя!

– Неправда! Ты ничего не знаешь. Он добрый человек. Не говори о нем так, слышишь? Он помогает моей матери и сестрам, спас мою семью. Без него мы бы разорились…

– Вот видишь. Он тебя купил.

Я расплакалась. Ян сжал меня в объятиях. Он целовал мое мокрое лицо – нос, глаза. Я рыдала, потому что его слова испортили наше свидание, разрушили красоту этой минуты. А струйка песка в часах продолжала падать.

– Прости, прости, любимая, – пробормотал Ян. – Я просто ревную.

– К нему?

– К тому, что у него есть все: твое прекрасное лицо, твое присутствие в доме…

Я не могла сказать ему правду – пока не могла. Я не могла сказать, что одна мысль о постели мужа вызывает во мне отвращение. И, изменяя Корнелису, я все-таки чувствую себя ему обязанной.

– Меня там нет, – произнесла я. – Я не существую в этом доме. Там лишь моя пустая оболочка – такая же, как это платье. Я оттуда ушла.

Эти слова тоже были предательством, но сказанного не вернуть.

Ян молча смотрел на меня. Я показала на гравюру, висевшую на стене рядом с гипсовыми ногами и руками. Она изображала Страшный суд. Господь в облаке света сидел над скрюченными телами.

– Можешь повернуть ее к стене? – прошептала я.

Ян вскочил и сорвал гравюру с гвоздя. Она шлепнулась на пол. Он снова нырнул ко мне в кровать – в последний раз перед тем, как кончился песок.

20. Виллем

Где есть вино, там нет разума.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Виллем брел по улицам и тихо рыдал: его сердце было разбито. Вокруг царила кромешная тьма. Его жизнь тоже погрузилась во мрак. Он бродил уже давно; кажется, это был район Нювендика. Поблизости ощущалось холодное дыхание воды. Может, просто броситься в канал и прекратить эти муки?

Раздался взрыв смеха. Впереди была таверна. Из окон струился свет. Виллем услышал музыку и поющие голоса. Он колебался. Но куда еще пойти? Что ему делать теперь, когда его жизнь разрушена?

Виллем толкнул дверь. В ноздри ударил запах табака и пота. Полный зал: какие все веселые, беспечные! Музыкант в углу играл на скрипке. Женщины забирались мужчинам на колени, хихикали и елозили, устраиваясь поудобнее. Пары танцевали, спотыкаясь о мебель. Посетители чокались кружками и хрипло вопили песню:

В понедельник решил я – сегодня женюсь!

С холостяцкою жизнью навеки прошусь.

Но не знал, что тот день я навек прокляну,

Когда в дом приведу молодую жену!

Прислуга сновала между гостями, высоко поднимая кувшины с пивом. Виллем сел, задыхаясь в табачном дыму.

А во вторник пошел я в лесок за лозой —

Вот подарочек будет жене молодой! —

И нарвал себе веток сухой омелы,

Тех, что крепче железа и толще метлы.

– Эй, бедолага, что случилось? Хочешь утопить печаль в вине?

Мужчина за столом смотрел на него, подняв брови. Виллем вытер нос рукавом куртки. Хныкать как ребенок – в его-то возрасте! Унизительно.

– Женщина, – ответил он. – Проблема с женщиной.

Он сказал это как человек опытный, бывалый. Парень кивнул:

– Женщины! С ними всегда одно и то же. Никогда нельзя верить этим шлюхам.

Я хлестал по ногам и хлестал по рукам.

Ох, и трудное дело, признаюсь я вам!

У паренька было приятное лицо. Длинный шрам, пересекавший его щеку, оттягивал уголок глаза. Это придавало ему печальный вид. Видимо, бедняге довелось повоевать.

В воскресенье я пил и гулял без жены.

Ни скандалов, ни драки – веселая жизнь!

Лишь лихие друзья, да бутылка вина,

Да ломящийся стол – и другая жена!

Виллем решил, что ему можно доверять. Он рассказал своему новому приятелю, как сильно любил Марию и хотел сделать ей сюрприз.

– Вообще я человек не азартный, но тут решил попробовать. Один знакомый парень намекнул. Мол, «Адмирал Поттебейкерс» – то, что надо, цены идут вверх. Вложись сегодня, завтра зашибешь большие деньги. Мне понравилось название – я ведь патриот, рос на взморье, там постоянно ходили корабли. В продаже были и другие «адмиралы», тюльпаны часто так называют, но я выбрал эти.

– И как?

– Что?

– Удалось зашибить деньги?

Виллем кивнул и похлопал по кошельку.

– Знаешь, сколько я вложил? Еле-еле наскреб, чуть не разорился. Десять флоринов.

– А сколько там сейчас?

На глазах Виллема выступили слезы.

– Я хотел все ей рассказать. На эти деньги можно было купить маленький магазинчик, даже с квартирой наверху. Мне бы больше не пришлось ходить по улицам, мы могли бы пожениться! – Он разрыдался.

– Сколько там, дружище?

– Семьдесят восемь флоринов, вот сколько. – Виллем вытер нос рукавом. – Настоящее чудо, точнее не скажешь. Я бы и за полгода столько не заработал! А тут мне повезло – просто чудо, честное слово, какие-то старые луковицы… Но с кем мне теперь этим поделиться?

Перед Виллемом появился бокал: похоже, незнакомец угостил его бренди. Виллем быстро глотнул; напиток обжег ему горло.

– Женщины! – воскликнул его приятель. – Чтоб их! – Он фыркнул и засмеялся. – Трахаться – вот все, на что они годятся. – Он щелкнул пальцами; бокал Виллема наполнился снова. – Пей, не вешай голову! Нас всех облапошивали эти чертовы сучки, но теперь ты среди друзей. Кстати, здесь порядочное заведение: когда в кармане монеты, надо быть осторожным. Тут тебе не разбавят пиво водой и не пихнут в него всякую дрянь, как в других местах.

Мой милый был бедняк,

Теперь он стал моряк.

В ночлежке грязной ночевал,

А нынче море увидал.

У Виллема закружилась голова: он не привык к крепким напиткам. За его столом вдруг оказалась девушка. Она возникла словно ниоткуда.

– Позволь представить тебе мою сестричку Аннету, – произнес мужчина. – Ей тоже разбили сердце, правда, моя малышка?

Девушка вздохнула:

– Да, он обманывал меня.

– Моя бедная наивная сестренка, – продолжил приятель. – А это…

– Виллем.

– Хорошее имя.

Она была не так красива, как Мария: личико маленькое, скуластое, с двумя яркими пятнами на щеках. Но когда улыбалась, глаза светились.

– Откуда ты, Виллем?

Он назвал свою рыбачью деревушку.

– Это маленькое место, вы о нем не слышали.

– Я слышала! – возразила девушка. – Я родилась неподалеку. – Она обошла вокруг стола и села рядом, такая милая и скромная. – Мы с тобой похожи, правда? – Она кивнула на зал. – Они ничего не знают, не понимают таких, как ты и я. Это очень грязный, порочный город. Тот мужчина – он меня обманул. Уверял, что любит, а когда я ему не уступила – ведь я берегу свою честь, это мое единственное сокровище, – вышвырнул меня на улицу, даже не попрощавшись. – Ее глаза наполнились слезами. – Я тоже его любила, не меньше, чем ты свою девчонку.

Виллем обнял Аннету за плечи. Он почувствовал ее худое тело: по сравнению с пухлой Марией она казалась хрупкой, как птичка.

– Не плачь, – сказал он. – Я о тебе позабочусь.

На столе снова появилась выпивка. Аннета подняла свой бокал.

– За наших и за ваших близких.

Виллем залпом опрокинул бренди. По телу разлилось тепло, комната словно покачнулась.

– Она очень красивая, – пробормотал он. – Как я мог подумать, что она полюбит такого олуха, как я?

Аннета крепче прижалась к нему.

– А по-моему, она дура. Ты такой симпатичный. – Она положила руку на его колено.

Виллем плыл на корабле; комната ходила ходуном, вверх и вниз. Подвешенные к потолку пучки хмеля качались в такт стучавшим о пол ногам. Братец Аннеты куда-то исчез.

Выпьем за нас, выпьем за вас.

Ведь ты драгун, а не свинопас.

Будем пить ночью, будем пить днем.

Утром проспимся, и снова начнем!

Виллем огляделся по сторонам. Как он их всех любил! В табачной дымке танцевали фигуры, похожие на сон. Аннета потащила его в круг, и они тоже стали танцевать, вот только ноги его не слушались. Виллем покачнулся и чуть не упал, но Аннета его удержала. У нее были крепкие руки – маленькие, но сильные. А это тарелки на стене, зачем их повесили? Они вот-вот свалятся и разобьются вдребезги!

Время летело незаметно, казалось, часы остановились. Музыка ускорила темп, Аннета звонко смеялась. На ее зубах желтели пятна табака. С удивлением Виллем понял, что она еще совсем юная, почти девочка. Где ее брат? Он должен приглядывать за ней получше. Аннета прижалась к нему крепче, и Виллем со стыдом почувствовал укол желания. Как это возможно, ведь он любит Марию? Блудница. Шлюха. Чтоб ее…

– Ну как, весело? – Аннета хохотнула ему в ухо. – Чувствую, тебе нравится.

Она прильнула к нему так тесно, что Виллем почувствовал жар ее тела.

– Хочешь проводить меня домой?

Он кивнул. За ней надо присмотреть. Ее сердце разбито, его тоже; они должны помочь друг другу. К тому же от ее жесткого сухого тела у него все таяло внутри.

Аннета повела его сквозь толпу. Какие-то старухи скалились им вслед, обнажив пустые десна. Одна из них что-то сказала Аннете, та в ответ нагнулась и зашептала ей на ухо. Проходивший мимо мужчина толкнул Виллема в плечо. Он пошатнулся и едва устоял на ногах. Снова взглянув на женщину, увидел, что она совсем нестарая – лет тридцать, не более. Что у него с головой?

Схватив за руку, Аннета повела Виллема.

– Где ты живешь? – спросил он.

– Здесь, – ответила она. – У меня есть комнатка. Мы тут все как одна большая дружная семья.

Они прошли сквозь узкий коридор. По обеим сторонам располагались двери. За одной из них хрипло смеялась женщина. Голос был резкий и фальшивый – так кричала птица, которую Виллем слышал однажды ночью на болоте.

Аннета заперла за ними дверь. Комната была маленькой, места едва хватало для кровати. Виллем и раньше соображал туго, а тут совсем захмелел, и до него не сразу дошло, с кем он имеет дело. На мгновение он почувствовал себя разочарованным: еще одна мечта превратилась в дым. Но вскоре ему стало легче. Она проститутка – значит, ему не нужно защищать ее. Он может делать с ней что хочет.

Эта мысль его возбудила. Сам он ни разу не был с проституткой, но приятели через это прошли: рыбаки, разносчики, продавцы на рынке. Даже младший брат Дьерк, если не врет.

– Не смущайся, – прошептала Аннета, потянув Виллема к постели.

Она легла рядом с ним. Постель была тесной: ему пришлось вжаться в стену. Она сунула руку Виллема под юбку и зажала его пальцы между ног. Там было горячо и влажно.

– Чувствуешь, я совсем мокрая? – простонала она. – Я знаю, ты сильный. Посмотрим, что там у тебя?

Ее быстрые опытные руки расстегнули штаны Виллема и скользнули внутрь. Его член сразу напрягся.

– Вот это да! – выдохнула Аннета.

Удивление прозвучало искренне. Да, у него действительно был огромный инструмент. В юности Виллема даже смущала эта болтавшаяся между ног штуковина, но теперь он ощутил нечто вроде гордости.

– Надо же, а на вид такой рохля, – пробормотала Аннета. – Никогда не угадаешь… Настоящий великан!

Она погладила его, ее дыхание участилось. Виллем тоже был уже на грани. Еще немного, и он выплеснет все прямо ей на пальцы.

– Ух, как мне сегодня повезло, – промурлыкала Аннета.

– Сколько? – Так должны спрашивать бывалые мужчины.

– С такой игрушкой я все сделаю бесплатно.

Аннета уложила его на спину, задрала юбки и забралась сверху. Потом остановилась.

– Ох-хо, я чувствую зов природы, – хихикнула она. – Подожди минутку, я сбегаю пописать. – Аннета слезла с Виллема, нагнулась и поцеловала его в пах. – Никуда не уходи, мой милый мальчик.

Дверь закрылась.

Виллем лежал с пылающим лицом. В голове все перемешалось, он едва мог вспомнить, что случилось сегодня вечером. Мария? Она для него потеряна. Кровать слегка покачивалась в такт сердцебиению. Вверх-вниз, как на море: немного тошнит, но в целом приятно. Он завел себе новых друзей; скоро овладеет ею и станет делать все, что хочет: Аннету ничем не удивишь. Виллем посмотрел на нижнюю часть своего тела. Вот он, крепкой и могучий, налитый кровью, с пунцовой от страсти головой.

«Я все сделаю бесплатно». Его раздувало от гордости. Если бы Мария видела его сейчас! Прожженная шлюшка, а не берет с него денег! И от такого человека отказалась Мария! Виллем не удержался от улыбки. Ух, как сегодня повезло! Может, все-таки дать ей немного денег, просто чтобы выразить благодарность? Он полез в карман за кошельком.

Виллем хорошо запомнил этот момент. В дверь кто-то постучал, раздались подавленные смешки. Балка больно ударила по голове, когда он вскочил с кровати.

Через минуту Виллем был уже внизу, в таверне. Комната гремела от хохота, музыкант яростно драл струны скрипки. Раскрасневшиеся физиономии ухмылялись, пока он пробирался через зал. Виллем схватил за руку хозяина таверны.

– Где она? – завопил он.

– Вы про кого?

– Она украла мой кошелек!

– Не понимаю, о чем речь. – Хозяин высвободил руку. – Прошу прощения.

– Где ее брат?

– Какой брат?

Ну конечно, он ей не брат.

– Они украли мои деньги! – крикнул Виллем в отчаянии.

– Кого вы обвиняете?

В подбородок Виллема влетел кулак – с такой силой, что у него дернулась голова. Комната поплыла. Кажется, кто-то засмеялся – как они могут смеяться? Виллем неловко упал, потащив за собой стул. Его стукнули ногой, потом поволочили по полу, протащили спиной по острым ступенькам и швырнули на холодную улицу. Он вскочил.

– Убирайся к чертям, ублюдок!

Кто-то снова его ударил, прямо в лицо. Виллем скорчился от боли, что-то щелкнуло в носу. Виллем попытался закрыть лицо, но ему скрутили руки за спиной. Затем его толкнули к воде. Он ударился о низкую стенку канала. Кто-то задрал его ноги. Виллем пытался отбиться, но их было много, и они толкали его вниз.

Он кувыркнулся через ограду. Вода обожгла ему спину. Виллем сразу захлебнулся и закашлялся, наполнив легкие. Вода была как лед, она в одно мгновение выкачала из него весь воздух и сомкнулась над головой. Он почувствовал, что тонет… тонет… Одежда тянула его вниз.

21. София

Надень узду на свои желания, если не хочешь попасть в беду.

Якоб Катс, цитируя Аристотеля

Я вернулась домой вовремя. Сняв платье и платок Марии (служанка спала), я убрала ее одежду в шкаф. Слава богу, в доме больше не было слуг. Услышала, как во входной двери поворачивается ключ. В одной рубашке я взлетела вверх по лестнице. Задохнувшись, ударилась плечом о дверной косяк, перевела дух и вошла в спальню.

Корнелис загремел ключами, запирая дверь. Я застыла посреди комнаты, оцепенев от страха, чувствуя, как внутри колышется семя моего любовника. Потом, ослепленная грехом, на ощупь нашла свою кровать. Успела. На лестнице застучали шаги мужа. Вместе с ним поднимались отблески свечей. Когда он вошел, я уже лежала, свернувшись клубком под одеялом.

22. Виллем

Водная пена теряет свою белизну, по мере того как мы все глубже спускаемся ниже уровня воды, и это доказывает, что естественный цвет любого предмета, погруженного в такую среду, будет тем ближе к зеленому оттенку, чем больший слой воды находится над ним.

Леонардо да Винчи. Записные книжки

Виллем перестал бороться. Вода захватила его целиком. Равнодушно и спокойно, словно посторонний, он наблюдал, как идет ко дну. Мелькнули обрывки воспоминаний: мать склоняла над ним свое доброе лицо, сестра прыснула от смеха, зажав рот рукой… Он знал, что ему конец, и послушно соглашался с этим: разве все мы не рождаемся лишь на мгновение, чтобы вскоре умереть? Куда бы он ни направился, его ждет Господь: Он примет его в свои объятия.

Виллем тонул вместе с чужими объедками и дохлыми собаками, как пустой балласт, выброшенный за борт. Шел ко дну так же покорно, как содержимое тысяч ночных горшков, выплеснутое в воду жителями. Впрочем, в отличие от большинства из них Виллем умел плавать. Почему ему хотелось существовать, несмотря на то что у него украли все: невесту, золото, надежды. Почему грубая жажда жизни брала верх над его желанием исчезнуть – этого он понять не мог. Все силы ушли на то, чтобы выбраться на поверхность, молотя руками по воде и хватая ртом воздух. Виллем доплыл до берега канала и вцепился в скользкую стену. Волны поднимали его и били о кирпич. Он стал сдвигаться понемногу вбок, пока не наткнулся на причальное кольцо. Виллем повис на нем, выкашливая воздух из легких. Наконец ему удалось подтянуться и выбраться наверх, хотя он был чудовищно тяжел тяжестью смертной плоти. Виллем плюхнулся на мостовую и растянулся на улице.

На следующее утро, избитый, опухший и без денег в кармане, Виллем собрал свои вещи и побрел в сторону портовых доков. Там он записался в военный флот и через несколько дней отплыл на корабле, чтобы сражаться с испанцами. Единственным врагом, на котором мог выместить свой гнев.

23. Ян

Возьми льняное семя и высуши его без воды, поставив сковороду на огонь. Перенеси в ступу и измельчи до мелкого порошка. Снова пересыпь на сковороду, добавь немного воды и хорошо нагрей. Полученный порошок заверни в свежее полотно, положи под пресс, которым давят масло из грецких орехов и олив, и проделай с ним то же самое. С этим маслом разотри сурик, или киноварь, или иной цвет, какой захочешь, на каменной плите… приготовь складки для лица и тканей… изображая по своей фантазии животных, растения и птиц в их истинных цветах.

Теофил, XI век

Ян чувствовал себя виноватым перед пареньком. Он почти не уделял ему внимания. Якоб растирал для него краски и чистил кисти – не самая почетная работа. Все обучение свелось к нескольким урокам рисования. А мальчишка был талантлив: рисовал намного лучше, чем Ян в его возрасте, и всегда жадно глотал новые знания. К тому же Якоб был не таким вспыльчивым и увлекающимся. Ян не мог представить, чтобы он очертя голову влюбился в одну из своих заказчиц. Когда-нибудь станет хорошим и умелым мастером, может, не великим, но разве кто-то считает великим самого Яна? По крайней мере, не Маттеус. «Ты должен быть сильным, мой друг, и не бояться боли».

В конце концов, Ян усадил своего ученика перед двойным портретом и поручил ему закончить фигуру Корнелиса: кисти рук и тощие старческие чресла. Сам Ян не мог заставить себя рисовать ноги, которые лежали между бедер Софии. Он написал лицо, а остальное оставил в виде наброска: ему хотелось поскорее избавиться от него.

Фигуру Софии он закончил сам – той Софии, которой уже не существовало.

В первый раз Яна подвело его мастерство. Он не мог оживить картину: она была мертва. Продолжать ее бесполезно. Он поможет мальчику дописать фон, и потрет будет закончен. Для себя он задумал другую картину. Она называлась «Любовное письмо».

– Опиши мне комнату, в которой ты прочитала мое письмо, – попросил он Софию.

– Это спальня… обшитые панелями стены… вощеный, отполированный до блеска кабинет. За спиной гобелен – «Орфей в подземном мире»… кровать…

Нет, он не станет рисовать кровать.

– Что на тебе было надето?

– Фиолетовое шелковое платье, ты его не видел. Черный корсаж, расшитый бархатом и серебром.

– О чем ты думала?

– Я думала: весь мир остановился и мое сердце сейчас взорвется.

– От счастья?

– От страха.

– Не бойся, моя любимая.

– Я думала: всю жизнь я спала и только теперь открыла глаза. И еще: он меня любит! Мое тело словно превратилось в воду. (Как такое можно изобразить на полотне?) Думала: осмелюсь ли я? Направилась к выходу – и остановилась. Не осмелилась…

– Но потом все-таки решилась, – возразил он, целуя ее пальцы.

– Еще я думала: каково это – поцеловать тебя? И одновременно злилась на тебя за то, что заставил меня смеяться над своим мужем. О, во мне все перемешалось!

София по-прежнему здесь, в его студии. Она всегда рядом с ним, Ян беседует с ней мысленно. Вот она стоит с письмом у окна. Живопись – иллюзия. София, которую он не видел, была для него в тысячу раз реальнее тех людей, которых он рисовал и которые сидели прямо перед ним. Искусство лжет. Цветы разных времен года благополучно цветут на одной картине. Деревья эффектно наполняют пейзаж, обрамляя центр композиции. Комнаты вырастают из ничего, словно декорации на сцене, и художник обставляет их по своему вкусу, стараясь придать побольше драматизма сцене. Даже портреты приблизительно соответствуют реальности, приспособленной к взглядам и целям живописца. Их так называемый реализм, внимание к мельчайшим нюансам и деталям – тоже обман.

На первом плане Ян разместил предметы из собственной коллекции: посуду, чашу, драгоценности, – которые хранил в шкафу специально для натюрмортов. К Софии они не имели отношения, как и его комната, но на картине вся эта обстановка будет принадлежать ей. Никаких символов или аллегорий: черепов, пустых раковин, открытых светильников на полке, – просто несколько красивых вещей, существующих только здесь и сейчас, на этом полотне. Они лишь свидетели на празднике их любви.

Позже пришла София. Она заглянула на часок, возвращаясь домой после покупок. На ней было фиолетовое платье, которое Ян попросил ее надеть. Они не целовались: Якоб сидел в комнате и, насвистывая, трудился над картиной. Геррит гремел посудой в кухне.

Воскресный полдень. София стоит у окна. Свет падает на ее лицо. В руках у нее письмо, которое дал ей Ян. Она развернула листок: «Ты счастье моей жизни. Давай проведем эту ночь вместе. Я хочу держать тебя в объятиях и смотреть, как ты спишь. Я буду любить тебя до самой смерти».

Читая письмо, София застыла у окна. Ян сделал быстрый набросок углем. Она повернулась к нему, опустив листок.

– Не смотрите на меня, – попросил он. – Читайте письмо и держите письмо прямо, вот так.

Якоб перестал свистеть. Он прислушивался к их разговору. Губы Софии дрогнули. Она сказала:

– Я прочитаю его вслух.

Ян замер, глядя на нее.

– Вы думаете, нужно?

София прочитала: «Дорогой Корнелис Сандворт, ваша картина почти готова. Я смогу отправить ее вам во вторник. Надеюсь, вы останетесь удовлетворены мой работой, как я – полученным мной вознаграждением».

Ян с трудом удержался от смеха. София посмотрела в окно.

– А как вы назовете картину? – спросил Якоб.

– «Любовное письмо».

– Почему? – удивился ученик. – По-моему, совсем не похоже.

– Искусство всегда обман, – ответил Ян. – Разве ты этого еще не понял?

София рассмеялась. Ян вернулся к своему рисунку.

Из соседней комнаты доносились запахи еды. На мгновение все стало таким домашним и уютным: насвистывающий Якоб, хлопоты Геррита в кухне. Геррит был ужасным поваром – обычно Ян готовил сам или отправлялся есть в таверну, – но сегодня пахло очень аппетитно. Конечно, все это тоже иллюзия. София не станет есть его рагу, она скоро уйдет. Ей вообще нельзя здесь находиться: она и так страшно рисковала, явившись к нему в студию среди бела дня.

Но что такое реальность? Разве он не чувствует, что эта картина – реальная, подлинная жизнь? Сквозь ложь его кисть пробивалась к правде. Ян заново создавал для нее мир – и как она сияла ему в ответ! София стояла у окна и читала письмо. Когда она уйдет, на ее месте останется это сияние.

Ян быстро рисовал. Он чувствовал себя живым – до упоения, до дрожи, и не только от любви. Здесь было нечто большее. Раньше ему казалось, будто он просто размазывает краски по холсту. И только теперь Ян работал по-настоящему.

24. София

Кто ищет благ в краю чужом?

Для девушки милей свой дом.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Из студии Яна я вылетела как на крыльях. Улица была пуста, никто меня не видел. Мимо прошмыгнул бездомный кот. Я решила, что это хороший знак. В отличие от Марии, рабски послушной суевериям, я сама определяла, какая примета для меня добрая, а какая нет. Я сбежала, нарушила все правила – и никто не смог меня поймать. Те большие двери на верхнем этаже – я из них вышла и… не упала. Я полетела! Кто-то сделал меня легкой и неуязвимой.

Стоял яркий солнечный день – настоящая весна. «Давай проведем эту ночь вместе». Господи, как я его люблю! Наверное, меня должна мучить совесть, но часть моей души словно заснула. Я была как экипаж, который несли взбесившиеся лошади: бесполезно натягивать удила. Меня не могла удержать даже вера. Я потеряла над собой контроль. Когда-нибудь я буду за это наказана, но только не сегодня, не сейчас.

Все это я чувствовала, шагая по цветочным рядам рынка (гиацинты, ослепительно синие на солнце) и мимо домов с ярко-зелеными дверями. Это была «блокирующая» техника, которую я использовала еще в те времена, когда меня бил отец. Словно отделяясь от своего тела, моя душа свободно бродила где-то рядом, а я смотрела на себя со стороны. Мне было больно и страшно, но меня это не касалось.

Я уже давно не думала об отце, вообще ни о ком не думала. Любовь заставила меня полностью уйти в себя. Раньше я любила отца, а он любил меня; правда, напившись, он часто колотил меня. Это был страстный человек, разочарованный в жизни и искавший утешения в вине. Когда он умер, я сильно страдала. Видимо, поэтому всегда искала мужчину постарше или, по крайней мере, не возражала против стариков. Мне было четырнадцать лет, когда отец умер. Я думала: если Бог меня любит, зачем Он причинил мне такую боль? Разумеется, на то была Божья воля, но почему я чувствую себя так, будто меня предали?

Я не могла задавать подобных вопросов вслух, поэтому предпочла о них забыть. У нас католики мирно живут с протестантами, так же как я живу со своим мужем. Однако вера, какой бы она ни была, всегда лежит в сути вещей; это фундамент, на нем мы строим свою жизнь. Мы живем в присутствии Господа. Сияние этого дня: солнце, небо, охапки гиацинтов, – только Его заслуга, и мы поем Ему славу, познавая имя Божье через красоту. Нельзя пренебрегать этим безнаказанно.

На самом деле мне грозила смертельная опасность. Солнце согревало меня своим теплом, сердце пело от радости. Я искренне верила, что могу сохранить свою тайну. В субботу вечером муж пойдет на ужин, устроенный городской стражей. Там он напьется и вернется очень поздно. Я украдкой выскользну из дома и проведу вечер со своим возлюбленным, как мы с ним запланировали. Если Мария будет спать, я опять возьму ее одежду. В последнее время она много спит – ложится сразу, как закончит домашние дела. Что с ней такое? Мои мысли завертелись вокруг нашего свидания. Как я была счастлива – и как слепа!

Впереди меня ждала пропасть – а я верила, будто могу летать.

Мария сидела в кухне и чистила лук. Комната была в полном беспорядке: погасший очаг, капустные очистки, немытая посуда на полу. Сегодня я даже не заглядывала в кухню: утром у меня был урок пения, а потом я весь день провела в городе.

Похоже, Мария тоже уходила куда-то спозаранку. Ее плащ лежал прямо на полу. Рыжий кот дремал рядом, греясь в лучах солнца. Мария оглянулась на меня. По ее щекам текли слезы. В первый момент я подумала, что это из-за лука.

– Ты уже погладила белье? – спросила я.

– Мадам, мне нужно вам кое-что сказать. – Ее лицо вдруг сморщилось. – У меня будет ребенок.

Я налила ей немного бренди. Мария с жадностью сделала глоток.

– А я ему верила! Думала, он женится на мне. Говорил, что возьмет замуж…

– Где он сейчас?

– Боюсь, не случилось ли чего. Это не похоже на Виллема…

– Что произошло?

– Он пропал, – завыла служанка. – Утром я ходила на рыбный рынок. Я его давно не видела. – Она снова глотнула бренди. – Он обещал, что женится!

– Где он, Мария?

– Не знаю. Виллем продал свою долю в деле – они работали на пару с другом… это было еще неделю назад… а потом просто взял и не пришел на рынок. Исчез. Никто не знает, где он. – Мария разрыдалась. – Он меня бросил. А я думала, что любит! Господи, что мне теперь делать? Как быть с ребеночком…

Кот широко открыл пасть и зевнул. Встал с ее мятого плаща и прилег на другое место.

– Но как он мог так поступить с тобой? – спросила я. – Разве не знал, что ты…

Мария покачала головой.

– И тебе не известно, где он сейчас? Где живет его семья?

– Во Фрисланде.

У Марии текло из носа, волосы выбились из чепца и рассыпались по лицу.

– Ты должна найти его и выйти за него замуж.

– Но я не знаю, где его искать! Он меня бросил, я ему больше не нужна…

– Если Виллем узнает, что у тебя будет ребенок…

– Он сбежал! Вы понимаете, госпожа? Он сбежал.

Мария сидела передо мной, тяжелая, как квашня с тестом. Я нагнулась к ней и неловко обняла.

– Бедная моя девочка…

Кот начал тереться о наши ноги.

В голове у меня все перемешалось. Я должна была жалеть Марию – и действительно жалела, – но гораздо больше дрожала за саму себя. Я ведь тоже легко могла забеременеть. Кто из двоих мужчин будет отцом ребенка? Мария напомнила мне о собственном нечестье. На ее месте вполне могла бы оказаться я – и каковы тогда были бы последствия? Я словно почувствовала дыхание какой-то высшей силы, которая определяет наши судьбы. И эта сила наказала за мой грех мою служанку.

Я сидела на своей кровати, пытаясь собраться с мыслями. На лестнице послышались шаги Марии. Они звучали уже немного тяжелее. Я должна проследить за тем, как она приготовит ужин. Скоро вернется Корнелис и спросит, что случилось. В доме воцарилась мрачная, удушливая атмосфера: муж догадается, что что-то не так.

Мария вошла без стука, села рядом на мою кровать. Такая фамильярность меня удивила, но я решила, что она просто расстроена.

– Бедная девочка. – Я погладила ее по руке – вся кожа была в трещинках. – Тебе надо вернуться домой.

– Домой? – Мария уставилась на меня. – Я не могу вернуться домой. Какой позор!

– Но ты должна…

– Отец убьет меня!

– Ну что ты…

– Вы его не знаете!

– У моего отца тоже был крутой нрав. В конце концов он все равно тебя простит.

– Отец меня убьет, – повторила Мария. – Что мне теперь делать, госпожа? Вытравить плод? Или родить, а потом утопить в канале? Жить нищенкой на улице, стать падшей женщиной, бездомной, умереть от горя и стыда? – Она подняла голову и добавила: – Позвольте мне остаться здесь.

– Но я не могу, Мария. Ты знаешь, это невозможно.

– Значит, вы хотите выгнать меня на улицу?

– Можешь остаться здесь на несколько недель, но…

– Скажите прямо – вы меня выгоните?

Что надо отвечать в подобных ситуациях?

– Когда об этом узнает мой муж, у тебя не будет выбора. Мария, тебе нельзя тут оставаться.

Служанка глубоко вздохнула и посмотрела прямо на меня. Ее глаза сощурились.

– Если выгоните меня, я расскажу вашему мужу, чем вы занимались.

Я онемела. Я падала, падала в пропасть.

– Клянусь, я расскажу ему, – повторила Мария. – Мне терять нечего.

Слова застряли у меня в горле. Я не решалась на нее смотреть; вместо этого я уставилась в отверстие печи, огромный черный зев, выложенный огнеупорным кирпичом. Мне хотелось, чтобы он проглотил меня.

Наконец я пробормотала:

– Как ты узнала?

– Я не дура.

– Но как?

– Письмецо, которое вы разорвали, я прочитала. Да и читать было не нужно. Когда он сюда приходил, у вас все было на лице написано.

– Это было так заметно? – прошептала я.

– А в тот вечер я вовсе не спала. Видела, как вы накинули мой плащ, и сразу поняла, что к чему. Я бы не стала говорить, это не в моем характере, но раз уж вы так со мной обходитесь… – Мария одернула передник и поправила волосы. – И нечего смотреть на меня так, словно я хуже всех. – Она встала. – Если утонем, то вместе.

25. Корнелис

Если мужчина – голова, то женщина – шея, на которой эта голова сидит.

Из «Домостроя» XVII века

По воскресеньям Корнелис развлекался тем, что провожал жену в церквушку, куда она ходила: домашний храм в католическом квартале возле Аудекерк. Ему нравилось возвращаться домой по улицам этого чудесного города, – какая красота, какое великолепие! – держа под руку Софию. Он считал, что это награда за трудную рабочую неделю. Мужчины смотрели на него с завистью, он раздувался от гордости. С ним здоровались все прохожие. Прогулка превращалась в публичную демонстрацию его богатства и успеха.

В солнечные дни на улицы высыпало практически все население города: почтенные бюргеры, бесчисленные лавочники и торговцы, их принарядившиеся жены. Тесные улочки заполняла черная волна людей. После службы все они выходили омытыми и преображенными, покаявшись в своих грехах и избежав вечного проклятия. Души горожан были выскоблены добела, как ступеньки их крылечек, а вера сияла так же ярко, как сверкавшие на солнце дверные молоточки. До чего чиста была нация, вымытая одновременно и снаружи, и изнутри! Заезжих иностранцев всегда восхищал этот блеск.

По воскресеньям Корнелис чаще вспоминал о прошлом. В это утро он, как всегда, помолился за души своих сыновей, Франса и Питера, и покойной жены. Дома София обычно преклоняла колени рядом с ним: это отвлекало его мысли. Но по воскресеньям вера заставляла их расходиться; молясь один, Корнелис мог свободно предаваться мыслям о своей семье. Господь забрал его сыновей к себе, и теперь их души упокоились в раю.

Так он говорил себе раньше. Но недавно его охватило страшное смятение. Его сыновья – просто маленькие тельца, безжалостно стертые с лица земли. Вот и все. Дальше – пустота. Порой, сидя на церковной лавке – «верю во единого Бога Отца…», – Корнелис холодел от ужаса. Нет никакого рая, только старая колода карт. Жизнь – игра, случайное сочетание чисел и фигур. И никто – ни праведник, ни грешник – не знает, что ему выпадет в следующий момент.

Он не мог никому это рассказать, тем более Софии. Незачем смущать ее, выпуская демонов сомнения. Его жена – невинная, чистая душа, крепкая в своей вере. Немыслимо говорить ей подобное; это все равно что рассказать о том, как Гретье задирала перед ним юбку. Если его сыновья умерли, значит, на то была Божья воля, и оспаривать ее – богохульство.

Теперь у него новая жизнь и новая красивая жена. Она даже моложе, чем были бы его сыновья, останься они живы. По воскресеньям Франс и Питер всегда шагали рядом с ним, словно два плечистых призрака: высокие и сильные, будто не знавшие про смерть. Вместе с ними шли их невстреченные жены и неродившиеся дети. Бывает, что когда замолкнет колокол, в воздухе еще дрожит его беззвучное эхо: вот таким эхом была их непрожитая жизнь. Сыновья молча беседовали с отцом, и их речь была горькой и суровой, словно они говорили ему правду, которой он не хотел слышать. «Здесь только пустота, поверь». Но София не должна об этом знать. Все его мечты воплощались в ней, как лепестки в бутоне розы. Теперь она являлась единственной надеждой Корнелиса, потому у него не осталось ничего, кроме преходящей радости земли.

Вопрос был в том, когда этот бутон раскроется? Сколько он ни старался, жена не могла зачать. Вчера, вернувшись с вечернего банкета, Корнелис усердно трудился над ее чреслами. София молчала, держа в руках его трепещущее тело. Мысленно он вознес молитву Господу, прося сделать его семя плодородным. Но потом он слышал, как София беззвучно рыдала в подушку, притворяясь, будто спит. Она тоже хотела ребенка. «Господи, зачем ты меня оставил?»

На улицах было полно детишек, возвращавшихся с родителями из церкви. Вот какой-то мальчишка, держась за руку матери, обернулся и поглядел на голубя. Две девочки-близняшки, одновременно сунув в рот большие пальцы, смотрели себе под ноги и старались шагать в такт. В Амстердаме было много семей: тихих и призрачных, как его бесплотная семья, и настоящих семей из плоти и крови. Счастливые улыбки детей терзали душу Корнелиса.

Он любил следовать заведенному порядку. Каждое воскресенье они с Софией заходили в лавочку на площади Дам и покупал ей блинчик, посыпанный сахарной пудрой. Сегодня они сделали то же самое. В магазинчике приятно пахло ванилью и миндалем. Какой-то карапуз тянул отца за руку, прося купить сладости. У него были белокурые кудряшки, как у херувимчика, и румяные щеки, словно нарисованные Рубенсом. У Корнелиса сжалось сердце.

София не произнесла ни слова. Она весь день была очень тихой. Наверное, думала о том же, что и муж. Корнелис протянул ей блинчик, завернутый в бумагу, и указал на залитую солнцем улицу:

– Смотри, какой прекрасный день. Только еще кое-что могло бы сделать меня счастливее.

София посмотрела на него, поднося блинчик ко рту. Вид у нее был такой, будто она только что проснулась. Подождав немного, она откусила блинчик.

26. София

Здесь много хороших картин. Трудно найти торговца, в доме которого не висело бы несколько полотен.

Уильям Эгльонби. Текущее положение дел в Нидерландах, 1669 г.

Геррит, слуга Яна, открыл дверь и впустил нас в дом. Мы вошли в студию. Ян стоял рядом с законченной картиной. Я взмокла от волнения. Мне не следовало приходить, но Корнелис настаивал, и мой отказ мог показаться подозрительным.

– Хотите бокал вина? – обратился Ян к моему мужу.

Корнелис стоял на пороге моей тайной жизни. Неужели он не чувствует, что я была здесь? Кровать просто вопиет об этом: она бросается в глаза, выпирая из дальнего угла, – огромная, задернутая балдахином. От нее трудно оторвать взгляд.

Корнелис осмотрел комнату. Вдруг я забыла у Яна какую-нибудь вещь, которую он может узнать? Впрочем, комната и без улик полна моим присутствием. Муж наверняка заметит: здесь теперь мой настоящий дом, место, где живет мое сердце.

Геррит принес вино в красивых бокалах. Я сделала глоток, глядя на Яна из-под ресниц. Он вежливо поздоровался, и мы храбро встретились взглядами. Если он тоже нервничал, то скрывал это.

– Вам нравится картина? – спросил он.

Корнелис приблизился к полотну – он был близорук. Одобрительно кивнул, бормоча что-то себе под нос.

Якоб, подмастерье Яна, указал на картину.

– Она отлично прописана, правда? Особенно ваши ноги – вот, смотрите. Очень тонкая работа кисти.

– Да, очень хорошо. Дорогая, тебе нравится?

Бокал задрожал у меня в руках. Все смотрели на меня. У Якоба было бледное умное лицо: от него ничего не ускользнет. У Геррита, наоборот, физиономия простака, грубая и бугристая, как картошка. Каждый из них опасен по-своему. Могут ли они меня выдать? В любом случае я чувствовала к ним только нежность: ведь они являлись частью этого дома, частью моей любви.

Я попыталась что-то сказать, но муж перебил меня.

– Боже, какой же я здесь старый! – воскликнул он. – Мне всего шестьдесят один, а выгляжу совсем стариком. Неужели все видят меня таким? – Корнелис повернулся ко мне с легкой улыбкой: – Эту картину надо назвать «Зима и весна».

– Я пишу то, что вижу, – сухо промолвил Ян. – Ни больше ни меньше.

– Вы прекрасно отразили ее красоту. – Корнелис посмотрел на меня. – Румянец на ее щеках, свежесть и чистота кожи, словно роса на персике. Кто это был – Карел ван Мандер? Тот, что увидел на картине натюрморт и попытался взять один из фруктов? – Он прочистил горло. – Не сообразив, что это вовсе не такой персик, который можно съесть.

Воцарилось молчание. На улице на башне ударили часы. Неужели Корнелис ничего не заподозрил?

– Я распоряжусь, чтобы завтра вам доставили картину, – произнес Ян, взяв наши бокалы.

Вид у него был невеселый. Казалось, ему хотелось, чтобы мы поскорее ушли. Но я должна была поговорить с ним – о беременности Марии и о той мысли, которая уже несколько дней вертелась у меня в голове. Мысли настолько захватывающей и дерзкой, что я едва решалась произнести ее вслух. Но теперь было не время: Ян уже торопил нас к выходу. Жаль, что я не могла поцеловать его перед уходом! Проходя мимо, шепнула:

– У меня есть план.

– Что вы сказали?

Мария смотрела на меня круглыми глазами. Весь день она ходила сонная, но теперь проснулась. Мы сидели в маленькой гостиной. На стене над нами висел натюрморт с битой дичью: самая неприятная картина из всех, что имелись в нашем доме. Она изображала окровавленную тушку зайца, подвешенного за лапу в кухне. Его остекленевшие глаза безразлично таращились на нас, пока я излагала Марии свой план. Она прижала ладонь ко рту.

– Мадам… вы не сможете!

– Я-то смогу, а ты?

– Но… но…

Моя бойкая и болтливая служанка впервые не нашла слов. И вдруг на ее лице расплылась широкая улыбка. Она сидела прямо под закланным зайцем – жалкое, мохнатое «Снятие с креста» – и тряслась от гомерического смеха.

27. Корнелис

Возделывайте бесплодную землю, дабы она принесла плоды. Копайте, сажайте, ройте канавы, выпалывайте сорняки, не теряя времени, с самых первых дней, чтобы потом ваш почтенный муж мог засеять эту почву.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

«И продолжалось на земле наводнение сорок дней, и умножилась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землею… И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди… все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло».

Корнелис читал Библию жене. Эти слова из Книги Бытия всегда вызывали в нем волнение. Его страна когда-то тоже пребывала под водой, но народ Голландии с Божьей помощью отвоевал ее у моря. Голландцы вырвали ее у стихии, чтобы сотворить земной рай – плодородные почвы, прекрасные города, мирных и великодушных жителей, принимавших людей разной веры, католиков, меннонитов, протестантов и иудеев, как было сказано в Писании: лев будет возлежать рядом с агнцем. Как счастливы были они, и в особенности – как счастлив был он сам.

София склонила голову над шитьем, она штопала простыню. Свет масляной лампы падал на ее мягкие каштановые волосы, вившиеся на висках и закручивавшиеся в кольца на воротнике. Их портрет уже висел на стене: его привезли вчера после обеда. Он окончательно скрепил супружеский союз. Бизнес Корнелиса процветал. Он имел долю в нескольких торговых компаниях. В этом месяце флотилия из двухсот кораблей возьмет курс на Балтику, чтобы доставить зерно в Юго-Восточную Европу. В августе из Вест-Индии вернутся двадцать судов с грузом специй, золота и слоновой кости. Если Господь дарует им благополучное плавание, Корнелис получит солидную прибыль.

«И вспомнил Бог о Ное, и о всех зверях, и о всех скотах, и о всех птицах, и о всех гадах пресмыкающихся, бывших с ним в ковчеге; и навел Бог ветер на землю, и воды остановились… и открыл Ной кровлю ковчега и посмотрел, и вот, обсохла поверхность земли».

Корнелис захлопнул Библию. Пора в постель. Позже он вспоминал, что весь вечер был преисполнен необычайной благости и умиротворения, словно уже предвкушая грядущую радость.

В кровати, когда он положил руку на грудь Софии, она мягко убрала ее.

– Дорогой мой, – произнесла жена, – у меня есть новость, которая, уверена, порадует тебя не менее, чем меня. – Она погладила его по руке. – Сегодня я была у доктора, и он подтвердил мою догадку. У нас будет ребенок.

28. София

Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его. Если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж.

Псалом 126

Помню, в детстве у нас дома была одна картинка, которая всегда наводила на меня страх. В Утрехте, где я выросла, отец держал печатную лавку. Первая из наших комнат служила магазином; дверь из нее открывалась прямо на улицу, где под навесом выставляли свежие оттиски. Ниже уровня улицы, в глубоком подвале, постоянно стучал и гремел печатный пресс. Мой отец продавал разные книги и брошюрки – назидательные стишки, проповеди, душеполезные труды, рекомендованные пасторами: «В преддверии Рая», «Благочестивые радости». Кроме того, он торговал офортами и гравюрами с картин.

Гравюра, пугавшая меня, висела на стене. Это было изображение великого наводнения 1421 года, случившегося в день святой Елизаветы, когда потоп разрушил и смыл целые деревни. Вода занимала почти всю картину. Из нее торчали только верхушки деревьев и шпили церквей. Но вода грозила поглотить и их.

Я могла разглядывать ее часами: кипящие буруны, кончики шпилей, неизбывный ужас в глубине вод. Господь спас Ноя, но почему же эти люди были обречены на смерть? Я слышала звон колоколов, тщетно призывавших утопленников на службу. Видела раздувшихся коров, взметенных стремительным потоком и бившихся о крыши своих стойл. В считанные минуты весь мир перевернулся вверх тормашками. Мертвецы беспомощно болтались на дне. Их руки махали, шевелясь, как трава, но никто не спешил им на помощь.

Ян не верил своим ушам.

– Силы небесные! Ты действительно хочешь это сделать?

Мы сидели на краю фонтана в нескольких кварталах от его студии. В этом районе было полно ремесленников: ювелиры, плотники, художники. Рядом с нами находилась кузница. Там грохотали молотки. Мы решили встретиться на улице, потому что это не так рискованно, как опасность быть замеченной возле его дома. Мария, наш страж, стояла в конце аллеи. Теперь мы были заодно. «Если мы утонем, то утонем вместе».

– Думаешь, он не заметит? – спросил Ян. – Он наверняка увидит, что Мария располнела.

– Нет, она всегда была в теле. Если повязать передник повыше, разница будет невелика.

– Вряд ли бы он…

– Мой муж близорук. К тому же он вообще не смотрит в ее сторону: она просто служанка, все равно что часть мебели.

– А как насчет тебя? Тебе ведь тоже придется растолстеть? – У Яна был ошеломленный вид. Он нервничал больше, чем я. – Уж тебя-то он разглядит!

– Я буду симулировать симптомы. А через несколько месяцев подсуну под платье подушку и…

– Но твой муж делит с тобой постель, наверняка он обнаружит, что…

– Нет. Ты знаешь, я не выношу, когда он меня трогает. Не выношу, когда… – Я помолчала. – В общем, я сразу ему сказала, что теперь нам придется на время отказаться от плотской связи. Мол, так предписал доктор, для моего здоровья. Я существо деликатное и все такое.

– Правда?

– А мой муж готов на все, лишь бы сохранить ребенка. Я сказала, что мы будем спать в разных спальнях, поскольку мне нужен покой, и он сразу согласился. Корнелис очень счастлив и соглашается со мной во всем.

Ян взял меня за руку.

– Ты необыкновенная женщина.

«Просто я люблю тебя, – мысленно прошептала я. – Люблю безумно».

– Это означает, что Мария останется у нас. Так мы одним выстрелом убьем двух зайцев: она поможет мне, а я – ей.

А что произойдет потом? Об этом я не думала. Моя фантазия распространялась дальше фиктивной беременности, которая уже казалась такой реальной, что меня почти начинало тошнить. В конце концов, в нее верит мой муж: значит, она хотя бы наполовину настоящая.

– А если ты тоже забеременеешь?

– Тогда мы изменим план.

Ян рассмеялся и развел руками. Он обнял меня и поцеловал – среди бела дня. И то верно: что могло быть более дерзким и безумным, чем мой план?

А молотки продолжали стучать, словно запечатывая наше будущее.

Конечно, я немного злилась на Марию за то, что она стала меня шантажировать и вынудила ввязаться в эту историю. Служанка сама боялась, что что-то пойдет не так и нас разоблачат. И в то же время я была ей очень благодарна, гораздо больше, чем она могла представить. Мария вытащила меня из супружеской постели. Три года я терпела ласки мужа и, наверное, продолжала бы терпеть их до самой смерти. Но с тех пор как я встретила своего любимого, Корнелис стал мне отвратителен, и порой я чувствовала себя просто изнасилованной. Спертое дыхание, его холодные, щупающие пальцы… Хуже того, я чувствовала себя шлюхой.

Но решение чудесным образом нашлось. Оно устраивало всех, в том числе Марию, которую я, несмотря ни на что, любила. Она была моей единственной подругой, и я радовалась, что могу спасти ее от позора и нищеты.

Что произойдет потом? Никто из нас об этом не думал. Мы были молоды и действовали импульсивно; ступив на путь обмана, чувствовали себя как нашкодившие школьники, которые одурачили своего учителя.

Были ли мы слепы? Или безрассудны? Не знаю, но мы были молоды и несчастны; мы были влюблены. А любовь, как известно, одна из форм безумия.

Мы с Марией застилали кровать Корнелиса в соседней комнате. Она называлась Кожаным залом; иногда он использовал ее как кабинет. Здесь было холодно, как и во всем доме. На стенах, обитых тисненой кожей, висели темные пейзажи кисти Яна Болса и Гиллиса ван Конигсло. В массивном буфете стояла хрупкая посуда из китайского фарфора. Когда мы взбивали подушки, в комнату вошел Корнелис. Он погладил бороду.

– Это малая жертва, – заметил он. У него был такой счастливый вид, что у меня заныло сердце. – Пусть Мария закончит. Тебе надо себя беречь.

Мария вдруг схватилась за живот. Внутри ее что-то булькнуло, и она выскочила из комнаты. Я поняла, что ее сейчас вырвет. Ее рвало всю неделю. Я поспешила за ней в свою спальню и закрыла дверь. Мария схватила ночной горшок – как раз вовремя – и с шумом извергла рвоту. Я стояла рядом, поддерживая ее голову и гладя по волосам. Когда все закончилось, мы услышали стук в дверь.

– С тобой все в порядке, дорогая? – спросил Корнелис.

Мы с Марией переглянулись. Она быстро сунула горшок мне в руки. Вошел Корнелис, бросил беглый взгляд на ночной сосуд – от него шла ужасная вонь – и пробормотал:

– Ах, бедняжка.

– Все нормально, так всегда бывает в первые недели, – объяснила я. – Это малая жертва.

Я понесла горшок к двери. Муж остановил меня:

– Нет, пусть вынесет служанка. – Он бросил взгляд на нее. – Мария!

Я протянула ей сосуд. Она опустила голову и вышла с ним на лестницу.

Так начались самые странные дни в моей жизни. Оглядываясь в прошлое сейчас, из другого мира, я вижу женщину, которая, как щепка, беспомощно и неудержимо несется по течению. Она слишком молода, чтобы думать о том, что происходит, и ослеплена страстью, чтобы заглядывать в будущее. Ее могут разоблачить в любой момент, и она знает об этом. Вероятно, она выдаст себя сама. Возмездие Божье неотвратимо. В конце концов, больше всего она предает именно Его. Но она наглухо заперла эту дверцу в своем сердце. Только не сейчас, думает она, не сегодня. Когда-нибудь потом, позднее.

Я выдумала доктора, якобы рекомендованного мне моим учителем пения, которого Корнелис никогда не видел. Муж беспокоился о моем здоровье, хотел, чтобы меня посмотрел его собственный врач, но я отговорила его. Корнелис послушно исполнял каждое мое желание, потакал капризам, холил и лелеял, как фарфоровую статуэтку эпохи Мин.

В первое время Мария сходила с ума по запаху гвоздики. Я сказала Корнелису, что помешана на этой пряности. Он принес домой кулек пирожных, осыпанных молотой гвоздикой. Мария ела их в кухне. Корнелис поручил ей приготовить гиппокрас – терпкое вино, настоянное на цветках гвоздичного дерева, – и с удовольствием смотрел, как я его пью. А Мария в кухне втихомолку поглощала оставшуюся гущу.

Закончилось тем, что я сама почти поверила в свою беременность. Как-никак я была женщиной, созданной для материнства. Во мне с детства взращивали эту мысль, и теперь, спустя три года после замужества, такое положение казалось мне вполне естественным. Я почти убедила себя в том, что все по-настоящему. Постепенно во мне развилась невероятная способность к самообману. В этом не было ничего удивительного: вступив на путь прелюбодеяния, я научилась притворяться. Стала великой актрисой на самой трудной и опасной сцене – в собственном доме. Правда, дело пока не дошло до грубого и откровенного обмана: с подушкой, подложенной под платье. Моя фантомная беременность пребывала лишь в области фантазий – тошнота, причуды с пряностями.

Мы с Марией стали близки: ближе, чем я была с сестрами, ближе, чем это было доступно пониманию других. Только Ян знал о нашей тайне. Марию иногда тошнило – не по утрам, а к середине дня. Я слышала, как ее рвет в кухне, и бежала к ней, чтобы помочь. Чувствовала себя ответственной за эти приступы, словно сама являлась их причиной: ведь она страдала за меня. По правде говоря, порой я тоже ощущала тошноту.

Мария носила моего ребенка – факт, который связывал нас воедино. Мы были заперты в доме вместе со своим секретом. Тихие комнаты, купавшиеся в солнечном свете, пропущенном сквозь цветные витражи, надежно скрывали наше преступление. Единственными его свидетелями являлись лица на картинах: царь Давид; крестьянин, поднимавший кружку с пивом; мы сами, Корнелис и я, запечатленные в нашей прошлой жизни. И они же были нашими немыми соучастниками.

Когда мы оставались одни, наши роли менялись. Теперь не Мария помогала мне, а я ей; я превратилась в ее служанку. Если она уставала, то я укладывала ее в постель, мыла посуду и драила полы, пока не вернулся муж. «Начистите подсвечники, – командовала Мария. – Он сразу заметит».

Но для внешнего мира она была служанкой, а я – беременной женой. Корнелис, гордый своим будущим отцовством, рассказывал мне новости про знакомых и друзей. Краснея, я принимала их многочисленные поздравления. Наша соседка, госпожа Моленар, прислала мне травяной отвар, помогающий от тошноты. «Через три месяца все пройдет, – заверила она. – Так всегда бывает».

Вместо меня его выпила Мария. От него ей стало только хуже. Позднее нас навестила госпожа Моленар и поинтересовалась, помогло ли мне средство. «О да», – ответила я, пока Мария прислуживала нам с серым как стена лицом. Но кто замечает служанок?

– Когда роды? – спросила госпожа Моленар. – Когда этот счастливый день?

– В ноябре.

– Ваша семья живет в Утрехте, не так ли? Наверное, они счастливы, услышав эту новость.

– Конечно.

– Ваша мать приедет посмотреть на малыша?

– Моя мать больна. Сомневаюсь, что ей по силам подобное путешествие.

К чему столько вопросов? Они заставляли меня нервничать. Женщина в моем положении всегда в центре внимания. Я надеялась, что это не продлится долго. Мне было не по себе, словно меня расхваливали за стихи, которые написал кто-то другой. Приходилось постоянно быть настороже. Взять хоть мою семью. Корнелис не сомневался, что я отправила письмо матери и сестрам, сообщив им радостную новость. Мне не хватило духу разубедить его. Теперь придется притворяться, будто они ответили. Потом он решит, что меня должна навестить по крайней мере одна из сестер: в конце концов, Утрехт всего в двадцати пяти милях от Амстердама. К счастью, муж почти все время пропадал в гавани, где находились его склады. Я сделаю вид, будто визит состоялся, когда его не было дома.

У меня возникало странное чувство, что Мария действительно беременна моим ребенком. Я с головой погрузилась в материнство и стала замечать на улицах детей, поглядывая на них с профессиональным интересом. В нашей стране принято баловать детишек; иностранцы говорят, то мы относимся к ним с невероятной снисходительностью. Вместо того чтобы отдавать малышей на попечение нянек, воспитываем их в кругу семьи.

Сейчас в домах напротив, по ту сторону канала, в стеклах играет солнце. Какая-то женщина выводит на улицу ребенка. Она смотрит, как он учится ходить. По деревьям у воды словно плывет зеленый дым: это растет новая зелень, новая жизнь. Женщина хватает карапуза на руки и прижимает к себе. Я слышу, как она смеется. Ее голос эхом разносится вдоль канала. Это меня трогает. Я вижу в ней саму себя – призрачную маму с призрачным ребенком. Там, на противоположном берегу, меня ждет моя несостоявшаяся жизнь с мужем и детьми. Но нас разделяет зыбкая гладь воды, и я не могу до нее добраться.

– Ого, тяжелая!

Мария попыталась поднять корзину с торфом. Я схватила ее сама. Служанка засмеялась. Конечно, она меня использовала, но я не возражала. Ей надо сохранить ребенка. Доктора к ней не приходят: у нее есть только я. Мне уделяется все внимание, а ей приходится биться в одиночку. И не мне, а ей предстоит пройти через все муки родов. Иногда, запутавшись в собственной лжи, я об этом забывала. Опасности подвергались мы обе, но боль предстояла одной ей.

Я высыпала торф в огромный короб у камина. У меня заныли руки: быть служанкой – тяжелая работа. «Пощупайте мою грудь – она стала больше». Мария уже на втором месяце. Не обращая внимания на мое смущение, она схватила мои руки и положила их себе на грудь. Разницы я не заметила – раньше-то я их не трогала. К тому же Мария всегда была в теле.

– Аист устроил гнездо над домом в конце улицы, – сообщила она. – Хороший знак.

Мария стала пить какое-то жуткое варево из навоза и коровьей мочи, тайком покупая его у старухи на рынке. Она слепо следовала всем деревенским суевериям и даже носила на шее амулет: скорлупу грецкого ореха с паучьей головой внутри, чтобы отгонять болезни. Раньше я бы только посмеялась: в нашей просвещенной семье было принято высмеивать подобные вещи, – но теперь меня тоже затянуло в этот омут. Мне самой хотелось верить в ее магию, поскольку нас могло спасти лишь чудо. Колдовские чары связывали нас воедино.

Стоял май. Вечера наполнились благоуханием. В теплые дни от канала тянуло вонью, но поверх нее струился аромат цветов. Тюльпаны в садах затрубили в свои беззвучные трубы, ирисы распустили лепестки над зелеными мечами листьев. Даже дом, казалось, задышал новой жизнью. На стене висела лютня Корнелиса, похожая на разбухший плод. У глиняных кувшинов лоснились пузатые животы.

Вырвавшись из объятий Корнелиса, моя страсть к Яну воспылала с большей силой. Я предалась ему всем сердцем. Теперь я ходила в его студию даже днем. Разумеется, я была осторожна и оглядывалась по сторонам, прежде чем скользнуть в дверь. Капюшон скрывал мое лицо. Но я становилась все увереннее и смелее. Мой грандиозный обман сделал меня беззаботной. Одна большая ложь – и я перенеслась из одного мира в другой; наверное, так же чувствуют себя преступники после первого убийства. И что же? Все сошло мне с рук! Никто меня не разоблачил, не выдал – по крайней мере, пока. Обратной дороги уже нет, жизнь сама несет меня вперед. Я как лихой ездок, которого возбуждает стремительный галоп.

Ян отправил своего ученика в кухню. Он поручил ему нарисовать натюрморт: ломоть ветчины, горшок из глины, виноградная кисть. Якоб предложил добавить в него бабочку – «символ чистой души, – как он сказал, – свободной от плотских желаний».

– Нет, только натюрморт, – возразил Ян.

– А как насчет лимона? Красивого снаружи, но кислого внутри?

– Рисуй то, что на столе, – велел Ян. – Вот гроздь винограда. Разве мало? Научись находить красоту в том, что видишь, в этом твой урок.

Но Якоб – серьезный молодой человек. Как можно отделить предметы от их морального смысла? Рисовать земную красоту так, как она есть, значит отрицать присутствие Господа. Якоб уже усомнился в авторитете Яна. Смекнул, что между нами что-то есть, хотя я – замужняя дама. А что бы он сказал, узнав правду?

Ян закрыл за ним дверь. Он хотел нарисовать меня. «Любовное письмо» было закончено. Я завернула его в холстину и спрятала на чердаке. Это было его любовное письмо ко мне, письмо, которое я никогда не разорву. Теперь, в студии, Ян писал меня нагой. Я быстро разделась, скинув с себя платье, как луковую шелуху. Но слезы на моих глазах были слезами счастья.

– Хочешь знать, как я тебя люблю? – спросила я, ложась на постель. – Когда я вижу лук, у меня екает сердце. Знаешь, почему?

– Почему, любовь моя, мое сокровище? Подними, пожалуйста, руку – вот так.

– Потому что, когда я впервые услышала твое имя, мы ели луковый суп. «Ян ван Лоо, он меня обессмертит!»

– Так оно и будет! Бросай своего мужа, София, и живи со мной.

– Но я не могу оставить мужа, если ношу его ребенка! – засмеялась я.

Ян нахмурился. Как можно быть такой беспечной?

– Рано или поздно он узнает, это лишь вопрос времени.

– Откуда?

– А что будет, когда родится ребенок? Ты собираешься оставить его себе и жить с Корнелисом?

Ужасная мысль. Но я не могла заставить себя думать о будущем.

– И вообще, что нам делать дальше, – продолжил он, – раз уж мы все это затеяли?

– Если я убегу с тобой, он раскроет мой обман. А куда нам бежать? Здесь нам оставаться нельзя, а если мы уедем в другой город, ты не сможешь работать, потому что это запрещает ваша гильдия.

Это была правда. Защищая интересы своих членов, гильдия Святого Луки не допускала к работе художников из других мест. Они не могли продавать свои картины, пока не оседали на новом месте и не становились гражданами города.

– Мы уедем из страны, уплывем в Ост-Индию, – беспечно произнес Ян.

– В Ост-Индию?

– Покончим с прежней жизнью и начнем новую – ты и я. Объедем весь мир, и никто нас не догонит! – Он крепко сжал меня в объятиях. – Любовь моя, мы будем счастливы!

Так было брошено семя. Ян заговорил о южном солнце, о лазурных небесах.

– Представь зеленые горы. – Он слышал рассказы путешественников о колониях. – На деревьях трещат попугаи. Солнце светит круглый год. Нам не понадобятся деньги – да и можно ли купить на них счастье? Мы будем валяться под пальмами нагими, как Адам и Ева, и втирать мирру в твое прекрасное тело.

Пока это была только мечта, странная и экзотичная, как восточные гравюры, которые когда-то показывал мне отец. Слишком много препятствий ожидало впереди. Я с улыбкой смотрела на Яна – его милое лицо, всклокоченные волосы под бархатным беретом, потертые башмаки, испачканную краской одежду. Попыталась представить его среди пальм, но у меня не получилось. Сколько океанов нам придется пересечь?

А пока он рисовал меня: «Женщину на кровати». Я лежала на простынях, дрожа от холода. Ян рисовал быстро, на деревянной доске. Я постоянно ловила на себе его взгляд – сосредоточенный и увлеченный взгляд профессионала, который я заметила еще в то время, когда он писал мой портрет. Но мы начинали говорить, и его лицо менялось: становилось мягким и знакомым, словно он возвращался к самому себе. В его глазах я видела, как одна страсть сменяла другую.

Снаружи доносились городские звуки: колокольный звон, ржание лошадей, грохот тележек. Но здесь, в комнате, царила тишина. На стенах играли отблески воды: они дрожали так же, как мое трепещущее сердце. Я раскинулась на его кровати, той самой, где познала немыслимое блаженство, о каком прежде не могла даже мечтать. Мое сердце было переполнено. Я знала, что оставлю своего мужа и уеду с Яном. Знала уже давно, несколько недель. Нет, с той самой минуты, когда Ян вошел в мой дом.

– Что бы ни случилось, эта картина не солжет, – заметил он. – Она расскажет правду.

29. Живопись

То более всего предметы украшает,

Что радует наш взор случайной красотой.

Она нам суть вещей украдкой открывает

И блещет мастерства свободною игрой.

Самуэл ван Гохстратен, 1678 г.

Недалеко от них, в соседнем доме на Йоденбристраат, Рембрандт тоже рисовал нагую женщину. Он поставил мольберт у кровати и откинул края балдахина, чтобы открыть лежавшую на подушках Данаю. Девушка-модель, на которой не было ничего, кроме нескольких браслетов, терпеливо ждала, когда Зевс сойдет на нее в виде золотого дождя. На картине вообще много золота: золотой занавес, золотые фигурки ангелочков, золотистое тепло женской кожи. Но где же золотой дождь? И разве приближающаяся к ней фигура похожа на Бога? Скорее уж на старую служанку.

Теперь она висит в «Эрмитаже», самая прекрасная из написанных им обнаженных женщин. Но если это не Даная, то кто? Раньше она была «Рашелью, ожидающей Товия», потом стала «Венерой, ожидающей Марса». Она была «Далилой, ожидающей Самсона» и «Сарой, ожидающей Авраама».

В это время Рембрандт был страстно влюблен в свою молодую жену Саскию. Может, эта женщина, опьяненная желанием, просто ждет мужа?

В том же 1636 году Сэмюэл ван Рюисдаль нарисовал «Речной пейзаж с паромом». На паром загоняют домашний скот, вода искрится, отражая небо. Здесь нет никакой мифологии – она изображает не души, переправляющиеся через Стикс, а стадо коров, которые перебираются через реку на другое пастбище.

Тем временем в Гарлеме Питер Клас писал «Маленький завтрак»: селедка на оловянном блюде, булка, хлебные крошки. Картина, полная прозрачной красоты, без намека на аллегорию и нравоучение. Искусство ради искусства.

Живописцы – ремесленники, они просто поставляют нам свой товар. Полотна на возвышенные темы – исторические или религиозные – продаются по самым высоким ценам. На втором месте идут пейзажи и марины, оцениваемые в зависимости от количества изображенных на них деталей. Затем – портреты и жанровые сценки: компании гуляк, интерьеры комнат, посетители таверны. Наконец, самую нижнюю ступеньку занимают натюрморты.

Но картина, которую писал Ян, не имела цены. Она не поддавалась никакой классификации, поскольку не предназначалась для продажи. Он работал быстро, смелыми мазками: ведь скоро София уйдет, и ему придется довольствоваться тем, что он успеет сделать. Кроме того, ей было холодно.

Через несколько столетий полотно поместят в Рейксмузеуме. Студенты станут гадать, кто на ней изображен. Венера? Далила? Критики напишут статьи о месте этой работы в творчестве ван Лоо. Обычные люди будут спрашивать: кто она? Его любовница? Или модель? Вряд ли модель: она смотрит на зрителя с искренней любовью.

Картина останется без названия. Ее будут называть «Женщина на кровати». Потому что именно это на ней изображено.

30. Корнелис

Ты рождаешь детей не только для себя, но и для всей страны. И нужны они не только для того, чтобы доставить тебе радость, но и для пользы отечества и роста его благосостояния.

Бартоломей Батти. Кабинет христианина, 1581 г.

Корнелис спустился в подвал. Его использовали для хранения дров, торфа, старых вещей. Внутри было темно, и он зажег масляную лампу. Теперь весь дом погрузился в сумерки: наступило лето и комнаты затенял полог разросшейся за окнами листвы. Стоял июль; София была на пятом месяце, и ее живот уже заметно округлился. Вчера он спросил, не бьет ли младенец ножками. Хотел дотронуться до живота, но жена испуганно отпрянула. «Нет, – ответила она. – Пока нет».

Откуда ей понять его тревогу? Она молода. Бог даст, никогда не узнает, что такое потерять ребенка. Конечно, София знала о его потере, но молодость не может вообразить невообразимое; слепая уверенность юнцов в себе – своего рода милосердие. Но ему нужно твердо знать, что с младенцем в ее утробе все в порядке, он жив и здоров и уже бьет ножками. Один раз Господь даровал ему счастье – и почти сразу отобрал его.

Корнелис отпер стоявший у стены сундук. Это был солидный предмет из тикового дерева, обитого медью, некогда привезенный из Ост-Индии. Вещь из другого мира. Он не трогал его много лет. Корнелис откинул крышку и взглянул на детские распашонки. Запахло душистым ясменником: превратившаяся в труху трава была переложена с шерстяной одеждой. Он стал перебирать крошечные кофточки и штанишки. Поднял бархатный камзольчик Питера и поднес к носу. Запах его сына давно исчез.

«Вот твое дитя, – говорила покойная жена, кладя ребенка ему на руки. – Да благословит тебя Господь достойным сыном, а недостойного призовет к себе…» Запах пряного вина, душистая головка малыша. Жена сидела на укрепляющей диете: хлеб с маслом и овечий сыр.

Как же он тогда был счастлив. Сын, наследник! Всю ночь его дом оглашали радостные возгласы. Корнелис возносил хвалу Творцу. «Благодарю Тебя, Боже милосердный…» Целовал жену. С гордостью носил особый знак отцовства – высокий колпак из стеганого атласа. Его благодарность распространялась на всю страну. Разве рождение этой земли – вырванной у моря, благословенной Господом, – не являлось своего рода чудом? Константин Гюйгенс, поэт и гуманист, личный секретарь губернатора – человек, которого Корнелис очень уважал, – однажды сказал: «Здесь милость Божия почиет в каждой дюне».

В дальнем углу комнаты, едва заметный в полумраке, стоял старый ходунок его детей – деревянная пирамида на колесиках. Со временем он запылился и стал походить на обломки какого-то механизма. Корнелис ставил в его манеж своих детей и смотрел, как они, семеня ножками, носились по всему дому, застревая перед лестницами. Он подумал, что теперь снова услышит, как эти колесики погромыхивают по полу.

Корнелис рассортировал детский гардероб. Это была женская работа, но ему хотелось все сделать самому. Он уже не надеялся, что когда-нибудь опять откроет сундук. София даже не знала о его существовании. Позже он поручит Марии постирать одежду и убрать в бельевой шкаф, пока она не понадобится. Корнелис взял сверток и стал подниматься наверх. Он услышал голоса в соседней комнате и зашел туда. Его взгляду открылась странная картина. Мария лежала на лавке под окном, а сверху над ней склонялась какая-то цыганка. София быстро развернулась и уставилась на мужа.

– Господи! – воскликнула она. – Я не знала, что ты дома. – Она перевела дыхание. – Мы встретили эту женщину на рынке. Она умеет предсказывать, кто родится – мальчик или девочка.

Мария вскочила с лавки. И покраснела.

– Простите, господин. – Она повернулась к Софии: – Продолжайте, госпожа.

София устроилась на скамейке, вытянувшись на спине. Цыганка подвесила над ее животом нитку с маленьким колечком.

– Если по часовой стрелке – мальчик, в другую сторону – девочка, – объяснила София.

– Лежите смирно, – одернула ее цыганка.

Через несколько секунд кольцо стало описывать круг на нитке. Все внимательно следили.

– Мальчик, – сообщила цыганка.

София села и посмотрела на Марию. Что с ней? Служанка зажала ладонью рот. Корнелис добродушно улыбнулся. Они еще совсем девчонки, любят поиграть. В последнее время стали почти неразлучны – вечно шушукались за закрытой дверью. Он замечал, что беременность всегда заставляет женщин сплачивать свои ряды. Жаль только, что у жены не нашлась подруга понадежнее, из ее круга. Корнелис заплатил старухе, и она ушла.

Мальчик! Он всегда относился к цыганкам с подозрением, однако теперь ему хотелось поверить ей. Корнелис повернулся к жене, но она уже исчезла. Ее башмачки застучали по ступенькам. Надо же, он не знал, что София так суеверна. Беременные женщины вообще ведут себя странно, подумал он. Впрочем, его дорогая Хендрике никогда не опускалась до подобного. Корнелис погладил сверток с детской одеждой и снисходительно улыбнулся. Мальчик. В глубине души он всегда знал, что так и будет.

– Ты не забыл, мой дорогой, что завтра я еду в Утрехт навестить свою матушку?

– Я поеду с тобой, – произнес Корнелис.

– Нет. – София взяла его за руку. – Меня не будет всего две ночи, а у тебя много дел. Разве завтра не прибудет корабль из Англии?

– Но в твоем положении…

– Это очень легкая поездка. Прошу тебя, мой милый супруг, оставь нам наши женские дела. Мы так редко видимся с матушкой, нам о многом нужно поговорить. К тому же она не любит гостей. Лучше я навещу ее одна.

Корнелис понимал ее мотивы, но был озадачен и расстроен тем, что она находила в себе силы совершить пятидесятимильную поездку в Утрехт – и в то же время не пускала его к себе в постель. Даже посмотреть на себя не позволяла! Эта целомудренная щепетильность заставляла его чувствовать себя отверженным. А ему так хотелось потрогать ее разбухшие груди!

София погладила его по бороде. Она знала, что ему это нравится.

– Я приготовила твое любимое рагу, – промурлыкала София. – Чувствуешь, как пахнет?

– Тебя больше не тошнит?

– Мне стало легче.

И правда, жена выглядела вполне здоровой: румяные щеки, блестящие глаза.

– Баранина, цикорий, артишоки, чернослив – все, как ты любишь… тушенные с имбирем и лимонным соком.

Но Корнелис все еще ощущал обиду.

– А почему мы не едим рыбу? – спросил он недовольным тоном. – Ты знаешь, я люблю рыбу, а ее не было несколько недель.

– Ты говорил, что она тебе надоела. Сказал, что скоро мы отрастим себе плавники.

– Это была просто шутка.

– К тому же я не хочу готовить рыбу, меня воротит от ее запаха.

София поцеловала его и ушла, позвякивая связкой ключей. Он услышал, как она что-то напевает по пути в кухню. Удивительные создания женщины. Кто бы мог подумать, что Софию так развеселит визит к матери? Ее настроение менялось каждый день. Вчера, когда он предложил взять еще одну служанку, она рассердилась:

– Я справлюсь. Хватит и Марии.

– Одной служанки мало для большого хозяйства, – рассудительно заметил он.

– Я не хочу, чтобы в доме появился новый человек. Только не сейчас. Может, после родов.

Ну конечно, ведь она носит его ребенка. Корнелис жену обожал и готов был терпеть все ее причуды. Был прекрасный вечер. Корнелис взял свою трубку и газету, вышел на улицу и сел на стуле у входной двери. Солнце, пробиваясь сквозь кроны лип, яркими пятнами испещрило его дом. Господин Моленар, устроившийся на соседнем крылечке, кивнул и улыбнулся. Корнелис сидел тихо и спокойно, читая о злокозненной политике Людовика III. Как вероломны французы и как продажны испанцы! А здесь – мирный золотистый вечер. Семьи выходят из домов, чтобы посидеть на ступеньках. Дети играют у ног родителей. Мария подошла к каналу и вылила бадью с помоями. Какая у нее стала пышная, цветущая фигура! В других странах со слугами обращаются как с рабами, а здесь, в нашем просвещенном городе, они скорее члены семьи. Корнелис услышал, как София и Мария смеются в кухне, словно две сестрички. У них какие-то свои секреты – почему бы и нет, раз их это забавляет?

Мысли приняли иное направление. Корнелис вспомнил о настоящих сестрах Софии и о том скверном положении, в котором они оказались пять лет назад, когда он впервые появился у них в доме. Их отец был еще жив, когда его объявили банкротом. Судебные приставы забрали из дома печатный пресс и остальное оборудование, в верхнем этаже пришлось поселить жильцов. Девочки с матерью ютились в двух комнатах на нижнем этаже и едва сводили концы с концами, подрабатывая шитьем.

Партнер Корнелиса, с которым он имел дела в Утрехте, организовал их знакомство. Корнелис был богатым вдовцом, искавшим новую жену, а в семье имелись три дочери на выданье. София, старшая из сестер, угостила его булочками с пряностями. Как она была тогда хороша: застенчивая и неловкая, но совсем не глупая. Еще бы, ведь выросла среди книг. София знала старых мастеров, и в тот день они приятно провели время, беседуя о сравнительных достоинствах Тициана и Тинторетто.

А он много мог ей рассказать! Она была мягкой глиной в его руках, плодородной почвой, куда он мог посеять самые прекрасные цветы. И она не отвергла его ухаживаний. Конечно, София вела себя с подобающей девице сдержанностью, но Корнелис ясно видел, как тепло она приняла его предложение прокатиться в экипаже. Помнил тот день до мельчайших деталей: прошлое в его памяти было ярче и живее настоящего.

Они проехались по окрестностям городка. София прильнула к открытому окну, зачарованно смотрела на поля, пасущихся животных, длинные ряды ив, – будто ребенок, который видел все в это впервые. Ему подумалось: вот дочка, которой у меня никогда не было. Он смотрел на ее затылок и шею – нежную кожу под мелкими завитками волос, – и хотелось осторожно погладить их. Его вдруг охватило сильное желание. «Разговор двух тел» – так он называл плотские отношения со своей первой женой. Приятное, уютное общение. Но теперь все было по-иному. Это юное создание вызывало в нем страстное стремление ее защитить, и не менее страстное – овладеть ею. Сердце разрывалось пополам.

Над головой в лазурном небе клубились облака. Внизу раскинулось огромное поле, на котором крестьяне белили лен. Длинные, прямые, как линейки, ленты полотна тянулись куда-то к горизонту. Из-за облаков выглянуло солнце. Полосы льна вспыхнули ослепительно белым. Стало видно, как по ним ползут облачные тени. Вдалеке копошились маленькие фигурки, разворачивая новую ленту. София указала на них:

– Смотрите! Можно подумать, будто земля ранена, а они ее лечат, заматывая в бинты.

Что-то сжалось у Корнелиса в груди. Именно в этот момент он влюбился в Софию по-настоящему.

Солнце садилось за соседними домами. Щипцы высоких крыш врезались в небо, как неровный ряд зубов. Корнелис поежился и встал. Вспомнил поле с полосами льна. Весь мир теперь казался ему таким полем, куда скоро придет его драгоценное дитя. И эти белые ленты станут пеленами, в которые завернут малыша, чтобы он был крепок и здоров. Его вера снова возродилась; Господь наконец услышал его молитвы.

Радостная мысль. Тогда почему так скверно на душе?

31. София

Всегда веди себя с осмотрительностью человека, на которого смотрят десять глаз и указывают десять пальцев.

Конфуций

«Я хочу держать тебя в объятиях и чувствовать, что ты спишь». Эта строчка из письма запала мне в сердце. Ян писал немного наивно: он был ремесленник, художник, по сути, малообразованный, меньше, чем я. Но после него мне всегда казалось, что слова любви должны звучать по-детски неуклюже. Мы решили вместе провести ночь. И не одну, а две – чтобы хоть немного утолить мою жажду. Мужу я сказала, будто отправлюсь в Утрехт. Он не сомневался, что я уже написала своей семье и рассказала о беременности. Теперь им не терпится меня увидеть. Мне было тяжело подводить их – так же тяжело, как и Корнелиса. Я знала, что когда-нибудь мне все-таки придется к ним поехать, но старалась оттянуть этот момент: они знали меня слишком хорошо, чтобы не заметить ложь. Особенно младшая сестра Катрин: вот уж глазастая особа, она сразу поймет – со мной что-то не так. Рано или поздно я с ними увижусь, но не сейчас.

«Давай проведем эту ночь вместе». Я не могла поверить, что это действительно случится. Днем, когда я приходила в его студию, там всегда кто-нибудь находился: то ученик, то слуга. Один раз к нему явился заказчик, чтобы посмотреть работы Яна, и мне пришлось спрятаться за занавеской. А по вечерам – даже когда мужа не было дома – выходить было рискованно. Летом темнело только к девяти часам. Я потеряла своего главного союзника – темноту, которая, точно черный плащ, прятала меня от соглядатаев. Даже если мне и удавалось прийти, у нас оставался лишь час. В десять ночная стража трубила в свои рожки, и горожане расходились по домам. До чего мы честные и работящие: в десять все уже спим в кроватях, верные жены и мужья. Амстердам не самый лучший город для любовников: на каждого, кто поздно появится на улице, смотрят с подозрением.

Было позднее утро. Корнелис ушел на работу, и я осталась одна. Он передал мне подарки для моей семьи. Пришлось спрятать их на чердаке. Почему-то это показалось мне еще более ужасным, чем все мои прошлые обманы.

Выходя из дома, я перекрестилась и вознесла молитву о благополучном путешествии. Ни одна морская буря не внушала мне такого страха, как эти солнечные улицы. И весь испанский флот с его пушками и ядрами не казался таким опасным, как мои мирные соседи, отправлявшиеся на рынок за покупками.

Время способно растягиваться и сжиматься. Мы то дрожим над ним, то беспечно швыряем направо и налево. Оно преследует нас по ночам, когда трещотка и выкрики ночного сторожа отсчитывают каждый час, вторгаясь в наши сны. Потом наступает тишина. Когда я сидела дома в одиночестве, время тянулось бесконечно, роняя минуту за минутой.

Зато в студии Яна оно неслось вскачь: я не могла остановить его. Как обычный песок может утекать так быстро? К тому же теперь оно получило новый импульс: те пресловутые девять месяцев, которые стремительно и неудержимо несли нас к ноябрю. Дальше зияла пустота. В ноябре мы оба шагнем в двери на верхнем этаже, и на сей раз я уже не смогу взлететь.

Но сейчас, в эти два дня, время вдруг остановилось. Мы с Яном не вылезали из постели. Я понятия не имела, который час; уличный шум доносился издалека, словно из другого мира. Ян отправил домой Якоба и дал выходной Герриту. Он заранее запасся продуктами, чтобы выдержать «любовную осаду».

На полу, в куче разбросанной одежды, лежала моя подушка. Я была на пятом месяце, поэтому подушечка пока требовалась небольшая: просто подкладка из зеленого бархата, которую я взяла в библиотеке. Теперь, освободившись от моего тела, она выглядела до странности скучной и банальной. Я уже успела сродниться с моей фальшивой деткой, с моей пухлой соучастницей.

– Скоро мне понадобится подушка побольше, – пробормотала я.

– София, что нам делать дальше? Рано или поздно придется что-то решать.

– Давай жить одним днем, – беспечно ответила я. – Ты сам это говорил, когда писал наш портрет. Наслаждайся жизнью, пока можешь.

– Но что будет, когда родится ребенок? Даже если мы сбежим, твой муж найдет нас.

– Тише… не нужно об этом говорить.

– Он выследит нас. Куда бы мы ни отправились, мы не будем в безопасности.

Ян прав. Немного подумав, мы поняли, что наш план не сработает. У Корнелиса имелись влиятельные связи. Он лично знал капитанов всех судов: как мы сможем уплыть незамеченными? Даже если сбежим в Ост-Индию, нас и там достанут. Корнелис был знаком с тамошними торговцами, владел плантациями пряностей. Во всем мире не было места, где мы могли бы найти приют.

– Господь нас вразумит, – пробормотала я.

– Ты думаешь, Он на нашей стороне?

– Где у тебя Библия? Давай загадаем.

Меня научила этому Мария. Это был ее способ общаться с Господом, когда принимала какое-то решение. Ян забрался в кровать с толстой Библией. Она легла нам на колени, как тяжелая плита. Я закрыла глаза, наугад развернула книгу и положила руку Яна на одну из строчек.

– Читай.

– «Два сосца твои – как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями… Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим». – Он захлопнул Библию. – Вот и ответ.

Ян со смехом забрался на меня сверху. Книга с глухим стуком упала на пол; кровать задрожала.

Перед сном Ян протер мое лицо губкой с теплой водой. Я воспользовалась его ночным горшком. В этот момент он стоял рядом на коленях и распускал мне волосы. Его нежные прикосновения заставляли меня таять от любви. Я обожала каждую вещь в его комнате, потому что к ним прикасался он. Готова была целовать пыльные доски на полу – ведь по ним ступали его ноги. Запах льняной олифы казался мне слаще и приятнее, чем все пряности Востока.

В эту ночь я спала в его объятиях. «Возлюбленный мой бел и румян; щеки его – цветник ароматный, гряды благовонных растений; губы его – лилии, источают текучую мирру». Никогда прежде я не спала обнаженной с молодым мужчиной. Как сладостно его тело, ароматно дыхание! Мы заснули, сплетясь друг с другом. Кожа Яна была гладкой и упругой. Он шевелился, поворачивался ко мне, обнимал меня сзади, брал в ладони мои груди. Я была такого же роста, как он, мы подходили друг к другу. Ян прижимал ко мне свою ногу, так, словно это была моя нога.

Сквозь сон я слышала напевный голос сторожа: «Два часа!.. Три часа!» Каждый его возглас отнимал час моего блаженства. Вокруг нас спали тысячи горожан, мужья и жены, надежно упакованные в свои стенные шкафы. Под ними в отдельных ящичках лежали их законно зачатые детишки. Семьи мирно спали, замурованные в собственную мебель. Но для меня все это осталось позади: я свободно плыла в открытом море… В эту ночь меня несло по большим волнам, и уже не было пути назад.

Ян дышал в мои волосы. Вдыхал в меня свои сны. Они окутывали меня, как морской туман. Вдруг я подумала: если бы Корнелис умер. Тогда я и мой возлюбленный каждую ночь спали бы вместе, до конца своих дней.

Но эта мысль была так ужасна, что я выбросила ее из головы. Стала представлять, как бы все было замечательно, если бы я встретила сначала Яна и могла выйти за него замуж, чтобы со спокойной совестью предаться своей любви. В том, что я стала женой Корнелиса, винить некого: мать на меня давила, но я могла бы отказаться. Я сама обрекла себя на жертву, которая, как мне теперь стало ясно, погубила мою юность и надежды. Вероятно, я спасла от катастрофы свою семью, но еще большая катастрофа ждет нас впереди, если я не сумею выпутаться из безвыходного положения, в какое загнала себя и Яна.

Если бы Корнелис умер.

Я резко выпрямилась на кровати. Ян шевельнулся, мягко провел губами по моей спине.

– У меня есть план, – заявила я.

– Какой? – сонно пробормотал он.

– Единственный, который может нас спасти. Как сбежать, чтобы он не начал искать нас.

Идея была настолько очевидна и проста, и я не удивлялась, как она не пришла мне в голову раньше. Правда, чтобы выполнить план, нам понадобятся деньги, много денег. Сколько именно, выясним позже. Какая-то сумма потребуется уже сейчас, еще больше – в ноябре, после рождения ребенка.

Мы сидели на кровати, сквозь прикрытые ставни пробивалось солнце. За окном насвистывала птичка, кричали дети. Мы потеряли чувство времени. Ничего не ели. Голова у меня слегка кружилась, словно меня стукнули мешком с песком.

– Помнишь, как мой муж говорил про безумие, охватившее всю страну?

– Ты мое безумие, любимая. – Ян погладил меня по руке. – И я полностью тобой захвачен.

Впервые я не ответила на его ласку.

– Я про тюльпанную лихорадку.

Разумеется, он об этом знал. Она коснулась всех голландцев, распространяясь, как поветрие. Год назад ситуация вышла из-под контроля. В тавернах заключались крупные сделки, состояния росли как на дрожжах. Наши благоразумные бюргеры вдруг превратились в авантюристов.

– За одну луковицу – помнишь, как он сказал?… за одну луковицу дают множество вещей: лошадей, серебро и тому подобное.

– К чему ты клонишь?

– За одну луковицу купили целый дом – я сама слышала на прошлой неделе, – настоящий дом на Принзенграхт.

Я даже взмокла от волнения. Мы сидели, плотно прижавшись друг к другу на кровати. На мне была ночная рубашка Яна. Неожиданно на ней появилось красное пятно. Сначала я подумала, что что-то капнуло с потолка. Потом упала еще одна капля, и еще, и еще. У меня пошла носом кровь. Так бывало, если я сильно волновалась.

Ян откинул мою голову и прижал платок к ноздрям. Ткань между его пальцев сразу покраснела. Кровотечение из носа – странная вещь: никакой боли, просто хлещет кровь. Вскоре его платок совсем разбух. Когда Ян убрал руку, его пальцы были в крови.

32. Любитель тюльпанов

Выберите большую луковицу с хорошо развитыми детками. Очистите деток от земли и отделите от материнской луковицы, стараясь не повредить корни. Приготовьте сосуды с влажной песчаной почвой. Положите в каждый сосуд по маленькой луковице-детке и покройте их компостом. Наклейте этикетки и поливайте водой.

Королевское сельскохозяйственное общество. Энциклопедия садоводства

Клас ван Хогхеланде был помешан на тюльпанах. Он выращивал их в своем доме на Весперзийде, забыв про еду и сон. Раньше Клас был сборщиком налогов, но потом, к неудовольствию жены, оставил службу и начал возделывать свой сад. Это был маленький и скромный садик, но он превратился в центр его вселенной. Там, под жирной почвой, вдали от света, в кромешной тьме росли его маленькие «детки».

Настоящие дети Класа спали наверху, но теперь у него не хватало на них ни времени, ни сил. Под страхом порки он запретил им выходить в сад, и они играли на улице. Когда Клас о них вспоминал – что случалось редко, – они представлялись ему в виде «дочек» на тюльпанной луковице: новыми ростками, угнездившимися в теле матери. Вообще все, что он видел, напоминало ему тюльпаны. Миловидные женщины были цветками, а их юбки – лепестками, под ними скрывались пестики ног. Налоги, которые он прежде собирал, казались ему драгоценными почками, выраставшими из пухлой плоти годовых доходов.

Клас сходил с ума по почкам. Чем больше почек, тем тяжелее луковица. Чем тяжелее луковица, тем дороже она стоит. Вот почему он выдерживал свои тюльпаны в почве дольше конкурентов – других садоводов-любителей, чьи садики уже давно опустели. Они выкапывали свои растения в июне, а Клас держал их еще несколько недель. Зато скольких нервов ему это стоило! Несмотря на все предосторожности – крепкую изгородь, круглосуточное дежурство, – оставлять луковицы в земле было опасно. Им угрожали воры, собаки и улитки. Клас всегда был плотным, хорошо упитанным мужчиной с прекрасным аппетитом: перед началом сезона он едва пролезал в собственную дверь. Но теперь не мог ни есть, ни спать. Одежда висела на нем мешком, и жене приходилось подшивать ее. Он страдал сердцебиением и пил настойки с мятой. Раньше они с женой спали под лестницей, на своей большой кровати в задней части дома. Но на деньги, вырученные за последний урожай, Клас купил легкую походную кровать и перенес ее наверх, поближе к окну. С этой позиции он наблюдал за своим садиком.

Его главным секретом являлся компост. Всю осень Клас готовил землю, колдуя над волшебной смесью: коровий навоз, помет домашней птицы, тонко просеянный песок, костная мука со скотобойни. Все это трижды в неделю вносилось в почву. Он вычислил нужную пропорцию из расчета на квадратный фут и записал ее в книгу, хранившуюся в сейфе.

– Ты своих детей готов закопать, лишь бы удобрить этот чертов компост, – ворчала жена.

Она ничего не понимала. Порой Клас ловил на себе ее косые взгляды. Он любил сидеть на корточках в саду, растирая землю между пальцами и вдыхая ее запах. Она казалась ему вкуснее любых сладостей. Клас жалел, что не может ее есть.

– Дорогой, может, тебе сходить к доктору? – однажды спросила его жена.

Ладно, посмотрим, что она скажет, увидев новые цены на тюльпаны. Шестьдесят тысяч флоринов за четыре месяца – вот сколько заработал один парень на другом конце города. Это в шестьдесят раз больше, чем его годовой доход. Да, посмотрим, что она скажет. А садик у того парня поменьше!

К середине лета Клас уже выкопал и убрал часть луковиц: «миракли», «эмеральды» и свой главный козырь – «гауды». В этом году он добился огромного успеха: вывел несколько собственных гибридов, у которых пока не было названия. Один из них мог похвастаться пятнами цвета бледного индиго – будто в молоко капнули чернила. Клас отделил луковицы-детки, взвесил их и упаковал в солому. Затем отнес урожай в подвал и запер на ключ: надо подождать, пока поднимутся цены. Его «адмиралы» – «адмирал ван экхайзен» и «адмирал ван эйк» – лежали в почве. Вчера ночью Клас сунул руку в землю и пощупал луковицы, плотные и теплые. Чувство возникло странное: приятное и в то же время постыдное, словно он трогал собственные яйца. Когда за таким делом заставали матросов, их зашивали в мешок и бросали в море. А какое наказание ждет тех, кто щупает «адмиралов»?

«Может, тебе сходить к доктору». Зачем? Он просто потерял голову от любви. Как прекрасны они в цвету – пышные, обольстительные, чуть дрожащие на ветру! И как огромны их роскошные бокалы, впитавшие его тайную питательную смесь (сажа и собственная моча). Это были его любимые детишки. Стайка ангелов, трубивших в свои беззвучные трубы. Он обожал их всех, но больше всего – самых ценных. Финансовый рейтинг был таким: сначала желтые на красном («гауды»), потом пурпурные на белом и, наконец, самые восхитительные – красные на белом.

«Семпер августус» – это название Клас шептал с благоговением, точно прихожанин в церкви. Царь царей, святейший из святых. Пять ценнейших луковиц еще спали в глубине земли. Он вырастил их из маленьких деток, купленных в прошлом году: только пять, на больше не хватило денег. Пять ослепительных цветков – белых, как кожа девственницы, в тонких рубиновых прожилках, похожих на веточки вен, и с бархатистым ложем цвета небесной лазури. Сам Соломон не мог бы воспеть их с большей страстью. «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, и любезна! И ложе у нас – зелень…» Вот они, его пять прекрасных дев! «Как лента алая губы твои… Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе… Пленила ты сердце мое…»

Теперь они засохли – осталась лишь горстка праха. Вся их красота ушла в землю, чтобы вскоре снова выйти на свет. Завтра большой день. Завтра он выкопает луковицы. Тогда они восстанут, как Христос, после долгой спячки, и их воскресение сделает Класа богатым.

Он спал. Видел, как во сне разверзлась земля. Из ее недр вышли воины с блистающими копьями. Вздохнув, он повернулся, прижался к телу жены и опять погрузился в сон. Ему приснился враг – большая черная собака. Она огромными прыжками неслась по улице… легко перемахнула через стену… приземлилась в его саду… Хищно оскалив зубы, чудовище огляделось по сторонам, бросилось к грядкам с тюльпанами и начало копать. Его когти вырывали из земли маленькие ручки и ножки – все, что осталось от любимых деток.

Зазвенел колокольчик. Клас резко вскочил с кровати. Подбежал к окну и крикнул: «Кто там?» Внизу снова звякнул колокольчик. Клас уловил какое-тот движение – сгусток промелькнувшей тени.

Через минуту он находился уже в саду, путаясь в собственной проволоке и натыкаясь на сбившиеся колокольчики. Они оглушительно гремели, будто церковный набат, призывающий грешников к покаянию. Клас внимательно осмотрел землю. На грядках отпечатался чей-то след. Слава богу, все цело. Грешнику удалось сбежать. Класа вновь спасла его сигнализация.

33. София

Всем этим простофилям нужны тюльпанные луковицы.

Петрус Гондиус, 1621 г.

В дверь постучали. На пороге стоял Геррит, слуга Яна, и протягивал мне письмо.

– Что случилось? – У меня упало сердце. – Что-то с Яном?

– Нет, госпожа.

Геррит – сама невозмутимость: всегда хмурый, флегматичный, с ничего не выражающим лицом. Он был родом из Маркена, где крестьяне всю жизнь вяло копошатся в густом тумане. Ничто на свете не могло пробудить в нем любопытство, и я была ему благодарна за это. Я дала Герриту на чай. Он ушел, и я открыла письмо. Наверное, Ян передумал. Не стал ввязываться в эту авантюру.

«Уничтожь это письмо, когда прочитаешь». Я ошиблась. Ян писал, что ночью пытался ограбить садовода. Разумеется, одно преступление влечет за собой другое. Но ему помешали. Хозяин проснулся. К счастью, Яну удалось сбежать. «Нам придется купить луковицы».

Что ж, это проблема, но мы справимся. Нужно раздобыть побольше денег. Мы должны купить как можно больше луковиц, чтобы расширить бизнес и возместить неизбежные потери. Поднявшись наверх, я открыла шкатулку с драгоценностями. Жемчужные серьги, жемчужное ожерелье, сапфировые браслеты и подвеска. Не так уж много. Корнелис всегда был щедр ко мне и к моей семье, однако не любил разбрасываться деньгами, когда речь шла об украшениях. Его не интересовали безделушки. Он предпочитал тратить средства на картины, на обстановку комнат, на одежду. Главным образом, на свою. В этом отношении он был на редкость расточителен. Помню, как я удивилась, впервые заглянув в его бельевой шкаф и обнаружив, что он набит вещами. Тридцать подштанников, семьдесят рубашек, двадцать пять воротничков, сорок пар гофрированных манжет, тридцать брыжей, девяносто носовых платков… Ящики буквально ломились от белья. На прошлой неделе пришлось вызвать плотника, чтобы подтянул петли.

Я взяла из шкатулки несколько вещей и положила на кровать. Заложить все сразу было нельзя – Корнелис мог заметить, – но я собиралась тайком вынести их из дома. Вошла Мария. Разумеется, она знала о нашем плане. В конце концов, все вертелось вокруг нее. Она согласилась, но, кажется, до сих пор не могла прийти в себя. Я рассказала о неудачном ограблении. Мария посмотрела на драгоценности, рассыпанные на покрывале. Вид у них был скромный и даже жалкий, словно у маленьких птичек, подстреленных неумелыми охотниками.

– Мне страшно, – пробормотала она.

Странно было слышать это от Марии. Ее всегда отличали трезвый разум и практичность. Я сделала вид, будто не поняла.

– Не волнуйся, денег хватит, – заверила я. – Мы накупим еще луковиц и заработаем гораздо больше.

– Я опасаюсь не этого.

Наступила ночь. Я вышла во двор. Цветы вдохнули в меня смелость. Нет, я не боялась вкладывать в них деньги, хотя знала, что их пышная красота быстро отцветет. Они были красивы, но бесчувственны. Что они знают о суетности жизни, о тщетности наших желаний, – они, пришедшие в этот мир, чтобы распуститься и сразу умереть?

Я остановилась, вдыхая их сладкий запах. Любовь к цветам невинна и чиста – в ней нет выгоды или корысти. Но тюльпаны являлись исключением: как только я начинала думать о них, во мне вздымалась жаркая, постыдная волна жадности и похоти. Я говорила себе: на следующий год посажу здесь несколько тюльпанов. И лишь потом поняла, что следующего года уже не будет.

Я расхаживала по двору как обреченная узница. В темноте под ногой у меня что-то хрустнуло. Готовясь к замужеству, я часто слышала пословицу про улитку: мол, она хорошая домохозяйка, потому что всегда носит свой домик с собой.

А теперь на одну улитку стало меньше. Она исчезла, и ее домик тоже.

34. Ян

«Петер. Я тебя очень люблю, Ян. Поэтому хочу предложить одно выгодное дельце. Делаю это бескорыстно, из чистой дружбы.

Ян. Слушаю внимательно, дорогой.

Петер. У меня есть луковица тюльпана „арлекин“. Это очень красивый сорт и вдобавок очень ходовой на рынке.

Ян. Но я же никогда в жизни не занимался цветами. У меня и сада-то нет.

Петер. Ты ничего не понимаешь. Прошу тебя, выслушай меня внимательно, не перебивай. Кто знает, может, именно сегодня счастье постучится в твои двери. Могу ли я продолжать?

Ян. Да, да, конечно.

Петер. Так вот, луковица „арлекина“ стоит сто флоринов. Во имя нашей ничем не запятнанной, как я уже говорил, дружбы я готов отдать тебе ее за пятьдесят флоринов. Без всяких усилий ты сможешь заработать кучу денег.

Ян. Действительно, очень интересное предложение! Такой истории со мной еще, пожалуй, в жизни не случалось. Ты только объясни, что я должен делать с этим „арлекином“? Не буду же я стоять с ним на перекрестке.

Петер. Я открою тебе секрет… Хорошенько запомни, что я говорю. Ты чего вертишься?

Ян. Слушаю, только в голове у меня слегка мутится…

Петер. Сделай точно то, что я тебе скажу. Пойди на постоялый двор „У льва“. Спроси у хозяина, где собираются торговцы тюльпанами. Войдешь в указанную комнату. Кто-то скажет очень грубым голосом (но ты не робей): „Здесь кто-то чужой!“ В ответ ты должен закудахтать курицей. И тогда тебя включат в число торговцев…»

Современная пьеса, процитированная З. Хербертом в книге «Натюрморт с удилами»

Прошла всего неделя, и вот уже Ян – дело происходило в его студии – пытался заключить сделку с тем самым человеком, которого недавно чуть не ограбил. Ему было не по себе от того, что они оказались в одной комнате при свете дня, хотя вряд ли этот человек мог его узнать. Ян слышал о нем от собутыльника в Петушьей таверне, и тот заверил, что у Класа есть хорошие запасы, которые к тому же надежно охраняются. В последнем Ян убедился на собственном опыте.

Садовод ерзал на месте. У него был такой вид, будто он чувствовал себя не в своей тарелке и мечтал поскорее удрать домой. Он сказал Яну, что уже выкопал все свои луковицы и теперь хранит их под замком. В его глазах мелькал нездоровый блеск.

– У меня есть пять луковиц «семпер августус», – говорил он хриплым от волнения тоном. – Но они вряд ли вам по карману.

Проблема заключалась в том, что и остальные луковицы, которые он принес, оказались художнику не по карману. В его распоряжении имелись деньги, вырученные за драгоценности Софии, а также собственные сбережения и то, что он занял у Маттеуса. Но все равно этого не хватало. Однако Яну надо было покупать, и покупать очень много. Он заказал мешок «гауд» – желто-красных, самых дешевых, – и корзину с «адмиралами», их точное название Ян не запомнил. «Я потратил уйму времени на сбор налогов, – пошутил Клас, – а теперь вступил в морской флот». Ян нуждался в больших закупках, чтобы сколотить состояние, которое в буквальном смысле стало для него вопросом жизни и смерти.

– Возьмите какую-нибудь картину. – Художник подвел Класа к полотнам. – Например, «Воскресение Лазаря». Она стоит тридцать флоринов.

Ян стал доставать холсты и доски и расставлять их вдоль стены. Якоб, растиравший краски, с удивлением посмотрел на него.

– Возьмите «Жертвоприношение Авраама» или «Пейзаж с коровами».

– Но, господин… – начал Якоб.

– Молчи! – крикнул Ян. – Возьмите «Женщину, застигнутую за адюльтером».

Клас фон Хогхеланде стоял, почесывая в затылке.

– Как насчет натюрморта? Того, что с цветами? – Он указал на стоявшую в углу доску. – Смотрите, там, между водосбором и цветком калины, большой тюльпан? Это «Генерал генералов».

– Неужели?

– Вы, художники, – полные невежды.

– Мы просто рисуем то, что видим.

– Неужели? – усомнился садовод. – Нарциссы и лилии в одном сезоне? Это невозможно.

– Возможно, когда их рисую я.

– Что за изысканный цветок, какая гамма красок! – восхищенно воскликнул Клас. – Вы так хорошо это схватили – капли росы на лепестках…

– Спасибо, но…

– Странно, правда? Цветы преходящи, а картины живут вечно. – Голос Класа дрогнул от волнения. – И все же луковица стоит в три раза дороже, чем ваше полотно. Чем вы это объясните? – Он вздохнул и быстро проговорил: – Добавьте картину, и по рукам.

Якоб охнул. Ян даже не взглянул в его сторону.

Кучка зелени, и больше ничего. Ян потратил на тюльпаны столько денег, сколько мог бы заработать за целый год. Вид у луковиц был невзрачный. И все-таки они стоили дороже картин, драгоценностей, золота. В них, напоенных солнцем и дождем, заключалось его будущее.

Ян был слишком взбудоражен для работы. Ему хотелось пообщаться с Софией. Он очень скучал по ней: она находилась близко и в то же время далеко, запертая в своей домашней тюрьме. Ян хотел рассказать ей о Класе, о безумном блеске его глаз и об обвисших штанах, которые тот постоянно подтягивал. Он жаждал поведать ей все, что увидел и почувствовал за это время, все слова, какие скопились в нем с момента их последней встречи. Интересно, думает ли она о нем сейчас? И что делает в эту минуту: шьет или просто смотрит в окно, подставив лицо солнцу, а оно блестит на ее хорошеньком носике? Его тянуло к ней так, что у него кружилась голова. Ян говорил себе: еще несколько месяцев, и они будут вместе, навсегда.

Он прошел мимо ее дома, но тот казался вымершим: ни одного лица в окне. Наверное, отправилась за покупками. Он спустился к рынку, но было уже поздно, продавцы убирали свой товар. День был таким странным, что потерял чувство времени.

Извозчики топтались возле своих лошадей, ожидая пассажиров. Когда появлялся клиент, они бросали кости, чтобы решить, кто его возьмет. Ян подумал: с виду все мы так невозмутимы, а в душе – азартные игроки. Люди, одержимые страстями. Он тоже пустился в рискованную авантюру, и на сей раз игра идет по-крупному.

Ночью ему приснилось, будто все люди стали тюльпанами и вместо шей из воротников у них торчали стебли. Они кивали разноцветными головками, грациозно склоняя их направо и налево. Яну казалось естественным, что Амстердам населен цветами. Он стоял посреди площади и звал Софию. Она шла к нему, качая цветочной головой. Конечно, это была София: он узнал ее фиолетовое платье. Ян предложил ей уехать с ней за море. Она энергично закивала. Ее лепестки осыпались и обнажили голый пестик.

Друг Яна, Маттеус, знал одного подходящего врача. Его звали доктор Сорг. Он сделал аборт горничной, которую обрюхатил Маттеус, и взял в оплату одну из его картин – «Пирующие крестьяне».

– Зачем он тебе понадобился? – со смехом спросил Маттеус. – Семейные проблемы с очередной потаскушкой? Когда ты наконец перестанешь таскаться по бабам и успокоишься с какой-нибудь приличной девчонкой? Из Геррита плохая жена.

Ян встретился с доктором в небольшой аптеке, расположенной в районе доков. Оказалось, это был неудачный выбор. Доктора ненавидели аптекарей, потому что те уводили у них клиентов. Они принадлежали к той же гильдии и изображали врачей, восседая за прилавками под чучелам крокодилов и бормоча что-то невнятное вместо консультаций. Даже одевались так же – в плащи и остроконечные шляпы.

– Какого черта вы притащили меня сюда? – буркнул доктор Сорг.

Ян считал, что это подходящее место. Но доктор выбежал из аптеки и повел его в соседнюю таверну.

– Так в чем дело? – спросил он.

– Пару лет назад вы оказали услугу моему другу. Обе стороны остались довольны, и он рекомендовал мне вас как опытного человека.

У доктора были рыжие волосы и узкое лицо, похожее на мордочку лисицы. Ян понимал, что должен полностью довериться ему. В его руках окажется судьба трех человек – даже четырех, если считать младенца. За прошедшие недели Ян успел проникнуться покровительственными чувствами к Марии, самой беззащитной и уязвимой в их компании. Иногда ему казалось, будто он сам отец ребенка.

– Я хочу, чтобы вы приняли роды у одной женщины. Ее безопасность – прежде всего…

– Вы полагаете, я недостаточно компетентен?

– Нет. – Как он обидчив, однако. – Не в этом дело. Просто есть сопутствующие обстоятельства. Например, секретность.

Ян помолчал. Чтобы план сработал, придется выложить все начистоту. Иначе ничего не получится. Он глотнул пива и начал свой рассказ. Исповедоваться какому-то незнакомцу, поверять ему свои заветные мысли… Ян чувствовал смущение и говорил с запинкой. Вся эта затея стала казаться ему безумной.

Когда он закончил, наступило долгое молчание. Доктор сидел, уставившись в кружку с пивом. Ян посмотрел на его руки: белые, с длинными пальцами. Они машинально поглаживали кружку. Ян старался не думать, в каких местах побывали эти пальцы.

– Риск, – наконец произнес доктор. – Огромный риск.

– К сожалению, нам придется на него пойти. Иного выхода нет.

– Риск для служанки, риск для вашей подруги. – Доктор Сорг посмотрел ему в лицо. – Наверное, вы очень сильно любите эту женщину?

Ян кивнул. Врач вздохнул:

– Вы счастливый человек.

Он поглаживал кружку тонкими чувствительными пальцами. Было еще рано, в таверне, кроме них, сидели трое матросов – симпатичных молодых парней, игравших в карты. Доктор Сорг взглянул в их сторону.

– Когда-то я тоже любил одну женщину, – пробормотал он. – Но… струсил. Испугался позора, презрения общества, потерять работу, остаться без денег… И потом жалел об этом всю жизнь. – Доктор поднял кружку, но рука задрожала, и он поставил ее на стол. – Мне не хватило смелости…

Ян посмотрел на пол. Там валялись сломанная трубка и горстка устричных раковин. Будто страничка, вырванная из книги эмблем и символов. Если бы ее автором являлся какой-нибудь художник, Ян сумел бы догадаться, что он имел в виду.

– Вот почему я стал помогать людям, – продолжил доктор. – Вся жизнь – риск. Я врач и прекрасно это понимаю. Но есть люди, которые ходят по самому краю, и они мне по душе. Я восхищаюсь ими, поскольку сам не способен на подобный поступок.

Ян одобрительно кивнул. Ему стал нравиться этот колючий и эмоциональный человек. Он снова взглянул на дрожащие руки доктора и подумал: а справится ли он? Его собеседник, видимо, почувствовал это.

– Она будет в надежных руках, – заверил он.

– Кто из них?

– Обе. – Врач развеселился. – А теперь о деньгах.

Он назвал Яну свои условия. Сначала аванс для него и для помощницы – ему придется нанять акушерку, женщину, которой полностью доверяет. Ян отсчитал деньги, беспечно пожав плечами. Это всего лишь горстка луковиц. Но за его безмятежным видом скрывалось глубокое волнение. Тюльпаномания добралась и до него – он стал ее преданным слугой. Но какой дерзкой и ветреной была эта девчонка! Флиртовала со всеми подряд, маня и увлекая за собой. А когда он думал, что потерял ее навеки, сама падала ему в объятия и отдавалась в его руки, наполняя счастьем и блаженством. На какое-то время Ян чувствовал себя полностью удовлетворенным. Но потом в нем опять просыпался голод, жестокий и ненасытный. Вот такой была эта госпожа. Кто мог перед ней устоять?

Месяц назад, в июле, Ян был глупым и наивным новичком. Спекулянты казались ему сумасшедшими. Теперь он сам вступил в их ряды и уже успел утроить свое состояние. Его «адмиралы» пошли в бой, добыв ему чудесные трофеи. Цены на тюльпаны взлетели до небес, и Ян заработал столько, что сегодня мог расплатиться с доктором, и еще остались деньги на покупку новых луковиц. Он едва успевал рисовать. Каждый день посещал таверну, где его новые друзья, такие же безумцы, вели буйный торг в клубах табачного дыма.

– Кроме того, вы должны выдать мне долговую расписку на окончательную сумму, – продолжил доктор и назвал цифру.

У Яна отвисла челюсть.

– Не забывайте про риск, – добавил Сорг. – В том числе и для меня.

«А я-то умилялся его сентиментальности», – подумал Ян. Он достал листок бумаги. «Я, Ян ван Лоо, обещаю…» Ян записал требуемую сумму своим крупным грубоватым почерком. Сколько тут нулей! Но он нарисовал их с профессиональной гордостью: они были абсолютно круглыми. Этому его научил мастер, который жил в Риме и усвоил многие традиции Ренессанса. Его нули были такими же круглыми, как полная луна в «Ночном пейзаже». Или как мыльные пузыри на портрете мальчика кисти Халса – символ тщетности и мимолетности земной жизни.

Доктор Сорг сложил бумажку и убрал в карман. Ян пожал ему руку. Вся жизнь – игра. Разве не воле случая он появился на свет? Зачни его родители днем раньше или позже, это был бы уже другой ребенок. И разумеется, лишь по воле случая он встретил Софию, любовь всей своей жизни.

Он обязательно добудет денег. Он знает, как умаслить госпожу фортуну, и ему известны правила игры. А когда игра закончится, Ян непременно победит, ведь до сих пор ему всегда везло.

35. Осень

Пока собаки лают, зайцы разбегаются в лесу.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Осень обрушилась на землю как потоп. Дождь неистощимыми потоками размывал дороги. Деревья вырывало с корнем, реки выходили из берегов и заливали пастбища. Целые поля уходили под воду, возвращаясь в ту стихию, откуда некогда возникли. Лодки тонули в море, и их обломки выбрасывало на песок, словно горсти ореховой скорлупы. Кораблю Корнелиса удалось вернуться, но самое большое судно из Московии – с грузом меха, амбры и китового жира – пропало без следа. Колокола в церквах звонили по душам усопших.

В Амстердаме срывало колпаки с печных труб, а сточные канавы выливались на улицы. На одном из недостроенных домов на Кайзерграхт с лесов свалился строитель – жертва своей самоуверенности. Ходить рядом с каналами стало опасным: людей опрокидывало ветром. В воде плавали тела: тюльпаномания разорила многих горожан, и они, упившись до смерти, окончательно шли ко дну.

Дожди закончились к середине октября. Город окутал туман. Звуки стали глуше, дома почти исчезли. Люди перестали различать, где заканчивается улица и начинается вода. Они падали в каналы, и волны много дней носили их по городу, пока не рассеялся туман.

Ночью царила тишина. С залива беззвучно наползала густая мгла. Прохожие невидимками скользили по улицам: туман был таким плотным, что они едва могли разглядеть свои руки, поднеся их к самому лицу. Амстердам стал городом призраков и нераскрытых преступлений, потому что те, кто их совершал, бесследно растворялись в белой мгле.

36. София

Дурак – кошельку враг.

Висгер. Эмблемы, 1614 г.

Я мысленно благодарила Бога. Туман был Его дыханием, милосердно скрывавшим нашу жизнь. Теперь я могла безопасно ходить по улицам. Вокруг мелькали смутные фигуры, низко опускавшие головы и всегда смотревшие себе под ноги. Никто меня не замечал; каждый был словно замотан в толстый кокон.

Мы с Яном совсем осмелели. Окна моей спальни выходили на улицу. Корнелис крепко спал в соседней комнате. По ночам Ян бросал камешек мне в стекло, и я, украдкой спустившись вниз, отпирала ему дверь. Правда, я не решалась пускать его в свою постель. Но любовные утехи уже не являлись нашей главной целью. Теперь нас одолевала иная похоть: мы могли часами шептаться, обсуждая наш тайный бизнес.

Я записывала заработанные суммы. Ян приносил листок бумаги, дрожавший у него в руках. Раз за разом мы ставили на карту все – и побеждали. Теперь Ян играл по-крупному. Он включился в длинную цепочку перепродаж и зарабатывал на фьючерсных сделках. Мы разговаривали как два эксперта. Никто из нас давно не видел луковиц: они превратились в отвлеченное понятие. Мы покупали луковицы, которые никогда не держали в руках и за которые ничего не платили, и сразу перепродавали их с наценкой. Луковицы по десять раз на дню меняли хозяина, продолжая лежать в земле. Мы сидели над листочками, вглядываясь в строчки головокружительных цифр. Я так волновалась, что у меня опять пошла носом кровь и вся бумага была в красных пятнах.

Мы забыли не только про постель. Ян давно забросил живопись. Охваченный тюльпанной лихорадкой, он проводил дни в четырех тавернах, шепча при входе условленный пароль, чтобы его впустили в комнату, где шли торги. Я не могла ходить вместе с ним: меня бы узнали, потому что теперь почти весь город сидел в тавернах. Ян участвовал в аукционах, проводившихся там же. На стене крутились деревянные диски, на них мелом писали стоимость товара. Начинался торг, цены стирались и переписывались заново, пока не заключалась сделка, которую тут же отмечали под звон бокалов. Ян занимал деньги у своих друзей, чтобы делать новые покупки, а через неделю возвращал им двойную сумму. Настоящее волшебство! Господь нам улыбался. Он был на нашей стороне.

Я вытерла с бумаги кровь, на ней осталось несколько бурых пятен.

В последнее время Мария изменилась. Раздалась вширь, разбухла, как луковица на самых лучших удобрениях. Вчера за ужином Корнелис заметил:

– Ты видела эту великаншу? Когда-нибудь она съест нас вместе с домом.

– У нее всегда был хороший аппетит, – возразила я.

Она и ходить стала по-другому, раскачиваясь, как тяжело нагруженный корабль. Ей приходилось прилагать столько усилий, что она с трудом переводила дух. Уже несколько месяцев я делала за нее почти всю домашнюю работу, убиралась в доме и мыла пол. Главное, не потерять ребенка. Я тоже с трудом переводила дух. Никогда прежде мне не доводилось так много и тяжело трудиться. Мы словно поменялись местами: я стала служанкой, Мария хозяйкой, выполнявшей легкую работу, – и не только в рамках домашнего хозяйства.

– Забавно, – заметила она со смешком. – Вы переодевались в мое платье, а я – в ваше.

Мария призналась, что мерила мой синий жакет, отороченный мехом, и красовалась в нем перед зеркалом. Мы поменялись даже нашими руками. Мои стали грубыми и потрескавшимися, как у служанки.

– Смажьте их гусиным жиром, – посоветовала Мария. – Это сделает вас госпожой.

А ее пальчики понежнели, будто у знатной дамы.

Наш дом тоже изменился. Теперь я знала его гораздо лучше – до ломоты в спине: дельфтскую плитку с игравшими детишками, мраморные полы, которым не было конца. В верхних комнатах я натирала паркет, целое море паркета. Засучив рукава, скребла и полировала его шашечки, потом со стоном поднималась. Тисненая обивка в Кожаном кабинете поглощала тонны пыли. У меня болела спина, пока я стояла на стуле и орудовала своей длинной щеткой. В кухне приходилось чистить мокрой тряпкой кирпичный пол. Раньше дом казался чередой комнат, где я могла сидеть в креслах, расхаживать взад-вперед и открывать окна, чтобы посмотреть на улицу. Я считала его просто фоном, на котором протекала моя жизнь. А теперь досконально знала в нем каждый кирпич, каждую трещинку в стене. Как мне хотелось нанять еще служанку! Но, разумеется, это было невозможно. Нельзя вводить в дом чужого человека, тем более сейчас, и я изо всех сил сопротивлялась попыткам Корнелиса завести новую прислугу.

Я была уже на последнем месяце и носила толстую подушку, привязанную на тесемках к поясу. Госпожа Моленар, наша любезная соседка, одолжила мне свою одежду, которую надевала во время беременности. А Мария просто вшила в платье дополнительные куски ткани. Нагибаться стало очень неудобно – удивительно, как это делают беременные женщины? Мне постоянно хотелось вытащить свою подушку, но я боялась, что неожиданно вернется муж. Корнелис стал очень заботливым и несколько раз в день появлялся в доме. Проверял, все ли у меня в порядке.

Однажды нас навестил доктор Сорг, осмотрел Марию в верхней комнате и сообщил, что она полностью здорова. Затем, помыв руки, спустился вниз и объявил Корнелису, что я в отличной форме. У него было узкое серое лицо, как у гончей, и огненная шевелюра. Я никогда не доверяла людям с рыжими волосами. Впрочем, свою роль он сыграл безупречно. Уходя, шепнул мне на ухо: «С вашим другом все в порядке. Вы смелая и удивительная женщина». Мария заметила, что от его рук пахло фиалками.

Мария изменилась не только внешне. В последние недели она полностью ушла в себя. Подолгу сидела у погасшего камина, целые часы проводила у окна, глядя на угасавший день, будто в ожидании какого-то неведомого посетителя. Хуже того, Мария отдалилась от меня: наша прежняя дружба исчезла.

– Вечно вы с вашими деньгами! – бросила она в сердцах. – Только и думаете, что о барышах. А как же я?

– Но я делаю это для тебя! Тебе это нужно так же, как и нам. Скоро все закончится, и мы обе будем свободны.

– Вам-то легко говорить, – с горечью возразила она. – Вы стали совсем другой, София.

Теперь она обращалась ко мне по имени, а не «госпожа». Я не возражала. Понимала, что за ее гневом скрывается страх. Ей предстояли роды, трудное путешествие в бурных и опасных водах: путешествие, которое Марии придется совершить одной, без помощников и провожатых.

Вчера Ян заработал шестьдесят пять флоринов. Шестьдесят пять! Плотник, ремонтировавший наш бельевой шкаф, получал столько за год. Он всегда ворчал по этому поводу.

– Займитесь тюльпанами, – посоветовала я. – Это очень легко.

– Цыплят по осени считают, – возразил плотник. – Помяните мое слово, рано или поздно их всех одурачат.

Старый жалкий пьянчуга!

Я встретилась с Яном в условленном месте у фонтана. Он сильно похудел, у него ввалились щеки. Волосы, прежде кудрявые и блестящие, теперь потускнели. Мы с ним даже не поздоровались; сверкнув взглядом, он сразу схватил меня за руку.

– Скажи, скажи мне, что согласна! Только хватит ли у тебя смелости? – Ян крепко сжал мое запястье. – Счастье на нашей стороне. Скажи, что мы должны положить все яйца в одну корзину!

Я понимала, о чем он говорит: о самом большом, самом опасном риске, который только можно вообразить. О царе царей, «семпер августусе». У Класа ван Хогхеладне осталась последняя луковица.

На это уйдут все наши деньги и большая сумма сверху. Значит, придется много занимать. Цены на луковицы прыгали как сумасшедшие. Все или ничего. Но если мы выиграем, то оплатим все старые долги и начнем новую жизнь с хорошим капиталом.

– Я считаю, нам надо это сделать, – твердо ответила я.

– Моя любовь, мой лепесточек! – воскликнул Ян.

Некоторое время мы сидели молча, оглушенные своим решением. «Мой лепесточек» – так теперь называл меня Ян.

Роды могли начаться в любой момент. К счастью, у Марии был маленький живот – крепкая и аккуратная выпуклость, слегка оттянутая книзу. На посторонний взгляд, она казалась просто полной девушкой, грузной и неповоротливой под зимним платьем. Теперь Мария редко выходила из дома, и когда мы шли на рынок, все взгляды обращались на меня, шествовавшую во всей своей красе. Беременные женщины всегда привлекают внимание. К тому же Мария была служанкой, а прислуга – даже в нашей просвещенной стране – обычно мало кого интересует.

Оставшись одни, мы могли наконец расслабиться. Впрочем, это слово очень слабо передает то напряжение, в каком мы постоянно пребывали. Чрево Марии приобрело для нас огромное значение, оно действовало на нас так же, как сила притяжения земли действует на приливы. Легкомыслие первых недель давно исчезло (тогда Мария говорила со смешком: «Забавно, если вы тоже забеременеете»).

Мою спальню подготовили к началу родов. Наши соседи принимали в этом участие. За экраном у камина поставили деревянный утеплитель. Госпожа Моленар прислала нам плетеную колыбельку, сделанную в форме лодочки. Мой муж держал наготове родильную рубаху. На полках поставили тарелку с кашей-размазней и ложку, чтобы поддерживать меня во время моих трудов, рядом разместили чашу с пряным вином – отметить счастливое событие. Еще одна соседка, у которой был свой экипаж, предложила съездить за моей матерью, как только начнутся схватки, но я ответила, что она слишком слаба для подобного путешествия. Я соврала семье насчет сроков своей беременности: они ждали, что ребенок появится на несколько недель позже.

Разумеется, настоящие роды должны бы произойти не здесь. Пока Корнелис находился на работе, я отвела Марию на чердак. Она пыхтела и кряхтела, поднимаясь по узкой лестнице, больше похожей на стремянку, и несколько раз останавливалась, чтобы перевести дыхание. Это была темная и тесная комнатка с огромными поперечными балками на потолке. Корнелис не появлялся тут годами; сюда вообще никто не заходил. Я почистила комнату, вымела паутину и посыпала пол лавандой. Затем приготовила родильное ложе для Марии – простую кровать, на которой раньше спала прежняя служанка.

В углу стояла картина – «Любовное письмо». Моя художественная копия, погруженная в свои мысли и застывшая на пороге важного решения. Она казалась девственной, неискушенной. Но решение было давно принято, и я почти не узнавала это невинное создание.

Мария сидела на кровати и стонала. У нее болела поясница. Я присела рядом и потерла ей поясницу.

– Он хороший доктор, – успокоила я. – А она – прекрасная акушерка. Они тысячу раз принимали роды. Ты в надежных руках.

Внезапно Мария ударилась в слезы:

– Мне нужен мой Виллем!

– Они о тебе позаботятся, дорогая.

– Хочу, чтобы он находился рядом.

– Он не вернется.

– Я хочу моего Виллема! – Мария уже рыдала навзрыд. По ее лицу текли слезы. – Как он мог оставить меня в таком положении?

– Он ничего не знал. Лучше забудь о нем. – Я вытерла ей глаза своим платком. – Скоро у тебя будет очаровательный малыш…

– Я хочу Виллема!

Я попыталась обнять ее и успокоить. Это было трудно – с моей подушкой и ее животом. Объятия не получились, поэтому я стала гладить Марию по волосам, по животу. Под ее передником что-то задвигалось. Ребенок бил ножками. Он колотил ими с такой силой, что у меня вздрагивали руки. Его нельзя было удержать.

– Чувствуешь? – спросила я. – Он хочет вылезти. Когда это случится, мы все будем свободны.

37. Якоб

Посылаю тебе человеческую фигуру для занятий живописью. Используй ее, не позволяй ей стоять праздно, как это было здесь, но рисуй, рисуй с усердием, особенно крупные картины с группами людей, за которые тебя хвалил Петер Молейн. Если ты станешь писать современные картины, сценки из жизни, они потребуют гораздо меньше времени. Будь трудолюбив, чтобы закончить те полотна, какие ты уже начал. С Божьей помощью, они понравятся всем, как уже нравились в Гарлеме и Амстердаме… Служи прежде всего Богу, будь скромным и учтивым с каждым, так ты добьешься успеха. Посылаю твою одежду, длинные кисти, бумагу, мел и все хорошие картины…

Письмо Герарду Терборху, написанное его отцом, 1635 г.

Якоб был амбициозным юношей. Он знал, что далеко пойдет. В шестнадцать лет заранее распланировал будущую жизнь. В двадцать пять собирался стать уважаемым художником с собственной просторной студией. Он будет специализироваться на портретах, поскольку в Амстердаме много людей, желающих, чтобы их обессмертили на полотне. В тридцать лет Якоб станет получать самые крупные заказы – от городской власти, гильдии ювелиров, национальной гвардии. Не только портреты, поясные или в полный рост – первые подешевле, вторые подороже, – но настоящие большие картины, которые выставляются в общественных местах и делают автора известным за границей.

Образцом для него являлся не Ян, к которому он испытывал смешанные чувства. Гораздо больше он восхищался Николасом Элиашем и Томасом де Кайзером, успешными портретистами, достигшими пика славы. Они брали заказы, выполняли их на должном уровне и сдавали работу в срок. В конце концов, живопись – такое же ремесло, как всякое другое. Тот, кто в нем преуспевает, получает больше денег. Его идеалом был Геррит Доу, бывший ученик Рембрандта ван Рейна. Вот уж кто совсем не походил на своего странного и капризного учителя! Доу дотошно выписывал на картинах все детали, поэтому они пользовались высоким спросом. Йохан де Байи приобрел для своей коллекции двадцать семь его работ, а шведский посол в Гааге платил тысячу флоринов в год – тысячу! – только за право первого выбора. Якоб считал стиль Доу непревзойденным. Строгость и аккуратность – не то, что размашистые мазки Рембрандта или кричащая палитра антверпенского виртуоза Питера Рубенса. Якобу нравилось, когда все находилось под контролем.

Живопись – работа, а не игра. Якоб не любил излишеств. Тюльпанное безумие, охватившие Голландию, оставило его равнодушным. Он не испытывал к этим людям ничего, кроме презрения. В отличие от своего учителя, не был мечтателем. Максимум, что он себе позволял, это пройтись субботним вечером по самым престижным улицам Амстердама и посмотреть, как строятся новые дома. Когда-нибудь Якоб тоже приобретет себе особнячок, но лишь после того, как упрочит свое благосостоянии. Позднее, окончательно встав на ноги, подыщет себе какую-нибудь приличную девушку из хорошей семьи.

Якобу многое не нравилось в своем учителе. Например, его студия находилась в полном беспорядке. Не студия, а свинарник. Кисти выглядели так, словно их глодали крысы. Когда к Яну приходил заказчик, он принимал его в своей рабочей одежде. Где уважение к клиенту? А тут еще этот потрепанный слуга, слонявшийся по дому днем и ночью… Где он только откопал его? В сточной канаве?

Но хуже всего то, что учитель был распутником. Маттеус не зря предупреждал Якоба на сей счет. Ян состоял в прелюбодейной связи с замужней женщиной. Возвращаясь вечером к себе домой, Якоб не решался рассказать об этом родителям. Они пришли бы в ужас и забрали бы его из учеников.

Разумеется, именно распутство отвращало Яна от работы. Потеря семени обессиливает мужчину и истощает его кровь. А тут еще эта история с тюльпанами. В последнее время Ян выглядел совсем не респектабельно – воспаленный взгляд, растрепанная борода. Не стригся уже несколько месяцев. Где его профессионализм? Бывали дни, когда он вообще не подходил к мольберту.

Якоб был разочарован. Он рассчитывал на большее. Однако в этом были и свои плюсы. В первый год ученикам обычно поручают рутинную работу: мыть кисти, точить карандаши, грунтовать холсты, натягивать их на подрамок. Если повезет, могут дать скопировать какую-нибудь работу мастера.

Но теперь Ян часто отсутствовал. Даже если заглядывал в студию, то просто сидел молча. Он уже опаздывал с несколькими заказами и все больше полагался на помощь Якоба. В последние месяцы Якоб стал скорее его партнером, чем учеником. Летом Ян начал сразу три картины: «Пейзаж с пастухами», «Похищение Европы» и еще один холст, изображавший – по мнению Якоба, весьма достоверно – «Последствия невоздержанности». Кроме того, взял заказ на портрет одного важного чиновника в городском суде. Но у него совсем не было времени на работу, и он поручил Якобу закончить полотна. Не только фон или одежду – все целиком. Якоба это обрадовало. Он знал, что может рисовать не хуже мастера. А поскольку он дисциплинированный человек, то скоро станет его успешным конкурентом. Ему иногда казалось, будто он должен давать уроки мастеру, а не наоборот.

В начале ноября Яну предложили крупный и выгодный заказ: написать групповой портрет попечительского совета лечебницы для прокаженных. А он отказался.

– Почему? – спросил Якоб, застыв с кистью в руках.

– Потому что я скоро уеду.

– Как?

Ян помолчал.

– Я должен извиниться, Якоб. Надо было раньше тебе сказать. – Он тяжело опустился на кровать. – В общем, у меня… возникли проблемы, и я должен уехать из страны.

– Когда?

– Через две недели. По срочному делу.

– А когда вернетесь?

Ян покачал головой:

– Я не вернусь. Я уеду навсегда. – Он посмотрел на Якоба так, словно видел его впервые. – Мне очень жаль.

Якоб в бешенстве швырнул кисть.

– Вы не можете этого сделать! Вы обязаны учить меня два года!

– Но возникли непредвиденные обстоятельства…

– Вы дали слово!

– Надеюсь, ты понимаешь, что…

– Мои родители заплатили вам пятьдесят флоринов!

– Я их верну.

– А как же мой экзамен? Мое членство в гильдии?

– Я найду тебе другого мастера. Тебя может взять Маттеус, уверен, у него найдется лишняя комната… Я его уговорю…

– Вы… вы… – Якоб подыскивал нужное слово. Он не привык ругаться. – Вы жулик!

Ян приблизился к нему и положил руку ему на плечо.

– Якоб, поверь мне, это очень важно.

– Для вас, – прошипел тот, сбросив его руку.

В дверь постучали. Ян пошел открывать. В комнату вошел мальчик. В голове у Якоба промелькнуло: «Наверное, мастер лжет. Просто решил избавиться от меня и взять другого ученика. Я слишком талантлив, вот в чем дело; он ревнует и боится, что я его обойду».

Но Якоб ошибался. Мальчик принес хозяину конверт. Ян открыл его и взглянул на содержимое. Потом подошел к стоявшей на столе шкатулке и порылся в своих бумагах. Достал кошелек и отдал его мальчику.

– Это залог. Остальное я заплачу в день отъезда. Все в порядке, мы договорились. – Ян нацарапал что-то на листке бумаги. – Вот моя долговая расписка.

Вскоре Ян ушел. Он никогда не запирал свою шкатулку: осторожность была не в его характере. Якоб открыл шкатулку и заглянул в конверт. Там лежало два билета на корабль «Императрица Востока», отправлявшийся пятнадцатого ноября в Батавию, Ост-Индия.

38. Мария

Даже если птичка попала в сеть, она может вырваться.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Роды задерживались. Ребенок должен был появиться в начале ноября, а было уже двенадцатое. Марию раздирали два противоречивых чувства. С одной стороны, ей хотелось родить малыша и со всем этим покончить. Марии было даже как-то неловко перед своими компаньонами: чем быстрее она выполнит свою часть сделки, тем скорее они смогут уехать. София говорила, что они взяли билеты на пятнадцатое. Время уходит. Если ребенок к тому времени не родится, придется переносить дату, а на это уйдут недели и даже месяцы. Мария все еще была служанкой и чувствовала свой долг перед хозяйкой.

С другой стороны, она боялась. «Это то же самое, будто тебя разрывают пополам, – рассказывала ей бабушка, взбивая масло. – Или вытягивают из тебя все кишки. Или вспарывают раскаленным ножом».

Мария скучала по бабушке, и по матери тоже. Сейчас она нуждалась в них даже больше, чем в Виллеме. Кто о ней позаботится? Уж точно не хозяйка. У нее свои дела. Мария чувствовала себя ужасно одинокой.

В эту ночь она спала урывками. Ребенок бил ножками. Живот стал твердым как камень; она не могла повернуться в кровати. Мария упрашивала малыша: не рождайся завтра, только не в этот несчастливый день, не тринадцатого числа. Подожди немного. Ей снова снились сны. Детишки выплывали из нее совсем без боли, целой стайкой… Она скользила по затопленным комнатам подводного дворца, и малыши юркали вокруг нее.

На следующий день, когда Мария чистила кильку, у нее начались схватки.

39. София

Тебя посеяли; время созревать.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Я услышала крик и бросилась в кухню. Мария стояла, согнувшись пополам.

– Началось, – выдохнула она.

Я помогла ей подняться на чердак: первый пролет лестницы, второй, третий. Казалось, это никогда не закончится. Наверху у нее снова начались схватки, и она села прямо на пол. Я зажгла фонарь, который приготовила заранее, и усадила Марию на постель.

– Мамочка, мамочка! – заныла Мария. – Не уходи.

– Я вернусь через минуту.

– Не уходи!

Я опрометью слетела с лестницы и выскочила из дома.

40. Госпожа Моленар

Страх – великий выдумщик.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Госпожа Моленар сидела в своей гостиной, напевала песенку своему маленькому Лудольфу и вытирала ему попку.

Спи, усни, мое сердечко.

На крыльце стоит овечка,

У нее маленькие ножки:

Просит молочка немножко.

Маленький Лудольф смотрел на нее с пониманием. Как же она была счастлива! Каждое утро, вставая с постели, госпожа Моленар благодарила Господа. Она жила в прекрасном доме на Геренграхт. Ее муж был мягким и добрым человеком, обожавшим свою семью. В качестве главного инспектора по гигиене занимал высокое положение в обществе. Щедро жертвовал бедным и имел красивый баритон. По вечерам сидел в домашнем халате и колпаке, окруженный детьми, и говорил: «Нет на свете счастья большего, чем это». Муж часами терпеливо играл в шашки со старшим сыном.

От этих мыслей миссис Моленар отвлек стук в дверь. Вслед за служанкой в комнату вошла София, ее беременная соседка.

– Кажется, уже началось, – с трудом выговорила она, схватившись за живот. – Пожалуйста, сообщите моему мужу в гавань, хорошо? – Она замолчала, согнувшись от боли, потом перевела дух и выпрямилась. – И еще, не могли бы вы послать кучера де Йонхов по этому адресу? – София сунула в руку госпоже Моленар листок бумаги. – Там живет акушерка. Скажите, что это срочно.

Та вскочила с места:

– Дорогая, давайте я пойду с вами…

– Нет, нет! Служанка позаботится обо мне, пока не приедет акушерка.

София вышла. Госпожа Моленар нахмурилась. Почему служанка сама не отнесла записку? Отпустить из дома хозяйку, в ее-то состоянии! До чего толстая и ленивая корова эта Мария! Госпожа Моленар всегда была такого мнения. В последнее время та всегда сидела сиднем, отдыхая неизвестно от чего. Поэтому и раздалась во все стороны, как свинья. Не говоря уже о том, что она нахалка.

Госпожа Моленар вытерла попку Лудольфа мягкой тканью. Ее служанка никогда бы не позволила себе подобного. Правда и то, что ей всегда невероятно везет со слугами. Это еще одна сторона ее великого счастья.

41. Корнелис

Ты смотришь на цветок, красой его плененный,

Но быстро вянет он, жарою опаленный.

Лишь слово Господа всегда живет в веках.

Что перед ним весь мир? Всего лишь жалкий прах.

Ян Брейгель-старший

Корнелис расхаживал по комнате. Из спальни Софии доносились крики боли. Каждый крик пронзал ему сердце. Если бы он мог выносить ребенка вместо нее! Отдал бы все на свете – свой дом, свое богатство, – лишь бы прекратить ее мучения.

На столе стояли песочные часы. Корнелис успел перевернуть их дважды: значит, страдания Софии длились уже два часа. Корнелис молча ходил по мраморному полу. Двухцветные плиты отмечали интервалы между криками: черная, белая, черная, белая, – словно он играл в какие-то чудовищные шахматы. «Мы все лишь фигуры в руках Господа».

Дом погрузился в неестественную тишину, будто затаил дыхание. Серый свет с трудом просачивался в комнаты. На блестящем дубовом столе с пузатыми ногами стояли песочные часы, рядом – пара подсвечников и недоеденное яблоко. Холодная неподвижность натюрморта. «Мертвая жизнь» – так называли этот жанр французы. Зловещая фраза, если вдуматься.

Сверху опять донесся хриплый вопль – немыслимый, нечеловеческий, от которого стыла в жилах кровь. На стене висела «Сюзанна и старцы». Когда-то ее пышное тело искушало Корнелиса. Он считал его соблазнительным – но как мерзко, как отвратительно все это выглядело теперь, когда его скотские желания привели к страданиям женщины, которую он любил больше всего на свете. Каждую ночь София смиренно и послушно уступала его похоти, а к чему это привело? К ужасной муке, какую он не мог с ней разделить.

«Господи, помилуй нас. Боже, спаси ее…» Черная… белая… черная… белая… Шагов между криками становилось все меньше. Схватки участились. Черная… белая… «Услышь, Боже, молитву мою и не скрывайся от моления моего; внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей…»

По лестнице торопливо спустилась повитуха.

– Пошлите за доктором Соргом! – крикнула она.

– Что случилось?

– Ничего, все в порядке. Необходима помощь.

Она назвала адрес доктора. Где эта чертова служанка? Корнелис схватил плащ: он сам сходит за врачом. Как Мария могла уйти в тот самый момент, когда она больше всего нужна? Когда он прибежал домой и бросился к Софии, жена сказала, что Мария отправилась к портнихе, но это было сто лет назад. А лавка портнихи всего в двух кварталах от дома. Куда она пропала?

Корнелис быстро накинул плащ и выскочил на улицу. Накрапывал дождь.

42. Ян

За все ухватишься – все потеряешь.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Ян расхаживал по комнате в клубах табачного дыма. На улице шел дождь. Полдень… С тех пор как мальчишка принес записку, он трижды перевернул часы. Мария рожала уже три часа.

Ян чувствовал себя бессильным: он, мужчина, не мог помочь двум страдавшим женщинам. Все это время он был слишком занят своими мыслями, чтобы думать о Марии. Но теперь сочувствие к ней пронзило его как игла. Он боялся за обеих: София ведь тоже вела опасную игру. Господи, какая женщина! И Мария тоже! А он – пустое место. Может лишь курить одну трубку за трубкой. От остроты сопереживания у него даже заболел живот. Мысленно Ян заклинал Марию родить здорового ребенка: тогда он сам возродится к новой жизни.

«Господи, спаси эту женщину, и я вступлю на путь праведности и последую за Тобой, куда Ты укажешь мне…»

Теперь Ян нуждался в Боге. Как он был слеп и беспечен, нарушая Его святые заповеди! «Не пожелай жены соседа твоего… Не прелюбодействуй…» Как глупо смеялся над религиозностью Софии! Но когда они уедут из Голландии, он станет другим человеком. Возможно, даже примет католичество.

Ян представлял Батавию. Теперь он намного больше знал о ней. Никаких пальм и папуасов: это нелепые фантазии. На самом деле Батавия более цивилизована. Возведенный на руинах разрушенной Джакарты, этот город со временем превратился в маленький Амстердам: со своими каналами, мостами, островерхими домиками, красивыми церквами и зданием суда. Там были даже мельницы, крылья которых вращал удушливый жаркий ветер.

Ян заключил с Богом сделку. Если в неизреченной Своей милости Он простит их прегрешения и позволит благополучно добраться до места, Ян и София превратятся в образцовых граждан, будут дважды в неделю посещать церковь. Он дал Господу это обещание от всего сердца.

43. Корнелис

Людские надежды – как хрупкое стекло, а жизнь слишком коротка.

Корнелис и доктор вошли в дом. Оба промокли до нитки. Доктор Сорг направился к лестнице. Корнелис попытался последовать за ним, но тот остановил его.

– Останьтесь здесь, – произнес он.

– Но…

– Мужу там делать нечего. Если хотите помочь, нагрейте воды.

Он поспешил наверх.

– Мария! – крикнул Корнелис.

Ответа не было. Где эта девчонка?

Из спальни донесся дикий крик. Корнелис похолодел. Если бы он мог хоть как-то ей помочь. Разумеется, он знал, что мужу там не место, но это разрывало ему сердце.

Он пошел в кухню и налил в сосуд воды. Руки дрожали. Наверное, он должен доверять врачу, но почему София решила взять его, а не доктора Бруха? В этом докторе Сорге было нечто странное: шепелявый голос, суетливые движения. Не говоря уже про рыжие волосы – верный признак неискренней натуры.

Корнелис поставил воду на печь и развел огонь. Он редко заходил в кухню – это было царство Софии и ее служанки. Взгляд его упал на развешанную по стенам медную посуду. В стеклянном шкафчике блестели соусники и блюдца, знакомые ему по тысяче застолий. Как все чисто и аккуратно в этой комнатке, где София как преданная жена готовила ему вкусную еду! На столе стояло накрытое блюдо. Корнелис снял крышку. Очищенная килька. У нее был жалкий вид – кучка тощих тел, головы разложены отдельно. Треугольные головы рыб мрачно смотрели на него стеклянными глазами.

44. Ян

Надень узду на свои желания, если не хочешь попасть в беду.

Аристотель

На улице стемнело. По окнам барабанил дождь. Уже семь вечера – и до сих пор ничего не известно. Ян знал, что сообщение может прийти не скоро, но ему казалось, будто весь город застыл в ожидании и готов вот-вот взорваться, как пороховая бочка. А Мария подвела к нему тлеющий фитиль.

Семь часов! Время тянулось еле-еле, но он знал, что роды могут продолжаться вдвое дольше. Втрое дольше. Мать рассказывала, что он сам не мог появиться на свет двое суток и чуть не убил ее. Больше всего ему хотелось отправиться в дом на Геренграхт и убедиться, что все идет по плану. Потому что, пока он не видел этого собственными глазами, ему с трудом верилось, что там вообще что-то происходит. Снедавшая его прежде тревога сменилась ощущением нереальности.

Студия тоже выглядела странно. Готовясь к отъезду, Ян упаковал вещи. Зачехленные картины стопками стояли у стены: он отправит их торговцу Хендрику Юленбургу, чтобы тот продал их и переслал ему деньги. Ян оставил себе только рисовальную тетрадь и несколько портретов Софии. Они уже лежали в его сундуке, готовые к отправке. Туда же он положил свою одежду и два платья Софии, тайком вынесенные из дома.

Через два дня их с Софией здесь уже не будет. Мария успела вовремя. Завтра Ян расплатится с долгами, а в пятницу утром, на рассвете, они сядут на корабль. До сих пор их дела шли удачно – если не считать последней сделки, от которой зависело все остальное.

Ян отломил хлеб, отрезал кусок сыра и начал есть. В доме больше никого не было. Якоб ушел неделю назад, в ярости хлопнув дверью. Геррит появлялся изредка. Отъезд Яна его не слишком беспокоил. Он и раньше подрабатывал грузчиком в одной местной таверне, а теперь устроился там окончательно. Ян любил своего слугу, тот был ему очень предан. Когда он получит деньги, то обязательно щедро вознаградит его.

Полыхнула молния. Ян подскочил на месте. Раздался оглушительный треск, словно разорвали сухое полотно. Это небеса разверзлись у него над головой.

45. Корнелис

Перед смертью все равны.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Наступила ночь. В городе бушевала гроза. Корнелис, сгорбившись, сидел перед камином и пил бренди. Крики наверху внезапно стихли. Наступило мертвое молчание. Он не мог шевельнуться. Ему сказали сидеть здесь и ждать. Корнелис накинул на плечи халат, но его все равно колотила дрожь. На улице было холодно, а камин почти не давал тепла в огромной комнате. Вот и хорошо: пусть он тоже немного пострадает.

Вскоре Корнелис услышал наверху плач. Слабый, но отчетливый. Плач повторился – тонкий и жалобный, будто пищал котенок. Корнелис упал на колени и сложил перед собой ладони. «Господи, благодарю тебя, что Ты услышал мои молитвы…» На лестнице послышались шаги. Это была повитуха – плотная приземистая женщина, крепкая, как амбарная дверь. На руках у нее лежал маленький сверток. Корнелис поднялся.

– Господин, – произнесла женщина, – у вас родилась хорошенькая дочка.

Сверток шевельнулся. Корнелис увидел черные мокрые волосики. Он хотел что-то сказать, но его смутило странное выражение на взмокшем лице повитухи.

– Примите мои соболезнования, – добавила повитуха. – Нам не удалось спасти вашу жену.

Доктор Сорг подвел его к двери спальни.

– Только на минутку, больше нельзя. И прошу вас не трогать ее. Есть опасность заражения.

– Заражения?

Доктор помолчал:

– Есть основания думать, что ваша жена страдала инфекционной лихорадкой.

– Чума?

Корнелис изумленно уставился на него. Наверное, он спит. Надо заставить себя проснуться. Он положил руки на плечи доктора и отодвинул его в сторону, словно стул. Корнелис вошел в спальню. В комнате было душно. В ноздри ударил резкий запах, пахло чем-то спертым и тяжелым, похожим на фиалки. Лицо Софии было накрыто простыней. Доктор осторожно отодвинул покрывало в сторону. Корнелис увидел лицо жены. Оно было бледным и спокойным, покрытым капельками пота.

– Мы сделали все, что смогли, – промолвил доктор Сорг. – Теперь ее душа покоится на Небесах.

Корнелис наклонился к лицу жены. Доктор Сорг за руку оттащил его назад.

– Я хочу поцеловать ее!

– Нет. – Доктор крепко держал его руку. – Помещение надо обеззаразить, а постельное белье сжечь. Это необходимые предосторожности… вы понимаете: кровь, телесная жидкость…

Комната словно ослепла. Доктор Сорг повернул все картины лицом к стене. Это был старый обычай, но сейчас он казался какой-то нелепой игрой. Корнелис в оцепенении смотрел на жену. Да, игра. Она притворяется. Сейчас откроет глаза и сядет на кровати. «Дорогой мой, все закончилось. Смотри! Правда, красивая девочка?»

Доктор повел его к двери. Приторный вязкий запах заклеил Корнелису ноздри. Он в последний раз взглянул на свою жену, на ее длинное тело, лежавшее под простыней. Покрывало натянули ей на голову, и это обнажило ступни. Они выглядели странно голыми. Если он немного подождет, она пошевелит пальчиками. София никогда не спала в такой позе. Она любила лежать, свернувшись клубком и прижав колени к подбородку.

Доктор закрыл дверь и проводил его вниз. Корнелис подумал: нельзя оставлять ее совсем одну. Они сели у огня. Доктор что-то говорил, но Корнелис молчал. У него сдавило горло. Это не может быть правдой.

– Думаю, во всем виноват нездоровый воздух города, – вздохнул Сорг. – Вы знаете, сколько людей умерло от лихорадки осенью?

Корнелис не знал. Какая разница?

– Вы не замечали у нее каких-нибудь признаков болезни?

Корнелис попытался думать, но это было слишком трудно. Ему хотелось, чтобы врач замолчал.

– Она не жаловалась в последнее время на головную боль?

Жизнь его жены угасла как свеча.

– Да… на прошлой неделе, – ответил Корнелис. – Она два дня пролежала в постели из-за головной боли.

– Лихорадка поражает прежде всего мозг. Вы не заметили каких-нибудь странностей в ее поведении?

Корнелис молчал. Конечно, София вела себя необычно. Не хотела, чтобы кто-нибудь прикасался к ней. Буквально подпрыгивала на месте, когда он к ней подходил.

– Один из симптомов – воспаленная кожа, – продолжил доктор. – Она пылает как огонь.

– Все эти месяцы вы за ней смотрели! – выпалил вдруг Корнелис. – Почему не сообщили, что ее жизнь в опасности?

– Понимаю ваши чувства, но я не мог предвидеть, что произойдет. Во время первого осмотра я заметил, что ее организм очень хрупок и уязвим. Любое волнение могло спровоцировать воспаление внутренних органов, а оттуда лихорадка передалась в кровь и дальше в мозг. – Доктор Сорг кашлянул. – Вот почему я советовал вам не вступать… в супружеские отношения.

Он сделал паузу. Корнелис смотрел на белые пальцы доктора. Почему они не спасли ее?

– Я полагаю, что тело…

– Не смейте так говорить о моей жене!

– Простите. Ей нельзя здесь оставаться. Я распоряжусь, чтобы ее останки немедленно вынесли из дома для последующих похорон. Понимаю, для вас это ужасная потеря. Но вы должны радоваться тому, что ребенок не пострадал. Девочка пребывает в полном здравии.

Корнелис сидел как оглушенный. Вокруг него происходило какое-то движение. Он слышал наверху голоса; двери открывались и закрывались. На лестнице гремели тяжелые шаги: неизвестные люди выносили его жену. Иногда что-то глухо бухало об стену. Корнелис не мог поднять голову. Какое они имеют право? Разве она принадлежит им?

В его руках оказалось блюдо с горячей кашей. Рядом хлопотала госпожа Моленар! Она что-то делала с ребенком. Странно, глубокая ночь, а в доме полно женщин. Они помогают ему, это хорошо; но у него не было сил поблагодарить их, даже посмотреть в их сторону.

Все это происходило не по-настоящему. Корнелис не мог принять реальность: ему казалось, будто он видит сон. Просто София решила подшутить над ним, как раньше шутила над своими сестрами. Она была слишком жива, чтобы умереть. Вот на кресле лежит ее вышивание, оставленное утром; а здесь на полу стоит подставка с подогревом, куда она обычно ставит ноги. Сейчас он откроет глаза и увидит, что София сидит рядом: она слегка приподнимет голову, улыбнется ему и опять склонится над работой. Свет в комнате тусклый, поэтому ей приходится подносить шитье к лицу. Вздохнув, она ерзает в кресле и поудобнее ставит ноги на подставке.

Господь не может еще раз сыграть с ним такую злую шутку. Что это за Бог, который допускает подобное? Корнелис стоял на прибрежном песке… он снова маленький ребенок… Отец прижал к его уху раковину. Голову наполнил глухой шум, он доносится откуда-то издалека. «Это дыхание Господа, – говорит отец. – Он видит все, что происходит в твоем сердце».

Шум на улице затих. Гроза закончилась. Корнелис лежал на своей кровати в Кожаном кабинете и смотрел в окно. Начинался рассвет, бледный свет сочился сквозь толстое стекло. Теперь он остро чувствовал отсутствие Софии, будто в доме чего-то не хватало: все стало тихим, неподвижным, в комнатах зияла пустота. Его жену унесло потоком, как приставшую к берегу корягу. Как тихо, как безропотно она вошла в его жизнь и как быстро ушла из нее. Годы, прошедшие вместе с ней, промелькнули словно сон. Корнелис вспоминал о них, как старик, который смотрит на картину и понимает, что все изображенные на ней люди уже мертвы. Это были всего лишь тени: темно-бордовое платье при свечах, легкий наклон головы, длинный бокал с давно выпитым вином… но никто и не собирался его пить… это исчезло, и даже саму картину повернули к стене.

Искусство всегда живет в настоящем, думал Корнелис, хотя все, кого оно касалось, давно превратились в прах. Он чувствовал, что в этой мысли заключено нечто важное, но был слишком измучен, чтобы додумать ее до конца.

Перед тем как уйти, доктор дал ему какую-то горькую микстуру. Корнелис уже не чувствовал боли; горе спряталось рядом, как ночной грабитель, поджидая его в темноте.

Вошла Мария. Он совсем о ней забыл. Мария с трудом стояла на ногах. На мгновение ему показалось, будто она пьяна. Пошатнувшись, точно от боли, служанка тяжело оперлась на стул.

– Ужасная потеря, господин, – пробормотала она.

Вид у нее был нездоровый: помятое серое лицо, спутанные волосы. Корнелис вспомнил, что Мария куда-то пропадала, – но в голове словно плыл туман. Все равно сейчас у него не было сил, чтобы ругаться.

– Господин, что с нами теперь будет?

– Бедняжка. – Теперь он видел, что служанка не пьяна. Она просто вне себя от горя. – Вижу, ты тоже скорбишь о своей госпоже.

Мария сидела на стуле, тяжело дыша.

– Ох, Боже, – вздохнула она.

– Ты выглядишь больной.

Она молча кивнула и уставилась на детскую кроватку. Оттуда донесся тонкий мяукающий звук. Корнелис совсем забыл про ребенка. Мария склонилась над кроваткой и, поморщившись от боли, взяла на руки шевелящийся сверток.

– То, что произошло, ужасно. Господь забрал у вас жену, но Он же наградил вас дочерью. – Она держала младенца на руках и гладила его темную головку. – Красивой здоровой дочкой, за которую мы должны Его благодарить. – Мария поцеловала девочку, вдохнув запах ее волос. – Я буду заботиться о ней, как о собственном ребенке.

Корнелис вдруг разрыдался – всхлипывая, захлебываясь слезами. Он не мог с собой справиться. Глаза Марии тоже стали мокрыми. Она подошла к кровати и положила дочку на руки отцу.

46. После грозы

Обычно мужчины и женщины живут здесь не так долго, как в более здоровом климате, и быстро увядают, в особенности в Амстердаме. Чума случается нечасто, и о ней мало говорят, поскольку к этому не расположено само общество, и число умерших остается примерно тем же, а дополнительные средства к лечению болезни почти не применяются: то ли из-за веры в предопределение, то ли потому, что самым важным занятием в стране является торговля, от которой зависит благосостояние всех ее жителей.

Уильям Темпл. Описание Нидерландов, 1673 г.

Город проснулся после грозы. Утро было солнечным и холодным. Повсюду на улицах лежали сломанные ветки и сучья. Люди бодро вышли из домов наводить порядок. Они суетились, как муравьи в потревоженном муравейнике. Голландцы – трудолюбивая и настойчивая нация; когда их землю заливает море, они откачивают воду и осушают ее заново. Они привыкли быстро восстанавливать потери, нанесенные им Божьим гневом: ведь это лишь временные испытания, которые Он посылает для их же пользы.

Солнце ярко сияло на остроконечных крышах Геренграхта. Оно заливало теплым светом новенькие кирпичные дома и каменную брусчатку, закрученную «улитками» вокруг подъездов. Витражи в его лучах вспыхивали рукотворной радугой. Восхитительное зрелище. Не дома, а монументы, воздвигнутые в честь богатства и успеха их владельцев: Геренграхт являлся лучшей улицей в городе.

Но на противоположной стороне канала лежала тень. Там царила тишина: никакого движения в темных окнах. В доме Корнелиса Сандворта опустили ставни. Этой ночью туда пришла смерть: София, его молодая жена, умерла родами. Он стал дважды вдовцом. Соседи проходили мимо, покачивая головой. Жестокая судьба: бедняга рассчитывал, что жена его переживет и будет ему утехой в старости. Кое-кто считал, будто София тоже стала жертвой эпидемии. Это всего лишь слухи; но на всякий случай покойную вывезли из дома. Соседей, вопреки обычаю, не позовут попрощаться с телом в открытом гробе.

Судя по всему, господин Сандворт спал. В конце концов, он придет в себя и с ним все будет в порядке. Соседи решили пока не беспокоить его своими соболезнованиями. Но если бы они прислушались, то различили бы за опущенными ставнями слабый детский писк. Господь забрал одну жизнь и дал другую.

47. Ян

Подрезывает себе ноги, терпит неприятность тот, кто дает словесное поручение глупцу.

Притчи, XXVI

Ян проснулся от стука в дверь. Светило солнце, была середина дня. Он заснул на рассвете после бурной ночи и спал как мертвый. На пороге стоял Геррит. У него был смущенный вид – красное лицо, неловко опущенные руки.

– Я решил попрощаться и пожелать вам счастливого пути.

– Ясно, ты пришел за деньгами.

Геррит переминался с ноги на ногу.

– Ладно, сейчас я оденусь и схожу за ними.

– Давайте я загляну попозже.

Снова стук в дверь. Геррит пошел открывать, а Ян стал натягивать штаны. Вошел доктор Сорг. У него был измученный вид: серая кожа, темные круги вокруг глаз. Ян предложил ему стул:

– Я получил вашу записку.

Доктор Сорг кивнул:

– Все прошло по плану. Слава богу, роды оказались простыми. Она сильная и здоровая девушка.

Ян еще не совсем отошел со сна. Ему показалось, будто доктор имеет в виду Софию. Только потом он понял, о ком речь.

– Я вам очень благодарен, – пробормотал Ян, застегивая рубашку.

– Пришло время подвести баланс. – Доктор кивнул на слугу. – Мы можем говорить откровенно?

Ян покачал головой. У него разрывался мочевой пузырь. Почему бы доктору не прийти попозже, когда он будет лучше соображать? Трудно думать об оплате вещей, которые кажутся тебе совершенно нереальными.

– Сходи в кухню и принеси вина доктору Соргу, – обратился Ян к Герриту.

Тот ушел.

– Итак, мы договорись об оплате моих услуг и работы акушерки, – произнес доктор Сорг. – Плюс небольшая доплата за… похоронную команду. Изначально она не входила в наше соглашение. – Он передал Яну листок бумаги. – Но это всего лишь незначительная прибавка к общей сумме расходов.

– Давайте так: вы придете ко мне сегодня вечером, и мы сделаем окончательный расчет.

Ян объяснил ситуацию. Месяц назад он приобрел за большие деньги луковицу «семпер августус». Садовод, который ее вырастил, мистер ван Хогхеланде, до сих пор в глубокой тайне хранил луковицу у себя.

– Вы знаете, как менялась стоимость этого сорта в последние дни? – Ян возбужденно повысил голос. – Сначала цена удвоилась, потом снизилась, а вчера, если верить полученной мной информации, взлетела вчетверо и сегодня утром еще выросла!

Но на доктора его слова не произвели впечатления. Он сидел, молча сплетая и расплетая пальцы.

– Так вот, я пойду и заберу свою луковицу, – продолжил Ян. – На Петушьем рынке есть несколько торговцев, готовых купить ее в любой момент. В конце дня деньги будут у вас!

В дверь постучали. Геррит вернулся с каким-то пареньком. Ян не сразу узнал его.

– Я пришел забрать деньги за билеты, – заявил парень.

– Какие билеты? – удивился Ян.

– За билеты в Батавию, на «Императрицу Востока».

– Но мы договорились, что я заплачу в день…

– Хозяин сказал, что поскольку вы уплывете на рассвете, надо заплатить сейчас.

– Так вы уезжаете? – резко спросил доктор.

– И больше не вернется, – вставил Геррит.

– Ладно, ладно! Я все устрою. – Ян повернулся к доктору: – Приходите сегодня в шесть. К тому времени у меня будут деньги.

Наступило молчание. Доктор Сорг посмотрел на художника, на собранные вещи в комнате и на нетерпеливо ждущих кредиторов.

– Я бы предпочел подождать здесь, – произнес он, – если вы не возражаете.

– Что? – воскликнул Ян.

– При всем уважении, учитывая особенности моей работы… и тип людей, с какими приходится иметь дело… я думаю, вы понимаете… Предосторожность не помешает.

– Вы боитесь, что я удеру? – Ян не верил своим ушам. – Вы это хотите сказать? Я сбегу, не расплатившись?

Врач пожал плечами:

– Я не хотел бы ставить вопрос таким образом…

– Вы мне не верите?

– Не принимайте это на свой счет. Просто мне будет гораздо спокойнее, если мы с вами останемся дома, а за своей… вещью вы отправите слугу.

Ян вскочил.

– Тогда почему бы вам не пойти со мной? – Он шагнул к двери. – Если вы не хотите упускать меня из виду, пойдемте все вместе. Втроем.

– Мне сказали, что я должен оставаться с вами, – возразил парень. – Не уходить из дома, пока не получу деньги. Такие мне дали указания.

Ян переводил взгляд с одного посетителя на другого. Доктор Сорг рассматривал свой рукав. Парень комкал в руках шляпу, словно пытаясь слепить из нее пирожное.

– Пошлите своего слугу, – произнес доктор. – Тогда мы сможем благополучно завершить… наше дельце.

Ян тяжело опустился на кровать. Геррит с его вечно помятой физиономией и простоватым видом озадаченно поднял брови. Он не понимал, что происходит, но был огорчен тем, что у хозяина возникли проблемы.

Скверное дело. Ян мог бы доверить Герриту свою жизнь, но… Геррит ждал его решения, все остальные тоже. Ян отвел слугу в кухню.

– Геррит, ты слышал, что сказал этот парень. Я хочу дать тебе одно поручение. Его надо выполнить срочно. Никаких задержек, понимаешь? Считай, что это последняя услуга, о какой я тебя прошу, – в память о прежних временах.

Тот кивнул:

– А что я д-д-должен делать?

Он всегда говорил с запинкой, словно язык с трудом умещался у него во рту. Ян лихорадочно соображал. Главное, чтобы Геррит не догадался об огромной ценности пакета, который ему предстояло доставить из дома Класа ван Хохгеланде. Художник с ужасом представлял, что может сделать Геррит – его преданный и честный Геррит, – если поймет, что у него в руках сумма, на которую можно купить целый дом на Принзенграхт. Тут и святой не устоит. Даже если слуга не сбежит с его луковицей, у него возникнет сильное искушение похвастаться. Ян уже воображал, как Геррит встречает компанию своих приятелей-пьяниц, тычет пальцем в сверток и с ухмылкой говорит: «Ни за что не догадаетесь, что у меня тут за штука». Если луковицу не украдет Геррит, вероятно, что это сделает кто-нибудь другой. Дружки у него были еще почище тех, с какими водился Ян.

Значит, надо придумать какое-нибудь дополнительное поручение, которое замаскирует главную задачу. Ян сунул деньги в руку Геррита.

– Во-первых, купи мне красок – я составлю тебе список. Во-вторых, мне нужно полдюжины коричных пирожных, чтобы угостить этих господ. Сходи за ними в лавку. Кроме того, ты должен доставить мне пакет. Я дам тебе адрес. – Ян дрожащей рукой написал пару строк на листке бумаги. – Это в Сарфатистраате, на другом конце города. Сделаешь?

Слуга кивнул.

– Только сразу возвращайся обратно!

– Да, господин.

Геррит повернулся к двери. Ян похлопал его спине, словно отец, впервые отправлявший сына в большой мир.

Художник встал у окна и смотрел, как Геррит ковылял по улице. По крайней мере, он шел в верном направлении.

«В руках этого человека моя жизнь», – подумал Ян.

48. Корнелис

Старик… немеет плоть, но сердце горячо.

Он знает: рядом с ним нет места для других.

Вот почему он строг и сух в делах, стремясь

Путями Господа туда, где вечность ждет.

Д.П. Перс, 1648 г.

Коренлис писал извещение о смерти жены. «Тринадцатого числа сего месяца, в одиннадцать часов вечера, моя возлюбленная супруга София, по воле всемогущего и всемилостивейшего Господа, после продолжительных родов покинула сей грешный мир и вознеслась в блаженство вечной жизни…»

На этой фразе он остановился. Ему вдруг стало ясно, что он полностью утратил веру. Написанные им слова являлись всего лишь значками на бумаге – набором благочестивых выражений, значивших не больше чем счет за штуку полотна или кипу хлопка. Даже меньше. Они были вовсе лишены смысла.

Бог не существовал. Вера Корнелиса, недавно возродившаяся к жизни, угасла окончательно. Шестьдесят лет он платил свои долги: слезами, раскаяниями, страхом, – и что получил взамен? Какова отдача от его вложений? Две мертвые жены и два мертвых сына. Разве это честная сделка?

Всю жизнь пасторы и проповедники пугали прихожан. «Бог тебя накажет! Несчастный грешник, Он видит все твои поступки! Трепещи, тебя ждет адское пламя и вечное проклятие!» В детстве, слушая их, Корнелис даже обмочил штаны. Они восставали против театральных представлений, курения табака, утреннего кофе, субботних прогулок, любых удовольствий и развлечений. Против самой жизни.

А кто они были, эти жалкие существа с тощими волосами и скрипучими голосами? Какое имели право запрещать ему что-либо? Что они вообще знали о нем? И почему эти люди вбили себе в голову, будто спастись должны именно они – узколобые ханжи, считавшие грешниками даже младенцев и находившие радость только в том, чтобы лишать радости других? Кто и где сказал, что их устами говорит Бог? Если уж им так нравится проповедовать, почему бы не проповедовать против Бога, который позволил молодой женщине умереть в страшных муках, рождая на свет ребенка?

Корнелис сидел за столом и задумчиво вертел перо в руках. Зачем «всемогущему и всемилостивейшему Господу» было так уж нужно забирать Софию в «блаженство вечной жизни»? И что такое эта вечная жизнь? София не просто его «возлюбленная супруга»: она его милая, его радость, его счастье. Раньше он был болтливым и высокопарным дураком! Корнелис вспомнил, как терпеливо и послушно София слушала его разглагольствования. Нелепая самонадеянность. Почему он решил, что может рассуждать обо всем, если не знает ровным счетом ничего?

Корнелис чувствовал странную, пугающую легкость. Казалось, он стал невесомым и воздушным, как луковая шелуха. Подует ветерок и вынесет его из комнаты. Видимо, это последствия шока. От горя он временно сошел с ума. Но он никогда не чувствовал себя таким разумным, как сейчас. В последние годы Корнелиса тревожили сомнения. А теперь смерть Софии сделала его свободным. Вместо того чтобы укрепить его веру, она окончательно похоронила ее, и он стал как пушинка – плыл все выше, выше, ближе к ней. Впрочем, София не могла находиться в раю – ведь его не существовало.

Снизу, из реального мира, доносился голос ворковавшей над кроваткой Марией. Как ему с ней повезло! Марию не волновали теологические споры: она относилась к здравомыслящим и прагматичным людям, которые возносят Господу хвалы, а сами преспокойно занимаются своими делами. Ее грубоватая приземленность действовала на Корнелиса успокаивающе. Ей не было никакого дела, потерял он свою веру или нет. Все, что ее интересовало, это ребенок. Остальное не имело значения.

Корнелис решил назвать свою дочь Софией. Ее красота трогала его до глубины души. Уже сейчас, всего одного дня от роду, она напоминала ему мать. Кстати, у него в детстве тоже были такие темные волосики. Корнелис радовался, что у него родилась девочка, а не мальчик. Наконец-то у него будет дочка и он сможет научить ее всему, что знает сам. Объяснит ей, что все на свете подлежит сомнению, и это единственный способ правильно смотреть на вещи. Научится отвечать на ее вопросы. Она вырастет сильной и свободной, а не испуганным ребенком, зачатым во грехе. Ей больше не придется дрожать от страха и мочить штанишки в церкви. Она будет просто ребенком – красивой и очаровательной малышкой, которую полюбят все. Это дар, каким наградила ее мать.

49. Геррит

Дураков не сеют, не жнут: сами родятся.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Геррит и не думал заглядывать в кабак. Хотя, если разобраться, ему было что отпраздновать: сегодня он последний день работал у мистера Яна ван Лоо, значит, ему полагался оклад за шесть недель плюс, как он рассчитывал, солидные чаевые. Был прекрасный солнечный день, мозоли на ногах почти не болели. Чем не повод для выпивки?

Но на сей раз Геррит решил воздержаться. У него есть задание, и он обязан его выполнить. Долг есть долг. Господин ван Лоо был хорошим хозяином: добродушным и веселым, а когда у него водились деньги – щедрым. Нельзя его подводить. Раньше с ним такое случалось, что греха таить. Герриту до сих пор было стыдно вспоминать кое-какие эпизоды. И во всем виноват «зеленый змий», будь он проклят. По правде говоря, он и в трезвом виде не особенно сообразителен, а как выпьет – все начисто вылетает из головы. Разумеется, после очередной попойки Геррита грызло раскаяние, и Ян всегда прощал его. Он добрый человек; Геррит его не подведет.

Слуга уже пересек весь город и добрался до нужного дома в Сарфатистраате. Постучал в дверь. Внутри захныкал ребенок. В двери приоткрылась узкая щелочка; за ней стоял Клас ван Хогхеланде.

– Я пришел за пакетом, – объявил Геррит.

Мужчина подозрительно прищурился.

– За пакетом для господина ван Лоо. – Голос Геррита звучал веско и сурово. Он не потерпит провала своей миссии. – Для художника.

Хозяин исчез в доме. Геррит услышал, как его шаги пробарабанили по лестнице, потом звякнули ключи, и открылась дверь. После паузы где-то в глубине эхом отозвался новый звон ключей, и сухо щелкнул дверной замок.

– Ты кто? – Ребенок смотрел на него снизу вверх.

– Геррит.

Малыш запустил палец в одну ноздрю и начал вращать им так, словно хотел выкрутить пробку из бутылки.

– Там монстры.

– Где?

– Там. Мой папа разговаривает с ними.

Опять что-то звякнуло, и на лестнице появился господин ван Хогхеланде. В руках он держал маленький пакет. Сверток был аккуратно упакован в оберточную бумагу и перевязан бечевкой. Хозяин дома вручил его Герриту, постучал пальцем по носу и закрыл дверь.

Геррит вернулся на улицу. Интересно, зачем он постучал по носу? И о каких монстрах говорил малыш? Он с досадой отшвырнул попавшуюся под ноги ветку – на улице было еще полно мусора после ночной грозы. В канале болтался труп собаки. Посиневший и разбухший, он торчал из воды, точно надутый пузырь. Вот бедолага, подумал Геррит. Я бы сам мог оказаться на его месте, если бы как следует выпил.

Но выпивать он не собирался. Только не сейчас.

50. Корнелис

Как мать может сильнее выразить свою любовь к ребенку, нежели кормя его собственной грудью? Это свидетельство материнской любви способствует укреплению и накоплению чувства: ибо повседневный опыт говорит о том, что матери больше любят тех детей, которых вскармливают сами.

Уильям Гаудж. О домашних обязанностях, 1632 г.

– Нам придется взять кормилицу, – сказал Корнелис.

– А я уже взяла, – произнесла Мария. – Простите, господин, не хотела вас беспокоить. Просто услышала, что поблизости есть подходящая, и осмелилась нанять ее от вашего имени.

– Где она?

– Приходила днем, а теперь ушла.

– И ребенок взял грудь?

– Да, – с улыбкой ответила служанка. – Малышка сосала вовсю. Голодная как волк.

– Что это за женщина? Я могу с ней поговорить? Ты приготовила ей комнату?

Мария замялась:

– Проблема в том, что она хромая. Для нее ходить сюда – настоящая мука. Вот и я и подумала… может, мне самой относить к ней девочку, когда она проголодается? Мы же не хотим, чтобы кормилица держала вашу дочку у себя, правда?

– Нет! София должна жить здесь, в своем доме. Ты согласна?

– Разумеется. – Мария кивнула. – Ее место тут, с нами. Я ее очень полюбила, сэр.

Корнелис немного растерялся. А если ребенок проснется ночью? Впрочем, Мария, кажется, разбиралась в этих вещах: ему снова повезло. Раньше он никогда не имел дела с кормилицами, поскольку Хендрике кормила детей сама. Если это обычная практика, что ж, пусть так и будет. Главное, чтобы его дочь жила здесь. Он и так уже все потерял; нельзя рисковать, отдавая единственное дитя в чужие руки.

– Теперь мы ее семья, – добавила Мария, склонившись над кроваткой.

– У нее такой же нос, как у меня, тебе не кажется?

Мария с головой зарылась в колыбельку, целуя и щекоча ребенка. Она сделала какой-то неопределенный жест, но Корнелис не понял, было ли это ответом. Впервые за долгие месяцы он внимательно посмотрел на свою служанку. Со вчерашнего дня она стала важной для него фигурой, переместившись из-за кулис на середину сцены. Корнелис ощутил внезапную симпатию.

– Ты очень исхудала, дорогуша, – заметил он. – Тебе надо больше есть и набираться сил. Ты нужна нам обоим – мне и Софии.

София… Произнося это имя, он испытывал странное чувство. Нельзя просто так взять и перелить его любовь к жене в новый, совсем еще маленький сосуд. На это уйдет много времени.

– Не думаю, что она на кого-то похожа, – пробормотала Мария, выпрямившись над кроваткой с раскрасневшимся лицом. На ее лице блуждала блаженная улыбка. Корнелис посмотрел на нее с удивлением. – Она похожа только на саму себя.

51. Геррит

Помни – сделанного не вернешь.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

У Геррита все шло по плану. Он купил краски: умбру, индиго и жженую сиену. Потом зашел в булочную. Там осталось два коричных пирожных, поэтому для полного счета он добавил к ним еще четыре ванильных. Два и четыре дают шесть. Видите? Он умеет считать. Теперь осталось только вернуться, и миссия будет выполнена.

Но черт возьми, как же пересохло в горле! День выдался длинный: уже с пяти утра он был на ногах и разгружал бочки в гавани. Подобная работа всегда вызывает жажду, а у него во рту весь день не было маковой росинки. На башне пробило два часа. В кармане Геррита звенело несколько монет. Глупо таскать их с собой, вместо того, чтобы употребить по назначению – и получить большое облегчение. Но ничего, он справится.

Геррит повернул за угол и сразу наткнулся на своего приятеля Пьета, который отливал в канал около харчевни «У льва».

– А, дружище! – воскликнул Пьет. – Здорово, пьянчуга. Заходи, выпьем по стаканчику. Представь, наш старый греховодник Адриен выиграл в лотерею!

Геррит замялся.

– Рейнское льется рекой, – добавил Пьет. – Сегодня никто не платит за выпивку.

Геррит вздохнул. Какая пытка! За открытой дверью слышались взрывы смеха. Он уловил запах жареного гуся. Его вдруг охватил зверский голод: завтракал он тоже в пять утра, а потом съел только кашу. Это была героическая схватка. Благородные чувства тянули его в одну сторону, а искушение – в другую.

– Ну, чего ты ждешь? – усмехнулся Пьет.

Геррит покачал головой:

– Мне надо идти.

Он пошел прочь на подгибавшихся ногах. Момент был трудный, но он вышел победителем. Долг восторжествовал.

Разве Геррит не заслужил рюмочку-другую, в качестве награды? Он мрачно ухмыльнулся своей шутке и направился в сторону Бломграхта, где его ждал хозяин.

52. София

Не умерла девица, но спит.

Матф. 9:24

Я не умерла. Я просто сплю: что такое вся наша жизнь, как не долгий сон, от которого мы проснемся в радостное утро воскресения? Мой саван – постельное белье. Скоро я очнусь, чтобы возродиться к новой жизни. Вылуплюсь, словно бабочка из куколки; сброшу свое прошлое, как старый плащ Марии, и уплыву за семь морей в поисках Земли обетованной.

– По-твоему, это рука?!

Сквозь сон до меня доносился чей-то голос. Настанет время, и меня соберут заново. Ноги и руки прирастут к моему телу, и оно вновь воскреснет из праха и превратится в плоть живую.

– А это, по-твоему, нога? У тебя вообще есть глаза?

Голос Маттеуса долетал до меня сквозь щели в полу. Он кричал так громко, что мог бы пробудить мертвого.

– Это голова. Она на плечах, ясно? А это две руки, одна справа, другая слева. – Его студия находилась внизу; наверное, он давал урок своему ученику. – Ты забыл человеческую анатомию? Знаешь, сколько твои родители платят за то, чтобы ты зря тратил мое время?

Я спала очень долго. Гроза уже закончилась, и в комнату лился яркий свет. Мне нужно было сидеть здесь, прячась от посторонних глаз, пока меня не заберет Ян. Маттеус с женой приютили меня в своем доме, поклявшись молчать. Это были единственные люди, которые знали правду, не считая доктора и повитухи, принявших мои роды: ведь теперь я тоже стала новорожденной. Те двое, что принесли меня сюда, считали меня мертвой. Как грубо они со мной обращались! Ни капли уважения! Когда нас покидает жизнь, с нами обращаются как с мешком брюквы. Я могла это подтвердить собственными синяками. Хорошо, хоть до души они добраться не могут.

– Кости! Мускулы! – гремел Маттеус. – Вот что находится под нашей кожей. Если не понимаешь, как устроено тело, как, черт возьми, ты можешь рисовать его?

Я все еще не могла собраться с мыслями и осознать, что произошло. Вчерашняя ночь казалась мне не более реальной, чем поставленный в театре спектакль. Это и был спектакль. Мы произносили какие-то слова, играли свои роли. Много времени я провела одна, испуская дикие крики в потолок, под которым пылился мой свадебный венок. Мария старательно вторила мне сверху, но уже по-настоящему.

Я твердила себе: моя нога больше никогда не ступит в этот дом. Впопыхах я оставила в нем неоконченные дела, развешанную по шкафам одежду, но она мне не нужна. Меня больше нет, я умерла. Но все это не укладывалось в голове. Дом казался просто сценой, откуда я ушла, как только закончилось представление.

Я не хотела ни о чем думать. Если начну думать, то пойму, чтó сделала со своим мужем.

53. Геррит

Когда узел ослабевает, веревка падает.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Геррит шел по улице. У него болели ноги: он уже пересек из конца в конец весь город и проделал половину того же самого пути обратно. Но осталось совсем немного, он почти дома. Скоро вручит посылки Яну, получит от него деньги и станет свободным человеком. Где-то впереди вдруг забили барабаны, зазвучала музыка. Геррит застыл на месте, словно бык, на которого накинули аркан. Он направился в ту сторону и вскоре оказался на рыночной площади. Здесь собралась толпа. Держась за свои свертки, Геррит начал проталкиваться вперед. Наконец он остановился, зачарованно глядя на открывшееся перед ним зрелище.

В дальнем углу площади устроила представление группа странствующих циркачей. Человек, одетый Арлекином, жонглировал шарами. Геррит очень любил жонглеров. Рядом на тумбе стоял смуглолицый фокусник, размахивая пестрыми шарфами. Фокусников Геррит любил еще больше. Загремели барабаны. Фокусник резко взмахнул шарфом, оттуда вылетел голубь. Толпа взревела. У Геррита отвисла челюсть.

Фокусник положил на ладонь яйцо. Он с улыбкой продемонстрировал его толпе, потом сжал руку в кулак. Барабанная дробь. Он разжал руку. Пусто. Циркач небрежным движением полез куда-то за ухо и достал целое яйцо. Толпа взревела громче. Геррит застыл, разинув рот. Как это у него получается? Волшебство! Тут сколько ни думай, все равно ничего не поймешь. Это то же самое, что краски, которые он нес с собой. С виду какие-то комочки и крупицы. Но Ян заставит их исчезнуть. И превратит в деревья. Или небо!

Геррит стоял, забыв обо всем на свете. В труппе был еще один парень в восточном наряде. Он глотал гвозди. Геррит просто не мог на это смотреть. Он зажмурился, а когда снова открыл глаза, парень уже выдыхал пламя изо рта.

На площадь вывели маленького ослика. Он был худющий, в нелепом колпаке. Тащивший его человек смахивал на старого цыгана – сморщенный, с пышными усами. Он был одет как учитель и нес школьную доску, которую поставил перед осликом. В воздухе щелкнул его хлыст; животное не шелохнулось.

Геррит прирос к месту. Какой-то калека подошел к нему, гремя своей жестянкой, но он не обратил на него внимания. Цыган снова щелкнул хлыстом.

– Пора на занятия, Доббин!

Публика засмеялась. Геррит был простым и добрым парнем. Он любил всех беззащитных тварей – маленьких котят, щенков. Особенно ему нравились ослики с их большими головами и мохнатыми длинными ушами. Наверное, потому, что иногда его тоже называли ослом: так ругался на него хозяин, когда злился.

Ослик отказывался опускаться на колени. Он стоял на своих тонких копытцах, опустив серую голову. Вид у него был грустный, уши беспомощно торчали сквозь колпак. Они двигались взад и вперед, независимо друг от друга.

– Пора идти в класс, Доббин!

Мужчина щелкнул хлыстом. Ослик поднял тяжелую голову и издал безнадежный рев. Наконец мужчина потерял терпение. Он раздраженно хлестнул ослика по спине. В толпе послышались смешки. Тогда цыган взялся за дело всерьез – злые и жесткие удары посыпались один за другим.

Глаза Геррита наполнились слезами. Бедная, безответная скотинка! Публика громко смеялась. Как они могут? Ослик не двигался с места, вздрагивая под обжигавшей его плетью. Что-то глухо стукнуло. Геррит бросил свои свертки на землю и двинулся вперед.

– Так не п-п-пойдет! – промычал он.

Цыган обернулся. В следующий момент Геррит вырвал у него из рук хлыст. Словно погонщик, он широко взмахнул плетью. Она просвистела у него над головой. Толпа ахнула. Вжик! – и хлыст с размаху опустился на цыгана. Вжик, вжик! Геррит продолжал хлестать его. Крепкая плеть пела и жужжала в воздухе. Цыган съежился и отступал, пытаясь защитить лицо. Геррит погнал его через площадь. Зрители аплодировали, освобождая им проход. Цыган начал метаться среди лотков, опрокидывая ящики с яблоками. Но удары Геррита настигали его повсюду. Вскоре он нырнул в ближайший переулок и бросился наутек.

Геррит вдруг стал героем. Люди одобрительно хлопали его по спине. Его потащили в ближайшую таверну. Кругом гудели голоса. «Славно ты его отделал!» У Геррита дрожали ноги. Он сам не понимал, как все произошло. Ему никогда не нравилось драться. За всю жизнь он ни разу и мухи не обидел. Кто-то усадил его за стол.

– Он получил по заслугам, – раздался мужской голос. – Жалкий трус!

– Я просто подумал, что это неправильно, – скромно заметил Геррит. – Бедный ослик… бедная скотинка. Я тоже старый глупый осел, но разве можно меня бить?

Раздался взрыв смеха. Геррит покраснел, довольный своим остроумием. Перед ним появилась кружка пива.

– За счет заведения. – Ему улыбалась краснощекая толстушка.

– Ну, если только одну, – отозвался он. – А то у меня еще дела.

У него еще дрожали руки, он с трудом поднес кружку ко рту.

– Я услышала шум, – продолжила женщина, – и видела, чтó ты сделал. У меня было двое мужей, и знаешь, что я тебе скажу? Ты стоишь сразу двоих.

Геррит ошеломленно смотрел на ее бюст. Сразу двоих… Он никогда не видел таких больших грудей. Они казались какими-то самостоятельными существами, которые двигались сами по себе, поудобнее устраиваясь у нее под блузкой. Геррит залпом осушил кружку.

Подходили новые люди. Женщина рассказывала им о подвигах Геррита.

– Я тоже старый глупый осел, но разве можно меня бить? – говорил он.

И каждый раз ему отвечали громким смехом. Геррит был очень доволен собой. Какой-то мальчик положил на стол три свертка.

– Вот, вы уронили, – сказал он.

Геррит уставился на свертки. Проклятие! Он совсем о них забыл. Из-за всей этой суматохи поручение вылетело у него из головы. Просто чудо, что они не потерялись. И правда – вот осел! Он вскочил с места.

– Мне пора.

Но кто-то опять усадил его за стол. Перед ним появилась новая кружка пива.

54. Ян

Чем глупее мы внутри, тем больше хотим казаться умными снаружи.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

В дверь постучали. Слава богу! Геррит вернулся. Ян бросился открывать. На пороге стоял хозяин дома.

– Вот, решил заглянуть, – пояснил он, пронырливый коротышка, живший по соседству.

– И вы тоже? – вздохнул художник. – Боитесь, что уйду, не попрощавшись?

– Просто зашел проведать. Осторожность не помешает. Тем более что вы задолжали мне за два месяца. Да и раньше у вас возникали проблемы с оплатой.

Доктор Сорг поерзал на стуле и покосился на Яна. Похоже, его худшие подозрения начинали оправдываться.

– Деньги будут вечером, – произнес Ян. – Я заплачу и вам, и этим господам. Всем сполна.

– Лучше я подожду здесь. – Домовладелец посмотрел на доктора и парня. – Вы ведь тоже ждете? Можно к вам присоединиться? – И сел на стул.

– Геррит вот-вот придет, – заверил Ян. И зачем-то добавил: – Он принесет пирожные.

Где, черт возьми, носит этого болвана? Он повернулся к доктору:

– Который час?

Тот достал свои карманные часы:

– Без десяти три.

55. Геррит

Если наберешь слишком много воды, не донесешь кувшин до дома.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

У Геррита кружилась голова. Циркачи на площади куда-то исчезли. Еще одно волшебство: бах, и их уже нет. Зато здесь, в прокуренной таверне, о них рождались легенды. История передавалась из уст в уста, обрастая все новыми подробностями. Ослик постепенно съеживался и уменьшался в росте: «такой крошка, совсем малыш». Цыган превратился в злобное чудовище и к тому же, как все почему-то решили, был испанцем. Геррит раздувался от гордости. Он защищал не ослика, а свою страну – маленькую, но гордую. Испанец пытался унизить ее. «Вниз! – кричал он. – На колени!» Но тут появился Геррит Храбрый, герой таверны, любимец города, надежда всех, кто сражался с проклятыми папистами и оккупантами.

Нелегкое дело – быть героем. Геррит пожаловался, что голоден, и перед ним тут же появился огромный бюст. Госпожа Как-Ее-Там – она себя назвала, но он не запомнил, – поставила на стол тарелку с дымящейся селедкой, хлебом и сыром. Геррит чувствовал глубокое удовлетворение. Все вокруг галдели и кричали, и он тоже. Он рассказал им о своей жизни, и они выпили за это. Сообщил, какое у него было трудное детство, как ему приходилось крутить тяжелые колеса на канатной фабрике, и все слушали его, проливая слезы. Геррит поведал, как однажды провалился под лед, и его наградили громким смехом. Он рассказал, как работал у Яна ван Лоу. «Пять лет я ему служил, а завтра стану свободным человеком». Все дружно подняли бокалы и выпили за его здоровье. Он был дирижером, а они – оркестром. Даже его заикание исчезло: слова сами слетали с языка.

Продолжая есть жареную рыбу, Геррит пытался вспомнить свои мысли насчет волшебства. Что он тогда думал? Кажется, что-то очень умное. В голове у него плыл туман, но он постарался сосредоточиться. Ему не хотелось потерять слушателей.

– Я вам покажу, что такое волшебство. – Геррит взял пакетик с краской и начал развязывать бечевку. – Тут всего лишь разноцветные комочки… но мой хозяин превращает их в деревья, в прекрасных дам…

Внутри лежала луковица. Значит, он перепутал свертки. Геррит ухмыльнулся:

– Вуаля – здесь лук!

Грянул смех. Волшебство, а вы как думали? На самом деле, как раз лука ему и хотелось: он очень любил селедку с луком.

– Это не лук, – возразил кто-то, но Геррит не слушал.

За спиной вдруг заиграла скрипка. Все встали и пошли танцевать. Геррит взял нож и очень осторожно – лезвие было острым – начал счищать с луковицы кожу. Пальцы его не слушались. Его это рассмешило, и он начал уговаривать их. «Эй, давайте, не валяйте дурака», – упрашивал он. Пальцы неуклюже снимали шелуху. Сегодня все его веселило: ослики, луковицы, жизнь.

Геррит откусил большой кусок рыбы, потом отрезал ножом кружочек лука и тоже отправил в рот. Ммм… как же он голоден. Как волк, или лучше сказать – как осел. На него уже никто не обращал внимания, но ему было безразлично. Он сосредоточился на еде. Геррит сидел, склонившись над тарелкой. Он поочередно запихивал в рот селедку и лук, отламывал теплый хлеб и жевал все это вместе. Вкус иногда казался странноватым, но Геррит очень хотел есть. Едва успев расправиться с одной порцией, он сразу брался за новую.

Глядите-ка! Снова волшебство. Тарелка пуста.

Геррит откинулся на стул и с удовлетворением рыгнул.

56. София

Каждый грех несет с собой наказание.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Лизбет, жена Маттеуса, принесла одежду и положила ее на кровать. Мне нужно что-то надеть, чтобы добраться до гавани. Позже на корабль из дома Яна доставят мой багаж.

– Здесь много разных костюмов, – сказала Лизбет. – Маттеус держит их для своих клиентов. Некоторые любят приодеться для портрета. Один зеленщик из Рокина попросил изобразить себя и свою жену в виде архангела Гавриила и Мадонны.

Я могла сбежать в костюме Девы Марии! Если уж на то пошло, ей не привыкать к чудесам. Эта богохульная мысль заставила меня покраснеть – сегодня я была сама не своя, – но не поразила меня громом. Я совершала поступки и похуже. Лизбет присела рядом на кровать.

– Ты такая смелая, – вздохнула она. – Притвориться мертвой, сбежать в Ост-Индию, и все это ради любви.

– Я поступила очень скверно.

– Все равно, я тебе завидую.

Ее слова прозвучали искренне. Жить с Маттеусом было нелегко. По всему дому с топотом носилось множество детишек. Семеро малышей. Лизбет безропотно терпела их проказы, так же как постоянные запои и измены мужа. Ян много мне рассказывал о них. Маттеус постоянно ввязывался в финансовые авантюры. Кроме живописи, он занимался торговлей и недвижимостью и часто терял на этом деньги. Однажды судебные приставы описали и увезли все их имущество, кроме одной кровати: в этот момент Лизбет рожала на ней ребенка. Она была послушной, терпеливой женой и поддерживала мужа и в радости, и в горе. После каждого загула Маттеус приползал домой, и она всегда прощала его, потому что была настоящей христианкой, а не просто перебирала четки и делала богомольный вид. Не то что я.

Я начала разбирать костюмы. Кем мне одеться – Афиной Палладой? Или иудейской невестой? Я могла превратиться в кого угодно. Например, стать ангелом и улететь в Батавию. Вот они лежат на кровати – множество моих новых «я». Сколько головокружительных возможностей! Почему бы мне не сделаться каким-нибудь мифологическим персонажем, никогда не существовавшим в реальности? Или, наоборот, реально существовавшим в отличие от миллионов людей, которые просто канули в небытие, не затронув чужого сердца.

Как странно я себя сегодня чувствую. Хотя чему удивляться? Я рассталась со своим прошлым, а будущее покрыто мраком. Что такое Батавия? Всего лишь слово, да видение вечного лета. Голландский туман слегка приоткрыл свою завесу, а за ним открылось… Что? Неизвестность. Я бросила все: мужа, семью, жизнь в уютном доме, – ради неизвестности. И ради любви.

Снизу доносился голос Маттеуса:

– Сядь к нему на колени, дорогуша. И обними его рукой, вот так.

Ученики разошлись. Теперь Маттеус рисовал каких-то пьянчуг, найденных в ближайшей пивнушке. По словам Лизбет, он писал свой пятнадцатый вариант «Пирующих крестьян». Или это были «Гуляки в борделе»? Самые популярные сюжеты, где развлечение смешивалось с нравоучением, демонстрируя пагубные последствия пьянства и чувственных удовольствий. Для их изображения у Маттеуса имелось несколько любимых моделей, которые часто являлись на сеансы во хмелю. Но и сам Маттеус, судя по голосу, делал то же самое. Однако картина будет закончена: он настоящий профессионал, к тому же крепок и вынослив, как мул.

Время тянулось очень медленно. Низкое зимнее солнце садилось за верхушку церкви. Скорее бы пришел Ян. Он уже должен продать свою луковицу. Мне так хотелось увидеть его! Провести ладонью по его лицу и почувствовать, что он живой. Пока этого не случится, я сама не буду знать, мертвая я или живая. Сегодня наша последняя ночь в городе. А мне до сих пор в это не верилось.

Пол под ногами задрожал от оглушительного гогота.

– Я сказал «пирующие»! – завопил Маттеус. – А не «трахающиеся», черт подери!

Новый взрыв веселья. Лизбет вдруг пробормотала:

– Я бы дала отрезать себе правую руку, лишь бы он не пил.

Она резко встала и ушла.

57. Ян

Кто с собаками ляжет, тот с блохами встанет.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Пробило шесть часов. Огромный пламенный закат, затопивший огнем половину неба, давно угас. На город опустился мрак. В маленькой студии Яна собралась уже небольшая толпа. На кровати разместилось несколько мужчин, они сидели, прислонившись спиной к стене, и курили трубки. Кредиторы подходили один за другим. К доктору Соргу, домовладельцу и пареньку из Ост-Индской компании присоединились мясник, хозяин таверны и местный ростовщик. Каждому из них Ян задолжал большую сумму денег. Всякий раз, когда раздавался стук в дверь, художник вскакивал с места: «Наконец-то!» Но Геррита все не было.

Гостям подали еду и питье. Со стороны могло показаться, будто Ян устроил вечеринку. Вот только застольная беседа протекала вяло. Все сидели с каменными лицами. Кредиторы не собирались уходить. Доктор Сорг доставал часы и смотрел на стрелки. Мясник прислонился к стене, похрустывая пальцами. Они походили на угрюмых пассажиров, обреченных вечно ждать какой-то несуществующий экипаж.

На улице тоже толпились люди. По городу поползли слухи: Ян ван Лоо продает самую дорогую в мире луковицу. Говорили, будто цена на нее накануне взлетела до небес. Шепотом передавали все новые подробности. Луковица стоит больше мешка золота; нет, больше, чем корабль, груженный золотом; больше целого каравана кораблей, груженных золотом; больше, чем все золото в государственной казне. За нее дают столько денег, что на них можно всю жизнь кормить всех жителей страны. Она такая дорогая, что даже на целом свете не найдется столько денег, чтобы купить.

– Но это просто луковица, – возражал кто-то. – Они все похожи друг на друга. Как их отличить?

Ян сбежал в кухню. Он больше не мог выносить лица кредиторов, тем более что беседа в гостиной прекратилась. Художник чувствовал, как в посетителях растет агрессия. Конечно, они уже не сомневались в том, что никакой луковицы не существует. Они и раньше подозревали, что он лжет, а теперь их подозрения превратились в уверенность. Они убедились, что стали жертвами чудовищного надувательства, и как бы он ни пытался успокоить их, уверяя, что Геррит вот-вот придет, что трое скупщиков уже ждут их на Петушьем рынке, что еще совсем немного и деньги будут у них в руках, – их вера в него, и без того не слишком крепкая, исчезла.

Ян сидел в кухне, глядя на рассыпанную на полу кучку пальцев. Во время сборов он уронил гипсовую руку, и ее остатки валялись теперь в углу. Как он мог доверить луковицу Герриту? Этот парень просто полоумный. Впрочем, нет – это он, Ян, полный идиот. Надо было настоять на своем и пойти самому. Взять с собой доктора. Он сошел с ума.

Наверное, София уже беспокоится. У него почти не было времени о ней думать. Странно, ее фальшивая смерть словно отодвинула ее куда-то в тень. Теперь София ждет новостей о том, что он продал луковицу и оплатил долги; ждет его. В ночь перед отплытием они должны переночевать в доме Маттеуса. Лизбет приготовит им на прощание вкусного гуся.

В этот момент Ян уловил какой-то слабый звук. Он быстро вернулся в студию и кинулся к окну. Услышал пение, сразу узнал его, как отец узнает в толпе голос своего ребенка.

Весною девушки в цвету

Как розы хороши…

Голос становился все громче. Толпа на улице веселилась. Из темноты, пошатываясь, появился Геррит.

Не трону я ваш дивный сад,

Цветочки не помну…

Он споткнулся, но удержался на ногах и шагнул к двери. Ян рывком распахнул ее.

– Где ты шлялся, черт побери? – воскликнул он. – Я же сказал тебе сразу идти домой!

– О, я… – Геррит с трудом выговаривал слова. – Я… сражался с испанцами. – Одной рукой он прижимал что-то к груди, а другой энергично размахивал. – Вжик, вжик! Я сражался и победил. – Он заморгал, уставившись на сидевших в комнате людей. – Привет. У вас что, вечеринка? Можно присоединиться?

– Нет, – ответил Ян. – У нас не вечеринка. Мы ждем тебя. – Он усадил Геррита на стул. – Где пакеты? – Ян говорил медленно, словно обращался к слабоумному. – Те, что я просил принести? Где они?

– Тут. – Геррит с гордым видом распахнул куртку и вытащил два свертка. Они были сильно помяты, с почти развязавшейся бечевкой. – Доставил, как вы велели.

Он передал их Яну. Тот взял свертки и положил на стол. Все собравшиеся в комнате уставились на них, затаив дыхание. Воцарилась тишина, слышалось только пыхтение Геррита, отдувавшегося после своей «драки». Ян развернул первый пакет. Внутри лежали комки краски, кое-как замотанные в клочок бумаги. Все молчали. Ян открыл второй пакет. Там лежало несколько сплющенных пирожных.

– Простите, сэр, – промычал Геррит. – Они, того… слегка помялись… во время схватки… когда я бил испанцев…

– А где луковица тюльпана? – тихо промолвил Ян.

Слуга уставился на него, открыв рот.

– Что?

– Третий пакет, Геррит. Там была луковица тюльпана.

– А, вы про лук? Я его съел.

58. София

Нельзя почистить лук, не пролив слез.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

У меня пошла носом кровь.

– Со мной тоже такое бывает, когда я волнуюсь, – заметила Лизбет. Она гладила для меня платье. На столе стоял горячий утюг. – Наклонитесь над ним. Пусть упадет несколько капель, это помогает.

Я склонилась над утюгом. Кровь зашипела на раскаленном железе. Я вдруг почувствовала, как мне не хватает Марии и ее суеверий. Мы долго находились вместе, сблизились друг с другом, но теперь я больше ее не увижу. Даже не узнаю, как сложилась жизнь у нее и малышки. Сработает ли ее уловка насчет кормилицы? Не будет ли дочка слишком похожа на нее? Бесполезные вопросы. Смерть вырывала меня из круга живых, и скоро я навсегда уеду из страны.

Мне было одиноко. Я могла общаться только с этой женщиной, Лизбет, которую раньше никогда не видела. Где Ян? Я откинула голову и прижала к ноздрям платок. Утюг меня не вылечит. Во мне еще слишком много крови; я жива.

Где же он? Церковные колокола пробили восемь. Лизбет отправилась вниз, забивать гуся. Я достала свои четки: это все, что у меня осталось, я буквально вцепилась в них после смерти. «Святая Мария, матерь Божья…» Я перебрала все бусинки на четках, молясь о том, чтобы Ян поскорее пришел. Какое кощунство: просить об успехе собственной измены, – но ведь я все равно уже проклята.

Наконец кровь остановилась. Я сняла ночную рубашку и натянула одежду, какую оставила мне Лизбет: сорочка, черная юбка, черное платье и корсет. Никакой экзотики: хватит с меня игр. Я пойду в черном, накинув синий плащ, который надевала жена зеленщика, изображая Мадонну.

Я села на кровать и стала ждать. Снаружи доносились голоса и детский визг. Маттеус гонялся за малышами по всему дому.

– Я чудище, я вас проглочу! – ревел он.

Лизбет упрашивала его:

– Не возбуждай их. Они не будут есть за ужином.

В коридоре прогремели шаги, и все затихло. Где-то вдалеке залаяла собака. Я чувствовала себя отрезанной и от этой шумной семьи, и от самой жизни. В Утрехте меня оплакивали мать и сестры. Я старалась об этом не думать. В свое время я оставила Корнелису записку на случай своей смерти, прося его поддержать моих близких: возможно, это упрочит их благосостояние, но вряд ли утешит. Неподалеку, в доме на Геренграхт, Корнелис скорбел по усопшей жене. Как я могла так поступить с ними? Оказаться жесткой и принести их в жертву ради собственного счастья? Я могу сбежать хоть на край света, но они навсегда останутся со мной, в моем кровоточащем от боли сердце.

На колокольне пробило четверть. Дрожащими руками я раскладывала на коленях плащ. Ян уже должен был прийти. Что случилось? От него никаких известий, ни одной записки. Дом погрузился в тишину. Даже голос Маттеуса затих. Я не решалась выйти из комнаты: меня не должны увидеть дети.

Вскоре я услышала на лестнице шаги. Медленные и тяжелые: поступь старика. Это Корнелис. Открыл мой гроб и увидел в нем песок. Меня разоблачили. Ступеньки громко скрипели. Странно, но во мне не было страха. Наоборот, я чувствовала облегчение. Все кончено. Дверь открылась, и в комнату вошел Ян. У него был ужасный вид: серое лицо, опущенные плечи. Он молча опустился на кровать – ни приветствий, ничего.

– Мы проиграли, – наконец произнес Ян.

Мне не сразу удалось вникнуть в рассказанную им историю. Геррит съел луковицу тюльпана? О чем он говорит? Ян сказал, что они забрали все.

– Кто?

– Мои кредиторы. Картины, одежду – все. – Он помолчал. – Скорее всего они подадут на меня в суд. Не считая доктора: он не сможет, потому что тогда все узнают о его делишках. Моих средств не хватит, чтобы расплатиться с долгами. Даже с их четвертой частью.

Ян взял меня за руку, усадил на кровать и стал гладить мои пальцы.

– Прости меня, любовь моя. Я был дураком. Но кто бы мог предвидеть подобную нелепость?

– То, что мы совершили, гораздо хуже, чем нелепость, – пробормотала я.

Мы сидели рядом, плечом к плечу. Я думала о греховности – о нашем глубоком, неискоренимом беззаконии. Бог все это время следил за нами.

– Мы сделали нечто столь ужасное.

– Послушай меня, дорогая…

– Мы это сделали. И должны быть наказаны.

– Мы любили друг друга. – Ян взял меня за подбородок и повернул к себе. – И любим до сих пор. Вот почему мы все это затеяли, ты помнишь?

Я смотрела в его лицо: блестящие синие глаза, всклокоченные волосы.

– Ты умерла, – продолжил он. – Мы не можем оставаться в Амстердаме, нам придется уехать. Мы начнем все заново, пусть с пустыми руками, но начнем. Ты согласна жить со мной в бедности?

Я не слушала его. «Дайте мне ее поцеловать!» – кричал Корнелис, когда его оттаскивали от моего тела. Где-то там, в темноте, моя мать рыдала над своей умершей дочерью.

– Мы справимся, мое сокровище, – с жаром говорил Ян. – Мы по-прежнему можем уплыть завтра утром, еще не все потеряно. Я попрошу Маттеуса одолжить мне денег на проезд и расплачусь с ним, как только найду работу. Уверен, у меня будет много работы… – Он схватил меня за плечи. – Не отчаивайся, любовь моя.

Бог постоянно следил за нами. Всевидящий Господь. Я всегда это знала, но страсть застилала мне глаза. Теперь Он решил наказать нас.

Ян смотрел на меня, читая мои мысли.

– Бог простит нас. Прошу тебя, не падай духом, София.

Мы замолчали. На улице залаяла собака. Снизу потянуло запахом жареного мяса. Я не могла произнести ни слова. Мне теперь все стало ясно; это был лишь вопрос времени. В мире существует безжалостное равновесие: мы совершили преступление и будем наказаны. Бог избрал Геррита своим орудием – пьяного, бормочущего слугу, – чтобы он выполнил Его работу. Все встало на свои места.

Воцарилось молчание. Я приняла решение. Повернувшись к Яну, я обняла его и поцеловала в губы. С какой страстью он ответил мне, с каким облегчением! Я запустила пальцы в волосы своего возлюбленного, бережно держа его голову в своих руках. Боже, как я его любила! Наши тела сплелись вместе, но тела тоже могут лгать. Мое часто лгало в прошлом. Я крепко обнимала Яна и пила его поцелуи так, словно не могла остановиться. Но теперь я предавала его, как все это время мы предавали других. Потом я высвободилась из его объятий.

– Ладно, сходи к нему и поговори, – сказала я, гладя его по волосам. – Попроси Маттеуса одолжить нам деньги. А я подожду тебя здесь.

59. Ян

Любовь смеется над замкáми.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Маттеус и Лизбет ждали в кухне. На вертеле жарился сочный гусь. Падавшие с него капли жира громко шипели в пламени. Спаниель лежал рядом и пускал слюни, глядя на птицу. Увидев Яна, Маттеус оживился. Он налил бренди и протянул ему бокал.

– Вот бедолага! – воскликнул он. – Ты всегда был олухом, когда дело касалось женщин.

– Женщины тут ни при чем.

– Что ты собираешься делать?

Ян залпом сушил бокал.

– Мы можем отплыть завтра утром, но нам нужна помощь.

Он попросил дать ему взаймы. Маттеус согласился. Лизбет взяла Яна за руку:

– Мы рады помочь вам. Тогда вы сможете уехать, и все это останется в прошлом.

В эту минуту на кухне появился Альберт, их старший сын.

– Пора ужинать, – сказала ему Лизбет. – Зови остальных.

– А кто эта дама? – спросил мальчик.

– Какая? – повернулся к нему Ян.

– Та, что спустилась сейчас по лестнице. В синем плаще.

– Где она?

– Ушла.

60. София

Сколько грязь ни три, а пятно останется.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

В небе висела полная луна. Ни один художник не изобразит все великолепие Божьего творения: даже думать об этом смешно. Луна – идеальный круг, более совершенный, чем все светила, которые Ян мог нарисовать в своих пейзажах; более правильный, чем пустые и жадные нули, какие он чертил на бумаге, подсчитывая нашу прибыль… Нули, которые в конце концов привели нас к катастрофе.

Улицы были пустынны. Призрачный свет заливал мостовую, по ней гулко стучали мои башмачки. В первый раз мне было безразлично, что меня увидят: я зашла уже слишком далеко. Вчерашней ночью я умерла для мира, а этой – исчезну совсем. Свобода придавала легкости моим шагам: я почти парила в воздухе.

Рядом со мной двигалась огромная луна, опрокинутая в воду. Мой мир перевернулся: небеса упали на землю. Вот почему в детстве меня так поражала гравюра с утонувшим городом: церкви под водой и плавающие мертвецы. Тогда мне казалось, будто они размахивали руками, моля о помощи. Теперь поняла, что они просто махали мне в знак приветствия. Я всегда знала, что рано или поздно окажусь в этой компании.

Воды Амстердама – зеркала, в которых отражаются наши суетные мысли. Мария тайком наряжалась в мое платье: она воображала себя мной. Но мое тщеславие было сильнее. Я хотела изменить сам порядок вещей. Самонадеянно вмешалась в планы Господа; моя гордыня была равносильна гордыне моего народа, отвоевавшего у моря свою землю. «Поистине Сам Господь сотворил эти земли, – писал один из наших инженеров, Андриес Вирелинг, – ибо это Он вложил в нас довольно разума и силы, дабы мы смогли их осушить». Какое лицемерие! Мы использовали имя Господа для оправдания своих поступков, хотя на самом деле нами двигала лишь воля к жизни.

Но зачем жить? Мир – химера, зыбкое отражение в воде. Не поэтому ли мы воздвигли свой город на огромных зеркалах? Когда-то я мечтала о новой жизни с Яном. Смотрела в воду и видела волшебный мир, где отражались мои мечты, где я могла стать счастливой. Но это была иллюзия, мираж, сотканный из атласного блеска и лунной ряби. За ним зияла пустота. Меня ослепили два смертных греха: похоть и гордыня, – и я перестала видеть правду.

Сегодня я расстанусь с миражом. Покину земной мир и воскресну в новом, ибо Иисус, мой возлюбленный, ждет меня, раскрыв Свои объятия. Теперь никто не сможет найти меня, даже мой милый Ян. «Есть только один способ исчезнуть, чтобы никто не стал меня искать». Ведь так говорили мы прежде?

Я остановилась на мосту. Внизу бурлила мутная вода. Я думала обо всем, что любила в этой жизни: о сестрах, о цветах с дрожавшими на лепестках капельками росы… об аромате чистого белья и запахе конской кожи, когда я зарывалась лицом в пышную гриву скакуна… о теплом вине, которое мы с Яном передавали друг другу вместе с поцелуем, о вкусе его тела на моих губах… Я вспомнила нашу первую ночь вместе, его ласковые пальцы, переплетавшиеся с моими, когда мы страстно и серьезно смотрели друг на друга… В нашем начале был наш конец, поскольку в глубине души мы всегда знали, что обречены.

У меня осталось мало времени. Скорее всего Ян уже бросился меня искать, а я находилась неподалеку, всего в нескольких улицах от дома Маттеуса. Я перегнулась через парапет, вглядываясь в отраженную луну. Она тоже смотрела на меня. «Суета сует, и всяческая суета…»

Я сняла плащ и швырнула его через ограду. Он поплыл по воде, как моя сброшенная кожа.

61. Виллем

В какие воды не бросал он якоря?

И на каких брегах не водрузил свой флаг?

Все видел он, что зримо под луной,

Морям и землям волю диктовал.

Йост ван дел Вонден

Теплым вечером в порт прибыла флотилия из шести военных кораблей. Толпы моряков устремились по трапам на сушу, чтобы после долгого плавания ступить на родной берег. Некоторые падали на колени и целовали землю, благодаря Бога за благополучное возвращение. Другие сразу шли в кабак. Весь прибрежный район бурлил от высыпавших навстречу людей: родственников, торговцев, уличных воришек, местных шлюх. Бродячие лоточники наперебой расхваливали свой товар. В соседних тавернах пылали очаги, из борделей доносилась музыка.

По улице, решительно прокладывая себе путь сквозь толпу, шагал молодой человек. Все его пожитки помещались в сумке, перекинутой через плечо. На его задубевших, просоленных морем щеках горел бронзовый загар. Восемь месяцев, проведенных в море, сильно изменили Виллема. Прежняя детская мягкость исчезла без следа, лицо стало по-взрослому худым и смуглым. Он шел уверенным и сильным шагом. Море сделало из него настоящего мужчину – стройного, жилистого, крепко стоявшего на ногах, несмотря на то что землю под ними еще слегка покачивало после плавания. Это был уже не тот Виллем, который прошлой весной бежал из города, полный горечи и разочарований. С тех пор он утратил свою невинность, но взамен получил нечто большее: все чудеса мира.

Чего только Виллем не повидал! Например, горы. Он, голландец, даже представить не мог, до чего это хорошо. Кто бы поверил, что на свете бывают такие крутые склоны? Виллем видел волны размером с гору и горы, задевавшие вершиной небо. Он видел исполинских китов, выраставших из-под воды словно чудовищный холм, – в океанских брызгах и блеске солнца, с бившей из спины тугой струей, – а потом плавно уходивших в бездну, увлекая за собой огромный хвост. Он видел метеоры, падавшие в сиявшем от звезд южном небе, и летучих рыб, вылетавших из волн большими стаями, будто рой блестящих стрел. Он видел города, похожие на сон, дивные купола Константинополя, очаровательные улочки Венеции, напоминавшей Амстердам, но более соблазнительной и лукавой, словно его порочная сестра.

Виллем не только наслаждался чудесами – он и сам был своего рода чудом. После скверной истории со шлюхой решил наверстать упущенное и встретил самый благосклонный прием. Легкомысленные девицы на трех языках восхищались его мощным инструментом. Виллем вступил в битву и одержал победу. Он сражался со штормами в Бискайском заливе, сворачивая снасти и крепя канаты. Насмерть бился с тропической лихорадкой и сумел выжить. Но самое главное, Виллем воевал с испанцами, и доказательством этому служил его полный кошелек.

Теперь у него водились деньги. Не то шальное золото, которое он когда-то нес по этим улицам, а солидный капитал, заработанный пóтом и кровью. Однажды осенью их корабль сопровождал торговый караван в Левант, и на него напал испанский галеон. После жаркой схватки голландцы захватили вражеское судно, забрали груз золота и поделили между собой. Все члены команды, от капитана до матроса, получили свою долю.

Вот почему Виллем был благодарен морю. Оно дало ему два источника существования: сначала рыбу, а теперь золото. Захваченной добычи и полученного жалованья вполне хватало, чтобы уволиться со службы и начать новую жизнь. Виллем не мечтал ни о чем особенном. Его устроит и скромный магазинчик. Только не рыбный: хватит с него рыбы. Лучше они будут торговать сыром – он и Мария.

Все эти месяцы Виллем честно пытался забыть о ней, но у него не получилось. Мария засела в нем, как свинцовая пуля. Она стала его хронической болезнью. Рана вроде затянулась, но ее источник продолжал сидеть под кожей: малейшее движение вызывало боль. Он отчаянно по ней скучал. Горечь разъедала сердце, но не могла убить любовь. Мария была его второй половинкой: вот так, ни больше ни меньше. Каких бы женщин ни обнимали его руки, Виллем всегда представлял Марию. Это ее глаза он искал в сумрачных минаретах Александрии.

В любом городе и любой стране он скучал по ее смешкам и потрескавшейся коже, по грубоватому юмору и внезапным приступам сентиментальности. Виллем смертельно скучал по ее телу. Ему довелось объехать весь мир, однако центр его вселенной всегда лежал в ее постели. «В гостях хорошо, а дома лучше». Он голландец и останется им навсегда.

Кто знает, наверное, Мария уже вышла замуж. Она могла бросить свою работу и переехать жить к тому мужчине, который тогда страстно обнимал ее и целовал. Она могла о нем забыть. Виллем думал об этом каждый день и каждый час, но не собирался отступать. Теперь он взрослый мужчина, и в кармане у него полно монет. Ему встречались противники и посильнее. А если он все-таки проиграет и поймет, что она его не любит, то… Но об этом Виллем старался пока не думать.

Дома на Геренграхт сияли в лунном свете. Часы пробили восемь. Виллем почувствовал запах кухни. Горожане садились в своих комнатах за ужин. Как знакомы были ему эти дома и как непривычны! Раньше, в своей прежней жизни, Виллем стучал в их двери. «Свежая треска! Свежий окунь!» Он совершил удивительное путешествие, пережил столько приключений, а для них это всего лишь еще один вечер, как все остальные. Камни под его ногами еще раскачивались, словно морские волны. Виллем так часто мечтал о возвращении, что почти не верил, что это происходит наяву. Ему казалось, будто сейчас он проснется и вновь окажется на своей подвесной койке в качающемся корабле. Луна, как путеводный огонек, сопровождала его на каждой улочке.

Виллем подошел к дому. Его сердце забилось сильнее. Смелость вдруг исчезла. Мария была его другом – другом и лучшим спутником, а теперь он боялся увидеть ее. Виллем перекинул сумку на другое плечо и приблизился к двери. Ставни на окнах были открыты. Он заглянул внутрь.

Посреди комнаты на столе горела масляная лампа. Стулья были закрыты черной тканью, а картины повернуты лицом к стене. Ноги Виллема приросли к земле. Кровь застыла в жилах. Мария умерла. Он понимал, что это глупо. Мария – служанка: никто бы не стал устраивать из-за нее траур. К тому же она очень молодая. Нелепая идея. Однако жизнь полна неожиданностей. Он больше ни в чем не был уверен.

Скорей всего скончался хозяин дома. Вот самое естественное объяснение. Видимо, это произошло недавно. Мария и ее хозяйка скорбят о его смерти: значит, Мария по-прежнему живет дома. Или вышла замуж и уехала несколько месяцев назад. Может, она вообще не знает, что ее бывший хозяин умер.

Все эти мысли промелькнули в голове у Виллема в ту секунду, когда он постучал в дверь: негромко и деликатно, в знак уважения к случившемуся в доме горю. Затем постучал еще раз, уже погромче. Наконец в глубине дома возникло какое-то движение. В коридоре замерцал огонек свечи. Виллем прижался носом к оконному стеклу. Из темноты появился худой старик в халате и ночном колпаке и шаркающей походкой направился к двери. Свеча осветила его бороду. Послышался скрежет засовов и звон ключей. Дверь открылась.

– Простите, что потревожил, господин. Я пришел повидать Марию. Она еще работает у вас?

Старик уставился на него.

– Кто вы?

– Виллем. Помните, я раньше продавал вам рыбу? Мария моя приятельница. – Он проглотил комок в горле. – Она ведь не умерла, правда?

Господин Сандворт смотрел на него, сдвинув брови.

– Нет. – Он покачал головой. – Нет, не умерла. Следуйте за мной.

Виллем закрыл за собой дверь и направился за господином Сандвортом по длинному коридору. Старик замедлил шаги.

– Нет, – произнес он. – Умерла моя жена.

– Ваша жена?

Виллем, споткнувшись о порог, вошел вместе со стариком в кухню. На него пахнуло теплом и запахом еды. Стол был накрыт на двоих. В уголке сидела Мария и мыла ребенка. Она подняла голову и увидела его.

– Виллем!

Ее лицо вспыхнуло, но сразу помрачнело. Виллем переводил взгляд с нее на младенца. На секунду у него мелькнула безумная мысль, что это ее ребенок от старика: сцена выглядела такой домашней, словно они являлись мужем и женой. У него закружилась голова.

Мария вскочила с места. Ее глаза превратились в узкие щелочки. Ребенок висел у нее на руках так небрежно, будто она держала за хвост свежего лосося. Потом она стала заворачивать его в пеленки.

– Что ты тут делаешь? – холодно спросила она.

– Пришел повидаться.

Она взглянула на его одежду.

– Где ты был?

– Я записался в морской флот, – ответил Виллем. – Мы вернулись сегодня вечером.

Господин Сандворт повернулся к Марии:

– С тобой все в порядке, дорогая?

Она кивнула и тяжело опустилась на стул. Виллем сел неподалеку. Он чувствовал себя неловко, но не собирался уходить, по крайней мере пока. Для начала следовало выразить соболезнования старику.

– Мне очень жаль, что ваша жена скончалась, господин Сандворт.

– Она умерла родами, – пояснила Мария. – Это ее дочка. Зовут София.

– Ясно.

Виллему было не себе. Мария холодно смотрела на него, прищурившись. Похоже, она не радовалась его приходу. Кольца на пальце Виллем не заметил, но это еще ни о чем не говорило. Вероятно, она жила с тем мужчиной незаконно, как раньше с самим Виллемом. Он почувствовал боль. Какой же милой она была при свете очага!

Господин Сандворт прочистил горло:

– Тебя можно оставить с этим молодым человеком, Мария? Не возражаешь?

Мария кивнула. Она все еще смотрела на Виллема. Хозяин дома вышел из кухни. Вскоре его шаги затихли на лестнице.

– Почему ты меня бросил? – резко спросила Мария. – Как ты мог так поступить?

– Я? А как насчет тебя?

– Почему ты это сделал?

– Потому что я тебя видел, – ответил Виллем. – С мужчиной.

– С каким?

– Ты знаешь, о ком я говорю.

– С каким мужчиной? – Она повысила голос. – Где?

– Я следил за тобой той ночью. Видел, как вы целовались.

– Целовались? Ты о чем?

– Не лги, Мария…

– О чем ты? Я не понимаю. Зачем ты вообще сюда явился, если только и делаешь, что орешь на меня?

– Я не ору!

Ее глаза вдруг наполнились слезами.

– Мне казалось, ты меня любил.

– Конечно, я тебя любил!

– Так вот почему ты меня бросил? Потому что любил? Ты разбил мне сердце, Виллем.

Она заплакала.

– Ладно, – сказал он, – если ты меня любишь, пойдем со мной.

– Что?

– Пойдем со мной, прямо сейчас.

– Сейчас?

– Выходи за меня.

– Но, Виллем…

– Думаешь, я недостаточно богат? Не так богат, как он?

– Кто «он»? – крикнула Мария.

– У меня есть деньги. Ты хочешь денег?

– Не хочу. Что с тобой такое?

– Докажи мне, что ты меня любишь. Пообещай, что пойдешь со мной.

– Не могу.

– Значит, ты меня не любишь.

– Виллем, я не могу уйти! У меня ребенок.

– Наймите сиделку.

– Я должна оставаться с ней. Ты не понимаешь.

– О, я отлично понимаю.

– Нет! – крикнула она.

Ребенок захныкал. Мария с раскрасневшимся лицом взяла девочку на руки.

– Я не могу ее оставить, потому что она моя.

– Что?

– Она моя, болван. Она наша. Она твоя!

Ребенок плакал. Мария в смятении смотрела на Виллема. Младенец ревел уже в голос. Мария расстегнула корсаж. Кофта упала с ее плеч. Она поднесла девочку к груди. Остолбеневший, Виллем смотрел, как она кормит ребенка. Малышка перебирала по ее коже пальчиками, словно играла гамму. Ее влажные кудряшки казались неправдоподобно черными на фоне белоснежной плоти. В глубокой тишине слышалось сочное почмокивание девочки, с сосредоточенной жадностью сосавшей грудь. Он уже слышал подобный звук раньше, у маленьких щенков. Виллем лихорадочно соображал: подсчитывал месяцы. Никто не заметил, как открылась дверь.

– Все в порядке, дорогая? Я услышал шум…

Корнелис замолчал, уставившись на Марию. Младенец уже не плакал. Мария стояла по пояс голой, ярко освещенная свечами. Старик молча смотрел, как его ребенок сосет ее грудь.

62. Ян

Господи, услышь молитву мою, и вопль мой да придет к Тебе. Не скрывай лица Твоего от меня; в день скорби моей приклони ко мне ухо Твое.

Псалом 101

Ян, Лизбет и Маттеус разошлись в трех разных направлениях. Поиски шли наугад: никто не знал, куда могла пойти София. Лизбет считала, что она вернулась в свой дом на Геренграхт, чтобы во всем признаться и умолить мужа о прощении. Ян в это не верил. Маттеус предположил, что она могла отправиться к своей семье в Утрехт. Ян сомневался.

Он почти не слушал их разговоров, потому понимал, чтó она собиралась сделать. Это было самое ужасное. Ян знал ее всю, снаружи и изнутри, мысли и поступки. София могла сделать только один поступок, и рано или поздно все убедятся, что он прав.

Только какой ему от этого прок? Вернувшись домой, он увидел там Маттеуса. На полу лежал мокрый синий плащ.

– Я нашел его в канале, – объяснил приятель. – Вытащил из воды палкой.

Тело ему найти не удалось.

– Можно вернуться и поискать, – добавил Маттеус. – Но как мы осушим канал? И будем искать того, кого уже считают мертвым?

63. Корнелис

Ибо пепел, как хлеб, я ел, и питьё моё слезами растворял.

Псалом 101

Корнелис не мог прийти в себя. Жизнь не раз наносила ему страшные удары, но теперь он чувствовал себя так, словно из него вытащили душу. Его плоть осталась мертвой и пустой. Виллем налил ему бренди, но рука Корнелиса дрожала, и он не мог поднести стакан ко рту.

Его жена жива. Она подстроила свою смерть, чтобы сбежать с тем художником, Яном ван Лоо. Все это казалось ему нереальным; он не мог осознать эту правду. Мария объясняла ему снова и снова.

– Не сердитесь на меня, господин. – Ее голос звучал будто издалека. – Я знаю, это было очень дурно, хуже не бывает, но прошу вас, не наказывайте меня.

Должен ли он на нее сердиться? Наверное, да. София обманула его – обманула так, что в это нельзя было поверить. Вероятно, он спит. Он заснул в своем кресле. Сейчас проснется и вернется к своему прежнему, нормальному человеческому горю. Никто на свете не может обрекать другого на подобные муки. Какое отчаяние подвигло Софию на такой поступок? Ведь она была его женой.

Нет, она и есть его жена. Она жива. По-прежнему живет и дышит – где-то там, в объятиях другого человека. Они над ним смеются. «Старый осел! Как мы его провели!» Целуются, ласкают друг друга…

– Где она сейчас?

– Не могу сказать, господин.

– Я спрашиваю, куда они уехали? – крикнул Корнелис.

Ребенок заплакал.

– Мне нельзя говорить, – захныкала Мария. – Она меня убьет.

– Я хочу ее найти.

– Не надо. Она уже далеко, вы не найдете ее. Лучше считайте Софию мертвой.

Корнелис встал с места.

– Вы куда? – испуганно воскликнула Мария.

Он взглянул на малышку. Ее маленькое личико раскраснелось, она набирала воздух для новых воплей. Ему хотелось успокоить ее, сунув ей палец в рот, но теперь это выглядело чересчур интимным. В конце концов, это не его ребенок.

– А я-то считал, что ты моя, – пробормотал Карнелис. – Думал, у тебя мой нос.

Корнелис торопливо шел по улицам. На башне пробило десять. Жители Амстердама укладывались спать. Какое это мирное, спокойное занятие: тушить свечи, ложиться в свою постель. Корнелис выбрал дорогу, по которой София, как он предполагал, ходила к своему любовнику. Через улицу прошмыгнула крыса и плюхнулась в воду. От канала тянуло гнилью. Раньше город казался уютным, чистым, а на самом деле прогнил насквозь. Его построили на шатких деревянных сваях, погруженных в грязь. Красивые дома – всего лишь фасады, раскрашенные, как лицо у шлюхи. А что происходит там, внутри? Все они могут легко опять уйти в болото, погрузиться в ил. Как ему удавалось так долго обманывать себя?

Один кошмар следовал за другим. Сначала был ужас ее смерти, теперь – ужас от того, что она жива. Враг не ждал его снаружи – это были не воры, не убийцы, не испанские солдаты, – он жил у него в доме. Как долго София ему лгала? Когда они с ним виделись – в то время, пока он находился на работе? И в те вечера, когда София притворялась, будто у нее болят зубы или голова, – она спешила к нему по этой улочке? Лежа с Корнелисом в кровати, в его объятиях, она постоянно думала о нем? Невыносимые, убийственные мысли, но это еще не все: София видела, как он гордился ее растущим животом, улыбалась той радости, с которой он следил за ее придуманной беременностью. А сама размышляла о том, как бы получше обмануть мужа. Каким доверчивым болваном она его считала, каким наивным простаком!

Корнелис спешил по улицам. Его легкие горели, ноги подгибались от усталости, но он почти бежал вперед, с трудом переводя дух. Наконец оказался на Бломграхт и подошел к дому художника. Там было темно. Он оглядел запертые ставни на нижнем этаже. Однажды Корнелис стоял в одной из этих комнат, с гордостью глядя на свой портрет. Он заплатил восемьдесят флоринов человеку, соблазнившему его жену. В той же комнате стояла и кровать, где-то в углу, совсем рядом.

Корнелис постучал в дверь. Тишина. Ничего иного он не ожидал, но ему надо было хотя бы попытаться: он не знал, куда еще пойти. Что-то шевельнулось темноте. Человек, скорчившийся возле сточной канавы. Корнелис склонился над ним. Человек с трудом поднял голову. Это был слуга художника.

– Куда они уехали? – спросил Корнелис.

Луна выхватила из темноты бледное лицо мужчины. Оно выглядело окаменевшим.

– К-к-кто?

– Ты знаешь, о ком я говорю. Твой хозяин, Ян ван Лоо. Где он сейчас?

На него смотрело мертвое лунное лицо.

– Не могу сказать.

– Говори! – крикнул Корнелис.

Человек съежился, словно от удара. Корнелис вытащил из кошелька несколько монет и бросил их слуге. Они упали на землю. Человек отвернулся, уткнувшись лицом в стену.

– Куда они уехали?

Слуга что-то пробормотал.

– Что? Хочешь еще денег?

Мужчина покачал головой, продолжая бормотать.

– Громче!

– Я его п-п-одвел. Подвел так, как никогда в жизни. Прошу вас, уйдите. Оставьте меня…

Слуга свернулся в клубок и натянул плащ на голову. Корнелис услышал, как он тихонько заскулил. Он походил на собаку, которая не хочет покидать труп своего хозяина. Корнелис падал от усталости. Он присел на землю рядом с содрогавшейся фигурой. Кажется, слуга рыдал. Корнелис тоже чувствовал себя изгоем, будто окружавшие его раньше стены украли кирпичик за кирпичиком, и он вдруг оказался в полном одиночестве. Куда ему теперь идти? На свете не было никого, к кому он мог обратиться за помощью. Даже Господь ему больше не поможет.

Корнелис с дрожью прислонился к стене. В конце улицы из таверны выходили люди. Они громко говорили в темноте, желая друг другу спокойной ночи. Корнелис поднял голову. Он вспомнил: был мальчик. Тогда, в тот день, в студии находился мальчик – худенький, бледный… Ученик художника. Он стоял рядом, когда они смотрели картину. «Хорошо сделано, правда? Особенно ваши ноги…»

Как его найти? Огни в конце улицы погасли. Таверна закрывалась на ночь. Корнелис, морщась от боли, с трудом поднялся.

64. Якоб

Боже мой! Да будут они, как пыль в вихре, как солома перед ветром. Как огонь сжигает лес, и как пламя опаляет горы, так погони их бурею Твоею и вихрем Твоим приведи их в смятение; исполни лица их бесчестием.

Псалом 82

Ставни в доме на улице Ножей были закрыты. Инструменты для забоя и разделки туш убрали и повесили в темноте, надежно заперев в шкафчиках. Наверху спали владельцы лавок и их жены. Им снились тугие животы блестящих рыб. Остро заточенные ножи разрезали их от головы до хвоста; кишки вываливались изнутри. Им снилось, как их пальцы мягко погружаются в цыплячью кожу, словно пальцы в скользкие перчатки. Лезвие с легкостью рассекало плоть, отделяя бедра от тушки. Каждую ночь им снилось, будто они разделывают скот и дичь, потому что таков был их маленький мир, и иного они не знали. А днем на длинной улочке повсюду висели острые чистые ножи.

Только в лавке родителей Якоба в одной из дальних комнат горел свет. Сам Якоб, окруженный масляной лампой и шестью свечами, собирался писать новую картину. Это было большое полотно с серьезной темой: «Изгнание Адама и Евы из Рая». Якоб делал предварительный набросок. Рядом с мольбертом примостился деревянный манекен Яна. Уходя из студии, Якоб в отместку прихватил его с собой. Теперь он постарался придать ему позу раскаяния и стыда: голова наклонена вперед, лицо закрыто ладонями. Еву он изобразит воздевшей руки к небу.

Собственное «изгнание» все еще заставляло Якобы кипеть от ярости. Какая низость! Мастер разрушил его карьеру раньше, чем она успела начаться: как он теперь сдаст экзамен, если его некому учить? На следующей неделе придется обивать пороги домов других художников, а почему он должен унижаться? Ян погубил его будущее ради собственной похоти. Даже рисовал ту женщину. Оставаясь один, Якоб тайком рассматривал его полотна: груди Софии, ее длинное белое тело… От этих картин его бросало в пот. Хотелось схватить нож и воткнуть лезвие в похотливого ублюдка.

Якоб взял мелок и начал рисовать. Он сосредоточенно кусал губы. Адам откинулся назад, ягодицы напряжены… а лицо, полузакрытое руками, будет точной копией Яна: теперь его очередь страдать.

Кто-то постучал в дверь. Якоб поднял голову. Кого принесло в такое время? Якоб спустился вниз и открыл дверь. На пороге стоял господин Сандворт. Выглядел он ужасно – взмокший, хватающий ртом воздух.

– Куда он уехал?

Якоб проводил его в свою комнату и посадил на стул.

– Хотите выпить, господин?

Тот покачал головой. Якоб узнал его. Это был муж любовницы Яна, женщины, которая сейчас собирала вещи, чтобы уехать из страны.

– Как вы узнали, где я живу? – спросил он.

– Что? – Старик непонимающе смотрел на него. – Ах да, выяснил в таверне. – Он подался вперед. У него было серое тусклое лицо и воспаленные глаза. – Помогите мне, молодой человек. Куда он уехал?

– Кто? – произнес Якоб, прекрасно зная, о ком идет речь.

– Ваш учитель, художник Ян ван Лоо. Он сбежал с моей… – Господин Сандворт проглотил комок в горле. – У меня есть основания думать… В общем, мне очень важно знать, где они сейчас.

Якоб молчал.

– Щедро заплачу я вам.

– Мне не нужны ваши деньги, – с достоинством возразил Якоб.

– Куда он уехали? Вы… вы в курсе, что произошло?

Якоб кивнул.

– Прошу вас… пожалуйста… Скажите мне, где я могу их найти!

Якоб сохранил спокойный вид. Но внутри него разлилось теплое и сладостное чувство. Значит, на свете все-таки существует справедливость. Зло будет наказано, и теперь он погубит человека, который погубил его.

– Я знаю, куда они поедут, – произнес он, наслаждаясь ощущением власти. – Посыльный принес ему билеты.

Он сделал паузу для пущего эффекта. Господин Сандворт смотрел на него как зачарованный. Сейчас он уничтожит своего учителя, и справедливость восстановится.

– Они поплывут в Батавию.

– В Батавию?

– Да, завтра на рассвете. На «Императрице Востока».

Пока Якоб говорил, перед его глазами мелькали розовые соски Софии. Неожиданно им овладел прилив рыцарства. Какое-то время он боролся с его гневом и ревностью, но в конце концов победил.

– Ваша жена ни в чем не виновата. Она этого не хотела. Ее соблазнил мой учитель. – Да, ее тоже развратил этот негодяй: осквернил ее добродетель, как разрушил карьеру Якоба. – Уверен, она не желала причинить вам зла. Все происходило на моих глазах. Он заставил ее сделать это против воли.

Господин Сандворт поблагодарил его, направился к выходу и задел за шкаф. Внутри загремели ножи. Наконец он ушел. Якоб вернулся к своей картине. Он с удовлетворением посмотрел на мужскую фигуру, раздавленную позором и стыдом. Пусть то же самое произойдет и с Яном: он согрешил и будет наказан.

Якоб взял мелок и приступил к работе.

65. Корнелис

Жизнь проходит раньше, чем мы успеваем понять ее.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Корнелис вернулся домой около полуночи, закрыл дверь и остановился посреди комнаты. Мария оставила на столе лампу. Ее свет играл на голых стенах, обшитых темным деревом. Картины повернули к стене, чтобы не видеть того, что происходит. Искусство – царство мира и покоя; даже самые жестокие убийства – избиение младенцев, распятие Христа – оно превращает в красоту. Окровавленный Иоанн Креститель не может чувствовать боли: он уже находится в вечности и не ведает бедствий и горестей живых.

Корнелис смотрел на свои шкафы с фигурным серебром, на длинную анфиладу комнат, тянувшихся в темноту. С какой жадностью он набивал дом сокровищами, а оказалось, что они не стоят ничего. София поняла это и бросила все ради любви. «Не вините ее», – сказал ему мальчик. Корнелис ее не винил, по крайней мере сейчас. Если она смогла все это бросить, то сумеет и он.

Корнелис поднялся по лестнице. Он больше не должен оставаться в этом доме, ставшем мишенью для пересудов и насмешек. В шкафу лежала холщовая сумка. Он достал ее и стал собирать вещи. Словно тяжелый груз свалился с его плеч. Он чувствовал себя легким и свободным, как той ночью, – в иной жизни, сто лет назад, – когда потерял веру. Теперь Корнелис знал, что нужно делать. София жива, и ее соблазнил мужчина, который ее недостоин: подмастерье подтвердил его догадки. Во всем виноват Ян, и за это он будет расплачиваться всю жизнь.

«Завтра на рассвете…» Значит, надо торопиться. Корнелис потуже затянул ремни и спустился вниз. Он поедет налегке. Пусть шкафы наверху ломятся от одежды, накопленной его тщеславием: теперь они для него не более чем сброшенная кожа. Скинув тяжесть лет, Корнелис снова чувствовал себя молодым. София считает его скучным педантом. Что ж, он докажет ей, как она ошибается. Она поймет, что он тоже способен на импульсивные поступки.

И никто его за это не накажет. Это было его тайным знанием, главным секретом, источником силы. Он, и только он, знал, что Бога не существует. Он, и только он, мог отвечать за свои поступки. Корнелис шагнул в современную эпоху, в мир человеческой свободы. Проходя мимо открытой Библии, лежавшей на пюпитре, он захлопнул ее с громким стуком.

Корнелис заглянул в кухню. В печке еще тлели угольки. Пахло жареным луком и кошачьей шерстью. Он подошел к полузадернутой кровати и посветил на нее свечой. Виллем и Мария спали вместе. Губы бывшего рыботорговца были приоткрыты, он слегка похрапывал. Мария с присвистом сопела. Между ними на подушке торчал черный хохолок: это была их дочурка.

Корнелис почувствовал укол в сердце. Какой у них безмятежный вид! А он – всего лишь помеха чужому счастью. У них есть ребенок, теперь им хорошо. У Корнелиса сдавило горло. Он еще не успел уехать, а уже стал чужаком в собственном доме.

Перед уходом он оставил на кухонном столе записку и банковский чек:

Я отправляюсь в плавание. Возможно, надолго. Если что-нибудь случится и я не вернусь, оставляю этот дом тебе и твоей дочери, поскольку в глазах всех она является моей законной наследницей. Только мы знаем правду. Держите ее под замком.

Приложенный чек передай семье моей жены, они не замешаны в этом деле. Желаю тебе счастья. Наслаждайся красотой картин, потому что они переживут нас всех.

К. С.

Порт никогда не спит. Его жизнь управляется течениями, не зависящими от часов. С рыбачьей шхуны с грохотом сгружали бочки. Кто-то насвистывал песенку, которую Корнелис слышал в детстве. Грязная дворняжка проковыляла мимо на кривых лапах, волоча по земле разбухшие от молока сосцы. «Надо взять кормилицу…» До чего же глупо и унизительно его надули! Он, образованный и богатый человек, позволил провести себя простой служанке. Да, в этом мире все перевернуто вверх дном!

Но как сладко спала эта семейка! Гнев Корнелиса исчез. Мария поступила скверно, но он знал, что возмездия не последует: она может спать спокойно. Неожиданное возвращение ее дружка и все их любовные недоразумения затронули в Корнелисе какую-то сентиментальную струну. Они снова вдохнули жизнь в его дом, в пустые стены. Корнелис чувствовал себя как старый, увядший в чаще куст, который вдруг оказался на солнечной поляне. Наконец-то вокруг него образовались новые побеги.

Он подумал: дочь промелькнула в его жизни так быстро, что он едва успел заметить ее. Один миг – и дочери уже нет. Корнелис чувствовал странное волнение. В темноте попадались знакомые лица. Вот Сэмюель Соломон, торговец хлопком, стоит на пристани, наблюдая за разгрузкой тюков. А вот слепой нищий, для него ночь ничем не отличается от дня. Порт давно стал для Корнелиса родным домом. Запах моря будоражил: в нем ощущался привкус богатства и труда. Как и Виллем, Корнелис всю жизнь пользовался его дарами, а теперь сам отдавался в его руки. Странно, что когда он уедет, в гавани будет все так же бурлить суета: никто не заметит его отсутствия.

Небо начинало розоветь. Над лесом корабельных снастей высоко торчала мачта «Императрицы Востока». София и ее любовник, наверное, уже на борту. У Корнелиса не было никаких сомнений насчет убийства Яна. Конечно, произойдет это не сразу: надо подождать, пока они отплывут от берега подальше. Море скроет следы, оно видело многое. Корнелис хорошо знал капитана. За двадцать флоринов можно купить его молчание, а еще за сорок тот сам устроит все, что нужно. Кроме того, он был у Корнелиса в долгу.

Когда Ян упокоится в своей водяной могиле, Корнелис вернет себе жену, и они вместе поплывут в Батавию, чтобы поселиться на его плантации. Несмотря ни на что, он продолжал любить ее: разве он не бросил все ради нее? София тоже научится любить его, потому что Корнелис изменился. Он больше не тот человек, за которого она вышла замуж, он стал другим. Теперь для него возможно все. Жизнь коротка, а время уходит. «Пользуйся жизнью, пока можно», – говорил художник. Что ж, хотя бы в этом Корнелис был с ним согласен.

Он бросил последний взгляд на свой любимый город, жемчужно-серый в свете раннего утра. Зыбкий туман рассеялся – туман его мутного прошлого; разгоралась новая, ослепительно яркая заря. Его ожидали безоблачное небо тропиков и райская жизнь с женщиной, которую он сумел когда-то завоевать и обязательно завоюет снова.

Корнелис купил билет и поднялся по трапу. Через несколько минут корабль отдал якорь и отправился в свой путь на Восток.

66. Ян

Симптомы тюльпанного вируса: как правило, появление желтого окрашивания (мозаичного, крапчатого или в виде кольцевой пятнистости). Причины: микрочастицы вирусов, попавшие в сок зараженных растений, могут переноситься в здоровые ткани насекомыми-вредителями, такими, как тли, нематоды и другие почвенные насекомые.

Королевское сельскохозяйственное общество. Энциклопедия садоводства

В начале 1637 года тюльпанный рынок рухнул. Верховный суд Голландии, раздраженный национальной истерией, решил вмешаться и обесценил стоимость цветочных луковиц. Тысячи людей за одну ночь оказались банкротами. Они бросались в каналы и взывали к помощи благотворителей, наполняли жалобами церкви и проклинали себя за глупость. Сейчас уже мало кто помнит этот необычный эпизод истории, в котором с такой силой проявились человеческая жадность и непостоянство изменчивой судьбы. Его необычность заключалась в том, что причиной всех этих событий было увлечение мимолетной красотой, страсть к быстро увядающим цветам, еще более недолговечным, чем жизнь их почитателей. Факт, что самые прекрасные бутоны – то есть наиболее эффектные мутации – оказались плодом вирусной болезни, стал своего рода ироническим послесловием, сделанным благодаря будущим открытиям. Если бы тогдашние пасторы узнали про данный факт, какие зажигательные проповеди они произнесли бы!

Когда люди очнулись от этого морока, цветы завяли, но картины остались. Так возлюбленные, обреченные на долгую разлуку, находят утешение в портретах своих любимых. И так в грядущих столетиях люди будут наслаждаться красотой, некогда причинившей им страдания.

Что касается Яна ван Лоо, то он, как и было предсказано, через боль обрел свое величие. «Ты должен быть сильным, мой друг, – говорил ему Маттеус. – Только через боль открывается красота мира». Потеряв Софию, художник стал отшельником, снял новую студию в другом квартале и целиком посвятил себя искусству. Начал рисовать картины, изображавшие быстротечность и тщету земной жизни. Для этого он использовал скромные предметы: лук (он часто изображал лук), песочные часы, кусок засохшей булки, череп. Пища превращалась в пустые символы, безысходность пронизывала все его полотна. Ян создал из своих страданий великое искусство. Во многих его картинах можно заметить изогнутое зеркало, бокал вина или серебряный кувшин. Но отражается в них вовсе не художник, пишущий свою картину. Это женщина в кобальтовом платье, с мягкими каштановыми волосами. Ее зеркальный образ, как призрак, населяет большинство его картин. Выяснить ее имя специалистам так и не удалось, хотя некоторые находили сходство данной модели с другой, изображенной на дерзких и страстных полотнах 1636 года, где женщина доверчиво и с любовью смотрит на зрителя.

Она появляется и в одном из его признанных шедевров, висящем в Дрезденской галерее. Это натюрморт: на фарфоровой тарелке лежит полуочищенная луковица. Рядом на скатерти рассыпаны карты и игральные кости, между ними видна книга, раскрытая на латинском изречении: «Рискнул, поставил, проиграл».

В вазе стоит один тюльпан: белый цветок с пунцовыми разводами, похожими на румянец женщины, только что вставшей с любовного ложа. На лепестках блестят капельки росы. В каждой из них отражается женский образ. Чтобы разглядеть его, нужно увеличительное стекло. Кажется, что весь ее облик колеблется и дрожит, – так же, как сами росинки, – прежде чем исчезнуть навсегда.

67. Мария

Маленьким лодкам лучше держаться у берега.

Якоб Катс. Моральные символы, 1632 г.

Было время, когда Мария мечтала поменяться местами со своей хозяйкой. Она наряжалась в ее синий жакет, отороченный белым мехом, и позировала перед зеркалом. По ночам ей снилось, будто хозяйка утонула, а она, Мария, унаследовала ее дом на Геренграхт и плавает в нем вместе со своими детишками.

И вот теперь ее мечты сбылись. Другим пришлось умереть, чтобы она смогла жить. София пропала шесть лет назад, все давно считали ее мертвой. Господин Сандворт так и не вернулся. Весь дом принадлежал теперь Марии. У нее было двое детей, обе девочки, и муж Виллем. Сейчас, в 1642 году, они позировали для портрета, сидя в библиотеке с шахматным полом.

Солнечный свет падал сквозь цветные стекла на Виллема, облаченного в строгий черный костюм, и на белое атласное платье Марии. Дочери, София и Амелия, сидели на маленьких стульчиках, послушно выпрямив спины. Каштановый спаниель лежал у их ног. Они тоже обрели бессмертие и ныне висят в Маурицхейском музее в Гааге на «Портрете неизвестного мужчины, его жены и дочерей» кисти Якоба Хахта (1620–1675 гг.), датированном 1642 годом. Со временем Якоб стал модным портретистом, его отличали тонкая работа кисти и дотошное внимание к деталям. Великого мастера из него не получилось; он не достиг таких высот, как Ян ван Лоо, но публике его работы нравились.

Работая кистью, Якоб спросил:

– А что случилось с тем стариком – господином Сандвортом?

– Откуда нам знать? – пожал плечами Виллем. – До нас доходят только слухи. – Новости из Ост-Индии шли не одну неделю и всегда считались ненадежными. – Кто-то говорил, будто он умер от желтой лихорадки.

Виллем – с годами он набрал вес и заметно растолстел – сдул пылинку со своего камзола.

– Ерунда! – возразила Мария. – Я слышала, он хорошо устроился и живет с красивой молодой туземкой.

– Кто тебе сказал? – удивился Виллем.

– Так, один человек. – Она помолчала, наслаждаясь их вниманием. – Говорят, они живут в греховной связи, поскольку он не позаботился узаконить их союз, и вообще – в церковь больше ни ногой.

– Правда? – удивился ее муж.

– Я этому верю, – ответила Мария. – Разве он не заслужил немного счастья?

– Не улыбайтесь, – перебил Якоб. – Я пытаюсь нарисовать ваш рот.

Несколько минут прошло в молчании. Девочки ерзали на стульях, их платьица шелестели. Пес уснул.

– Я писал его портрет шесть лет назад, – заметил Якоб. – Помните?

Мария кивнула. Якоб посмотрел на девочку.

– Его дочка на него похожа, вам не кажется?

– Вы находите? – Мария усмехнулась и погладила ребенка по волосам. – А я – нет.

– Сидите прямо, – недовольно буркнул Якоб.

68. Ян

Дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его.

Псалом 102

Ясным утром сентября 1648 года, ветреным и чистым, Ян отправился на рынок за продуктами. Его кухня совсем опустела: несколько дней он сидел взаперти в своей студии, работая как одержимый, и потерял счет времени. Ян шел по залитой солнцем улице и с непривычки подслеповато моргал на свет. Лоточники размахивали руками, отгоняя от товара уличных собак; бродячие торговцы нараспев выкрикивали цены. Гнедая кобыла, расставив ноги и подняв хвост, выпускала на брусчатку струю горячей мочи. Какая крепкая, нерушимая плоть! Мощный, лоснящийся от пота круп, гневно раздуваемые ноздри. Кобыла удовлетворенно фыркнула, облегчив мочевой пузырь. Такова ее жизнь, другой у нее нет. Лошади не ведают страха смерти. «Людские надежды хрупки как стекло, а жизнь проходит слишком быстро». А вот ей плевать.

Ян не боялся смерти. Двенадцать лет назад, когда умерла София, он тоже покинул этот мир. Закрыл одну дверь и открыл другую – в царство своих картин. Теперь он жил там, в ледяном холоде собственных натюрмортов, и когда ему приходилось выходить наружу, всегда удивлялся, что люди по-прежнему бегают и суетятся, занимаясь какими-то делами. Яну и сейчас, много лет спустя, казалось странным, что жизнь продолжает идти своим чередом, не замечая ее отсутствия. Кругом рождались новые дети, а в вязкий ил Дамплейна вколачивали сваи для городской ратуши – грандиозного сооружения, монумента гражданской доблести, которым все будут восхищаться!

Жизнь Софии остановилась, но ее тепло и трепет сохранились в сердце Яна. Он часто мысленно говорил с ней и слышал, как она задерживает дыхание, слушая его. Ее часть жила внутри его и в его полотнах, потому что Ян рисовал ее отражения в каждом куске стекла и в каждой капельке воды. Жизнь Софии продолжала дышать и теплиться в мертвом холоде его картин. Ян не боялся смерти, поскольку двенадцать лет назад пережил то, что тогда представлялось ему полным уничтожением. Из истории мы знаем, что он дожил до шестидесяти двух лет, захватив лучшие годы голландского «золотого века», и его самые крупные работы – еще впереди. Но сейчас, в ветреный сентябрьский день, Ян просто шел по улице, щурясь от блеска развешанных над прилавками селедок. Рыбы казались слишком яркими, чтобы быть мертвыми. Да и какая разница, что они мертвы, если кисть художника возродит их к жизни?

Он остановился у фруктовой лавки и купил яблоко. Позже Ян отчетливо вспоминал эту минуту. Он кусал яблоко, и из него брызгал сок. Рядом валялись рыбьи внутренности; ворона, придерживая их лапой, тянула к себе блестевшие кишки. Ян вспомнил, как мальчиком следил за отцом, отливавшим серебро в форму, и чистый металл ярко сверкал в сумраке их лавки. Он думал о двойном блеске рыбы и серебра и том, как скучает по отцу, умершему много лет назад.

Продолжая жевать яблоко, Ян заметил какие-то серые фигуры, тянувшиеся через рыночную площадь. Они двигались словно тени: это были монашки, которые жили в католической обители и влачили там призрачное существование, больше похожее на воспоминание о прошлой жизни. В центре города находился женский монастырь, наглухо изолированный от внешнего мира. Монахини в нем день и ночь молились Богу и почти не выходили в город. Когда это все-таки случалось, их лица были плотно закрыты черной тканью.

Одна монахиня отстала от остальных. В ее походке Ян уловил нечто знакомое – очертания бедер, скользящий шаг. Ветер трепал одежду вокруг ее худощавой фигуры. Ян продолжал смотреть на нее. Она шла по другую сторону мучной лавки. И вдруг остановилась. В этот момент налетел ветер и приподнял вуаль с ее лица. Только на одно мгновение. Потом она двинулась дальше и влилась в бурлившую вокруг толпу.

Ян похолодел. К нему тянул руку какой-то попрошайка: «Подайте Христа ради». Ян нащупал кошелек. Он не знал, верить ли своим глазам. Неужели София жива? Или его страстное желание сохранить ей жизнь, воскресить в своих картинах, овладело им настолько, что он больше не может отделить реальность от иллюзии?

На секунду он отвлекся, вытаскивая монеты из кошелька. Когда Ян поднял голову, монахини уже не было. Серая фигура в глубоком капюшоне – ее последний призрачный наряд – исчезла без следа, словно это был только плод его воображения.

Выражение признательности

Выражаю признательность за помощь и советы Мануку ван дер Мелену, Расселу Хобану, Вольфгангу Ансоргу, Джуди Кук, Джеральдин Кук, Патрисии Брент, Перивинкл Анвин, Виктории Сэлмон, Жаку Гиелю, Ли Лэнгли, Саре Харланд, Алексу Хогу, Энн Ротенштейн, Джуди Тейлор, Шарлотте Экройд, Джеральдин Уилсон-Фрэйзер, Лотти Моггак, Тому Моггак и Гсабе Пастзор.

Среди множества полезных и увлекательных книг, прочитанных мной при написании этого романа, хочу отметить «Смущение богатых» Саймона Шамы, «Повседневную жизнь Голландии во времена Рембрандта» Пола Замтора, «Всемирное искусство» Мэриет Уэстерман, «Образец добродетели» Уэйна Франита, «Золотой век» Боба Хаака, «Голландскую живопись» Р.Х. Фуха, «Искусство и торговля в „золотой век“ Голландии» Майкла Норта, «Цветы в голландской живописи в 1600–1750 гг.» Пола Тейлора и «Натюрморт с удилами» З. Херберта.

Но прежде всего я благодарна самим голландским художникам, в картинах которых нам по-прежнему открывается забытый мир, где мы можем чувствовать себя как дома.

Content

Дебора Моггак
Тюльпанная лихорадка
Роман

1. София

2. Мария

3. София

4. Мария

5. Корнелис

6. Мария

7. Корнелис

8. Картина

9. София

10. Ян

11. Мария

12. Письмо

13. Ян

14. Мария

15. София

16. Ян

17. София

18. Виллем

19. София

20. Виллем

21. София

22. Виллем

23. Ян

24. София

25. Корнелис

26. София

27. Корнелис

28. София

29. Живопись

30. Корнелис

31. София

32. Любитель тюльпанов

33. София

34. Ян

35. Осень

36. София

37. Якоб

38. Мария

39. София

40. Госпожа Моленар

41. Корнелис

42. Ян

43. Корнелис

44. Ян

45. Корнелис

46. После грозы

47. Ян

48. Корнелис

49. Геррит

50. Корнелис

51. Геррит

52. София

53. Геррит

54. Ян

55. Геррит

56. София

57. Ян

58. София

59. Ян

60. София

61. Виллем

62. Ян

63. Корнелис

64. Якоб

65. Корнелис

66. Ян

67. Мария

68. Ян

Выражение признательности