Наталья Нечаева

Внук котриарха

«В действительности все иначе, чем на самом деле».

Экзюпери

Знамение

Шум из Египетского зала разносился по всему этажу. Возбужденные и радостные охи, вздохи, пришепетывания и восклики летали меж арочных сводов, удваивались, отталкиваясь от стен, сшибались друг с другом на пологих ступенях, словно споткнувшись о невидимую завесу, и взмывали ввысь к самому потолку. Взоры всего многочисленного и разноплеменного собрания были обращены в угол, откуда по всему залу огненными мухами разлетались жужжащие искры. Мумия, откинувшая крышку саркофага и присевшая, чтобы лучше созерцать происходящее, то и дело отмахивалась от огоньков, цепляющихся за облачение черными грязными лапками. Множество кошек, соскочивших со своих постаментов, барельефов, ваз и кувшинов, сгрудились на полу у ног огромной черной кошки, каждое движение которой порождало новый выплеск искр, закручивающихся в смерчи и разлетающихся по залу.

Мут-Сохмет, это была именно она, величественно и грозно оглядывала внимающее ей собрание, время от времени поглаживая рукой лицо, будто проверяя, на месте ли материализовавшийся нос, не исчез ли снова, то есть достаточно ли она хороша, не посмеет ли кто-нибудь усомниться в ее безусловной красоте и силе. Священная кобра на ее голове подняла голову и воинственно раздувала капюшон, демонстрируя немедленную готовность к нападению.

Только одна-единственная кошка, самая красивая и изящная, со сверкающим синим скарабеем во лбу, не склоняла головы и не прижимала ушей. Она даже не сошла со своего помоста и слушала Мут-Сохмет с внимательной и лукавой улыбкой. Впрочем, ее витрина находилась как раз за углом одного из сводов и в поле зрения Сохмет не попадала.

– Час настал, – звучный голос Мут-Сохмет, до краев налитый горячим металлом, на каждом выдохе и рождал те самые искры, заставляя внимавших пригибать головы, чтобы жар не опалил шерсти и не ожег глаз. – Я чувствую, как во мне прибывают силы. Завтра черное полнолуние, это мое время. Дворец будет наш. Чары кэльфов развеются, все они погибнут – в железе и воде, оставшихся на месте этих стен, они не способны жить. Останемся только мы, вечные великие и единственные хозяева этого мира и всех прочих миров. Слышите? – она внимательно оглядела разномастные склонившиеся перед ней затылки, – больше никто и никогда не сможет сходить с картин, создавать фантомов, перевоплощаться. Да и самих картин больше не будет! – Мут-Сохмет хохотнула, словно провела топором по камню, – эрмики – глупая стая – нам не помеха. Выжившие встанут в наши ряды, им все равно, кому служить за жратву. Потом они все равно передохнут – кастраты не могут оставлять потомства. И тогда я призову крысиного короля. О, это будет настоящий апокалипсис! Крысиный король – самая мощная технология извращения сознания. Не надо войн, не надо землетрясений. В мире людей исчезнут ориентиры, которые они называют смешным словом «мораль», свой начнет предавать своего, потом они просто пожрут друг друга! Как сошедшие с ума крысы. И тогда, наконец, мы сделаем то, что не удавалось триста лет. Хотя… что такое триста лет для вечности? Глоток крови, не более…

– А тот, кто должен прийти, он умрет? – Красивая кошка со скарабеем, наконец, спрыгнула с помоста и подошла ближе. Испуганная толпа расступилась, пропуская, и отодвинулась чуть дальше от трона, освободив просторный пятачок для красавицы.

– Ты опасаешься за него, Баст? – Мут-Сохмет засмеялась, и с вздрогнувших величественных сводов просыпалась белая пыль, припорашивая согбенные спины, промытые витрины, саркофаги, статуи. Черные и розовые шестиугольные плиты пола в главном проходе мгновенно сравнялись с цветом близлежащих серых. В приглушенно освещенном зале стало намного светлее, как после внезапного снегопада в городе хмурым осенним утром. Мут-Сохмет дождалась, когда перестанет обреченно звякать стекло, приосанилась. – Все предопределено. Он будет жить как обычный кот. Эрмики вполне разберутся с ним. О, это будет многосерийная драма, блокбастер, триллер, конец которого известен. И даже ты, Баст, уже ничем не можешь этому помешать. Тебе нужны доказательства? Вот, посмотри.

Мут-Сохмет грациозно повела коленями, и на тугих складках ее обтягивающего черного платья мигнули красные искорки, крошечные, живые, похожие на капельки свежей горячей крови.

Красотка со скарабеем подошла еще ближе, принюхалась. Видно было, она совсем не боится грозной Мут-Сохмет. Длинным грациозным движением Баст взлетела на ее левое плечо, сдвинула лапой ленту трехчастного парика и принялась что-то шептать прямо ей в ухо. Остальные кошки отошли в середину зала и стали обсуждать только что услышанную речь. Черные, белые, серебристые, бронзовые, полосатые, черепаховые, пушистые и почти бесшерстные, длинноухие и гладкоголовые – вряд ли кому-нибудь и где-нибудь доводилось видеть такое количество разномастных и разновеликих кошек. Большинство из них были нарядно украшены бусами, диадемами, брошами, на некоторых сверкали богатые ошейники – символ принадлежности хозяину. Впрочем, для Египетского зала в таком количестве кошек как раз не было ничего удивительного.

Кошка в Древнем Египте слыла животным священным, почитаемым и уважаемым. Еще неутомимый Геродот удивлялся, что кошке не только принято уступать дорогу, но и при пожаре египтяне спасают в первую очередь ее, как самое ценное, а уж потом выносят, если успеют, домашний скарб. За убийство кошки, даже нечаянное, – смерть. Кошку холили, лелеяли, оберегали. Если же она умирала, в знак траура все домочадцы семьдесят дней обрезали волосы и выщипывали брови. Кошка считалась безусловным божеством – священным существом, отвечающим за плодородие и деторождение. Ни одно животное не имело столько храмов и мест для поклонения, как кошка. Флешмобы перед храмами с пением, музыкой, плясками в честь священных кошек собирали до миллиона человек! Поэтому жалкие сборища на Дворцовой с сотней-другой дрыгающихся и жеманничающих переростков вызывали у обитателей Египетского зала лишь саркастические ухмылки.

Один из воинов 28-й династии с разрисованной стелы как-то рассказывал соседям о поражении египетского войска исключительно из страха навредить кошкам.

В 525 году до новой эры персидский царь Камбиз с огромным войском двинулся на завоевание Египта. Возле укрепленных стен города Пелусия персы встали: сверху на них летели тучи стрел – ни укрыться, ни увернуться. Супостаты чуть было не повернули обратно, но тут Камбиз обратил внимание, что на левом фланге большой кусок земли не обстреливается – лучники стараются это место миновать. Пригляделся и увидел там несколько кошек. «Эврика»! – вскричал Камбиз и тут же, подлый безбожник, приказал своим бойцам отловить в округе всех кошек и в момент наступления держать этих невинных перед грудью как щиты. Египтяне, конечно, по кошкам стрелять не могли. Ну и… На сто двадцать лет попали. Камбиз стал владыкой долины Нила, основал 27-ю династию, творил что хотел. Хотя все равно поплатился: когда вконец оборзевшие оккупанты стали вершить надругательства над кошками и разрушать их храмы, народ восстал. Восстание Амиртея так с тех пор и зовется кошачьим.

Кошек увековечивали на барельефах, статуях, в украшениях, им посвящали баллады и песни. Боготворили! И конечно же кошки Египетского зала, прибывшие сюда из самых разных храмов, гробниц и святилищ, об этом своем исключительном положении знали и помнили, как и о том, кто такая Мут-Сохмет. Могущественная дочь Солнца, повелительница войны, огненных ветров и смертоносных стрел, властительница болезней, бедствий и эпидемий, насылающая их на людей в наказание за вероотступничество, ложь, предательство. Символ великих испытаний и вселенского ужаса.

Красотка со скарабеем все еще сидела на плече Мут-Сохмет, поглаживая лапой парик и что-то нашептывая в ухо. Сохмет слушала отстраненно, будто из вежливости, потом вдруг резко дернула плечом, однозначно указывая красавице, что аудиенция окончена, и снова обратилась к присутствующим.

– Надеюсь, большинство понимает, что бывает с теми, кто противится воле Сохмет? Сейчас каждый из вас должен вспомнить и рассказать присутствующим о каком-нибудь из моих подвигов. Писарь, – она кивнула на барельеф с застывшим в раболепном страхе мужчиной, – составит список желающих. Кто первый?

После секундного замешательства кошки стали выстраиваться в очередь, демонстрируя готовность к исполнению приказа, но по тому, как настойчиво и упорно они пытались уступить место друг другу, толкаясь и расшаркиваясь, любой бы понял: первым быть не хочет никто.

В момент этой суматохи у лестницы, ведущей в верхние помещения дворца, едва заметно колыхнулся воздух, будто ветерок, возникший у нижней ступени, метнулся наверх невесомым кошачьим хвостом, крутнулся легким вихорьком на повороте и истаял в темноте длинного коридора. Через секунду тот же ветерок всколыхнул мелкие соринки другой лестницы, сквознячком втянулся в малый тронный зал, долетел до помоста и, собравшись в колкий воздушный пучок, превратился в крошечного человечка.

Каста прикасаемых

На лекторий в большой кошачий подвал собралось сегодня рекордное число желающих. Вряд ли из-за проснувшейся тяги к знаниям, скорее из-за непрекращающегося ливня за окном. Кому охота вымокнуть? Тут же всегда тепло, сухо и вполне комфортно. Начальство сюда заглядывало крайне редко, что радовало не столько самих котов, сколько эрмитажных кошатников: по приказу директора была установлена жесткая численность четвероногих – не более пятидесяти особей, находилось же их тут минимум раза в два больше. Разве уследишь? Сосчитать и то сложно: поди-ка, собери их всех в одном месте для переклички! К местным частенько посторонние в гости наведываются – сначала, вроде, просто отогреться или подхарчиться, потом приживаются, глядь – уже в доску свой, не выгнать. А то и добропорядочные горожане домашнего питомца – больного или просто надоевшего – подкинут.

С одной стороны, директор прав: территория хоть и большая, но ограниченная. А у котов в крови отстаивать свои права на место под солнцем, в данном случае – под дворцовой крышей. Летом понятие «территория» весьма условно, в подвал кошки возвращаются нехотя – на вольном воздухе да на мягкой травке куда приятнее время проводить, тут тебя и угостят, и погладят, и слово приветное скажут, но когда город накрывает непогода, деваться кроме подвала некуда. И тогда начинаются те самые войны за территорию. Результат – разодранные морды, порванные уши, исцарапанные бока. Кошатники, сами коты именуют их котофанами, обходя подопечных, собирают раненых и транспортируют к ветеринарам – на лечение.

Главная из котофанов, самая уважаемая – Галя, по должности – художник-реставратор, по жизни – кошачья мама. Видно, одну из прошлых жизней сама провела кошкой. За день по несколько раз обежит все подвалы. И приголубит, и приласкает, и вкусняшками угостит. Вторая по значимости – Ира, ветеринар. Приходит раз в неделю, если локальных войн не случилось, осматривает глаза, уши, зубы, мажет, капает, массирует. И хоть Ира тоже вполне уважаема, коты все равно доверяются ей с большой опаской: мало ли что! Каждый помнит, как закончился один из прошлых визитов к доброму доктору: явился на осмотр полноценным котом или вполне дееспособной кошкой, а тут – укол, беспамятство, и все! Вся кошачья радость отныне лишь в воспоминаниях. И тогда уже тем более деваться некуда: Эрмитаж – дом родной.

Хоть коты и любят котофанов, но все же с нетерпением ждут конца рабочего дня – свобода!

Сегодня кроме законных обитателей Большого Кошачьего подвала послушать лекторий явилась делегация из Кухонного двора. Образовательный вечер почтили своим редким присутствием и представители Старого Эрмитажа – обитатели Малых подвалов, прилегающих к Большому двору. Дворцовая элита с бельэтажа, как водится, мероприятие проигнорировала.

Пока Снотра готовилась к выступлению и создавала фантомы наглядных пособий, кошки лениво переговаривались, делясь немногочисленными по случаю непогоды новостями.

Мартин, Трофим и Василий жаловались друг другу, что третий день пропускают фотосессии, и, скорее всего, если дождь продлится еще несколько дней, в городе совершенно прекратятся свадьбы: кто ж захочет жениться, когда невозможно сделать ни одного приличного свадебного фото? Фотографы потеряют в заработке, молодожены – в счастье, ведь только последней мыши неизвестно, что для счастья на свадебной фотографии непременно должен присутствовать кот. Мартин. Или Трофим. Или Василий. Неважно, кто из троих, они все одинаково хорошо смотрятся – профессионалы! Котофанам, конечно, это не очень нравится, наверное, просто завидуют, кому нужны на фото незнакомые человеческие лица? Кот – другое дело. Он всегда кстати, потому что – на счастье.

Ветеран Большого Кошачьего, Тихон, вечно улыбающийся ввиду полного отсутствия зубов, любовно вылизывал вяленый рыбий хвост.

Поутру, когда большинство соплеменников еще дрыхли, он интуитивно улучил крошечный сухой промежуток меж порциями ливня и выскочил во двор. Вернее, вышел. Бегать Тихон не очень горазд – старые раны. Четырнадцать лет назад котофанка Галя нашла его без сознания, с перебитым хребтом, у эрмитажного шлагбаума. После серьезной операции и не менее серьезного лечения страдалец вполне оклемался и даже попробовал верховодить. Особого сопротивления не встретил, как и особого поклонения, на том и успокоился. Котофанку Галю с тех пор обожал и справедливо считал в дворцовой иерархии самой главной, уж во всяком случае, куда главнее директора.

Поскольку сегодня он оказался возле рабочего места Гали единственным, она, погладив крестника, одарила его целой вяленой рыбкой, невероятного вкуса и запаха. Голову деликатесу Тихон отгрыз сразу, хребет и пузо решил откушать подальше от подвала: мало ли, из своих кто выйдет, тогда что, делись? Залез под портик Атлантов, присел за ступню и позволил себе огромное удовольствие. Хвостик же специально оставил для Сони – кошки болезненной и чувствительной, то есть духовно близкой. Конечно, для Сони он не пожалел бы и большего кусочка, но ей нельзя – после чумки бедняжка мучается печенью. Сейчас, он видел, Соня очень хочет к нему пробраться, но боится по пути оказаться между вновь что-то выясняющими Бихаром и Гоа.

Чего два этих драчуна поделить не могут, никому не ведомо. Котофаны уже их и по разным подвалам разводили, и строжили, и наказывали, Гоа даже к элите как-то отправили – бесполезно. Бихар тут же прискакал: соскучился! Вместе тесно, врозь – никак. С утра не подрались – день насмарку. Шрамы не успевают залечивать.

Пуша из Собачьего двора явился в одиночку. Васька остался сторожить унитазы. В Собачьем тупике котов всего двое и живет, места маловато, да и не пускают они чужаков. Унитазы – числом три – собственный Васькин и Пушин музей. Местный сантехник притащил сюда отслужившие гигиенические изделия и придал им вид современных произведений искусства – недавней Манифесты насмотрелся: унитаз-фонтанчик, унитаз-клумба, унитаз-телевизор. Получилось «реди-мейд» и инсталляция в одном флаконе. Наисовременнейший уголок Эрмитажа. Посетители тут бывают исключительно просвещенные, способные оценить талант и креативность автора. Вход бесплатный. Но Пуша с Васей, как хранители и, что важно, сопутствующие главной экспозиции арт-объекты, всегда могут рассчитывать на внимание и ласку. С пояснениями не лезут, платные экскурсии втюхать не пытаются: ходи, смотри, наслаждайся, вникай. Ну а в качестве благодарности за приобщение к прекрасному можешь хранителей угостить. Кусочком сыра, колбаской, йогуртом. Что имеешь, то и отдай. Не жадись.

В углу под теплой трубой у лежанки инсультницы Пуськи сгрудились главные дворовые сплетницы – Катька, Гюльчатай, Мадонна, Принцесса и Синеглазка. Их квартиры в подвале Старого Эрмитажа, вход через Большой двор, мимо местного секс-символа – статуи лучника. Девчат там живет много, иногда даже они вполне мирно сосуществуют. Пока Рубик не явится. Этот Рубик – исчадие ада, ревнивец, каких свет не видал. Стоит какой из кошек потереться о лучника или мяукнуть ему в ухо, забравшись на плечо, Рубик неистовствует. Принимается гонять всех наличествующих. Бьет лапами, кусает за хвосты, теребит за холки. Ощущает себя владыкой гарема, не иначе. На лекторий Рубик не явился, оставшись дома присматривать за распутницами и составлять план мести сбежавшей без его вельможного дозволения пятерке. Об этом как раз кошки и рассказывали Пуське, испрашивая у нее совета, как сжить со свету распоясавшегося котяру.

Словом, дворовые собрались не все, но в изрядном количестве.

Снотра строго оглядела присутствующих, постучала хвостом, призывая к тишине.

– Начинаем. Все ли выполнили домашнее задание?

– Какое? – искренне удивился Трофим, прогулявший прошлый урок ввиду крайне уважительной причины.

Свадебная компания, уже вдоволь нафотографировавшаяся днем, решила пойти на ночные съемки, и счастливый жених на всю набережную требовал подать к столу (походную самобранку умело накрыли прямо на парапете) ТОГО САМОГО кота. Тем самым был Трофим. Услышав зазывные вопли, он не преминул явиться – работа есть работа. Невеста нацепила на него надоевшую фату, жених взял на руки, предварительно отогнав новоявленную супругу: куда лезешь? Не видишь, я уже с невестой!

Фотосессия проходила бурно и эффективно. Трофим вдоволь накушался икры, слизывая ее с бутербродов, отведал ветчинки и буженинки, от настойчиво предлагаемого вискаря наотрез отказался: на работе не пью – и залакировал дружеский ужин солидным ломтем малосольной семги. Домой едва дошел – тяжеловато, зато вернулся, как и был на празднестве, в фате. Благо вечер к тому времени серьезно перешел в ночь, и на волочащийся по асфальту аксессуар никто из редких прохожих не наступил.

После столь тяжелого рабочего дня было не до искусства. Трофим зарылся в белую пену фаты и уснул. Утром, пробудившись, понес фату в подарок своей давней симпатии – рыженькой Морковке, но по пути был перехвачен разгневанным Рубиком.

Вступать в бой Рубик не рискнул, субординацию понимал: Трофим – не кошка, можно огрести по полной программе, а если еще и Василий с Мартином на подмогу явятся… Да, драться не стал, но от собственной подлой натуры куда денешься? Прыгнул, выхватил фату – и деру. Трофим рванул за ним, догнал, сцепились. Беспризорная фата немножко поскучала рядом, а потом раз – и взлетела. И не куда-нибудь, на самую крышу, полетала, выбирая, куда приткнуться. И пристроилась на самую красивую голову – к Афродите. Афродита обрадовалась нечаянному подарку, за пальцы зацепила, чтоб ветер не отнял.

Через пару часов вокруг Эрмитажа образовалась толпа, на набережной даже движение встало: «Чудо! Чудо! Смотрите! Афродита в фате! Это знак!»

К чему этот знак, что несет, никто почему-то даже предположить не попытался. Просто радовались. Любовались. Пока полиция не разогнала.

Директор целое расследование учинил: как фата на скульптуре оказалась? Неужели снова руферы? Охране влетело, крышу несколько часов на предмет повреждений обследовали.

А к вечеру в «Инстаграме» появились свадебные фотки. И на них – Трофим в той самой фате. Во-первых, стыдно: все-таки кот, не кошка. Во-вторых, свадьба с мужчиной, еще более неприятное событие – несмотря на давнее членосечение, Трофим считал себя натуралом. В-третьих, фотографии увидела котофанка Галя и все поняла. Вытащила Трофима за шкирку из подвала, заперла у себя: никаких фотосессий целую неделю. Наказан.

Потому Трофим о домашнем задании и не знал. Зато Снотра хорошо знала историю про фату и не удержалась:

– Даже некоторым молодоженам не помешает небольшая толика знаний, чтобы было что детям передать.

Ляпнула, конечно, про детей – не подумав. Трофим же был уязвлен в самое нутро…

Кошки завертели головами: о каких молодоженах речь? У кого это тут могут быть дети? Трофим оскорбление стерпел, сделал вид, что тоже не понял. Хорошо, шерсть пока не подводит, густющая, не то все бы увидали, как в краске зашелся.

– Ну так что? – еще строже поинтересовалась Снотра.

Домашнее задание на этот раз было предельно простым: всего-то и требовалось – навестить котофанку Галю и взглянуть на картину, висевшую на стене. Матисс. «Танец». В отличие от громадной эрмитажной, эта репродукция раскрывала истинную суть картины, доступную лишь самому художнику да немногим посвященным: вместо мускулистых мальчиков на ней танцевали плотоядные коты.

– Мы ходили! – крикнули Гюльчатай и Синеглазка.

– Я уже сто раз видал, – сообщил Мартин.

– А я двести, – хвастанул Бихар.

– Врет, – радостно заложил Гоа. – Его Галя к себе не пускает.

Бихар тут же вломил доносчику лапой, тот в долгу не остался. Однако привычной драки не случилось: хвост Снотры прочертил в воздухе резкую черту, и коты мячиками разлетелись по разным сторонам прохода.

– Еще один такой случай – превращу в мышей, – пригрозила Снотра.

– Уж и пошутить нельзя, – немедленно сдался Бихар. – Мы же играем.

– Мне очень, очень понравилось это произведение, – проникновенно проговорил Гоа. – Я бы сказал, это величайшее творение мастера.

– Отлично, Гоа, – похвалила Снотра. – Скажи, дружок, сколько котов там танцует?

Кошки захихикали, Гоа смутился, занервничал.

– Да он же считать не умеет! – выкрикнул Бихар. – Это все знают!

– Вот как? – поразилась Снотра. – Значит, следующий урок посвятим арифметике. А сегодня поговорим о современной живописи, – развернула к кошкам один за другим три живописных фантома. – Начнем.

– Извините, – возник в дверях встревоженный кот необычного камуфляжного окраса, в просторечье именуемого черепаховым. – Снотра, тебя срочно вызывают в Тронный зал.

– Что за спешка? У меня урок. Позже. – Снотра недовольно взглянула на нарушителя, немедленно признала в нем кэльфа Богарди из службы безопасности. – Что-то случилось?

– Да… Нет… – тот смешался. – Скорей, все уже собрались.

– Я отлучусь ненадолго, – Снотра оглядела умирающих от любопытства котов и кошек. – Но это совершенно не значит, что вы можете проводить время в праздности. Прошу внимательно изучить представленные работы. Матисс, Шагал, Сезанн.

Военный совет

– Ну что? – накинулись на запыхавшегося малютку присутствующие, занявшие все пространство тронного возвышения. На первый ошарашенный взгляд могло показаться, что кто-то вывалил на помост склад отдела кукол игрушечного магазина. На самом же деле это были вполне живые люди, только очень маленькие, ну примерно такие, если б смотреть на обычную толпу сквозь уменьшающие окуляры бинокля. Впрочем, если приглядеться совсем уж пристально, то можно было заметить, что полностью людской внешностью обладали не все. У некоторых человеческие тела венчали красивые кошачьи головы, у других, наоборот, переведи взгляд с чудной красоты лиц, не поверишь глазам: все остальное – кошачье, грациозное, изящное, но – кошачье. Третьи же вообще – совершеннейшие кошки.

На алом бархатном троне, поставив ноги на перекладину и подперев щеку кулачком, в темно-синем строгом костюме сидела женщина. Шонхайд, главная кэльфиня.

– Снотра? Позвал?

– Я уже здесь, – отозвалась от двери вошедшая в этот момент Снотра, уже совсем не кошка, как недавно в подвале, а золотоволосая крошечная кэльфиня, ростом меньше большинства присутствующих, в черных брюках и черном же свитере.

– Друзья, – обратилась к собранию Шонхайд, одним своим словом гася искры вопросов, которые уже достаточно накалили воздух в зале. – Прежде чем мы начнем наш совет, определимся: в каком виде проводим собрание. Как помните, закон предписывает кэльфам во время серьезных обсуждений иметь единый вид, чтобы не отвлекаться на частности. Итак, – она улыбнулась, – снимаем шубы и шапки, жарко.

Несколько секунд в зале раздавалось легкое шуршание, словно ветерок играл конфетными фантиками, над некоторыми ступенями помоста появился серебристый дымок. Когда же все стихло и рассеялось, оказалось, что кошачьи головы и тела исчезли, и теперь все пространство помоста занимают светловолосые, синеглазые, красивые и очень молодые на вид крошечные люди. Жесты, повадки, выражения их лиц однозначно говорили – это вовсе не дети. Джинсы, свитера, платья, юбки – привычная городская одежда, только очень хорошего качества, явно не из китайско-турецких бутиков. Общим у присутствующих было одно – обмотанные вокруг шеи шарфы – дымчатые, переливающиеся, меняющие цвет в зависимости от настроения хозяев. Сейчас все они мерцали приглушенно-серым в черный отлив траурным светом.

– Отлично, – оглядела зал красавица с трона и кивнула взволнованному человечку: – Продолжай, Роб.

– Ее колени, – кэльф все еще задыхался от бега, – они краснеют… Беды не миновать.

– Надо идти к котрифею. Другого выхода, похоже, нет.

– Открыться? Нарушить все правила?

– Однажды мы уже ходили к котрифею, Шона, помнишь январь сорокового, прошлый век?

– И что? – Женщина на троне вздохнула. – Он-то поверил, почти сразу стали делать ящики для экспонатов, описи. Год в Сампсониевской церкви плотники трудились. А на второй день войны уже и упаковку коллекций начали. Через неделю первый эшелон в эвакуацию ушел. С самым драгоценным. Нет, котрифей тогда все, что мог, сделал. Если б не он, Фимбульветер и нам бы не пережить.

– А в семьдесят девятом? Вспомните…

– Тогда другой котрифей был. Но тоже поверил.

– А толку? Сколько мальчишек полегло. У смотрительницы из Античного зала внук, у реставратора-механика сын…

– Нас-то не коснулось, хотя могло, если б разрослось.

– Сейчас может разрастись.

– Давайте так, – Шона подняла руку, прекращая споры, встала. – Котрифей – последнее дело. Сначала сами. Похоже, мы ухватили самое начало. Сохмет только-только начала просыпаться. Надо поговорить с Баст. Конечно, на свою сторону мы ее не перетянем, но можем помочь ей проявить свою силу, наполниться любовью, заставить Сохмет вспомнить, что Бастет – ее вторая ипостась, добрая, светлая. Многократно бывало: Баст пересиливала Сохмет.

– Баст и сама уже пыталась, – грустно сообщил кэльф-лазутчик. – Пока я там был, она все время уговаривала, и по голове гладила, и на ухо что-то шептала.

– А Сохмет?

– Скинула с себя, да и все. Как сор с плеча смахнула.

– Тем более нужно помочь ей вспомнить, что она и Бастет – единое целое.

– Да как?

– Сохмет должна заснуть. Только тогда Баст сможет ее одолеть. Если мы не утихомирим ее в это полнолуние, то к следующему она обретет всю свою силу и с ней уже не справится никто. Ветры и вести с Востока, льющаяся там кровь напоили ее преждевременной силой. Если Сохмет возьмет власть, не будет ничего – ни дворца, ни города. У нас в запасе всего два способа. Они всем известны. Насколько покраснели колени?

– Очень, очень покраснели! Прямо пылают!

Кэльфы взволнованно зашумели.

Серо-рыжий котенок, уже не малютка, но еще и не кот, скорее подросток, длинноногий и долготелый, все это время тихо сидевший за углом помоста, навострил уши и напрягся. Конечно, ему очень хотелось взглянуть на ужасную Сохмет, но вход в Египетский зал был запрещен бабушкой Шоной строго-настрого. Однако значительно сильнее, чем услышанные страшилки, котенка возбуждало само слово «красный». Он, понятно, давно знал, что в природе существует красный цвет. Но вот какой он – красный? Бабушка Шона предупреждала, что красный цвет он увидит, когда повзрослеет. Увидит красный – значит, вырос. Значит, началось превращение из обычного котенка в кэльфа.

«Когда?» – каждый день спрашивает он. «Скоро, мой кэльфеныш, – улыбается бабушка. – Точно никто не знает, как природа распорядится, видишь, у тебя уже одна половинка рыжеть начала. Станешь Красным котом, предводителем рода, свяжу тебе шарф-невидимку».

А как узнать, что ты уже повзрослел, особенно если сам давным-давно чувствуешь себя взрослым, а красный цвет все не встречается? Серый, зеленый – пожалуйста, даже синий и желтый, а красный? Может быть, он уже его видит, только не знает, что это он? Вот Тронный зал – помост, сам трон – какого цвета? Никогда точно не скажешь. То ли серо-зеленый, то ли зелено-голубой. Правда, в последнее время, если пристально и долго всматриваться, то цвета начинают колыхаться и перетекать, и что-то такое проявляется в их смешении странное, волнующее, непонятное. Если б колыханье остановилось, все бы стало ясно, так ведь нет! У кэльфов все так. Непонятно и текуче. Волшебники. Может, специально от него красный цвет прячут? Типа, малыш! Ничего, он тоже станет кэльфом… и волшебником… самым лучшим! Самым сильным! Бабушка сказала, что его появления сто лет ждали. Зря, что ли, назвали Мимиром? В честь прапрадеда, который тутошнюю колонию основал и был провозглашен первым котриархом. И он будет котриархом. Когда вырастет. А вырастет, когда увидит красный. Тогда же в нем пробудятся все знания рода. О, кажется, говорят о нем…

– Конечно, Красный кот мог бы ее усмирить. Он – единственный, кого она слушается, поскольку видит в нем Ра. Мы все с вами читали «Книгу Мертвых». Помните, кто каждую ночь побеждает гигантского змея, несущего зло, тьму и хаос? Бог солнца Ра, Великий кот, Красный кот.

– Но Мимир… – все зашевелились, ища глазами котенка. Он тут же принялся вылизывать собственный бок, словно ничего не слышал.

– Да, – Шона протянула руку и ласково потрепала котенка за уши. – Красный кот, так заведено, рождается только раз в столетие. Конечно, если б сейчас был жив Ронни… – Шона сжала губы, проглотила горький комок в горле. – Мимиру расти и расти. Именно Ронни, его отец, должен был обучать Мимира искусству быть настоящим Красным котом. Увы. Боги распорядились иначе. Мимир… какой Мимир? Мимишка, кэльфёнок… Слава богу, понемногу начал краснеть, даже пока не краснеть – рыжеть, видите, одна половинка туловища уже поменяла цвет, надо ждать, пока порыжеет вторая, и только потом… Думаю, это произойдет не раньше, чем ему исполнится год. По крайней мере, прежде бывало именно так. Поэтому на Мимира надеяться нечего. Сейчас его надо просто беречь. На ближайшие сто лет он – единственная наша надежда.

– Может быть, кому-то из нас обернуться Красным котом и припугнуть Сохмет?

– Она отлично знает всех нас, ее не проведешь. Посылать же кого-то из вас на верную смерть… Хотя… – голос Шоны странно дрогнул, она отвернулась от внимательных глаз кэльфов. Котенку показалось, что по щеке бабушки быстро-быстро скатился прозрачный блестящий камушек. – Если мы не усмирим Сохмет… нет, не так. – Шона вытерла щеки, гордо вскинула голову. – Мы должны усмирить Сохмет и дождаться взросления Красного кота. Обязаны. Только так мы сохраним свой род и свой дом – вот этот дворец, который триста лет создавали и хранили мы и наши предки. Другого дома у нас нет.

– Шонхайд, – кто-то назвал Шону полным именем, так к ней обращались лишь в исключительных случаях, – но если не Красный кот, то что? Какой выход? Ты сказала, что Сохмет должна перевоплотиться в Баст. Как?

– Есть выход, – раздался голос из глубины зала. Снотра вышла вперед. – Я поражаюсь вашей лени, дорогие собратья. Когда и кто в последний раз обращался к книгам? Да, все вы – волшебники, но нельзя пренебрегать знаниями, которые не имеют отношения к вашей сегодняшней жизни. Давно пора понять: лишнего знания не бывает.

– Снотра, кончай лекцию читать, мы не эрмики, – выкрикнули из зала. – Это тебя мудрой назвали, а у каждого из нас своя работа.

– Вот-вот, – кэльфиня хмыкнула. – Как бы вам всем ее не потерять!

– Нам, Снотра, нам, – укоризненно поправила ее Шона, – не время ссориться, говори!

– В позднем мифе о наказании богом Ра непокорного человечества Сохмет бесчинствовала, избивая людей и сживая их со света. Она так разошлась в своей ярости, что даже Красный кот не мог ее остановить. Тогда боги пошли на хитрость: пролили на землю красное вино, Сохмет, приняв его за кровь, принялась жадно пить, пока не свалилась без чувств. – Снотра высокомерно оглядела притихших кэльфов, явно ждущих продолжения. – Все.

– Все? – заволновались собравшиеся. – Как – все? И где же выход?

– Я вам только что его показала. Мы должны напоить Сохмет. И когда она отключится и заснет, в ней пробудится Баст.

Кэльфы снова зашумели, обсуждая услышанное.

Котенок, упорно дожидавшийся, когда бабушка перестанет обращать на него внимание, решил, что настало самое время улизнуть и прокрасться в Египетский зал. Если они усмирят Сохмет, то красный цвет с ее колен исчезнет, и он снова его не увидит. Лучше уж сейчас под шумок быстренько сбегать и вернуться. Конечно, потом он все честно расскажет бабушке. Что не побоялся Сохмет. Что увидел красный. Значит – вырос! И хватит обращаться с ним как с малышом. Он не Мимишка. Он – Мимир!

Потихоньку пятясь, будто потягиваясь, помогая себе хвостом, словно играя, котенок дополз до двери и, как только хвост коснулся косяка, выпрыгнул в коридор.

Побег

Мимир выскользнул незамеченным и понесся по дворцу. Мчался, весело подскакивая, пугая молочные тени на стенах, закручиваясь на двух лапах в лужицах фонарного света, щекоча усами приветливо выпрыгивающие песчинки с ковров. Бегать вот так свободно, без присмотра, самому, прежде ему не доводилось. Не разрешалось. Кроме себя самой бабушка Шона позволяла Мимиру путешествовать по анфиладам Эрмитажа лишь с одним кэльфом – профессором Лираем. Лирай, из немногих, владел совершенной методикой пробуждения кэльфийского зрения и восстановления исторической памяти, то есть, как говорила бабушка, возвращал кэльфу кэльфово. Кроме того, он профессионально разбирался в искусстве, почти так же хорошо, как Снотра, и именно при его непосредственном и личном участии появилось множество шедевров и даже целые коллекции. Да что говорить, сам Эрмитаж стал Эрмитажем, то есть картинной галереей, исключительно благодаря Лираю.

Если верить историкам-людям, то самые первые шедевры – коллекция купца Иоганна Гоцковского в двести двадцать пять великих картин – появились у Екатерины Второй благодаря стараниям русских дипломатов. А кто надоумил дипломатов? Кто подсказал им, что в прусской казне после Семилетней войны мышь повесилась с голодухи и у Фридриха Второго, для которого купец эту коллекцию собирал, не только на картины – на гвоздь, чтоб их повесить, денег нет?

Русские войска брали Берлин три раза. Это все знают. В тот самый первый раз, при Елизавете Петровне, армия в Берлин вошла, расквартировалась. Этот самый Гоцковский, чисто олигарх при Фридрихе Великом, скупил за векселя российское зерно, чтобы русской же армии и перепродать, с немалой выгодой, конечно. А тут в России смена престола. Елизавета Петровна безвременно почила, и Пётр Третий, преданный почитатель Фридриха, приказал войска из Берлина отозвать. Армия-то ушла, а Гоцковский со своими запасами остался. Векселя подписаны, денег, чтоб рассчитаться за зерно, нет, и забирать его обратно Россия отказывается…

Чем долг покрывать? Гоцковский ужом вертелся, стараясь выкрутиться. О том, чтобы живописной коллекцией расплатиться, поначалу даже речи не было, Фридрих её уже своей считал. Тут-то эльфы и подсуетились. Альвис, заботясь о своих внуках, в России обосновавшихся, предложил рассмотреть вариант перемещения собрания Гоцковского в Петербург.

Не все шло гладко. Европейские эльфы, консерваторы и домоседы, весьма противились перетеканию сокровищ живописи в неизвестную варварскую Россию. В прессе развернулась масштабная дискуссия: отдавать или не отдавать шедевры. Опасались за сохранность, понятно. Но в любом обществе всегда находятся те, кто двигает жизнь, расширяя границы сознания и познания. Образовалось целое движение «Кэльфы, вперед!», продвигающее философскую доктрину о необходимости расширения эльфийской зоны влияния. Одни из самых уважаемых представителей эльфийской элиты – Санга и Сьёвн, родители первых российских колонистов, неустанно пропагандировали сложившуюся в далекой стране новую историческую общность – кэльфийский народ, рассказывая об их жизни, занятиях, обычаях. В конце концов, как всегда бывает у эльфов, победило благоразумие, и общее решение: «надо делиться» – устроило всех. Ну а дальше – дело техники.

Европейские эльфы, по настоятельной просьбе Лирая, морочили Гоцковского: отдай картины в счет долга, честь дороже! А кэльфы в Петербурге Екатерине мозги вправляли: бери живописью, не прогадаешь! Честно говоря, Екатерина сомневалась: российская казна после войны тоже от золота не ломилась, но Лирай крепко внушил: «понты дороже денег»! А чтоб Екатерина не передумала, целую операцию разработал, в кэльфийских Летописях она так и называется: «Обретение шедевра».

Снотра (она в дворцовых кладовых каждую щелку изучила), знала, что в одной из них пылится Рембрандт, «Давид и Ионафан». Пётр Великий из второго путешествия по Голландии привез. Тогда на аукционе собрания Яна ван Бейнингена в Амстердаме котриатор скупил сто двадцать картин. Потом еще столько же в Бельгии, да английские купцы по его заказу еще сто девятнадцать прислали.

В основном картины были на морские темы – корабли в море, корабли на рейде, корабли у пристани. Особенно радовал Петра Адам Сило. По его картинам котриатор экзаменовал молодых мореходов, настолько тщательно и подробно художник выписывал устройство кораблей. На других полотнах – бытовые сценки, их котриатор тоже обожал, ну и птицы-звери имелись. А вот Рембрандт был единственный. Вряд ли вообще Пётр на него внимание обратил, если б не эльфы.

Полотно грустное, художник писал его после безвременной кончины любимой своей Саскии, может, потому в запечатленной там сцене прощания у камня Азель, символизирующего разлуку, у царевича Ионафана лицо самого художника, а в золотоволосом Давиде легко угадывается Саския…

Рембрандта вместе с остальными живописными приобретениями разместили в Петергофском Монплезире – первой в России картинной галерее. Потом Елизавета Петровна забрала полотно к себе, знала, что это любимая картина батюшки, хотела повесить в новом Зимнем дворце – не успела.

Снотра, обнаружив шедевр, тут же доложила Лираю. Тот несколько ночей Екатерине сны показывал, как она в эту кладовую заходит, как находит чудо.

Зашла. Увидала. Обомлела.

«Знамение, – говорит, – это обо мне картина! Сколько друзей я потеряла из-за людской зависти! Сколько раз сама, как Давид, на волосок от гибели была! Все. Буду свой музей создавать, как при лучших дворах Европы».

Почему-то в России бытует легенда, что Екатерина обнаружила не Рембрандта, а Рубенса – «Снятие с креста». Откуда эта ошибка взялась? Кто выдумал? Рубенсовский шедевр много позже, при Александре Первом появился. Точно по поговорке: слышали звон, да не знают, где он.

Александр о прирастании эрмитажных коллекций весьма заботился. До войны с Наполеоном, когда императоры чуть ли не дружили и Бонапарт даже сватался к сестре российского самодержца – Екатерине Павловне, котриатор избрал себе в консультанты директора Лувра Денона. Не зря. Денон помог купить несколько первоклассных полотен, среди них – чудесный «Лютнист» Караваджо.

Разгромив Наполеона, Александр, прибывший в Париж, на правах победителя вполне мог конфисковать шедевры, ранее захваченные Бонапартом по миру, их во дворце Мальмезон было немерено. Скульптуры, картины, фарфор, оружие – все высочайшей пробы, каждая единица – сокровище. Однако котриатор мародерствовать не стал. Напротив. Узнав, что супруга Наполеона, Жозефина Богарне, бедствует, предложил ей продать часть богатейшего собрания. Так и оказались в Эрмитаже два великих «Снятия с креста» – рубенсовское и рембрандтовское. И несколько великолепных скульптур Антонио Кановы – оттуда, и таинственная, до сих пор никем не разгаданная камея Гонзага.

Так что не всем легендам надо верить, особенно если они касаются такого удивительного места, как Эрмитаж.

Дальше административная рутина: депеша дипломатам, переговоры, торг, договор. Триста семнадцать картин приехали из Берлина. Триста семнадцать, не двести двадцать пять, как сейчас историки пишут. Сосчитать нормально, и то не могут, люди, что с них взять? Сейчас из тех, первых, всего штук сто осталось. Но тот год – 1764-й – считается годом основания Эрмитажа.

Две картины из той знаменитой коллекции – Голциус, «Адам и Ева» и «Крещение Господне» – сейчас встречают гостей при входе в Овальный зал. В Голландском – Франс Хальс и другие нидерландцы красуются.

Екатерина, кстати, до самой смерти считала, историки и на это купились, что Эрмитаж прирастает благодаря гениальным советчикам: философу Дидро, скульптору Фальконе, дипломату Голицыну. Дескать, они высматривают шедевры, торгуются, помогают приобрести. Но кэльфам-то известно, как все происходило на самом деле!

Вот, например, безусловный эрмитажный, да что там эрмитажный, мировой шедевр «Возвращение блудного сына» Рембрандта – чистой воды подарок Альвиса, родного деда Шоны.

Ценность, вернее, бесценность этого полотна Альвис сразу понял. И загорелся: пусть «Блудный сын» рядом с «Давидом и Ионафаном» будет. В России. Приводил князя Голицына, эмиссара Екатерины Второй, в мастерскую к Рембрандту, сырую, мрачную, темную, когда художник еще работал над полотном, дескать, выкупай на корню, шедевр!

Рембрандт в то время был страшно одинок – никого из родных не осталось, все ушли в мир иной вслед за Саскией, современники его картины не понимают и не принимают: слишком трагичен и тяжел для веселых и беззаботных голландцев. Только эльфы ночами и поддерживали его силу духа, внушая живописцу, что слава его найдет, она уже на пороге! Увы, за порогом этим оказался иной мир. «Возвращение блудного сына» стало последней работой гения.

Голицын тоже сразу полотно оценил, но пока ждал завершения работы, к художнику нагрянул французский дипломат Шарль Кольбер, знаток и ценитель, да, не торгуясь, сразу и купил. «Блудный сын» отбыл во Францию и занял почетное место в галерее Кольбера. Голицын, конечно, локти кусал, да поздно! Однако не таков Альвис, чтоб от намеченного отступиться. Снова стал наущать князя сторговать картину. Кольбер ни в какую!

Годик подождали. Альвис французских эльфов подключил. Те надоумили Кольбера подарить картину дочери – супруге Андре д’Ансезена, герцога де Кадруса, тоже известного собирателя.

Теперь Голицын стал уже к д’Ансезенам клинья подбивать. Те тоже ни в какую! Еще год прошел. Так бы и остался Эрмитаж без «Блудного сына», если б д’Ансезен серьезно не заболел. Не до картин ему стало. Французские эльфы сообщили об этом Альвису, Альвис тут же отыскал Голицына: пора! Или сейчас, или опять уйдет в чужие руки. Тем более что уже сам французский король на картину зарился.

Короче, через три года слежки и погони шедевр оказался в России. Рембрандту – слава, Голицыну – почет, эльфы довольны, а кэльфы, понятно, вообще счастливы! Такое чудо в коллекцию заполучить!

Альвис за время этой рембрандтовой эпопеи к князю Голицыну очень проникся, еще бы, столько знаний в его голову вложил! Много других великих полотен помог ему отыскать и купить, даже попросил кэльфов, чтоб они надоумили Екатерину передислоцировать Голицына из Франции послом в Гаагу. Во-первых, большинство шедевров создается и продается именно в Голландии, а во‑вторых, когда человек поблизости, руководить всяко сподручнее. На пользу разрастающемуся российскому собранию шедевров.

В Амстердаме на аукционе князь сторговал для котриатрицы чуть ли не всю знаменитейшую коллекцию Геррита Браамкампа «Храм вкуса». Кэльфам эту радость сообщили, Екатерина уже и место для полотен подготовила.

Везли б по суше, как Пётр Первый всегда делал, и сейчас Эрмитаж этими картинами бы хвастал: разве б эльфы такую ценность без присмотра оставили? Но Екатерине не терпелось – морем быстрее. Погрузили коллекцию на корабль, эльфы, понятно, даже ногой на него не ступили – вода не их стихия. Две трети пути проплыли, и тут такой штормяга ударил – небо с землей перепутались. Затонуло судно. Вместе со всеми сокровищами затонуло…

«Потеряно было всего 60 000 червонцев, – жаловалась Екатерина Вольтеру. – Надобно обойтись без них; в нынешнем году я имела несколько неудач в подобных случаях. Что делать? Остается только утешиться».

Через сто лет корабль нашелся. Не корабль, конечно, то, что осталось, да и это не в России – финские территориальные воды. Понятно, что коллекции Браамкампа больше нет – растворилась в крепкой морской соли. Альвис по сей день себе простить не может, что не настоял на сухопутной транспортировке. Да что уж теперь…

Подлинную историю Начала Эрмитажного Собрания полагается знать каждому кэльфу, и Лирай, конечно же, начал свое обучение именно с нее, поэтому Мимир оказался осведомленным во всех подробностях. Особенно его веселили рассказы, как Лирай выгонял из спальни Екатерины Григория Орлова, тогдашнего бойфренда.

Лираю для работы нужно, чтоб императрица уснула, а с Орловым – какой сон? Сюси-масюси, любовь-морковь. Так Лирай мурашей-невидимок по простыням пускал. Екатерине ничего, а Орлова до того искусают – в кровь себя издерет. «Чесотка, что ли, у тебя?» – Екатерине противно: что за любовник – весь в заразе. Иди, говорит, голубчик, к лекарю, завтра свидимся. Ну Орлов дня три волдыри мазями лечил, Лирай за это время императрицу и обработал.

Мимир хихикает, вспоминая эту историю: он тоже научится мурашей пускать. А еще котов оживит, которые по стенам. Вот их сколько! Вся Иорданская лестница лепными кошачьими хвостами украшена. Золотые! Эрмитаж – кэльфийский дом. Этого только глупый не увидит. Амуры под потолком дразнятся: в двуглавых цыплят табака вцепились, держат, высоко, коту не допрыгнуть.

Растрелли, всем известно, очень котов уважал, его любимец дома остался, так он, тоскуя, везде его увековечивал. Да что про Эрмитаж говорить, если весь Петербург – кэльфийский город. На герб глянуть – уже ясно. С екатерининских времен на гербе кошка. Понятно, зашифрованная, в виде речного якоря, но все равно – кошка! Сколько этот герб ни переделывали, от кошки не ушли. По сей день там красуется.

Мчится Мимир по Эрмитажу, свобода голову кружит, сам себе с каждой секундой кажется взрослее и смелее. Через гобеленовые галереи надо вообще на сверхзвуковой скорости промчаться, вдруг кто из сородичей выглянет? Запросто могут. На собрании далеко не все, а каждая вердюра, шпалера каждая – вход. Куда, куда, в страну кэльфов, конечно. Посетитель по залу идет, любуется: как мастерски узоры вытканы, листва какая пышная, цветы, звери диковинные, птицы. Ни за что не догадается, что все это живое! А уж о том, что под каждым деревом-кустом кошки прячутся… Кому такое в голову придет? Потому кэльфы это место и выбрали. Райский уголок, вечное лето.

Все юные кэльфята проходят обязательный экзамен на соответствие роду. Технологию Лирай разработал. У кошек ведь как бывает? В одном помете могут оказаться дети от разных котов. А из всех новорожденных, хоть их сразу сто штук, истинный кэльф всегда только один. Но ведь в младенчестве не разберешь, кто есть кто, поэтому экзамен обязателен. Мимир тоже его проходил, хоть его родословная сомнений вообще не вызывала – порядок есть порядок.

– Вот это, Мимир, икона. На них люди изображают своих богов. Вот это младенец Иисус, это его мать… – Лирай говорит и говорит, уснуть можно. Скука! Чего тут смотреть? Тетка разодетая, ребенок голый. Не жалко ей сыночка? – Не отвлекайся! Запомнил, что я сказал? Есть вопросы?

У Мимира вопросов всегда полно.

– А где коты?

– Котов на иконах не изображают.

– Если котов нет, кто ж тогда младенца баюкает? А на кого он смотрит? Вот у этого, как его, Виварини? А у Якопа Пальма Старшего? И у Джорджоне? Там же кто-то есть!

– Кто?

– Сам знаешь, – Мимир лукаво щурится. – Там везде коты. Просто они на деревяшки не влезли. Смотри, у Веронезе в «Святом собеседовании» прямо в центре картины кошачьи следы. Лапы отпечатались. А кошки нет. Потому что собака уже нарисована. Туда, где злая собака, кошка же не придет? А как художнику показать, что он кошек любит? Вот следы и рисует.

Лирай молчит, улыбается. С ним никогда не поймешь, угадал или нет.

– Смотри сюда, – разворачивает Мимира, – знаменитая картина Тициана «Бегство в Египет». Ох, помню, изрядно попотеть пришлось, когда коллекцию Брюля выторговывали. Но – шестьсот полотен пришло. Сам Брюль, министр Саксонский… – опять хвастает, будто Мимир неграмотный и Летописи не читал… Бла-бла-бла, ля-ля-ля… – Спасая младенца Иисуса от преследований царя Ирода, Дева Мария с Иосифом бежали в Египет.

– Куда ж им еще бежать? Конечно, в Египет, из-за кошки…

– Какой кошки? – строго вопрошает Лирай. – Где ты опять кошку увидал?

– Ага! Мальчик, который ослика ведет, кого держит?

– Не кого, а что. Скорее всего, в свертке еда.

– Ха! Еду бы ослик вез. У него там кот спрятан. Тот самый.

– Какой – тот самый?

– На которого младенец Иисус с икон смотрел, который его баюкает по ночам. Сам не видишь, что ли, шевелится же! Почему вы его с картины не выпускаете? Мы бы с ним играли.

Лирай пропускает вопрос мимо ушей. Сам спрашивает:

– А зачем он его прячет?

– Так они ж еще до Египта не дошли. Ты же говорил: даже в Библии кошка под запретом – так евреи все египетское ненавидели.

Лирай снова молчит. Не то улыбается, не то насмехается.

– А младенец Иисус, стало быть, кошек любил?

– Конечно. Он же всегда знал, что Ноев Ковчег кошки спасли. Крысы уже вон какую дырищу в днище прогрызли, затопило бы Ковчег, никто бы не спасся – Всемирный же потоп. Ной своего льва пощекотал, тот как чихнет! И прямо из ноздрей – две кошки. Пока они с крысами разбирались, Ной свой Ковчег починил.

– Молодец, Мимир. – Похвалы от Лирая дождаться – это что-то! – Дополнительную литературу, значит, осваиваешь? Что еще изучил?

– «Евангелие двенадцати апостолов». – Мимир страшно горд. В кэльфийских Летописях этого нет, бабушка ему по старой толстой книжке читает. – Там написано, что, когда Иисус родился, в пещере кого только не было! И бык с лошадью, и овца с ослом, и голуби. А под люлькой знаешь кто лежал? Кошка с малыми котятами! Конечно, одного котенка они с собой взяли. Который на картине у мальчика. А потом Иисус, когда вырос, всегда кошек защищал, кормил, поил, на груди согревал. Говорил, что кошки – братья, только маленькие. А тем, кто их обижал, руки отсушивал.

– Что делал? – Лирай аж остановился от изумления.

– Щелкнет бичом, рука – раз! – и как мертвая висит. Будет знать, как животных обижать! Особенно кошек.

– Животных никаких обижать нельзя. Ты же знаешь, кэльфы со всеми дружат, всех любят.

– Даже злых? А Сохмет?

Сохмет. Прямо полыхнуло в голове. Как же он забыл про свой план? Ему же надо увидеть красный цвет! И Мимир, больше не обращая внимания на картины, помчался в Египетский зал. Скатился кубарем по нужной лестнице вниз, пару раз повернул, не успев затормозить перед последним нужным спуском, пересчитал пузом все ступени, проскользил несколько метров по гладким плитам, остановился вровень с гранитным постаментом. Поднял голову, попятился и вдруг увидел… КРАСНЫЙ!

Цвет мерцающей пыли на коленях Мут-Сохмет был таким неожиданным, непонятным, незнакомым, что Мимир сначала вытянул шею, потом привстал и попытался осторожно потрогать платье Сохмет лапой. Не дотянулся, отскочил назад, поднял мордашку, намереваясь подпрыгнуть, и… наткнулся на живые горящие ненавистью желтые глаза.

Сохмет смотрела на него в упор, не мигая, и с каждой секундой котенок чувствовал, как немеет, становясь бескостным и непослушным, его гибкое быстрое тело. Прилипли к полу лапы, морковкой закоченел хвост, выгнувшейся деревяшкой застыл хребет, приклеились к голове пластилиновые уши. Он больше не мог ни шевелиться, ни дышать.

Найденыш

В Лаборатории реставрации предметов искусства из органических материалов свет горел только над одним столом. Маргарита Владимировна Крюча, эрмитажный реставратор, заканчивала склеивать китайскую безделушку. Собирала она ее как пазл уже три месяца, искала в кладовых фрагменты, которые восполнили бы недостающие части, выискивала нужные сочленения. Наконец именно сегодня совершенно случайно нашлись две витые ручки, и когда Маргарита Владимировна приложила их к своему творению, стало ясно: оно! Правда, назначение собранной конструкции ей самой до конца понятно не было: то ли подставка под цветы, то ли чайный столик, то ли вообще часть какой-то иной, более пространной композиции. Поди разбери тайный замысел китайских мастеров, особенно если со времен создания сей штуковины минула не одна тысяча лет.

Маргарита Владимировна с удовольствием встала, отошла от стола, чтобы полюбоваться возвращенным к жизни шедевром. Теперь, когда эта штука готова, ее предстоит снова разобрать, аккуратно зачистить, покрасить и залакировать каждую деталь, а уж потом собрать снова – набело. И займет она место где-нибудь среди деревянных собратьев в Китайской коллекции. А может, отправится в ссылку – в запасники или вообще сменит место жительства с Эрмитажа на какой-нибудь провинциальный музей, дополняющий свою экспозицию. Подставка – Крюча решила именовать ее так, – высвеченная настольной лампой в полумраке лаборатории, смотрелась изысканно и богато, деревянное кружево казалось таким тонким и ажурным, что, казалось, дрожит от невидимого перемещения теплого воздуха под лампой.

– Ну что, пора домой? – сама у себя спросила Маргарита Владимировна. – Засиделась я что-то. Сколько там? Что? Второй час? Ёлки, опять на такси. Двести рублей псу под хвост. А ты куда смотрел? – обратилась она к молчаливому Будде, стоявшему на соседнем столе.

Будда надменно смотрел сквозь и вдаль. В священном лбу зияла дыра размером с яйцо: когда-то, судя по всему, там сверкал драгоценный камень, из-за которого статую из храма и сперли. Не опасаясь божественного гнева, камень выдрали, Будду бросили, потом кто-то добрый его нашел, отмыл-отчистил, привез из Китая в Петербург. Теперь Будде закажут камень по размеру, не камень, понятно, подделку, кристалл, только вот не решили еще, какого цвета: изумруд, рубин или топаз. Коллега роется в архивах, пытается найти соответствие.

Маргарита Владимировна была абсолютно эрмитажной женщиной. Существует такой совершенно особый статус служителей, которые, появившись в Эрмитаже однажды, пусть и случайно, остаются навсегда, не единожды не помыслив, что ввиду крайне скромной зарплаты (хотя с пенсией в последнее время все-таки стало полегче), огромного опыта и колоссальных знаний вполне могли бы претендовать на какое-то иное место, менее обременительное, более доходное. Эрмитаж становится их жизнью, способом существования. Не смыслом, не местом, а именно способом.

Крюча была как раз из таких.

Пришла сюда двадцатилетней девчонкой сразу после корабелки, вернее, не сама пришла, силком привели – родная тетка Кира, которая тут работала. Смысл насилия над неоформившейся Маргошиной личностью заключался в том, чтобы вырвать дитя из дурной компании. Хотя что дурного в той компании нашли? Молодые художники, музыканты, тусовки, портвейн, споры о книгах, песни, секс до упаду. Весело, ненапряжно – свобода! Пол-Ленинграда так жили. Утром скучнейшая работа в унылом почтовом ящике, вечером Сайгон, потом чья-нибудь квартира, хорошо, если утром вспомнишь – чья. И снова работа.

Маргоша в ту пору была не просто хороша – ослепительна! Небольшого росточка, изящная, будто вырезанная умелой рукой драгоценная статуэтка, длинноногая, талия – пальцем перещипи, глазищи – голубые топазы на пол-лица, румянец нежнее яблоневого цвета, несмотря на изнурительную ночную жизнь…

Как-то так вышло, что после череды загулов и, соответственно, прогулов юную Крючу с работы поперли. Ни красота не помогла, ни статус молодого специалиста. В трудовой книжке, вот же сволочной народ, оформили соответствующую запись, при виде которой кадровики немногих рабочих мест, куда Ритку заносила неверная судьба, леденели глазами и каменели спинами.

На семейном совете, в котором принимали участие Крюча-мама и ее младшая сестра Кира (Маргарите слова не давали – недостойна), решили, что непутевой девке дорога одна – под теткин присмотр. В Эрмитаж.

Ну и пришла. Пришлось. И неожиданно – прежде всего для себя самой – прижилась навсегда. С тех пор в ее жизни что только не менялось: цвет волос, квартиры, мужья, возраст, время, политический строй, мама постарела, у самой морщинки прорезались, дочка выросла, талия расползлась, кудри поседели, а место работы и способ существования оставались неизменными – Эрмитаж.

Дома, на Фонтанке, в огромной, страшно бестолковой и запущенной квартире, когда-то выгодно выменянной по случаю на две однушки, Маргариту Владимировну ждала старенькая мама (из-за ее сердечного приступа и пришлось сегодня дома задержаться), великовозрастная дочь (который год безработная) на пару с бойфрендом – компьютерным гением и шесть откормленных, безумно любимых и столь же безумно наглых кошек. Одна своя, выращенная с месячного возраста, два помойных найденыша, два тутошних, эрмитажных кота, попавших под очередную раздачу. И шестая, самая дорогая – Вовина. Черная уже очень старая Мадлен, Маргарита забрала ее, когда Вовы не стало. Кошка вполне готовилась уйти вслед за хозяином – почти месяц не пила не ела, лежала, глядя в одну точку, – страдала. Потом понемногу отошла – Маргарита своей любовью отогрела, той, что Вове в свое время по дурости недодала.

Котов и кошек Крюча считала абсолютной себе ровней, а в чем-то и умнее себя. Лучший кусок им, конечно, не доставался – маме, но по домашней иерархии сразу за мамой шли именно они. К многочисленным эрмитажным котам Маргарита Владимировна тоже относилась с почтением, знала их всех по именам, подкармливала, с каждой зарплаты-аванса непременно оставляла на специальном блюдечке в приемной небольшую денежку «на кошек», и, разговаривая с ними, всегда сетовала, что не может больше никого забрать домой: «у меня уже шестеро, если еще кого приведу – саму из дома выгонят». Выгнать ее, конечно, никто бы не посмел – кормилица, но умом она ясно понимала: даже шесть – перебор.

– Молчишь? – Маргарита Владимировна, успевшая накинуть плащ и вытащить зонт – за окнами лило уже вторые сутки, снова повернулась к надменному Будде, – не снисходишь до беседы? Ну и ладно. А то смотри, какую я подставку собрала! Если тебя на нее поставить, здорово получится. Может, кстати, ты в храме на чем-то таком и стоял. Подумай, пока меня нет.

Оглядела лабораторию: все ли в порядке? Отодвинула от края проходного стола огромную лупу – заденет кто случайно, разобьется же! Подняла с пола кусок кожаных с золотом обоев из гарема турецкого паши – кто-то смахнул ненароком. Провела рукой по длинной шее микроскопа, сбрасывая на пол каким-то образом оказавшиеся там крошки печенья, потушила свет, заперла дверь. Проскочила полутемный коридор с моргающими от недосыпа лампочками сигнализации, вошла в Египетский зал – через него к выходу – самый короткий путь.

В зале ощущалось какое-то беспокойство, вроде – полная тишина, ни сквознячка, а по щекам – холод, словно под полом гуляет ледяной ветер. Неуютно, даже жутковато. Ускорила шаг и уже у выхода вдруг споткнулась, словно кто-то сзади схватил за плащ, даже выронила зонтик. Пока сослепу в полумраке шарила под ногами, нечаянно глянула в сторону и обомлела: котенок! Маленький, жалкий, застыл как статуэтка, передние лапы вытянуты, спина выгнута, будто хочет убежать и не может. Только хвост от этого самого сквозняка из-под плит колышется.

– Господи, ты откуда? Что тут делаешь? Новенький, что ли? Нельзя тут котам, директор ругаться будет, он у нас знаешь какой строгий! – Подхватила котенка под пузо, он повис на руке, как плюшевая игрушка, не шевельнув ни хвостом, ни лапой. – Да что с тобой? Заболел, что ли? Точно заболел. Тогда тебя к остальным кошкам нельзя. И к моим – тоже. Что ж мне с тобой делать?

Осторожно прижав котенка к себе, дошла до поста охраны.

– Смотрите, кого нашла.

– Выпусти в подвал, там с ним свои разберутся.

– Нельзя, он, видно, болеет. Может, у вас до утра посидит, я коробку принесу.

– Еще чего! Кому охота работу терять?

Охранники котов не любили. Кроме всего прочего, постам вменялось в обязанность не допускать хвостатых дальше порога, а это было ох как сложно, куда сложней, чем присматривать за посетителями.

– Ну пожалуйста…

– И не проси.

– Гале позвоню, она утром заберет, ветеринару покажет.

– Звони сейчас, если надо. Пусть пристраивает.

– Так поздно уже… Второй час.

– Тогда не звони.

Выхода нет. Набрала реставратора Галю – общепризнанную «маму» эрмитажных котов, главную их опекуншу, понятно, неофициальную, принявшую это хлопотливое бремя не за деньги, а от великой любви к кошачьему племени. Быстро, смущаясь и извиняясь, рассказала далекому сонному уху о найденыше.

– Больной, говоришь, – немедленно проснулась Галя. – Маленький? Не наш? Возьми ключ от моей кандейки, там у меня уже четыре кошки в клетках сидят, к операции готовятся. Переноска пустая на полу стоит, посади найденыша. Только не забудь корма насыпать и воды налить. На всякий случай сонную таблетку запихни, там у меня в столе желтенькие мелкие в пузыречке. Нос щупала?

– Холодный, влажный.

– Глаза?

– Нормальные глаза, и зрачки обычные, нерасширенные.

– Так с чего ты взяла, что он больной?

– Не реагирует ни на что, когда нашла, стоял столбом, на руки взяла, обвис как мертвый.

– Живот проверь.

– Хороший живот, мягкий.

– Ладно, неси в клетку, завтра пораньше приеду.

В кандейке – небольшой кладовке, обитой по всей площади изнутри металлическим листом (когда, для каких целей, почему – никто не знал), в больших клетках спали кошки. На зажегшийся свет они почти не отреагировали, разве что чуть приоткрыли глаза, видно было: животные сыты и спокойны. В точности выполнив указания Галины, Маргарита Владимировна стянула с шеи теплый шарф и, свернув его вчетверо, постелила на дно клетки найденыша: на всякий случай, хотя в кандейке, пожалуй, было даже душновато. Уложила малыша, заперла клетку и только тут, облегченно выдохнув, разглядела, что котенок какой-то странный: половина туловища рыжая, половина серая, и на холке ровно по центру едва различимое белое пятнышко.

– Какой-то ты необычный, никогда такого окраса не видела. Прямо волшебный. Ладно, спи, маленький, не бойся, тут тебя никто не тронет. Утром Галя приедет, она очень хорошая, и я тебя тоже не брошу.

«Не бойся», – Мимир очень услышал эти слова. Так всегда говорила бабушка. И эта женщина тоже была как бабушка, только человечья – большая, почти такая же красивая, как Шона: волосы белые-белые, только короткие, и глаза голубые, как у бабушки. Котофанка! – облегченно вздохнул Мимир, еще не в силах двигать лапами, сумел спрятать нос в складки своей новой подстилки и закрыл глаза. Он так устал, так измучился и перенервничал, что через секунду уже спал.

Беда

Собрание кэльфов заканчивалось вполне спокойно и деловито. Шона распределяла обязанности.

– Поскольку план Снотры общим мнением признан лучшим, на нем и остановимся. До рассвета еще есть время, поэтому сейчас все кэльфы идут на поиски спиртного. Спирт, как мы знаем, есть в достаточном количестве во всех лабораториях. Приказ котрифея предписывает хранить его в запертых металлических шкафах и не употреблять внутрь под страхом немедленного увольнения. Это минус. С металлом нам не совладать. Но. В генетическом коде русского человека заложена тяга к спиртному, и это плюс. Наверняка в какой-нибудь из лабораторий гены пересилили страх, и реставраторы не удержались. А если следовать одной из русских пословиц: «Кофе, чай – не по нутру; была бы водка поутру», то, возможно, в ящиках стола или за портьерами вы найдете недопитый стакан или вообще бутылку. Несите все, даже если на дне остался глоток.

– Опять на котов свалят, – вздохнул кто-то. (В Эрмитаже такое случалось бессчетное количество раз: исчезнувший спирт ничтоже сумняшеся списывали на хулиганство котов: хвостатые разлили!)

– В удивительной стране живем, – качнул головой Лирай, – спирт хранят в бронированных сейфах, а ядерную кнопку – в пластмассовом чемоданчике.

– Не до философствования сейчас, – остановила Шона. – Может быть, кто-то что-то видел, кто-то что-то знает?

– Кажется, в лаборатории реставрации живописи в урне под столом полная пластиковая бутылочка среди мусора запрятана, – задумчиво проговорила Снотра. – Если не выпили, конечно. Хотя, вроде, это они на утро оставляли, чтобы освежиться.

– Я сбегаю! – вызвался Роб и тут же исчез.

– Не теряйте время, пожалуйста, – поторопила Шона. – Обшарьте все уголки, но найдите!

Кэльфы один за другим покидали зал. Кэльфини, оставшись без мужчин, грустно молчали.

– Как жаль, что мы не можем сотворить ничего подобного, – нарушила, наконец, тишину одна из них. – А если попробовать?

– Ни один кэльф, даже самый сильный и опытный, не в силах сотворить то, чего нет и никогда не было в мире эльфов. Нектар и амброзию – пожалуйста, а вино… Наши боги наложили это сильнейшее заклятье, чтобы уберечь эльфийскую цивилизацию. И, как мы видим на примере людей, оказались абсолютно правы.

– Неужели никто никогда не пытался нарушить запрет и не попробовал?

– Пробовали, отчего ж. В Летописях приведено несколько таких случаев. Все они закончились одинаково печально: эльфы, сотворившие спиртное и принявшие первый глоток, немедленно превращались в гоблинов. Не будем о грустном. – Шона прислушалась – прикрыла глаза. – Роб уже почти у цели.

Кэльф, совершенно не пытаясь остаться незамеченным, и в самом деле уже несся по галерее гобеленов, где в уголке между шпалер и вердюр таилась неприметная дверь лаборатории реставрации живописи. Почти со всех картин высунулись любопытные кошки, привлеченные неурочным и странным событием. Роб, не обращая на них никакого внимания, просочился через стену, заскочил под стол, стал быстро-быстро рыться в урне.

На пол полетели бумажки, засохшие кисти, баночки из-под йогурта, колбасные шкурки, сломанные карандаши и линейки, жестянка с надписью «Паштет шпротный», стеклянный пузырек «Растворитель», пустая сигаретная пачка «Пётр I», подвявшая толстая змейка огуречной шкурки. Бутылки не было. Роб окинул взглядом замусоренный пол и методично, словно надеясь отыскать среди разбросанного хлама ту самую бутылку, принялся складывать все обратно. Еще раз огляделся и медленно-медленно, не пропуская ни миллиметра пространства, стал осматривать лабораторию, усиленно принюхиваясь. От дальнего окна пахнуло спиртом. Кэльф кинулся туда, откинул портьеру. Ура! На подоконнике за керамическим горшком с печальным кактусом стоял накрытый какой-то фотографией перекошенный хлипкий пластиковый стаканчик, почти наполовину наполненный спиртом.

Бережно прижав драгоценную жидкость к груди, придавив фотографию ладошкой, чтоб не расплескалось ни капли, Роб осторожно выскользнул в коридор. Обратный путь по галерее он проделывал не торопясь, внимательно глядя под ноги. На повороте к лестнице вдруг угадал какое-то движение сзади, обернулся и тут же оказался на полу, сбитый с ног. Стакан отлетел в сторону, опрокинулся, спирт расплылся по полу, съездив по ноздрям и глазам тугим хвостом наиомерзительнейшей вони, фотография на миг зависла в воздухе и плашмя шлепнулась на пол, придавив и без того растекшуюся лужицу. Поднимаясь, Роб успел заметить за углом пушистый кончик серого хвоста. Кот!

Вернулся в зал горестно понурившимся, виноватым, хотя ни у кого из кэльфинь язык бы не повернулся его упрекнуть – наблюдали произошедшее своими глазами.

Стали подтягиваться другие кэльфы, обшарившие все лаборатории и служебные помещения дворца, тоже грустные – никто ничего не нашел.

– Что будем делать, Шона? – вопрос никто не задал вслух, он просто висел в воздухе. Висел и висел, как черная тучка, наливаясь бедой.

– Можно попробовать добыть спиртное снаружи, – робко сказал кто-то.

– Невозможно, – грустно возразила Снотра. – По прогнозу ливень будет продолжаться еще двое суток…

Черная тучка над головами кэльфов становилась все больше и угрожающей, некоторые особо впечатлительные уже явственно различали в ней грозный лик Нарви – великана, породившего Ночь, владыку Нифльхейма – мира мрака и царства мертвых. В ливень, как понимал каждый, из дворца выхода нет. В иное время, когда на улице сухо, любой из кэльфов мог выскочить на улицу, обернувшись котом. Но в дождь… Становясь котами, кэльфы принимали на себя привычки и запреты, свойственные обычным кошкам, а кошка, как известно, воды боится пуще огня. Не столько самой воды, сколько того, что намокшая шерсть тут же потеряет природную термопрослойку, сделав животное совершенно беззащитным от внешнего холода. Этот страх заложен у кошек в генах, а кэльф, приняв облик кошки, обязан слепо повиноваться кошачьему инстинкту самосохранения.

– Ладно, – наконец подала голос Шона, – не будем отчаиваться. В конце концов, у нас в запасе конец сегодняшней ночи, день и завтрашняя ночь.

В этот момент в зал, запыхавшись, вбежал последний из посланных на поиски спирта кэльф. Взволнованный и несчастный, он ринулся прямо к помосту, намереваясь доложить о неудаче. Шона остановила его жестом руки:

– Потом, потом. Мы все уже знаем. Сегодняшнюю ночь, – продолжила она, – прошу употребить на изучение Летописей, может быть, там откроется что-то, упущенное ранее. По всем вопросам к Лираю. Снотра, ты покопайся в архивах дворца. Вполне возможно, подсказка там. Игры и развлечения отменяются. Я попытаюсь связаться с родственниками и посоветоваться с ними. Мимир, пошли. – Шона оглянулась, ища глазами котенка, и обнаружила позади себя совершенную пустоту. – Мимир, где ты?

– Ну я же пытался сказать! – выкрикнул опоздавший. – Мимир в Египетском зале. Стоит как приклеенный у ног Сохмет, не двигается.

Вот это была новость… Пожалуй, самая страшная из всех сегодняшних.

– Он… жив? – едва прошептала Шона.

– Не знаю.

– Шона, возьми себя в руки, – строго прикрикнула Снотра. – Полнолуние завтра. Сегодня у Сохмет не хватит сил даже на убийство котенка. Лирай, пойдем, заберем его оттуда.

– Стойте, куда вы в таком виде? – Шона, кажется, вполне овладела собой. Спустилась к кэльфам, вытянув обе руки, проделала какие-то пассы, прошептала несколько слов. Лирай и Снотра исчезли. – Вот теперь идите. Не хватало только, чтоб и вас там приклеили… – через силу улыбнулась, обернулась к притихшему собранию. – Все будет хорошо. Те, кого не задействовал Богарди, могут идти по домам. Не забывайте о моем задании. Я подожду Мимира.

Кэльфы молча покидали зал. Лица их были строги и сосредоточенны. Дождавшись, когда выйдут последние, Шона опустилась на ступеньку, прикрыла глаза. Мысленно она проделывала путь в Египетский зал и обратно вместе со Снотрой и Лираем. Конечно, могла бы сосредоточиться и просто увидеть этот путь, но не стала этого делать, решив поберечь силы. Уж кому-кому, а ей ни сегодня, ни завтра и минуты отдыха не предвиделось. К тому же силы надо было поберечь на сеанс связи с родственниками. Занятие предстояло весьма непростое и энергетически затратное.

Если не удастся нейтрализовать Сохмет, печально размышляла Шона, то дворец придется покинуть. Оставшимся в живых, конечно. Каким образом? Вопрос. Лучший вариант – переместиться домой, в Голландию. Но если еще годом раньше туда вполне можно было попасть с какой-нибудь эрмитажной выставкой, то в нынешней политической ситуации это окно в Европу закрылось: Россия и Евросоюз находились в состоянии затяжного конфликта, и культурные связи оказались прерваны.

Второй и последний вариант исхода из дворца – уйти под землю к здешним цвергам. Но в их пещерах, мрачных, сырых, холодных, к тому ж часто доверху напичканных всяким металлическим хламом, который цверги собирают и тащат к себе в норы со всех концов, кэльфам зиму не пережить.

Ох, Ронни, Ронни, как не вовремя ты ушел! От одного твоего вида Мут-Сохмет становилась шелковой! Красный кот. Где ж нам тебя взять?

Выходит, конец роду? Конец славной трехсотлетней истории кэльфов? Ну нет.

– Об этом даже помышлять нельзя! – громко сказала она вслух.

– О чем ты, Шона? – Лирай материализовался в дверях, не делая даже попытки сделать шаг в зал. Секунду спустя за его спиной проявилась Снотра.

– Его там нет.

– Как это нет? – не поняла Шона. – А где же он?

– Скорее всего, пришел в себя и сбежал.

– Куда сбежал?

– А вот это никому не известно, – проворчал Лирай. – Такой постреленок, как Мимир, может удрать куда угодно. Для него путешествие по дворцу – любимое дело. Где только мне не приходилось его отлавливать во время уроков.

– Постойте, постойте, – Шона, побледнев, вскочила на ноги. – Сейчас не то время, чтобы гулять.

– Ты, главное, не волнуйся, – успокоила Снотра. – Мы обшарили весь зал, во все витрины заглянули, нигде нет. В зале практически праздничная атмосфера: Сохмет продолжает витийствовать, повествует о своих бесчисленных подвигах, остальные, разинув рот, слушают. Если б у них был котенок, шла бы речь о нем, о нас. Сохмет бы его от себя на миллиметр не отпустила, демонстрируя добычу.

– Куда он денется, – махнул рукой Лирай, – набегается и вернется. Ты сама смотреть не пробовала, где он?

– Знаешь же, пока он не стал кэльфом, я его не вижу. Пройдусь по кошкам – к шедевральным зайду, элиту проведаю, поспрашиваю, мне все равно с ними со всеми поговорить надо. А вы идите, дел полно. Если по пути встретите, за шкирку и домой под замок.

– Да-да, – заторопилась Снотра, – меня же дворовые ждут. Лекторий по живописи. Может, отменить?

– Ни в коем случае, – возразила Шона. – Все должно идти по плану.

Кошачье братство

В Шатровом зале Эрмитажа, именуемом в просторечье «голландским», собрались шедевральные кошки практически со всех картин. Огромная толстая кошка Рубенса, которую искусствоведы, восхищаясь «Вакхом», почему-то именуют пантерой, расположилась на самой длинной малиновой банкетке и лениво постукивала длинным хвостом, за порхающей кисточкой которого напряженно наблюдали сразу восемь глаз, принадлежащих худым и всегда голодным котятам-переросткам с этюдов Франса Снейдерса.

Из-под золоченых фигурных ножек маленького столика у стены выглядывала большая серо-пятнистая особь Паувеля де Воса, спрыгнувшая с «Натюрморта с битой дичью и омаром». Хотя вокруг не наблюдалось ничего угрожающего, вид кошки совершенно недвусмысленно показывал готовность к немедленной драке: никак не могла расстаться с привычкой противостоять здоровенной собаке, хоть пес, естественно, остался на полотне и в зале появиться не мог. Под этим же столом с другой стороны точно так же оскалила морду вечная подружка девосовской зверюги – тоже серая, красноглазая драчунья с полотна Чарльза Джерваса «Олень, собака и кошка». Похожий сюжет, похожие привычки. Сошлись на общей ненависти к собакам и общей же любви к битой дичи. В остальном – милейшие создания, погладь – будут мурчать, пока не уснут с устатку.

Впрочем, ласку любят все. И серая полосатка Рембрандта, охотно оставляющая «Мадонну с Младенцем» на попечении мудрой змеи, и ушастая серо-белая хитрюга Хендрика Голциуса, частенько деликатно сбегающая от «Адама и Евы», чтоб влюбленные насладились друг другом наедине, за что, скорее всего, и получила от искусствоведов позорное обозначение «символа греха». Хотя уж для кого-кого, а для кошки плотская любовь никогда грехом не считалась.

Отдельно на стуле, распеленавшись, нежилась черноухая и белоносая счастливица Давида Рейкарта III. Эта всегда была благодушна и сыта. Хозяйка-крестьянка, как подсмотрел художник, кормила ее с ложечки, словно собственное дитя. На соседнем стуле так же спокойно восседал толстый черно-серый кот Эглона Хендрика ван дер Нера. Его, видно, до смерти замучили неуемные дети, без конца изобретающие новые развлечения. Из последних – птичка в клетке. Дети выставляли клетку на подоконник перед котом. Птичка чирикала и дразнилась. Кот нервничал и мечтал, наконец, открыть клетку и сожрать птичку. Пока не получалось.

Словом, кошек в зале собралось немерено. Возле серого мраморного постамента, жеманничая, делились впечатлениями о далеком Коллиуре красная кошка и фиолетовый кот Матисса, чисто французы: она – длинноногая и худая, он – несуразный, но стильный. Впрочем, желтая кошка Шагала, перед которой они выделывались, внимала им вполуха, скорее из вежливости: что ей Коллиур? Она была в Париже. Сезановская же сладкая парочка, наслушавшись «Увертюры к Тангейзеру», вообще была занята исключительно собой: кошка – белая грудка, белый хвост колечком – кокетливо изогнулась, кот же (из-за постамента виднелась только голова) нависал над подружкой, шепча ей в ушко что-то горячее и приятное.

Поскальзываясь на паркете, носились котята, у золоченого косяка молодые коты соревновались в прыжках в высоту, сгрудившаяся в правом углу компания кокетливых гламурных кошечек, судя по вальяжно распушенным хвостам, уютно сплетничала, постреливая глазками на самых ловких котов.

Давным-давно еще первые кэльфы, разбирая полученные коллекции, научили кошек сходить с картин. Во-первых, из интереса к новым магическим практикам, во‑вторых, для удовольствия общения, в‑третьих, чтобы в борьбе с мышами иметь хотя бы визуальное численное подкрепление – реально помочь способны были далеко не все герои эрмитажных полотен. С той поры коты и кошки могли покидать свои картины каждую ночь, что с успехом и проделывали, проводя время в болтовне и играх, короче – праздности. Днем же они исправно несли службу – каждый на своем холсте.

Шона перевела глаза с периметра зала в центр и чуть не охнула от изумления: редкие гости! На квадратном малиновом диване восседала удивительная пара: грозный зубастый Скифский кот и большеголовая иранская кошка, крайне редко покидающая свой сосуд «Водолей».

Именно присутствие этих двух особей подсказывало, что все эрмитажные кошки в курсе происходящих событий.

Начальник кэльфийской службы безопасности Богарди о чем-то серьезно разговаривал с крупным белогрудым котом Жана Ватто с картины «Савояр с сурком». Кот настороженно шевелил рыжими ушами, черно-рыжая же мощная спина напряженно вздыбилась: судя по всему, диалог был крайне важным. Этот кот среди шедевральных слыл мудрым и предусмотрительным, без совета с ним они не затевали ни одно серьезное дело.

«Тем лучше», – отметила для себя Шона и вошла в зал.

Перед шедевральными кошками, из уважения, она всегда появлялась в одном и том же виде – тоже кошки, породы невской маскарадной – ослепительно белой грациозной красавицей с черным опылением по краю шерстинок, черными кисточками на ушах, лапах и хвосте. Ее огромные голубые глаза сводили с ума всех тутошних котов, а ярко-розовый изящный носик служил постоянным предметом зависти соплеменниц.

Впрочем, все шедевральные – и коты, и кошки – понимая, кто перед ними, никогда даже не пытались перейти границы дозволенного.

Ее заметили. Кошки немедленно пристрожили неугомонных котят. Стало тихо.

– Судя по всему, Богарди уже ввел вас в курс дела, и все вы знаете о пробуждении Мут-Сохмет. Не стану пугать, скажу лишь, что положение серьезное и опасность грозит всем без исключения.

– Шона, мы не понимаем, – поднял лапу вандернеровский черно-серый кот, – эта Мут-Сохмет совсем, что ли, того? Она разве не понимает, что ее время ушло? Где Древний Египет и где она сейчас? Как можно вернуть время, если оно прошло? Я, например, тоже бы хотел вернуться и – сожрать, наконец, эту мерзкую чирикалку из клетки!

– Все дело в философии, – устало вздохнула Шона. – В Древнем Египте она была предельно простой и понятной: если мы что-то видим, значит, это существует. Мут-Сохмет существует в своей реальности, она ее видит, понимаете? Стало быть, твердо уверена, что все, что вокруг неё, до сих пор существует: воины на стелах, фараоны в саркофагах, звери, птицы – все!

– Как это? – шедевральные не поняли.

– Ну… – Шона замялась, подыскивая доступный пример. – Все знают «Портрет камеристки» Рубенса?

Кошки закивали головами.

– На самом деле художник изобразил никакую не камеристку, а свою умершую двенадцатилетней дочь Клару.

– Не может быть, – мотнула головкой красная кошка Матисса. – Девушка на портрете гораздо старше, ей там не меньше двадцати.

– В том-то и дело, – подтвердила Шона. – Горюя о смерти девочки, Рубенс написал ее уже повзрослевшей, как если бы она продолжала жить и взрослеть.

– То есть для него она осталась живой?

– Да. Раз люди могут ее видеть, значит, она существует.

– А мы, а мы, – заволновались шедевральные, – значит, мы тоже существуем?

– Разве у вас есть в этом сомнения? – улыбнулась Шона. – Или мне мерещится, что вы скачете, играете, разговариваете? Нет? Поэтому прошу вас, будьте крайне внимательны, если же вдруг кто-то заметит нечто необычное и настораживающее, немедленно сообщайте начальнику службы безопасности Богарди. Особенно это касается вас, – она посмотрела на скифского кота и иранскую кошку. – Вы ближе всех к Египетскому залу. К остальным у меня будет отдельная важная просьба: некоторое время назад пропал Мимир. Вы все с ним знакомы. Прямо сейчас Богарди составит из вас патрули. Пожалуйста, пройдите в свои залы и галереи и поищите котенка. Это очень важно. Для Мут-Сохмет он представляет особый интерес. Прошерстите каждый уголок. Мимир вполне мог из любопытства запрыгнуть в какую-нибудь картину и заблудиться. Мог заскочить в вазу и теперь сидит внутри перепуганный. Мог…

– Шонхайд, – подала зычный голос рубенсовская великанша, – все мы знаем, что может натворить котенок. Не волнуйся, ни один уголок картинных галерей и музейных залов не останется неизученным.

– Спасибо. Я на вас надеюсь. Богарди, приступайте. – Шона грациозно махнула хвостом и вышла.

Теперь нужно навестить обычных котов.

Основная их популяция обитает в дворцовых подвалах. Малообразованные, ушлые, редко – с зачатками культурного воспитания, живут они вольной опасной жизнью, мало интересуясь сокровищами, хранящимися во дворце. Шляются по территории, пристают к посетителям, требуя ласки и угощения, некоторые даже вполне успешно подрабатывают фотомоделями, не за еду – за славу. Во дворец им вход был воспрещен, да они и не стремятся приобщиться к миру искусства. Если же кому-то удаётся прошмыгнуть мимо охраны и он, ошалевший о радости, попадает в одну из картинных галерей, то лучшее, на что способен дворовый кот, застыть на пару секунд перед каким-нибудь особенно впечатляющим натюрмортом, а потом попытаться подскочить как можно выше, чтобы стянуть с картины рыбу или кусок мяса.

Ни строгие увещевания, ни мягкие воспитательные беседы исправить положение не помогают, поэтому примерно столетие назад Снотра решила заняться важнейшим гуманитарным образовательным проектом. Разработала оригинальную методику, подготовила цикл лекций, даже изобрела новый вид фантомов для демонстрации прямо в воздухе необходимых копий картин. С тех пор раз в неделю дворовое хвостатое сообщество собирается на ее лекции. Зимой – в подвале, летом во дворе на травке. Поскольку среди дворовых происходит постоянная внутренняя миграция, и тягу к знаниям у новичков каждый раз приходится вызывать заново, курс лекций не обновляется десятилетиями. Снотра от этого однообразия сильно тоскует, но марку держит.

Разделение кошек на дворовых и дворцовых произошло еще при Екатерине Второй, в её время по Зимнему дворцу на вполне законных основаниях разгуливали только царицыны любимицы – русские голубые. После Екатерины практически у всех русских царей и их детей тоже были коты. И у Николая Первого, и у всех Александров, и у Николая Второго.

Особую память оставил о себе котенок цесаревича Алексея. Рыжего с белыми пятнами Зубровку Алеша привез из-под Могилева, где был с отцом на военных учениях. Сначала по настоянию цесаревича – пусть мышей от картин отгоняет – Зубровку поселили тут, во дворце, о чем немедленно пожалели: котенок летал по Эрмитажу, сшибая все, что подворачивалось, и разбивая все, что можно было разбить. На поиски и поимку сорванца бросалась вся челядь, цесаревич даже в ошейник с колокольчиком его обрядил, чтоб хотя бы по звуку узнавать, где тот носится. Все зря. Только кинутся на звук разбившейся статуэтки, тут из другого зала визг и лай – Зубровка уже дерется с французским бульдогом княжны Татьяны – Ортино. Прибегают на бульдожий вой – поздно: котенок совсем в ином месте гоняет сиамского кота другой княжны – Марии.

После того, как котриатору представили список дворцовых ценностей, уничтоженных Зубровкой, котенка наказали ссылкой в Царскосельский дворец, где в то время жила императорская семья. Цесаревич, конечно, дружку обрадовался. Но, как рассказывали, Зубровка и там много черепков оставил.

Однако все же российские самодержцы, как ни странно, больше любили собак. Отчего? Кэльфам абсолютно ясно: собак любить гораздо проще. Они понятнее, тупее, искренность их сродни глупости, ну и человек рядом с собакой чувствует себя истинным царем природы, способным повелевать, укрощать, обучать. С кошками все иначе. Все ровно наоборот. Ни одна кошка никогда не подчинится человеку полностью. Разве что иногда станет делать это для вида. Жаль, люди редко смотрят в кошачьи глаза, жаль, многое могли бы узнать и о себе, и о мире.

С дворовыми поговорит Снотра. А вот с дворцовой «элитой», как сами себя именуют несколько особей, занимающие лестницу рядом с хозотделом на втором этаже, надо непременно пообщаться. Их тут всего пятеро: четыре кота – Портос, Фигаро, Бен Ладен, Батон и кошка Ника, но наглости и самодовольства этой пятерки хватит на сотню обычных хвостатых. Над их обиталищем реет рекламный слоган: «Noli tangere circulos meos» – не тронь мои круги, иначе говоря: лучше не лезь – схлопочешь. Кто-то из студентов Репинки постарался.

Элита, конечно, не знает, а Шона отлично помнит: точно эти же слова начертал на своде эрмитажного подвала, в котором жил во время страшного Фимбульветера, архитектор Александр Никольский. Голодный, при свете свечи, он зимой сорок второго чертил Арки Победы, через которые должны были пройти воины-освободители, разорвавшие блокадное кольцо. «Noli tangere circulos meos» – «не тронь мои чертежи»! Эти слова Архимеда, обращенные к римскому воину, своему убийце, Никольский адресовал новым варварам, пытавшимся покорить Петербург.

Шона подошла, вежливо поздоровалась. Толстый белый Батон не отреагировал вовсе – полное отсутствие воспитания. Ника вскочила, взъерошилась, сверкнула желтыми сонными еще глазами, готовясь в любой момент отстоять свое привилегированное положение, узнав Шону, сменила гнев на безразличие, хорошо, задом не повернулась. Огромный пузатый увалень Портос сладко потянулся, чуть не свалившись со ступеньки, перевернулся на живот, сделав вид, что готов выслушать гостью. Фигаро же с Бен Ладеном, моментально сообразив, что намечается занятное приключение, уселись рядышком, обернувшись хвостами, выставили острые уши: внимаем.

О пробуждении Сохмет и возможных последствиях этого события элита понятия не имела, как, конечно, и о пропаже Мимира. Шона постаралась быть краткой и предельно понятной, избегая исторических подробностей и угрожающих ассоциаций.

– Так она не собирается перебираться сюда? – полюбопытствовала Ника.

– Думаю, она здесь просто не поместится, – грустно пошутила Шона.

Ника прикрыла глаза и свернулась клубком, давая понять, что аудиенция окончена. Батон по-прежнему сладко спал.

– Война, – утвердительно кивнул Бен Ладен, мгновенно почувствовавший себя вожаком. – Отлично. Надоело дворовых гонять. Никакой радости от побед. Трусы и подхалимы. Сильная, говоришь? Коварная? Посмотрим. – Он спрыгнул на площадку, явно намереваясь приступить к боевым действиям немедленно. – Фигаро, Портос, вы со мной?

Портос, улыбаясь, погладил себя по животу, показывая, что сильно объелся и к стремительным рейдам пока не годен.

Фигаро сомневался. Похоже, из всей элиты он оказался самым умным.

Шона, понятно, не стала останавливать Бен Ладена доводами о силе и могуществе Сохмет, все равно бы не поверил.

– Я как раз пришла попросить вас о помощи, – кротко улыбнулась она Бен Ладену. – Учитывая ваш боевой опыт и несомненные героические заслуги, мы просим вас возглавить операцию, назначенную на утро полнолуния. Вам хватит суток, чтобы привести в боевое состояние дворовых? Обучить их элементарным навыкам ближнего боя и обороны? Наша цель состоит в минимизации числа жертв.

Бен Ладен приосанился, высокомерно задрал голову.

– Ты сомневаешься?

– Ни в коем случае! Иначе бы не пришла. И еще одна просьба: чтобы не рассекретить операцию, ни одна дворовая кошка не должна в течение этих суток переступать порог Дворца и тем более пытаться проникнуть в Египетский зал. Сохмет умеет считывать информацию.

– Понял, – важно кивнул Бен Ладен. – Когда приступать?

– Как только Снотра закончит лекцию.

– Я пока сбегаю, посмотрю, что там, в зале! – заерзал Фигаро.

– Сидеть! – взревел Бен Ладен и вмазал когтистой лапой соседу по загривку. – Сказано: ни шага в зал! Задушу!

– Фигаро, – повернулась к испуганному коту Шона. – К вам у меня отдельная просьба. Поскольку вы в совершенстве владеете умением незаметно просачиваться в самые недоступные места, помогите найти Мимира. Шедевральные уже ищут его, но, как вы знаете, по служебным и хозяйственным помещениям они не специалисты, для вас же во дворце тайн нет. Не возражаете? – повернулась она теперь к Бен Ладену, демонстрируя несомненный пиетет перед предводителем.

– Давай, – махнул тот лапой. – Вперед! Не найдешь – уши отгрызу.

Клетка

Мимир просыпался несколько раз, но совсем на чуть-чуть. Каждый раз хотел встать – не получалось. В моменты пробуждений видел сначала все ту же человечью бабушку, она сидела возле клетки, упершись локтем в стол, ее голова то и дело соскальзывала с ладони, стукаясь о клетку, оттого, наверное, он и просыпался. Потом пришла волна ветра, он снова открыл глаза и увидел котофанку Галю – ее знали все коты и кэльфы, она признавалась всеми во дворце самая доброй и справедливой. Галя махала руками и ругала бабушку, зачем она тут ночь сидит, бабушка оправдывалась, что не могла оставить котенка, вдруг ему станет плохо, и говорила Гале: ты сама прискакала среди ночи, вместо того чтобы спать, и они обе смеялись.

Потом Галя открыла клетку и тискала его со всех сторон, проверяя лапы, спину, живот и даже хвост, заглядывала в глаза, рот, даже пыталась вытянуть язык, он не дал и, кажется, цапнул Галю за палец. Случайно. Галя сказала, что котенок хоть и приблудный, но совершенно здоров, наверное, кто-то из гостей подкинул, и малыш сильно перепугался в незнакомом месте, а теперь спит, потому что действует таблетка. Но все равно надо показать доктору. Потому что придется кастрировать. Пощекотала пузо: сделаем тебе чик-чик и выдадим эрмитажный паспорт. О чем речь, Мимир не понял.

Еще Галя сильно удивлялась, что он половинчатый, цокала языком: смотри, даже хвост ровно напополам!

Похоже, он Гале сильно понравился. И страшно ему не было. Совсем. Потом и Галя, и бабушка, обе ушли. Досыпать. Стало темно и тихо, и Мимир опять уснул.

А когда снова проснулся, все равно была ночь, и он все вспомнил: как сбежал от бабушки Шоны посмотреть красный цвет, как увидел его на коленях страшной Сохмет, как она приклеила его к полу своими желтыми глазищами. Очень захотелось к бабушке Шоне.

«Бабуля, – шепчет Мимир, – я тут, забери меня!» Бабушка не слышит, вокруг темно и тихо, только кто-то переговаривается рядом на кошачьем языке.

Мимиру страшно: вдруг это Сохмет? Пробралась невидимой вслед за ним. Сейчас набросится и разорвет на куски! Человечья бабушка сказала: не бойся. И котофанка Галя, когда его тискала, тоже так говорила. Хорошо не бояться, когда бабушка Шона рядом. А когда один? Лирай учит: из всякого безвыходного положения есть выход. И он, скорее всего, там же, где был вход. Значит, надо найти выход из клетки?

Клетка прочна и удобна. Лирай такую показывал, когда изучали виды транспортировки котов. Называется «переноска». Просторная, легкая, стенки из мелкой-мелкой прочной ячеи, в которую даже коготок трудно протиснуть. Европейская сборка. Дно – гладкий пластик с двумя приваренными мисками – для еды и для воды. В таких переносках котам хорошо путешествовать, говорил Лирай. Сверху на шнурках темная тряпица – шторка: вдруг коту страшно – мало ли, какая дорога, – хозяин дернет за шнурок, шторка падает и закрывает всю клетку. И? Тьма и неведение? Что ж тут хорошего? Люди, наверно, думают, что тогда не страшно. Ага, болтаешься, значит, ты над землей, куда несут, кто, зачем – неизвестно. Ни света, ни запахов. Шторка чем-то специально обработана, чтоб запахи отсекать. Никакого контакта с внешним миром. А кот – любой – без обоняния вообще помереть может!

Из головы не выходили слова котофанки Гали про «чик-чик». Котенок не понимал, что они означают, ни на одном из уроков Лирая подобное не звучало. Звуки казались ласковыми, но опасными, как стрекот ножниц, с которыми бабушка Шона никогда не позволяла играть.

Мимир повторно обследовал клетку, убедился, что изнутри ее не открыть, задумался. Когда он думал, страх утихал. Бабушка так и говорила: если тебя что-то пугает, остановись, подумай, стоит ли этого бояться, а уж потом решай, кто главнее: ты или страх.

Мимир очень хорошо помнил и урок Лирая: «хорошая клетка защищает кота от любых внешних воздействий», поэтому решил пока не бояться, а тщательнее изучить обстановку, тем более что на его клетке шторку никто не опускал.

Оглядевшись, увидал в комнате еще несколько клеток. В одной большой, будто птичьей, как с картин в итальянском зале, сидели сразу две кошки. Тощие, молодые, почти как он сам. В маленькой клетке на подоконнике сладко спал кто-то коричнево-черный, непонятного возраста и пола. А в клетке на деревянном стеллаже, точно такой же, как и у него, нервно бил хвостом огромный серо-полосатый котяра с отгрызенным ухом. По этому уху Мимир его и узнал. Неужели Техас?

Техас – самый грозный из дворовых котов. Единоличный предводитель и безусловный авторитет. Этот свой статус он завоевал в кровавых битвах с прошлым предводителем – Вермонтом. Пришел Техас в эрмитажный двор стылой зимой из далекой от дворца Коломны. Подвал под дешевым кафе, в котором он вольготно и сытно жил, стали оборудовать под дорогой ресторан и кошек выперли буквально на улицу. В поисках нового места жительства Техас вышел на набережную Невы и стал вынюхивать новую квартиру. Попытался пристроиться на сухом и теплом чердаке дома голландского посланника на Английской набережной – не вышло, охрана прогнала. Нашел лаз в подвал Адмиралтейства, только освоился, прорвало трубу, и подвал затопило.

Понятно, избрав путем передвижения набережную, миновать Эрмитаж Техас не мог. Пришел с добром, желая единственного: влиться в дружную кошачью семью, перезимовать и не умереть с голодухи. Тем более что пришел не один. За ним, как ниточка, приклеившаяся к хвосту, поспешала давняя подруга черно-белая Мурка, у которой вот-вот должны были появиться котята. От Техаса, разумеется. Поэтому пекся бывалый гуляка не столько о себе, сколько о предстоящем потомстве.

Стареющий Вермонт сразу почувствовал в новичке угрозу: не подпускал к мискам, гонял из подвала, шипел, царапался – угрожал. Мурке тоже доставалось, несмотря на интересное положение. Терпения Техаса хватило ненадолго, тем более что рядом, недвусмысленно оттирая потяжелевшую измученную Мурку, стреляла зелеными глазами молодая беленькая кошечка Люси, сладкая, как масляная розочка на торте.

В очередной наскок Вермонта Техас сгруппировался и прыгнул. Клубок из двух сильных тел катался минут пятнадцать, после чего они расцепились, оценив друг друга, признав на время паритет. Зализав раны, каждый решил: победа или смерть. На стороне Техаса была молодость и отвага, Вермонт блистал опытом и коварством. Победила молодость. После четвертой битвы Вермонта с почти выцарапанным глазом, разорванной пастью и располосованным боком увезли в больничку. Дворовая стая единодушно признала верховенство Техаса. Грациозная Люси благосклонно вылизала раны победителя.

Вернувшись, Вермонт стал тише воды и ниже травы. Ел, спал, гулял, ни в коей мере не пытаясь вернуть свое место. Да и куда там! Глаз не видит, задняя лапа волочится… Эх, был бы Техас чуть опытнее в дворцовых интригах, знал бы, насколько ум и хитрость иногда важнее грубой физической силы…

До того дня Техасу удавалось счастливо избегать контакта с эрмитажными ветеринарами, которые строго следили за тем, чтоб все коты были кастрированы, а кошки стерилизованы. По сути, Техас, как пришлый, оставался единственным полноценным котом в стае, и это, конечно, тоже было предметом зависти остальных.

Короче.

Коварный Вермонт, прикрываясь инвалидностью, собрал заговор. В качестве приманки решили использовать Люси, которой, если не согласится, пригрозили сильно подпортить ее модельную внешность. Вчера в обед озабоченная Люси примчалась к Техасу и сообщила, что у Мурки вот-вот начнется и она сильно просит Техаса принести ей селедочью голову – полакомиться напоследок солененьким. «Где ж ее взять?» – задумался Техас. «У Гали в кладовке есть, я видела, – шепнула Люси, – пойдем, покажу». Техас заскочил вслед за белянкой в запретную комнату и попал прямо в Галины руки. Котофанка, оторопев от наглости, сначала захлопнула дверь, отсекая путь к бегству, а потом, разглядев, кто пожаловал, сильно обрадовалась: месяц не давался, гляди, сам пришел!

Пока Галя ловила кота и сажала его в клетку, предательница Люси стащила со стола килограммовый пакет сырой печени, купленный Галей на ужин. Приволокла деликатес заговорщикам, полностью оправдавшись перед сообществом за неосмотрительную любовную связь.

Конечно, Мимир не ведал о случившемся и потому не очень поверил своим глазам.

– Дяденька Техас! – зовет он тихонько. – Это вы?

Грозный кот молчит, не снисходя до малыша.

– Дяденька Техас, а что такое чик-чик? – упорствует настырный котенок.

Из огромных желтых глаз Техаса катятся слезы. Он умеет плакать?

– Это конец, малыш, – сдавленно произносит он. – Жизнь без радости и страсти, без весны и любви. Март вообще можно вычеркивать из календаря.

– Как это? – Мимир не понимает.

– Подрастешь – поймешь, хотя в этой ситуации и подрастать незачем. Тебе проще: не попробовав, не знаешь, что теряешь. Не спрашивай. Лучше тебе не знать.

– А вам что лучше? – совсем не понимает котенок.

– А по мне лучше сразу на небеса.

– В Авалон? – сообразив, переспрашивает Мимир.

– Авалон, хренилон… Какая разница? – Техас злится, почти рычит как собака. – Только все устаканилось, только в силу вошел, врагов убрал… Это надо ж так купиться! На селёдочью голову! Мурку хотел порадовать, котят ждет, рыбы просит… Обвели вокруг пальца, как сосунка. Не иначе Вермонт постарался. Сволочь. И эта… Люси – сука белохвостая. Убью гадину! Замордую! Бежать надо. Бежать.

– Дяденька Техас, вы, когда убежите, скажите моей бабушке, что я тут, пусть за мной придет.

– Обязательно, – недобро ухмыляется кот. – Все, отстань, Техас думать будет.

Котенок возится в клетке, пялится в темноту, ловит на себе любопытные взгляды тощих кошек из птичьей клетки.

– Девушки, – хоть с ними поговорить. – Вы тоже ждете чик-чик?

Кошки зашипели, забили хвостами о прутья клетки: заткнись, придурок!

Грубости Мимир не любил, тем более незаслуженной, свернулся в клубочек и решил подождать, пока Техас сбежит и приведет бабушку.

Великая и ужасная

В Египетском зале продолжался шабаш. Панегирики в честь подвигов Мут-Сохмет провозгласили уже почти все записавшиеся у писаря. Сохмет благосклонно внимала словесному елею, одобрительно кивая каждому выступившему, строго наблюдая за тем, чтобы ни один из присутствующих не отвлекался, внимая и запоминая. Кобра на голове Сохмет тоже благосклонно пощелкивала длинным раздвоенным языком.

– Довольно, – машет рукой Сохмет. – Достаточно. Писарь, ты все успел записать? Хотя – зачем писать? Вся моя жизнь, все мои подвиги давным-давно вписаны в скрижали истории, и каждый ознакомившийся с ними не может не признать, что я, Мут-Сохмет, истинная богиня, великая и ужасная, что именно мне повинуются ветры и огонь, стрелы и снаряды, болезни и здравие. От меня зависит, какая будет погода и будет ли она вообще! – Сохмет зычно засмеялась своей крайне удачной шутке, и все в зале затряслось, запрыгало, затренькало, зазвенело.

– Есть ли ко мне вопросы? – вопросила Мут-Сохмет. – Может быть, кто-то хочет узнать что-либо из первых уст? Не стесняйтесь, сегодня такой день – все можно!

– О, великая богиня, – склонился в низком поклоне карлик со стелы, – мир полнится легендами о тебе, но мало кто знает, как из наших благословенных песков ты оказалась здесь, на Севере, что тебя привело сюда и почему ты до сих пор здесь?

– Сразу три вопроса, – расплылась Сохмет. – И все такие важные. Неужели вы не знаете на них ответа?

– Знаем, повелительница огня, но – из третьих рук, а хотелось бы знать истину. Кто кроме тебя способен ее поведать?

– Ты прав, – согласилась Мут-Сохмет. – Столько вранья, столько мути, иногда я сама путаюсь, обо мне ли тот или иной апокриф. Знаете ли вы, что, когда меня провожали из Египта, был всенародный траур? О, нет, его никто не объявлял, это было единое веление скорбящих душ. Об этом не говорят, чтобы не бередить до сих не прошедшую печаль египтян. Конечно, я могла остаться на родине, и никто против моей воли не посмел бы и шевельнуть пальцем, но эта дикая варварская страна, эти хляби и туманы, этот не признанный богами уголок мира, он звал меня, он нуждался в моей силе и мощи. Я должна была покорить эту землю еретиков и утвердить тут свой порядок.

В тот траурный день, когда я позволила переместить себя с храмовой площадки на нильскую дагабию, на берегу собрались толпы. Женщины рыдали, дети кричали, мужчины рвали на себе волосы от горя, старики молились о моем скорейшем возвращении. Каждый стремился коснуться меня рукой или хотя бы поцеловать пылинку, спорхнувшую с моего плеча. Одна благородная арабская дама попросила у моих сопровождающих разрешения подойти ко мне поближе. Я понимала, чего она хочет, и позволила ей это сделать. Ее свита все это время оставалась на берегу, ожидая. Она любовалась мною около часа, потом молилась коленопреклоненной, а напоследок поцеловала мою ногу. Она просила меня о прекращении неплодия. Могла ли я ей отказать? Так ли ужасна и зла Мут-Сохмет, как об этом рассказывают? Нет! Я – богиня справедливости и мирового порядка. И именно поэтому мне приходиться зачастую действовать огнем и мечом. Но эта дама, она была так трогательна в своем горе… Я понимала, она – одна из последних египтянок, которых я вижу на своей родине перед грандиозным путешествием, и я дала ей то, что она просила! Как давала многократно многим страждущим. Теперь я немного передохну, а вы можете обсудить эту замечательную историю. – И Сохмет, откинувшись на трон, прикрыла глаза.

Что самое удивительное – рассказ Сохмет был истинной правдой: именно так передавал свои впечатления Авраам Сергеевич Норов, ученый, путешественник, поэт, друг Пушкина и Гоголя, отыскавший единственную уцелевшую гранитную статую Мут-Сохмет среди развалин Карнакского озерного храма. Знал бы он, герой войны 1812 года, семнадцатилетним юношей потерявший в сражении ногу, что натворил, выкупив львиноголовую богиню! Предвидел бы, какие беды войдут в город вместе с Мут-Сохмет… Точно бы утопил гранитное чудище еще во время транспортировки морем до Одессы. Или закопал бы навечно в вековых сугробах, когда на санях ее волокли в Петербург.

Не ведали. Ни Норов, ни кто другой.

Поначалу Мут-Сохмет ощущала себя очень плохо: вместо ожидаемого ею почета и восхищения она оказалась под лестницей в Академии художеств, в пыли и забвении. Разве что какой любопытный студент взгляд кинет, да вот еще как-то Пушкин заглянул незадолго до дуэли – Норов о гранитной скульптуре рассказал. Постоял рядом, помолчал, видимо, впечатлился, даже мысль появилась поэму написать. Не успел.

Единственные, кто скрашивал позорное заточение Сохмет, – Сфинксы. Эти жили в России уже пять лет, рядом – дорогу перейти, конечно, освоились уже совершенно. Они Мут-Сохмет обрадовались – землячка! Днем богиня и Сфинксы смирно исполняли роль памятников, а ночью забавлялись, как могли! Морочили прохожих, дурили им головы галлюцинациями, отдавали всякие безумные приказы. Именно тогда по Петербургу прокатилась волна самоубийств, причем никто не видел, где именно утопленники сигали в воду, но находили их всех неподалеку от Сфинксов без всяких признаков насилия, с одинаковым выражением ужаса на лицах.

Когда прохожих поблизости не было, Сохмет и Сфинксы беседовали о Египте, вспоминали, спорили, сплетничали о личной жизни фараонов, будучи совершенно единодушными в том, что если б не их жадность и распутство, стоять бы ТОМУ Египту, ИХ Египту, неколебимым в веках. Абсолютно сходились они и в цели своего пребывания в Петербурге.

Незаметно и хитро Мут-Сохмет совершенно подчинила себе Сфинксов, сама ежедневно высасывая силы и энергию у сотен людей, наливалась силой, обретала растраченную мощь. Она, «владычица пределов мест», именно это высечено на ее гранитном престоле, грезила о соответствующем себе положении в глазах и умах петербуржцев. Нет, вовсе не рядом со Сфинксами! Ее вотчина по праву – самый центр города, главная площадь, то самое место, где стоит императорский Зимний дворец. Для воцарения там всего-то и надо его спалить.

И 17 декабря 1837 года Зимний запылал!

Ни с того ни с сего вспыхнул огонь в самом центре – Фельдмаршальском зале и пошел по дворцу, пожирая стены, перекрытия, мебель, императорскую утварь. Не помогло ни личное присутствие Николая Первого, примчавшегося из театра, ни самоотверженная работа сотен пожарных. После тридцати часов непобедимой огненной пляски от дворца остались одни головешки, на черной земле вокруг Александровской колонны среди обугленных обломков дворцового имущества недвижно лежали тринадцать погибших тушильщиков …

Пока дворец пылал, как огромный жертвенный костер, Мут-Сохмет уговаривала Сфинксов переместиться на площадь вместе с ней, став ее вечной охраной. Сфинксы, много лучше Сохмет изучившие русский характер и нравы, осторожничали. И не напрасно. Оказалось, что остальные здания на площади не пострадали: незадолго до пожара переход из дворца в Малый Эрмитаж был разобран, а окна заложены. Коллекции остались нетронутыми. Более того, в самом начале пожара из Военной галереи успели вынести портреты героев 1812 года и «Святого Георгия» Рафаэля.

Следствие кэльфов по делу о пожаре долгое время буксовало. Король фей Оберон, к которому они обратились за помощью, откликнулся немедленно: «Ищите большую черную кошку». Перебрав всех известных на тот момент особей, подходящих под описание, методом проб и ошибок кэльфы вышли, наконец, на Мут-Сохмет, как на единственную вдохновительницу, виновницу и исполнительницу трагедии. День обнародования заключения следственной бригады стал днем начала открытого противостояния кэльфов и Мут-Сохмет.

К чести Сохмет сказать, она гораздо быстрее поняла, с кем имеет дело, оценила кэльфийские минусы и плюсы, силу и слабости. Кэльфы же, которым никогда раньше не приходилось сталкиваться с такой необузданной внезапной и коварной мощью, принялись за изучение первоисточников, положив себе главной задачей не столько войну с Сохмет, сколько усиление охраны вверенных им эрмитажных сокровищ.

Все силы были брошены на восстановление дворца. Невидимые, кэльфы все время находились рядом с архитекторами Стасовым и Брюлловым, возглавлявшими строительную комиссию, подсказывали и направляли рабочих, а иногда и сами незаметно выправляли недоделки или скрытый брак при строительстве. За пятнадцать месяцев – неслыханное дело! – дворец был воссоздан. Усталые кэльфы праздновали победу и отсыпались, а Сохмет в это время вовсю устанавливала дружественные связи с дворовыми котами, общение кэльфов с которыми на время восстановления Зимнего оказалось вынужденно прерванным.

Мут-Сохмет готовилась к реваншу, это было понятно. Собирала преданную армию, чтобы развалить кошачье братство изнутри, сеяла раздоры и конфликты. Отдельную работу она вела с людьми, формируя из них орудия своих будущих демаршей. Большие надежды возлагались на социалистов: именно они, по мнению Великой и Ужасной, должны были помочь ей разделаться с существующим миром. А поскольку на то время главными социалистами в России считались петрашевцы, Сохмет сконцентрировалась на них, внушая им, что мирным путем они никогда не смогут достичь своей благородной цели.

«Вперед! без страха и сомненья! На подвиг доблестный, друзья!» – зачитывался весь Петербург стихами Плещеева, которого Сохмет «опекала» особенно рьяно.

После ареста и суда над петрашевцами, чему в немалой степени способствовали поневоле втянутые в политику кэльфы, Сохмет притихла. Влезать в ее мозги кэльфы так и не научились: защита стояла мощнейшая, потому и не ведали, что у той на уме.

– Была бы рядом, все проще, ни на минуту бы глаз не спускали, – сетовали кэльфы.

Одни мечтали, другие работали. Поскольку Египет в ту пору из-за особенностей геополитики стал реально входить в сферу интересов Николая Первого, кэльфы всячески способствовали просвещению монарха, раскрывая перед его сонным сознанием картины великой нильской цивилизации. Хмурым утром 1852 года, пробудившись, император вдруг «вспомнил» о забытой всеми статуе Мут-Сохмет. Через неделю ее торжественно перевезли из Академии в Эрмитаж.

Наконец-то кэльфы увидели врага в лицо.

– Не всякому дано видеть мое истинное лицо, – вещала в это время передохнувшая, даже немного вздремнувшая Сохмет. – Но всякий, кто увидит, ужаснется и восхитится, изумится и возрадуется. Продолжим, друзья мои, путешествие по Летописи моих великих деяний.

Кобра, хищно парившая над головой Сохмет все время ее отдыха, теперь сдула грозный капюшон, зевнула, раскрыв омерзительную пасть, засосала в нее кончик своего собственного хвоста, прикрыла веки и засопела, причмокивая хвостом, как младенец соской.

Запретная любовь

Шона медленно передвигалась по дворцу, прислушиваясь к каждому шороху. Все казалось, что где-то рядом прячется Мимир. Сбежал, перепуганный, из Египетского зала, теперь от страха дорогу найти не может. То рисовались в уме совсем уж страшные картины: залез от страха в какую-нибудь вентиляционную дырку и заблудился в хитросплетениях труб и разводок.

Потеряться там – раз плюнуть. В стенах – тысячи тепловых и вентиляционных каналов, проложенных еще при строительстве дворца. Тянутся они на десятки километров от самых подвалов по всем стенам и перекрытиям, по ним в здание поступает тепло и циркулирует воздух. В любую погоду, хоть в жару, хоть в морозы, в залах тепло – 19 градусов, и влажность, соответствующая наилучшему сохранению шедевров, – 30 процентов. При строительстве кэльфам пришлось серьезно потрудиться, направляя инженерную мысль по верному пути. Неусыпный контроль и бесконечные консультации с европейской технической элитой дали вот этот результат, который и сегодня изумляет своей простотой и совершенством. И хоть старинные печи давно заменили современными теплообменниками, принцип распределения тепла – прежний, а значит, действуют и десятки километров внутренних коммуникаций. Даже дворовые коты не рискуют по ним передвигаться: никогда не знаешь, сумеешь выбраться или навеки останешься в каком-нибудь из лабиринтов.

Поначалу многие кэльфы, повинуясь скорее природному инстинкту самосохранения, чем целесообразности, тоже селились в подвалах. Дворец чем не холм? Эльфы ведь, как водится, живут именно под холмами. Те первые их жилища до сих пор сохранились на всякий случай в первозданном виде, входы в них, кроме самих кэльфов, не найдет никто – заколдованы, если же кто случайно попадет – сгинет: заклятие на выходе в несколько раз сильнее, чем на входе.

Мог ли Мимир туда попасть? Обычным путем – нет, но зная любопытство котенка и его неистощимое стремление совать свой нос во все секреты, категорически отрицать такую возможность нельзя. Поэтому если не найдется сегодня, придется утром десантировать поисковиков в секретные подвалы, а это в нынешней ситуации крайне нежелательно – других дел полно.

Современный Зимний дворец по счету пятый. Шона только самый первый не застала, маленький, деревянный, в котором жил котриатор. А все нынешние семь зданий, называемые Эрмитажем, возводились уже при ней. Центральное из них, самое красивое – Зимний дворец, – начал строить для дочери котриатора Елизаветы Петровны обер-архитектор Бартоломео Фредерико Растрелли. Увы, поцарствовать в нем Елизавета не успела – в пятьдесят два года ушла, рано. Обустраивала все уже Екатерина Вторая. Она и имя это узаконила – Эрмитаж: все хотела как в лучших домах Европы – уединенный павильон в саду, чтоб без лишних глаз и ушей. А где в центре Петербурга сад взять? Не в Летнем же кусок выгораживать! Да и погоды не те.

У кэльфов на Екатерину были особые планы, уже тогда они начали приобщать ее к искусству, потому и затею с Эрмитажем одобрили. Шеппер, признанный эльфийский авторитет в строительстве, подсказал архитекторам Фельтену и Вален Деламоту идею висячего сада, а уж соединить Эрмитаж переходом с Зимним дворцом они и сами догадались.

Екатерина во вкус вошла: Малый Эрмитаж, Большой Эрмитаж, Эрмитажный театр, Лоджии Рафаэля… Словом, когда первые коллекции пришли, было где их разместить.

К тому времени и кэльфов, и эльфов тут уже жило предостаточно. Сама Шона, например, кэльфиней была по рождению, а другие эльфы, переселившись в Россию, становились кэльфами по своей воле – создавали новую народность. Кто по долгу, кто по любви.

Большинство людей вообще не верят, что эльфы существуют, но и те, кто верит, до сих пор не знают истины. Кто-то считает их ангелами, кто-то, напротив, бесами, на самом же деле они не то и не другое, они просто иные. Есть люди, а есть эльфы. Волшебники. Вечно молодые, прекрасные и очень талантливые. У них свой мир, никак не соприкасающийся с человеческим, иное измерение, так сказать, потому люди их не видят и не знают. Зато эльфы знают о людях все. И очень многое из того, что человечество считает своими достижениями и заслугами, подсказано и привнесено в их жизнь именно эльфами.

Вот интересно – никогда об этом раньше не думалось, – появление нового вида эльфов – кэльфов – случайность или закономерность? Да ну, какая случайность? Природа и слова-то такого не знает, это люди придумали, чтобы самим себе объяснять то, до чего умом дойти не в состоянии.

И Кист на Зандамском холме не случайно поселился – полно места в округе было, отчего именно холм? Соседи дома на равнинах строили – сподручнее, а он решил иначе. Под тем холмом, как и под всеми остальными, жили эльфы. Там у них и города, и места отдыха, и промышленные зоны. Под каждым холмом – отдельное эльфийское сообщество. Люди как-то интуитивно эти холмы обходили, а Кист, из России вернувшись, именно на холм полез. С чего вдруг? В Москве к холмам привык?

Один жил, бобылем. А чтоб не так тоскливо было, пригрел кота. Обычного, рыжего, только очень крупного. Откуда тот кот на холме появился – загадка. У Киста имя было – Геррит, у кота – нет. Кот, и все. В отличие от хозяина кот прекрасно знал, что под холмом живут эльфы, захаживал к ним иногда, наблюдал, но в друзья не лез – гордый был. Эльфы тоже от кота не таились, они всему сущему рады, а животным – тем более.

Надо сказать, что у разных эльфийских племен есть разные физиологические особенности. У одних на руках по шесть пальцев, у других затылки полые, эти же, наши, выделялись удлиненными острыми ушками, типа кошачьих (может, поэтому кот признал в них родню), впрочем, это их нисколько не портило.

Кот был ярко-рыжим, как солнце, голубоглазым, как большинство эльфов, и очень деликатным. Еды не просил, по кладовкам не лазал, углы не метил. Большей частью сидел в уголочке, наблюдал, слушал, иногда уютно помуркивал. Короче, стал среди эльфов почти своим. Особенно часто он наведывался в поместье одного из эльфийских старейшин – Альвиса к его дочери Эльчит.

Эльчит. Чудесная. У эльфов все имена говорящие. Девушка была божественной красоты и такого же нрава. В нее влюблялись все – эльфы, альвы, гоблины, гномы, цверги, цветы, трава… Даже равнодушные камни начинали влажнеть и пружинить от нежности, когда она ступала по ним легкими босыми ногами с розовыми, как речные жемчужинки, ноготками.

Эльчит всегда радовалась приходу кота, с удовольствием показывала ему эльфийские владения, часто он сам сажал ее к себе на спину, и они уносились из страны эльфов в страну кота, точнее, людей, где экскурсоводом представал уже кот. Играли в прятки, гонялись за бабочками, изучали цветы и травы.

По жизни эльфы боятся двух вещей: ржавого железа и проточной воды. Странная боязнь, смешная. Ведь и телепортироваться могут, и летать, и невидимыми становиться, а вот поди ж ты! Вода и железо. Увы, страх этот – генетический, откуда взялся – неизвестно, но ни один эльф не способен перед ним устоять. Паника, ужас, просто лучше уж сразу в Авалон. Кист, понятно, ни об эльфах, ни об их страхах не ведая, надумал сделать под холмом запруду – уток разводить. Огородил валунами лощинку, куда стекала вода во время дождей, а камни еще и подпер всякой ржавой дрянью – обручами от телег, негодными плугами, иными отходами своей кузни.

Эльфов это никак не касалось, их входы и выходы находились с другой стороны, куда ни одна дождинка сроду не доставала, а вот злобный хорь, появившийся неведомо откуда, занял пещерку как раз над этой запрудой. Зачем хорь обосновался тут, стало ясно после первого же мощного ливня: из дома Альвиса исчезла Эльчит. Обескураженный отец, прибегнувший к магическому зрению, обнаружил несчастную бесчувственную дочь в пещере хоря над запрудой.

Дождь все шел и шел, таких ливней не случалось последние двести лет, под холмом образовалась уже не запруда, а целое озеро, и вода начала подниматься к самой пещере. Эльчит грозила неминуемая гибель. И цветы уже сомкнули от ужаса и жалости лепестки, а некоторые и вовсе увяли, и даже камни в сухих скальных распадках всплакнули мутной росой слез, не в силах помешать злодейству, но тут к пещере метнулась огненная тень, безмолвная, быстрая. Схватка была недолгой, несмотря на превосходство в размере и физической силе, злобный хорь был повержен. Как коту удалось перекинуть на свою спину бесчувственное тело девушки, неизвестно. Как удалось промчаться под проливным дождем, не замочив даже платья Эльчит, – неведомо, но факт есть факт: когда красавица открыла глаза, она увидела привычную обстановку родного дома, а ее роскошные волосы нежно гладила отцовская рука.

В тот же день Альвис дал коту имя Моди – смелый, и теперь все эльфы при встрече с ним почтительно кланялись. Что же касается Эльчит…

История проста до банальности: она влюбилась. С той минуты Эльчит и Моди не могли больше расстаться ни на секунду.

Эльфийское сообщество сначала смотрело на это сквозь пальцы: почудят, и пройдет, не могут же в самом деле эльфиня и кот рассчитывать на семейный союз! Однако время шло, и всем становилось понятнее: это любовь. Обеспокоенные старейшины призвали к ответу Альвиса. Тот лишь растерянно разводил руками: ничего не могу поделать.

Влюбленных предупреждали, уговаривали, увещевали, даже угрожали. Тщетно. Они не слушали. Вернее, не слышали. Общество отвернулось от них в безоговорочном осуждении. Те, кто раньше боготворил Эльчит, сравнивая ее красоту с прекрасной Фрейей, теперь плевали ей вслед.

Цветы на холме превращались в репьи, вцеплялись колючками в ее роскошные волосы, застревали колтунами в рыжей шкуре кота. Камни становились сопливыми, чтоб ножки Эльчит соскальзывали с них, больно застревая в расщелинах, тогда Моди привычно подхватывал ее на спину и уходил прочь с коварной тропы. Влюбленные, смеясь, уносились далеко-далеко, где их никто не мог увидеть, и там, среди обычной травы и цветов вычесывали друг друга: она – ласкала его шубу волшебным золотым гребешком, от которого шерсть становилась еще пышней и солнечней, он разглаживал ее локоны своими острыми коготками, не повредив ни один драгоценный волосок.

Они оба умели становиться невидимыми: Эльчит по происхождению, как и все эльфы, а кот … Мало кто, включая эльфов, знал, что некоторые коты тоже волшебники, просто они тщательно это скрывают. Моди происходил как раз из таких.

И тогда старейшины решили прибегнуть к крайней мере – магическому обряду разлучения. Эльчит сообщил об этом по секрету младший брат, который считал Моди исключительным героем и образцом для подражания.

Влюбленные понимали: спасти от беды их может только защита богов, а именно заступничество милейшей богини на небесах, всеобщей любимицы Фрейи – вселенского символа любви и красоты.

Шона часто перечитывала это место в Летописях, хоть и знала наизусть, и все время спрашивала себя: решилась бы она вот так пойти против всех – семьи, старейшин, общества?

Сонное царство

В коридоре Галя попрощалась:

– Пока, до завтра. Пойду к себе, какой теперь сон? Коты столько времени отнимают, а от работы никто не освободит. Может, до утра хоть что-нибудь разгребу.

Маргарита Владимировна, уже и плащ снова натянувшая, тоже остановилась: за окном льет не переставая, зонт она где-то посеяла, найди сейчас в темноте. Может, тоже домой не ходить? Пока доберешься – уже и вставать пора. Посидеть поработать? Как раз подставку зашкурить и прогрунтовать успеет. Вернулась в лабораторию, включила свет, полюбовалась своим творением, достала из ящика нужные шкурки. И что-то в одну секунду вдруг так навалилось! Голова тяжелая, мочи нет удержать, в глаза будто кто горсть песка швырнул, и руки дрожат. Ничего себе! С чего бы это? Еще и познабливать начало.

Скинула туфли, натянула шерстяные носки – всегда в столе лежат, когда долго без движения сидишь, ноги иначе не согреть. Закуталась в старый вязаный оренбургский платок, доплелась до старенького кресла, продавленного, но широкого и уютного, забралась с ногами: сейчас согреюсь чуть-чуть… Привалилась к спинке, закрыла глаза.

Сквозь уставшие веки видела, будто пришел тот самый котенок, найдёныш, ласковый, теплый, улегся на колени, стал мурчать: баю-баюшки-баю…

Перестань, просит Маргарита Владимировна, с чего я тут в кресле спать стану? Просто посижу чуть-чуть, передохну. Перенервничала из-за тебя. И чего ты в Египетском зале забыл? Как туда попал? Хорошо, на директора не наткнулся, он тоже допоздна, бывает, засиживается. А то бросила бы тебя охрана в подвал, а ты там никого не знаешь, маленький. Спи давай, тебе сил набираться надо, расти…

Засыпает котенок, серо-рыжий, с белым пятнышком на спине, уткнувшись любопытным носом в теплый палантин, сладко пахнущий синеглазой человечьей бабушкой.

Маргарите Владимировне снится котенок, а котенку снится чудесный остров Авалон, куда собрался сбежать грозный Техас.

Как он туда доберется? Как найдет дорогу? Лирай говорит, что путей в Страну блаженных не знает никто, потому что остров этот зачарованный. Стоит он в синем море, бирюзовом океане, мимо пройдешь-проплывешь-пролетишь – ни за что не увидишь: волшебный туман накидкой-невидимкой закрывает Авалон от любопытных глаз, морочит голову миражами: то кит привидится, то корабль плывущий, а то и страшная темная бездна – не подходи, пропадешь.

Самое красивое и счастливое место во всем свете. Страна вечной юности. Лирай предполагает, что Авалон спрятан на Западе, и попасть на него можно через далекие ледяные горные озера, бабушка считает, что остров на Востоке, и дорога к нему исключительно по дну глубоких морей. Оба толком не знают. А дедушка Альвис по секрету рассказал, что если эльф собрался в Авалон, он превращается в прекрасную бабочку, и крылья сами знают, куда лететь.

Портрет эльфини с крыльями бабочки есть в Эрмитаже. «Покинутая Психея». Лирай говорит, что она не из эльфов, греческая богиня, даже легенду о ней рассказывал, грустную-грустную. Мимир из всего длинного рассказа одно запомнил: Психея пострадала из-за своего любопытства. А бабушка Шона говорит, что любопытство не порок. Лирай столько всего знает, что ему перепутать – раз плюнуть! А бабушка всегда учит: доверяй, но проверяй. Эта мраморная Психея такая же красивая, как бабушка Шона.

Эльфы уходят в Авалон исключительно по собственному желанию, когда им надоедает жить рядом с людьми. Но Мимир считает, что эльфам просто очень хочется полетать. Когда вырастет, он обязательно подарит бабушке самые красивые бабочкинские крылья, чтоб она могла тут летать и не хотеть в Авалон. Надо, кстати, спросить, не с неё ли Дженнаро Кали эту скульптуру делал? Вот тогда он самому Лираю нос утрет!

Авалон – священное место. Когда-то в здешних волшебных мастерских эльфы выковали меч Эскалибур и подарили его королю Артуру, мать которого Эйгир была эльфиней. Помогая ему в праведных битвах, они все же не смогли уберечь героя от предательства и гибели, но в знак особых заслуг перенесли его прах сюда и похоронили с большими почестями.

Тут же, на Авалоне, находится Священный Грааль, который до сих пор не перестают искать на Земле. С Авалона никто никогда не возвращается, потому обратных дорог ни под озерами, ни под холмами, ни в океанах нет. Значит, и бабушку туда отпускать точно нельзя! По крайней мере, пока сам Мимир там не побывает.

На острове вечная весна, и времени не существует вовсе – остановилось.

– Дедушка, – просит Мимир, – возьми меня с собой на Авалон, я никому не скажу, как туда добраться.

– Пойдем, – соглашается Альвис, – ты послушный кэльфенок. Я тебе верю.

Дорога тоже волшебная, вроде и не было ее, дороги. Мимир даже и не заметил, как у дедушки выросли крылья, как тот посадил его на спину, как летели. Раз – и уже на острове.

– Вот это да! – вертит головой Мимир. Никогда такой красоты не видал! Вокруг все цветет – деревья, цветы, трава. Даже злобный чертополох спрятал колючки и нарядился в голубые праздничные колокольчики. Солнце ласковое, лучами гладит, обнимает. Вдоль дороги кудрявые яблони: на одной ветке цветы цветут, на другой малепусенькие яблочки, на третьей – плоды с голову Мимира. Желтые, красные, розовые.

– Разве так бывает? – удивляется Мимир.

– Ты же это видишь, значит, оно есть, – улыбается Альвис. – Это волшебные яблоки, тот, кто их ест, никогда не старится, поэтому на Авалоне все молодые.

Они все идут и идут, а солнце никуда не уходит.

– Тут бывает ночь? – интересуется Мимир.

– Тут всегда ночь, – улыбается дедушка, смотри!

Заводит Мимира в подземный ход, и из него Мимир видит на темном небе мохнатые, как шмели, звезды. Они жужжат и играют друг с другом.

– Пора спать? – спрашивает Мимир.

– Устал?

– Нисколько. Но ведь ночью нужно спать. Чтоб накопить силы.

– На Авалоне силы копить не надо, тут никто не устает, и спать ложатся, только если сами захотят. Не от усталости, а по желанию. Тут все – по желанию.

– Но ведь темно, – не понимает Мимир.

– Разве? – смеется дедушка.

Выводит его из пещеры, и наверху снова солнце и свет, и цветы, над которыми порхают самые красивые бабочки. Или это не бабочки, а эльфы?

– Я же сказал, тут все по желанию. Хочешь, летай бабочкой…

– Хочу! – радуется Мимир, и тут же за его спиной расправляются чудесные крылья, Мимир их не видит, но чувствует: они белые с красными ободками (он теперь отлично знает красный цвет!) и изумрудными глазками по центру. Самые красивые!

Крылья поднимают его вверх, вот он уже кружит вместе с другими бабочками, поднимается выше цветов, выше яблонь, выше неба, долетает до солнца и смотрит вниз. Там все маленькое-маленькое, но у Мимира хорошее зрение. И в дальней дали он видит бабушку Шону. Она смотрит в небо и плачет.

– Почему ты плачешь? – спрашивает Мимир.

– Мой любимый Мимир пропал, – отвечает Шона. – Я ищу его целую вечность, но его нигде нет.

– Это же я! – кричит Мимир. – Смотри, я здесь! Это я нарядился бабочкой, чтобы получше разглядеть остров Авалон, а потом все-все тебе рассказать.

Бабушка не слышит его, она далеко. Плачет и зовет:

– Мимир, Мимир…

Мимиру становится так жалко бабушку, как никогда никого на свете. И он машет крыльями все сильнее и сильнее, чтоб быстрее долететь до нее и успокоить. Но почему-то, наоборот, улетает все выше и дальше.

Маргарита Владимировна тихонько гладит котенка: шелковая спинка, пуховый хвост. Найденыш уютно муркает, ему хорошо, но вдруг, будто что-то услышал – у кошек отменный слух! – напрягает спину, вострит уши, и Крюча с удивлением ощущает, как ровно под ее рукой, там, где котенок строго пополам делится на серого и рыжего, белое пятнышко начинает набухать и разрастаться. Оно все больше, больше, вот уже это не пятнышко, а вполне сформировавшиеся крылья.

Котенок взмахивает ими и, как большая бабочка, поднимается ввысь.

– Стой, куда ты, нельзя, – кричит Маргарита Владимировна, но до котенка уже не дотянуться. Он пролетает сквозь потолок, второй этаж, третий, крышу и вот уже парит высоко в небе белой едва различимой точкой. – Стой, там дождь, кошкам в дождь нельзя. Крылья намокнут, ты разобьешься!

Мимир больше не видит бабушку – далеко, но ветер доносит ее голос:

– Тебе нельзя в Авалон, еще рано, ты нужен здесь, очень нужен, возвращайся…

– Возвращайся! – слышит Мимир другой голос и понимает, что это другая бабушка – человечья, которая… – Не пролетай через Египетский зал! – кричит она. И Мимир вдруг все вспоминает.

Благословленные Фрейей

Шоне всегда говорили, что она очень похожа на Эльчит, а саму Эльчит считали земным подобием Фрейи. Правда, ровно до того момента, как обнаружилась ее запретная связь с Моди.

Голубоглазая и золотоволосая, очень похожая на самих эльфов, Фрейя являлась перед ними в колеснице, запряженной кошкой и котом. После ее визитов весной появлялась трава, зацветали цветы, набухали и прорастали семена, обещая добрый урожай.

Иногда она приходила по облакам пешком, но и в этом случае у ее ног всегда терлись коты – непременные спутники богини, ее любимцы: Фрейя не мыслила себя без Солнца, а значит, и без кошек, ведь именно кошку Солнце избрало свои символом. Если вдруг богиня замечала, что на чьей-то пашне стоит миска с молоком – угощение для кошек, можно было не сомневаться: эти посевы обойдет и засуха, и град, а урожай будет лучшим в округе.

Эльфы весьма почитали Фрейю. Лучший день недели – день праздника и счастья – именовался у них фрейтаг, и самые главные события своей жизни они старались приурочить именно к этому дню.

Но все знали: Фрейя не всегда остается доброй и милой, иногда она, отменно вооруженная, способна броситься в бой, и тогда ее врагам не видать пощады. Верные ей коты, увеличившись до невероятных размеров, зубами и когтями могут разорвать любую армию, какой бы многочисленной и хитрой она ни была. И нет спасения тем, против кого выступила Фрейя со своим воинством, потому что сражается богиня только за справедливость и любовь.

Конечно, все это с рождения было известно Эльчит, но, как выяснилось, и Моди в этом вопросе оказался изрядно просвещен.

Никто не знает, какой разговор состоялся у влюбленных с Фрейей, о чем они просили ее, как убеждали. Но в один из дней отношение к непокорной паре у эльфов волшебным образом переменилось: этот союз угоден богам и природе, провозгласили старейшины. И от дома к дому полетела весть: любовь Эльчит и Моди одобрена на небесах.

Свадьба состоялась, конечно, в ближайший фрейтаг. Некоторые, правда, судачили: как же они жить собираются? Она станет кошкой оборачиваться или он – эльфом? Но в этих досужих разговорах, по правде сказать, больше присутствовало любопытство, чем осуждение.

А через положенное время, тоже именно во фрейтаг, Эльчит разрешилась двойней: эльфенок-девочка и котенок-мальчик.

Имена малышам дала сама Фрейя, неожиданно прибывшая на крестины в нарядном, сотканном из солнечных лучей платье, сопровождаемая двумя пушистыми серыми котами.

– Мимир! – указала она на котенка. – Ты будешь хозяином источника мудрости, бьющего из коней мирового дерева Иггдрагсиль, ветки которого обнимают всю землю. В своей великой судьбе ты станешь родоначальником новой эльфийской расы. А ты, – Фрейя склонилась к девочке, – Сьёвн. Твоим именем зовется любовь. Ты будешь щедро делиться ею со всеми, кто рядом, делая их счастливыми. А теперь мой подарок крестникам.

Фрейя лукаво обернулась к своим котам, те метнулись к малышам, на мгновение скрыв их от всех остальных. Когда коты снова вернулись к Фрейе – ничего не изменилось. В колыбельках не появилось никаких новых предметов. Из этого всем стало ясно: подарок волшебный. Конечно же, всех безумно интересовало, что именно подарила Фрейя, но ведь у богини не спросишь! К тому же она поспешила откланяться – дела.

Что это за подарок, открылось очень скоро. Накормит Эльчит малышку Съёвн, уложит в люльку под окно, вернется через час, под окном – кошечка, а в люльке Мимира у стены – крошечный мальчик-эльфёнок.

– Моди, ты детей перекладывал?

– Нет, я к ним даже не заходил. А что? Неужели опять?

– Так ты знаешь?

– Думал, мерещится…

Близнецы в люльках лишь хитро улыбаются. Потом и того пуще: набедокурит Съёвн, разобьет, разыгравшись, фамильную вазу, Моди ее строжит: час на стуле просидишь, никаких игр! – девчонка ну реветь: это не я, это Мимир!

– Какой Мимир? Он со мной во дворе был.

– Нет! Это я с тобой Мимиром была, а он тут мной. Специально, чтоб в бабушкиных шкафах пошарить.

– Мимир! – грозно смотрит Моди, – ты?

Котенок виновато чешется – чего отпираться? Конечно, он легко сбежать может, но и сестру жалко за что ей?

Короче, бедные Моди и Эльчит. С такими сорванцами, конечно, жить было сложно, но весело. У Мимира в отличие от настоящих кошачьих детей проявилась одна удивительная особенность: к полугоду он вдруг поменял цвет. То был сплошняком сереньким, серебряным, можно сказать, а тут вдруг ровно половина порыжела. Строго по позвоночнику.

– Отлично! – радовался Моди, – будет таким же рыжим, как я.

– А это? – заволновалась, осматривая сына, Эльчит, – что за бабочка? – прямо на ее глазах загривок Мимира встопорщился белым разрастающимся пятнышком, в котором ясно угадывались крылья бабочки. Альвис, любивший внуков до безумия, разглядев бабочку, аж прослезился: это знак! Высшая эльфийская отметка.

Бабочки, как известно, тоже почти эльфы. По крайней мере, летящего эльфа издали легко перепутать с красивой бабочкой. Поэтому по эльфийским поверьям существо, отмеченное этим знаком, несет в себе всю мудрость и силу эльфийского рода, считаясь практически священным.

Что ж, Альвис оказался прав. И предсказание Фрейи тоже сбылось абсолютно: от Мимира пошли кэльфы, а прекрасная Съёвн, подрастая, излучала столько любви и нежности, что все остальные в ее присутствии поневоле менялись, становясь добрее и лучше.

Как-то Съёвн, вычесывая брата, решила связать из его шерсти шарф, чтоб порадовать Эльчит, приучающую дочку к рукоделию. Шарфик получился кривенький, но вполне сносный. Съёвн показала его матери и, окрылённая похвалой, поскакала хвастаться друзьям. Первым попался соседский мальчишка Хасди – ровесник, стопроцентный эльфенок. Съёвн, дурачась, замотала рыжий шарфик на его шее, и… через секунду на месте Хасди стоял кот. Такой же подросток, как Мимир, только белый в черных пятнах. Ни Съёвн, ни Хасди не поняли, что произошло, и сильно перепугались.

– Дедушка, – в слезах бросилась Съёвн к Альвису, – расколдуй Хасди!

– А где Хасди? – не понял Альвис, разглядывая испуганного бело-черного котенка.

– Ну вот же он! Я… я… шарфик…

Альвис был опытным волшебником. Выяснив у плачущей внучки, что произошло, он задумчиво спросил у котенка:

– Ты сам-то шарф видишь?

Тот кивнул.

– Так сними!

Через секунду счастливый Хасди стоял рядом с вытаращившей заплаканные глаза Съёвн.

– Видите, к чему приводит баловство, – строго произнес Альвис. – Пообещайте мне, во‑первых, никогда больше так не делать, а во‑вторых, никому об этом не рассказывать. Пусть это будет нашей тайной.

Дети дружно затрясли головами, соглашаясь, но меньше чем через час благополучно забыли о своем обещании, ведь превращать эльфов в котов было так интересно!

Путем многочисленных экспериментов было выявлено, что:

1. Волшебный шарф, повязанный на самого Мимира, превращает того в эльфа без всякого участия Съёвн. Другие же коты так котами и остаются, никакой реакции.

2. Шарфы, связанные из шерсти других котов, волшебной силой не обладают.

3. Шарф, связанный из шерсти Мимира, может превратить в кота любого эльфа.

Последнее допущение было, скорее, теоретическим – возможности эксперимента оставались крайне ограниченными тремя-четырьмя друзьями, посвященными в тайну. Очень хотелось попробовать силу шарфа на взрослых эльфах, но даже у отъявленных хулиганов, какими росли Мимир и Съёвн, иногда все же срабатывает инстинкт самосохранения.

Вся эта история четырехсотлетней давности подробно изложена в кэльфийских Летописях, которые находятся в открытом доступе для эльфов всего мира, а для самих кэльфов – тем более.

Шона знала их наизусть. Еще бы! Речь в них шла об её предках – прадедушке Альвисе, дедушке с бабушкой Моди и Эльчит, маме и папе – Съёвн и Хасди и, конечно, о дяде Мимире. Слава Фрейе, все, кроме дяди Мимира, пребывают в здравии и благополучии. Правда, дедушка Альвис, как сетует мама, последнее время часто поговаривает об уходе в Авалон.

Когда близнецам исполнился год, Моди стал знакомить сына с миром людей, откуда когда-то пришел сам. Честно сказать, все время пребывания у эльфов он не забывал о доме Киста и время от времени наведывался туда, показать, что жив-здоров. Кист по коту скучал и всегда сначала сильно ругался, что тот опять шляется неизвестно где, потом задабривал мясом, рыбой, молоком. Жалея одинокого Киста, Моди попросил Эльчит сотворить фантом, который бы замещал его на время отсутствия.

Однажды Моди привел в дом Киста Мимира. Хозяин, увидав котенка, страшно удивился: откуда? Забеспокоился: может, ты не кот, кошка? Попытался заглянуть Моди под хвост. Кот подобных вольностей не позволил, и Кист так и остался в неведении, но котенка полюбил. Брал его на руки, гладил, щекотал пузо, каждый раз удивляясь его необычному половинчатому окрасу.

И вот тут как раз приехал Пётр.

Шона улыбнулась, вспоминая эту главу из Летописей, даже глаза прикрыла, чтобы реальнее ощутить тот день, ту обстановку, даже погоду на улице – солнечную, ветреную.

– Нигде этого паршивца нет! – проговорил Кист странно скрипучим голосом.

Шона открыла глаза, любопытствуя, о ком это он, а вместо Киста обнаружила перед собой кошек.

Патруль

Откуда взялись тут эти два создания? Сказано же, не шляться, где ни попадя! Неужели служба безопасности выпустила? Оба из шедевральных, и оба, как бы это помягче сказать… ненадежные, что ли.

Сара, серая с вытертым хвостом худая кошка с вандергусовского «Поклонения волхвов», даже среди шедевральных исключение. В свое время, как и полагается, жила себе на картине в центральной части триптиха между лошадью и коровой.

Как этот триптих попал в Россию – загадка. Ни с одной из известных кэльфам коллекций, это точно. Снотра случайно обнаружила его в Шталмейстерской конторе между хомутами и сбруями, но даже то ужасное состояние, в котором находилась картина, – дерево рассохлось, краска осыпается, – не скрыло от ее глаз, что доски – подлинный шедевр. Значит, место ей в Эрмитаже. В 1810 году и оприходовали. Вскоре перенесли с дерева на холст.

Не умели в то время сохранять живопись на дереве, особенно если там уже жучок порезвился. Сейчас – другое дело, реставрационные технологии не только живопись, дерево к жизни возвратить могут. Но та, первая реставрация вышла не очень удачной, прямо скажем: одни места, где краска осыпалась, закрыли мастиковками, другие попросту переписали, нагло захватив целые куски авторской живописи. Все это кошка Сара стерпела, благо ее персоны зарисовки не коснулись. В эвакуацию картина уехала накатанной на деревянный барабан, иначе никак, пережила войну, а когда вернулась обратно, места для нее в экспозиции не нашлось. И все долгие годы Сара маялась от безделья в темноте и немоте, пока, наконец, лет десять назад Эрмитаж не открыл новую современную лабораторию научной реставрации станковой живописи.

Не лаборатория – мечта! Вакуумный стол низкого давления для дублирования холстов на новую основу, точечная регулировка освещения для фотофиксации, оборудование для ультрафиолетового исследования, рентгеноскопия, компьютерная диагностика, точнейшие микроскопы – чего там только нет, и все для того, чтобы вернуть шедеврам первоначальный авторский вид. Правда, лабораторию эту разместили не в самом Эрмитаже, а на окраине, в Старой деревне, новом эрмитажном научном центре. Это как раз Сару и подвело.

Когда приняли решение о реставрации триптиха Гуго ван дер Гуса и барабан с холстом вечером вынесли из хранилища для утренней транспортировки, ночные вопли Сары о помощи услыхали в подвале эрмитажные коты. Кому-то из них удалось пробраться во дворец и размотать часть картины. Обезумевшая от счастья Сара выскочила и принялась, как подорванная, носиться по лестницам, анфиладам и переходам, наслаждаясь движением и свободой. Силенок после многолетнего пребывания под замком у нее осталось немного, где-то у импрессионистов она присела отдохнуть и уснула мертвецким сном. Утром, пока беглянка еще спала, «Поклонение волхвов» благополучно отправили в Старую деревню, и Сара осталась без места. С тех пор бродит по дворцу неприкаянным привидением, пережидая каждый новый день в каком-нибудь кэльфийском доме. Осталась бы на полотне, теперь бы и хвост был как новенький, и шерстка лоснилась, и глазенки сверкали. А так…

Реставраторы, не обнаружив на картине кошку, попросту решили, что фрагмент утрачен, и загрунтовали холст, полностью отрезав Саре возможность возвращения на него после обновления полотна.

Напарник Сары, Толстун, тоже ни приметным умом, ни особой находчивостью не отличается. Огромный жирный рыжий кот с белым носом и белой грудью, приходит из запасников с картины «Всемирный потоп» неопознанного нидерландца. Полотно страшное: апокалипсис! Кричат обезумевшие от ужаса люди, рвутся в бездну перепуганные кони, жмутся в кучу овцы, мычат коровы, небеса разверзлись, гром, молнии, буря ломает деревья. А в самом центре всего этого безумия за спиной двух плачущих голых деток – вот этот самый кот. Единственный, лежит, спокойно развалясь, пожалуй что даже спит. Нормально?! Мимир, правда, когда его впервые увидел, сказал:

– А чего ему волноваться? Он тут один знает, что все кончится хорошо. Это же он крыс на Ковчеге придушил.

После этого Шона с Лираем некоторое время на Толстуна по-иному смотрели: вдруг Мимир прав? Потом решили: нет, не похож этот увалень на спасителя человечества, хоть и кот. Слишком ленив, слишком безразличен: дети в истерике, успокой, помурчи! Нет. С места ни двинулся. Такой вряд ли для подвига зад поднимет.

И вот эта сладкая парочка спокойно разгуливает по коридорам. Только не хватало потом из лап Сохмет еще и этих недоумков вытаскивать!

– Кто вам разрешил? – спрашивает раздосадованная Шона. – Разве не знаете, что происходит?

– Мы – патруль! – гордо задирает потасканную морду Сара. – Сказали: всем искать Мимира. Шедевральные с кэльфами разбились на пары, нам кэльфов не хватило. Мы решили сами. Ищем.

– Нашли? – вздыхает Шона.

– Пока нет.

– У меня для вас другое задание. Займите наблюдательный пост наверху Иорданской лестницы и считайте, сколько патрулей мимо вас пройдет. Понятно?

Сара с готовностью кивает, уже готовая бежать, толстяк, зевнув, прикрывает лапой рот. Сейчас растянется на ковре и уснет.

– Сара, ты старшая. Доложишь мне лично.

Изгнание

Проводив глазами сладкую парочку, Шона идет дальше.

Вот и Павильонный зал, самый первый екатерининский Эрмитаж, вернее, место, где он размещался, чуть ли не самое теперь посещаемое. Из-за Павлина, конечно.

Мимир страшно любит тут бывать! По младенчеству все пытался у Павлина перо из хвоста выдернуть, еле отучили. Потом с Совой подружился. Ту медом не корми, дай о героическом прошлом рассказать: как в шестидесятые годы прошлого века во время третьего нашествия крыс она грозным уханьем рассекала полчища грызунов, деморализуя их и сея панику, потом бросалась сверху на какого-нибудь отрядного вожака, тюкала в темечко железным клювом, подцепляла когтями и взмывала с ним ввысь. Пока мыши или крысы, в зависимости от ситуации, приходили в себя, испуганно провожая предводителя в последний путь, эрмики, воспользовавшись смятеньем в рядах врага и отсутствием командира, переходили в наступление и сминали захватчиков.

Битвы тогда и в самом деле происходили очень тяжелые. Грызуны после долгого бездействия пытались взять реванш и были очень близки к победе. А виной сего кто? Она, Мут-Сохмет…

Эрмитажные коты, или, как их называют люди, эрмики, при всем к ним уважении все же существа не особенно образованные и, соответственно, не очень умные. Хитрые – да, предприимчивые – тоже да. Но не умные. И весьма падки на лесть. Ладно еще, когда это от людей исходит, каждой кошке приятно и доброе слово, и угощение, и похвала, но если вдруг все вышеперечисленное ни с того ни с сего приходит от существа родственного, но чрезвычайно злобного, прежде тебя в упор не замечавшего, а то и открыто презиравшего…

Тогда, через двадцать лет после ужасного Фимбульветера – трехлетней великанской зимы, уничтожающей на земле добро, и (люди называли его блокадой) едва не закончившегося для всего кельфийского народа сумерками богов – Рагнарёком, Сохмет постепенно начала набирать силу и вербовать сторонников. Самыми податливыми и беспринципными оказались эрмики. С одной стороны, тому есть историческое обоснование: Фимбульветер оставил город полностью без кошек, одних съели, другие сами погибли от голода. Эрмитажных котов, которые к началу войны пребывали в полной силе и жили во дворце целыми семьями, защищая свои владения от грызунов, общая трагическая судьба не миновала – погибли. Кэльфы ушли под землю к цвергам.

В городе владычествовали крысы. Они не боялись никого и ничего. Свободно ходили по лестницам, забирались в квартиры, подчистую сжирая остатки пайков, отложенных отсутствующему домочадцу, не обнаружив пищи, нападали на живых еще стариков и детей, каким-то особенным чутьём вычленяя тех, кто уже не мог сопротивляться. Бороться с крысами у людей не было сил, а крысоловов-кошек в городе не осталось. Их съели. «Соседского кота мы съели всей коммунальной квартирой еще в начале блокады», – во многих блокадных дневниках есть такие записи. Многим «суп из кошки» помог выжить. Повернется ли чей-нибудь язык их осудить?

Наверное, где-то кем-то, но точно, не в самом дворце, были также отловлены и употреблены эрмитажные коты.

В Кунсткамере до войны тоже жили коты. К сорок второму году в живых остался один. Серый, облезлый, он едва передвигался по музею, и сотрудники отщипывали по очереди крохи от своих пайков, подкармливая любимца. Все свято верили: пока кот жив, ничего не случится. Кот умер в конце января сорок третьего, через неделю после прорыва блокадного кольца.

Большая часть сокровищ дворца – миллион единиц – была эвакуирована, остатки коллекций перенесли в подвалы, там же в двенадцати бомбоубежищах жили более двух тысяч человек. В основном, конечно, сотрудники музея, не успевшие или не пожелавшие эвакуироваться.

Все пять зданий Эрмитажа казались ослепшими от холода и снега. Единственный источник света – императорская яхта Николая Второго «Полярная Звезда», стоявшая напротив дворца, – едва могла осветить несколько комнат. Заклеенные или забитые фанерой окна, темные залы, холод, сырость… На стенах вместо картин – пустые рамы с этикетками: люди верили, что ужас блокады когда-нибудь закончится, шедевры вернутся домой и займут свои собственные места, согласно оставленным биркам.

Как-то Шона решилась выбраться наверх и заглянула во дворец. Под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка, несколько раз она споткнулась об обвалившиеся капители колонн, сквозняк, хозяйски гулявший по анфиладам, заставлял вжиматься в обледеневшие стены. В одном из самых красивых – Двенадцатиколонном – зале сквозь огромную дыру от снаряда в потолке на наборный паркет падал снег. Мрамор и позолоту скрывала толстая шуба инея, по углам мешки с песком, лопаты.

Заглянула в один из кабинетов – за столом друг против друга мужчина и женщина. Оба – головами на столешнице. У женщины под щекой книга на арабском языке, мужчина прижал лбом рукопись, в желтых пальцах зажат карандаш. Спят?

Догоревшее пятно от свечки на блюдечке, на ресницах и волосах – иней… Мертвые. Видно, пытались работать до последнего вздоха, обманывая смерть. Кто-то умер первым. А второй продолжал читать или писать, не двинувшись с места – не мог. Во время обхода тела найдут и отнесут вниз, под научную библиотеку, там – эрмитажный морг.

По Итальянскому залу, куда Шона все же набралась сил подняться, медленно передвигалась группа юных курсантов, внимательно оглядывающих пустые стены, а худой желтолицый старик, Шона едва признала в нем искусствоведа и экскурсовода Павла Губчевского, вдохновенно рассказывал гостям о картинах, прежде занимавших пустые рамы. Прикрыв глаза, он описывал сюжеты, цветовую гамму, восторженно останавливаясь на мастерстве художников. В его сознании, это было очевидно, полотна по-прежнему висели на своих местах!

Богарди, навещавший дворец гораздо чаще, рассказывал, что видел такие же экскурсии в Голландских залах, их проводил тоже старый знакомец – Лев Пумпянский. Искусствовед не просто рассказывал о полотнах. Он читал свои стихи, посвященные картинам!

День настал торжественно и строго.

Блудный сын, вернувшись в отчий дом,

Крестный путь свой оглядел с порога

И почил, усталый, смертным сном, —

излагал он сюжет рембрандтовского «Блудного сына».

Зачарованный увиденным, Богарди прослушал всю экскурсию до конца, а потом наизусть читал кэльфам стихи, которыми Пумпянский ее заканчивал:

Ты для меня, отец мой Эрмитаж,

Дороже черной, черствой корки хлеба —

Голодному; милей, чем милость неба —

Монаху, что твердит свой «Отче наш».

Кэльфы, тоже измотанные и едва таскавшие ноги, повторяли эти строки про себя: они совершенно отвечали их отношению к дворцу…

В марте сорок третьего Пумпянского тоже снесли вниз, под библиотеку.

Петербург вымирал, а крысы неуклонно плодились. (Да-да, конечно, город тогда назывался иначе – Ленинград, но кэльфы новое имя не приняли и никогда между собой им не пользовались.)

Последний снаряд упал на город 22 января 1944 года.

Побежденный Фимбульветер оставил его после себя разбомбленным, растерзанным, обессилевшим и – заполоненным крысами, немедленно набрасывающимися на продукты, начавшие поступать на склады. Теперь спасение города зависело… от кошек.

Но выживший кот на весь огромный город был один – Максим. Ходячий облезлый скелет. Шерсть с него сыпалась клоками, когти не убирались, от слабости он не мог даже мяукать. Чтобы уберечь Максима от съедения голодными домочадцами, хозяйка запирала его в комнате на несколько замков. То, что Максим выжил, – чудо! Посмотреть на кота-блокадника потом приходили целые экскурсии. И он, сознавая свою значимость, жил еще очень долго, умерев от старости лишь в конце пятидесятых.

Много позже город воздаст должное четвероногим защитникам и верным друзьям – в самом центре, на Малой Садовой, установят памятнике коту Елисею и кошке Василисе.

А тогда, после прорыва блокады, Петербургу требовались кошки. Много. По стране была объявлена кошачья мобилизация. Первой прибыла «мяукающая дивизия» из Ярославля. Четыре вагона. Обживались и осматривались прибывшие недолго – работа! Практически каждый блокадник хотел иметь в своей квартире кошку, за хвостатыми солдатами выстраивались очереди, конечно же, развернулась и спекуляция – на черном рынке кошка стоила 500 рублей, в десять раз дороже килограмма хлеба. Наступление на крыс было мощным и безжалостным, но, увы, численности ярославцев на весь город не хватало.

В конце войны прибыло еще пять тысяч кошек из Сибири. Крысы отступили. Часть сибиряков поступила на службу во дворец. Понятно, это были совершенно не подготовленные к работе коты, непрофессионалы. Крыс и мышей они истребляли, но к искусству оставались совершенно равнодушными, и даже когда из эвакуации вернулись коллекции и Эрмитаж стал снова действовать как музей, сибиряки не могли понять, отчего люди так трясутся над какими-то картинками, склянками, фитюльками.

Вышедшие из подземелий кэльфы, число которых тоже изрядно убавилось, немедленно приступили к воспитанию эрмитажных котов. Увы, процесс этот шел сложно и не очень успешно. Должно было вырасти новое поколение, родившееся уже тут, во дворце, с младых ногтей впитавшее пиетет к сокровищам и стремление их охранять.

Тут-то Сохмет, извлеченная из хранилища, где, укутанная и запечатанная, спокойно отсиделась весь Фимбульветер, возобновила свои черные дела. Для начала вступила в тайный сговор с крысами, мечтающими о реванше.

Тогдашний котрифей котов обожал. И по службе, и по душе. Коты свободно разгуливали по Эрмитажу, путались под ногами гостей, спали в залах и на лестницах, то есть крысам места не оставалось. По плану Сохмет, первыми дворец должны были покинуть именно коты.

Чего она добивалась? Того же, чего и всегда: опустошения дворца, его запустения и гибели и в итоге – собственного воцарения в отвоеванном пространстве, а потом и во всем городе.

Годами она внушала необразованным сибирякам, что главные тут – они, что это для них построен и действует этот роскошный дворец, а картины на стенах и утварь в коллекциях присутствуют исключительно для кошачьего комфорта и уюта.

Образовательная и воспитательная деятельность кэльфов, деликатная и ненавязчивая, по всем статья проигрывала напору и наглой бесцеремонности уроков Сохмет.

И коты купились! Ни с того ни с сего они вдруг стали метить углы во дворце, прыгать на картины, стараясь их поцарапать, шкодничать в кладовых.

В один из зимних дней, пасмурных и тревожных, смотрительница, вошедшая поутру в тронный зал, онемела от изумления и ужаса: на алом императорском троне, развалясь, лежала бело-рыжая кошка Машка, в пузо которой тыкались четыре крошечные слепые мордочки.

– Что ж ты, зараза такая, на трон-то залезла? – расстроилась смотрительница. – Изгваздала все вокруг. Неужели другого места не нашлось? Сейчас делегация придет, уволят меня к чертям собачьим! А ну-ка давай я тебя вместе с потомством в служебку отнесу.

Машка нагло сощурила глаза, но с места не двинулась. Когда смотрительница вернулась с коробкой для переноски и подошла к трону, Машка мгновенно напряглась, вскочила и прыгнула на женщину, вцепившись когтями в висок. Та заорала дурным голосом, прибежали другие смотрительницы, охрана: по лицу страдалицы кровь ручьем, думали, глаза лишилась, а на троне вздыбленная Машка, типа, кто следующий? Подходи!

А буквально через несколько дней, когда еще тронные страсти не улеглись и пострадавшая смотрительница с заштопанным виском сидела на больничном, случилось второе позорное ЧП.

Котрифей, усевшийся поутру за рабочий стол в отличном настроении, обнаружил перед собой… прямо на документах… свежую кошачью кучу. Оторопевший, не верящий своим глазам, он вскочил и тут же услышал под ногами недовольный сердитый взвизг: из темноты подстолья злобно светились два горящих зеленых глаза серой молодой красавицы, любимицы котрифея – Муськи, видимо, пробужденной от сладкого сна его тяжелой пятой.

– Вон! – закричал котрифей. – Немедленно всех котов вон! В двадцать четыре часа!

Приказы котрифея в Эрмитаже не обсуждаются. Котов изгнали.

Сохмет, воодушевленная первой победой, ликовала! Той же ночью она призвала крыс. И они пришли. Не одна, не две, сразу толпой. За первой толпой потянулись родственники, следом – знакомые, потом знакомые знакомых…

Хранителям до сих пор помнится, как крысы выводили потомство в шкафах служебных помещений, прогрызали дыры в дверях и стенах хранилищ, плодились в вентиляционных шахтах, перерезали провода сигнализации, обгрызали половые ковры и углы шпалер.

Коты нового набора – собирали-то с миру по нитке, всех брошенных, бездомных, подвальных – оказались еще проблемнее сибиряков: низшая городская каста совершенно не желала заниматься ничем, кроме охоты на грызунов. Кэльфам снова пришлось ждать появления потомства и начинать все образовательные программы заново.

Как раз в этой третьей битве с крысами Сова себя геройски и проявила.

Сейчас она громко хлопала глазами и стучала клювом по клетке, требуя, чтоб ее выпустили на законную ночную прогулку. Поскольку все кэльфы были заняты, про Сову забыли.

– Чего шумишь? – Шона открыла клетку. Сова вылетела, приосанилась.

– Мышей не встречала?

– Откуда бы им тут быть? – удивилась Шона.

– Мне видение было, – важно проговорила Сова. – Скоро набежит видимо-невидимо. Эх, повеселимся!

– Не каркай, – строго оборвала ее мечты Шона.

– А котов не будет. – Сова не слышала. – Сгинут. Давно пора. Меня вчера чуть не съели, еле от Адмиралтейства крылья унесла.

– А зачем ты на улицу вылетала? Знаешь ведь – нельзя.

– За мышами и вылетала, так свежатинки захотелось, аж перья свело.

– Потом расскажешь, – отмахнулась Шона, зная, задай она сейчас какой-нибудь неосмотрительный вопрос, Сова заведется минут на сорок. – Внука не видела? Не пробегал?

Кэльфов Сова уважала, отличая их и от эрмиков, и, тем более, от обычных уличных котов.

– Нет. Когда этот заснул, – она кивнула на Павлина, – я тоже вздремнула, а ты глянь в саду, он часто там травку щиплет. Хотя Белка с Петухом тоже спят, с кем ему бегать?

Шона заглянула в Висячий сад. На всякий случай. Действительно, без Белки из павлиньей клетки Мимир туда вряд ли бы пошел – скучно. С Белкой они носятся там как оглашенные: по пальмам прыгают, Амуров дразнят, то вазон какой опрокинут, а то розы разлохматят. Пока на колючку не напорются, или пока Павлин строгого Петуха не пришлет в попу озорников клюнуть – не успокаиваются. Не пускать Мимира в сад тоже нельзя: котенку обязательно свежая травка нужна – витамины. Где ее во дворце еще взять, как не в Висячем саду? Все кэльфийские отпрыски тут паслись.

Сад – вечный, со времен Екатерины Великой. Выстроил его над конюшнями и каретными сараями архитектор Фельтен по настойчивому заказу котриатрицы. Со всех сторон сад отгорожен высокими стенами – ни ветерка, ни сквознячка. Под полом, точнее сказать, под землей – хитрая инженерия согревает и увлажняет почву. В таком микроклимате и деревья, и кустарники, и цветы распускаются по весне раньше, а засыпают на зиму последними. В Летнем саду совсем рядом уже голые ветки в снегу, а тут – роскошная золотая осень. Николай Первый (бабку Екатерину Вторую во всем переплюнуть хотел) приказал соорудить над садом стеклянную крышу: нечего небо греть, пусть и зимой все цветет. Зимой ничего не зацвело, напротив, деревья и по весне оживать отказались – не понравилась им духота и вечная непроветривающаяся сырость. Разобрали крышу.

Из всех двухсот пятидесяти лет существования Висячего сада цветы не расцветали тут лишь дважды – страшными фимбульветерными зимами. Сотрудники вместо цветов посадили огород – капуста, свекла, турнепс, брюква, укроп, шпинат, лук. Большой эрмитажный двор был засажен картошкой. Многих это спасло от голодной смерти.

Сейчас в саду было тихо и пусто. Амуры на немой вопрос Шоны лишь качнули головами: нет, дескать, не забегал.

Проказы

Сова уже ухала где-то в соседних залах. Петух откровенно храпел. Павлин, приоткрыв один глаз, сонно недовольничал: чего надо?

– Котенка ищу, Мимира, – объяснила Шона. – Сохмет просыпается, будьте осмотрительней.

Павлин глаз закрыл. Известие о Сохмет, похоже, его не заинтересовало. Птица считала себя главной достопримечательностью дворца и была уверена: что бы ни случилось, её не тронут. Какая-то доля истины в этой уверенности была: столько зевак, сколько собирает Павлин, ни одному шедевру не снилось. По средам в семь часов, когда Павлина заводят, сюда не пробиться, гости чуть ли не на головах друг у друга висят, чтобы разглядеть удивительное создание.

Поглядеть есть на что: часы «Павлин» – единственный во всем мире крупный автомат восемнадцатого века, прообраз современной робототехники, сохранившийся без изменений. Конечно, по молодости он выглядел эффектнее: и позолота туловища ярче – разнообразными лаками расписана, и хвост изумрудный, но сам Павлин об этом вряд ли помнил, а посетители и подавно не знают, птица и сейчас чудо как хороша!

Английская герцогиня Кингстон на одном из петербургских балов рассказала императрице Екатерине Второй о знаменитом умельце – Джеймсе Коксе и его занимательных «живых» созданиях.

С особым восторгом герцогиня описывала удивительные часы в виде многофигурной композиции, созданные для подарка китайскому императору: рикша толкает трехколесную повозку с красивой дамой и ее собакой под зонтиком. В одной руке дамы вертушка, в другой – птица. Колокольчик отбивает часы, птицы машут крыльями, колеса вращаются, вертушка крутится. Фигурки из золота и серебра, богато украшены жемчугами и бриллиантами. Глаз не оторвать! А другие часы – с вечным двигателем? Это вообще чудо технической мысли! Ртуть из стеклянного сосуда под влиянием атмосферного давления перемещается в стеклянную трубку. Противовесы отправляют ее обратно. И так без конца!

А серебряный лебедь? Не знать, что игрушка, – живой, и все! Отплывает от берега, головой гордо крутит туда-сюда, вдруг – клюв вниз, в воду, и в клюве уже топорщится серебряная рыбка. Лебедь пару секунд на весу её держит, любуясь, и – проглатывает.

И таких диковин в мастерской Кокса не счесть. Не зря она слывет в Европе самой знаменитой. Тысяча человек чертит, конструирует, рисует, отливает, вытачивает. Так еще этот Кокс придумал издавать иллюстрированные рекламные каталоги своей продукции, чтоб торговля процветала. Пиарщик!

Для кэльфов Кокс вообще свой по духу человек: чтобы как можно больше людей могло лицезреть его изобретения, он открыл при мастерских… музей! Плотник ты или потомственный лорд – без разницы. Покупай билет и любуйся, сколько влезет.

Котриатрица все это внимательно слушала. Конечно, ей было известно о забавных механических игрушках, которыми хвастали самые богатые дома Европы.

Флейтист француза Жака Вокансона – кукла в человеческий рост – умел извлекать из инструмента двенадцать разных мелодий, его же механическая утка не только крякала, плавала и чистила перышки, но и клевала зерно, тут же справляя естественную надобность. Последнее особенно умиляло европейских аристократов.

«Пишущий мальчик» швейцарца Анри Дро (кстати, столь привычное нынче слово «андроид» происходит как раз из фамилии мастера), свободно выводил на бумаге предложение из 40 знаков, причем следил глазами за тем, что пишет, потом промокал написанное пресс-папье, отбрасывал листок и принимался писать заново.

Механические куклы уже были практически во всех монарших домах Европы. Кроме российского. Конечно, Екатерина загорелась!

Присутствовавший при разговоре князь Потемкин, еще бойфренд, но уже почти в отставке, немедленно заказал герцогине лучший автомат для своей императрицы. Может, надеялся на возобновление отношений, а может, и наоборот, хотел показать, что постель в их дружбе не главное. Кэльфы в личную жизнь людей никогда не лезли, интимных секретов не касались.

Часы, однако, прибыли в Россию аж через четыре года. К тому времени Екатерина нежилась в объятьях иного бойфренда, Потемкин же во славу Отечества присоединял Новороссию, Азов, Приднестровье, рубался с турками, усмирял запорожцев, покорял Крым. Не до часов.

Разобранный для транспортировки Павлин пылился в Таврическом дворце Потемкина без дела. Кто ни пытался оживить – никак. Видимо, Кокс защитил механизм кучей разных секретов, без знания которых автомат не запускался.

Незадолго до смерти, во время очередного краткого визита в столицу, Светлейший наткнулся на Павлина: непорядок! Кого для реанимации механизма позвать, долго не думал. Конечно, Кулибина. Давно был с ним знаком, не просто ценил – уважал! Еще в те времена, как тот руководил мастерскими Академии наук, поручал Ивану организацию самых важных балов у себя в Таврическом: чтоб фейерверк, каких свет не видал, да бездымный! Чтоб лепестки цветов по воздуху плавали, а столы сами к гостям подъезжали.

Слава о тех балах по Петербургу годами гуляла, даже императрица завидовала. Так разве только на балы Кулибин был мастак? А кто конструкцию наплавных мостов совершенствовал? Кто в дальних походах со Светлейшим разные хитрые секретные военные штуки изобретал? А оптический телеграф? А водоход? А одноарочный мост через Неву? В конце концов, его, кулибинские часы, по сей день императрицу и любого ее гостя восхищающие, разве проще Павлина? В часах-яйце не только механизм с музыкой, а и театр в золотом чертоге! Снимешь крышку, вот тебе представление: фигурки ходят, руками-ногами двигают, танцуют, беседуют. Неужто с Павлином не справится?

Справился Иван Петрович, только Светлейший оценить уже не мог – помер.

Назвать «Павлин» просто часами – все равно что объявить Эрмитаж всего лишь картинной галереей. «Павлин» – настоящая модель Вселенной! Причем действующая, где смену времени суток символизируют по очереди оживающие птицы. Сову, олицетворяющую тьму ночи, уединение, скорбь и смерть, сменяет самая утренняя – петух, символ обязательно наступающего рассвета, пробуждения и новой жизни. Главный в крылатой табели о рангах, понятно, сам Павлин. Птица-солнце. Он овеществляет ход времен: распустил хвост – светило взошло, сложил – луна на небе. Жизнь мимолетна и стремительна, не успеешь оглянуться – прошла. Так же быстро меняет положение и павлиний хвост – глазом моргнуть не успеешь… Философская композиция. А сам хронометр-то где? Очередной секрет. Грибы собирать пойдешь, его и найдешь. Шляпка боровика, что на холме под дубом, и есть хронометр! Гриб приметный: стрекоза на нем порхает. На самом деле стрекоза – это секундная стрелка, а циферблат с часами и минутами виден сквозь прорезь шляпки. Белка прыгает, сова ухает, петух кукарекает, стрекоза прыгает, павлин крутится… Зверинец!

Кстати сказать, в реанимации часов кэльфы тоже поучаствовали весьма серьезно. Не могли не посодействовать родственнику – в астральной иерархии Павлин – символ солнца, как и кошка у эльфов. Могли ли кэльфы оставить его без помощи? Риторический вопрос. Не только не оставили, можно сказать, сыграли решающую роль. Увы, не совсем положительную.

Павлин приехал домой к Кулибину в нескольких корзинах. По запчастям то есть. Многих деталей уже и совсем не было. Ладно, недостающие мастер изготовил, а вот фигуру самого Павлина вскрыть, чтоб в устройстве разобраться, никак не мог. Кто бы догадался, что для этого всего и надо – нажать одно из неприметных перышек на спине птички. Ночью Хайди, отец Шоны (родители тогда еще жили в Петербурге), отправил в мастерскую к Кулибину Шониного брата – Брюталча, парня хулиганистого, неуемного, но механика от Богов. Брюталч быстро во всем разобрался и пометил нужное перышко краской.

Иван Петрович утром очень удивился: как же раньше эту явную метку пропустил? Наверняка неспроста кот ученый во сне ко мне приходил! Нажал на перышко, Павлин и открылся. Дальше – дело техники: подгонка, смазка, сборка. Настал решающий момент: запуск! Кэльфы, конечно, при этом присутствовали: Хайди, Брюталч, Шона с мамой.

Ура! Павлин делает круговой оборот, кланяется, Сова крыльями машет, Петух кричит. Все работает.

Кулибин, довольный, ушел спать. Кэльфы – тоже. Правда, по дороге Брюталч сбежал. Мама забеспокоилась: где сорванец? Папа отмахнулся: придет он, Съёвн, куда денется? Пришел. Глаза хитрые, ухмыляется. Шона к нему пристала: что да как, где был? Брюталч хохочет: с Павлином кое о чем договорился, вот умора будет!

Умора и случилась. При большом стечении народу, прибывшего поглазеть на диковинку, Павлин послушно расправил хвост, потряс головой, открыл клюв и… развернулся к зрителям задом. Постоял, демонстрируя пятую точку, скромно сложил хвост и завершил пируэт.

Сколько потом Кулибин ни бился, Павлин не уступил.

Брюталча в наказание к деду Альвису отправили. Навечно. А что с него взять? Нечего мальчишке такое имя давать – «озорник»… Отец сам настоял. Конечно, Шона по брату скучает, и хоть он давным-давно повзрослел и занимает теперь высокую должность главного кэльфийского специалиста по высоким технологиям и IT, в Россию его не пускают.

Шона полюбовалась Павлином и пошла дальше, а на выходе из зала ее чуть не сшибла обезумевшая Сара. Над перепуганной кошкой грозно хлопала крыльями Сова.

– Что случилось? – Шона испугалась: неужели плохие вести о Мимире…

– У нее спроси! – Сова шлепнула крылом распластавшуюся у ног кэльфини Сару. – Угадай, где я ее нашла.

– Ну?

– Я окно знаю, где форточка открыта, всегда через нее вылетаю. Незаметно. А тут смотрю, эта выдра, – Сова еще раз хлопнула крылом по Сариному хребту, заметив, что та, видимо, оскорбленная словом «выдра», собирается вскочить, – вылезла на оконный откос и орет оттуда благим матом, уже целую толпу зевак собрала.

– Сара?

– Она все врет! – заторопилась кошка. – Я не орала, а пела. Людям. Они меня фотографировали и снимали на видео. А один даже сказал, что я стану звездой Рунета и заработаю миллион лайков.

– Сара… – Шона очень устала от проказ этой бестолковой кошки. – Ты же знаешь, шедевральным категорически запрещено выходить наружу. У тебя же задание. И где Толстун?

– Считает… наверное… – Сара настороженно взглянула на Сову. – Когда мы вдвоем, мы сбиваемся.

– Все, хватит. – Шона тяжело вздохнула. – Сова, отгони ее, пожалуйста, ко мне. И дверь запри.

– А ну вставай, чучело бездомное. – Сова тюкнула Сару клювом. – Пошли. Шаг влево, шаг вправо – заклюю!

Бомбист

Проводив глазами Сару с Совой, Шона решила еще раз подойти ближе к Египетскому залу. Времени прошло достаточно, но ни один из патрулей, судя по молчанию, Мимира не обнаружил. Если Сохмет все же захватила кэльфенка и прячет где-то там, то можно надеяться, что в своем неуемном хвастовстве она непременно проговорится.

В зале по-прежнему шумно. Из своего укрытия за колонной Шона видит красавицу Бастет, сапфировый скарабей на ее лбу разгорелся еще ярче: видно, что Баст волнуется. Пожалуй, она единственная здесь понимает, чем может обернуться пробуждение Сохмет, ведь именно Баст сопровождает великую и ужасную всю жизнь. Вторая ее ипостась, никуда не денешься… «Плачущая», «отдающая» – не зря именно так переводится ее имя. Обе – дети солнца. Но Сохмет сжигает и испепеляет все сущее, Бастет же дает тепло солнца для жизни, Сохмет карает и уничтожает, Баст дарует счастье и любовь. Если план кэльфов осуществится и Сохмет уснет, с Баст, конечно же, вполне удастся договориться. И тогда они вместе найдут способ сделать сон Сохмет вечным. Кому, как не Бастет, второй половине сохметовской сущности, знать способы управления этой убийцей.

– И тогда я решила взорвать дворец! – Сохмет, видимо, продолжает бахвальство, повествуя о какой-то из учиненных пакостей. – Я его углядела, когда он от парохода в Америку отстал, собирался там коммуну построить. Красавец, герой, атлет. Собственно говоря, отстал не случайно: мои посланцы выкрали его паспорт.

– Понеслось… – грустно шепчет Баст в ухо белой элегантной кошечке с золотым ошейником. – Мы тогда все чуть не погибли. Если б не кэльфы, одна пыль осталась. И этой бы не было, как она сама не понимает?

– А он правда был таким красивым? – с придыханием спрашивает золотой ошейник.

– Да где там, – хмыкает Бастет. – Худой, бородатый, лицо уже чахоткой цвело. Нервный, потный. Мимо пройдет, хоть нос зажимай. Ну и грубый, конечно, мрачный. Короче, крайне неприятный тип.

– Что вы там шепчетесь? – недовольно вопрошает Сохмет. – Кому неинтересно, – она сверлит глазами Баст, – может не слушать.

– Интересно, интересно! – шелестит зал. – Продолжай, несравненная.

Бастет, единственная, кто может себе это позволить, уходит за стелу, сворачивается клубочком и затихает.

– Да, поработать тогда изрядно пришлось, – закатывает глаза Сохмет, – но дело того стоило. Я вывела его на бомбистов, все время отводила от него полицейских, заставляла менять имена, фамилии, паспорта. Добилась, чтоб он устроился работать прямо здесь, во дворце. Таким простофилей прикидывался, милый! Один охранник даже стал за него свою дочь сватать, еще бы: работящий, скромный! А он каждый день в свой сундучок новую порцию динамита докладывал.

Только тут Шона поняла, о ком речь. И зашлась от стыда: как они тогда эту Сохметову авантюру проморгали? Нет им прощения! Думали, после петрашевцев Сохмет с революционерами связываться не станет, она ведь никогда в своих гадостях не повторялась.

Объяснение, конечно существовало. Объяснение, но не оправдание, увы…

Когда Халтурин поступил столяром в Зимний, тогдашний котриатор Александр Второй отдыхал в Ливадии со всей фамилией и свитой. Во дворце царила разлюли-малина: прислуга развратничала, охрана воровала, служители себя вдруг хозяевами почувствовали: каждый день попойки, гости с утра до ночи, никакой пропускной системы, никакого присмотра за имуществом. Спи, где хочешь и с кем хочешь, хоть в императорской опочивальне, бери, что хочешь, ройся в документах, примеряй царские наряды и награды. Ужас! Кэльфы посреди этого безобразия с ног сбивались, отваживая непрошеных гостей от сокровищ. Сутками стояли на страже у дверей в эрмитажные залы, зачаровывая входы, чтоб уберечь коллекции. Особенно тяжело приходилось ночами: полупьяная шушера – знакомые знакомых прислуги, седьмая вода на киселе каких-нибудь прачек или поварих, тараканами лезли во все многочисленные черные ходы и разбегались по дворцу, лапая, цапая, портя, пряча, унося.

Все это, конечно, было для Халтурина как нельзя кстати: такая вольница! Ходи по дворцу, изучай, прикидывай. Разрабатывай план, составляй чертежи. Когда кэльфы, наконец, на него внимание обратили (после возвращения котриатора во дворце навели какой-никакой порядок), у него уже был полностью готов план взрыва Зимнего вместе с котриаторской семьей.

Стали работать с полицией, навели их на динамитчиков, во время обыска на подпольной квартире практически сунули жандармам в руки халтуринские чертежи, вполне подробные и ясные, место взрыва даже кружком обозначено – пораскинь мозгами, поймешь! Мозгов-то и не хватило. Или Сохмет так постаралась, сейчас уже не разберешь.

«Кружок приходится на месте помещения, отведенного под солдатский караул на главной дворцовой гауптвахте», – написали жандармы в отчете. А что над караулом как раз царская столовая… Хорошо хоть охрану дворца усилили, пропускной режим ужесточили. Но динамит-то уже в сундуке лежал! Пришлось жандармов на обыски внутри дворца надоумить. Однажды прямо в каморку Халтурина полицейского привели: бери – не хочу. Вот он, сундук, открывай! Открыл, белье грязное сверху увидал, даже ворошить не стал – побрезговал. Весь обыск.

Может, и не стоит служивых корить: вон Сохмет распинается, как удачно и эффективно с полицией работала. Намного раньше кэльфов начала головы им морочить, не пробиться уже было сквозь ее чары.

Но Халтурин тогда от страха чуть штаны не испачкал.

Гарди, тогдашний начальник кэльфийской службы безопасности, находился при котриаторе неотлучно. У Александра был любимец – серый кот Маркиз, так кэльфы этого Маркиза на время к себе забрали, а вместо него – Гарди. Хасди повсюду Халтурина сопровождал, то тоже в обличье какой-нибудь из дворцовых кошек, то невидимым.

Уже после обыска, понимая, что динамита для взрыва пока не хватает, Халтурин решил разделаться с котриатором по-простому – топориком. Захватил инструменты и пошел в кабинет Александра, типа мебель чинить. Хасди видел, как перед уходом он тренировался с топориком на замах, понял, для чего. Понесся впереди столяра, оповестил Гарди. Котриатор как раз за письменным столом с документами работал. Маркиз, то есть Гарди, стал о его ноги тереться, мяукать, к выходу подбегать, типа: пошли отсюда. Александр раз его шуганул, другой, потом озадачился: что с котом? Никогда себя так не вел. Встал, к двери подошел, а Гарди на дверь прыгает, орет как подорванный.

– Зовешь меня куда-то? – сообразил царь. – Куда?

Открыл дверь и нос к носу с Халтуриным столкнулся. Тот от неожиданности ящик с инструментами выронил. Потом, рассказывая об этом казусе своим товарищам-бомбистам, говорил, что бешеный царский кот выскочил из кабинета и сбил его с ног…

Вернулся к идее взрыва. В начале февраля упаковал в свой сундук последнюю порцию взрывчатки. Охранники на входе опять прошлепали…

Кэльфы все видели, все понимали. Сделать ничего не могли. Мозгом Халтурина полностью владела Сохмет, охрана и полиция тоже находились в ее власти. Единственное, что оставалось, уберечь котриатора.

В тот день, когда должен был прогреметь взрыв, а из действий Халтурина следовало, что грянет он во время обеда, во дворце ждали брата котриатрицы принца Гессенского. Как раз к обеду. Обед же во дворце проходил строго по часам, его никогда не переносили даже на пять минут. Шона не очень знала, что именно предпринял Гарди, с кем и о чем договорился, кому что внушил (тогда было не до разговоров, а после взрыва Гарди уже ничего рассказать не мог), но поезд принца опоздал на целых полчаса. Халтурин, не зная об этом, запалил шнур точно в срок.

Что было после взрыва – страшно вспоминать. Как картонки сложились перекрытия между цокольным и первым этажами, обрушились вниз полы гауптвахты, в бельэтаже вздыбило полы, из окон вылетели стекла, погас свет, в самой столовой треснули стены, и громадная тяжелая люстра грохнулась на накрытый стол. Одиннадцать погибших, пятьдесят шесть раненых. Все – герои недавней русско-турецкой войны. Разбирая завалы, вынесли несколько трупов кошек, в их числе – Гарди. Погибли трое кэльфов из службы безопасности – придавило рухнувшими стенами.

Но котриатора спасли. Взрыв застал его в Малом Фельдмаршальском зале, куда он вышел навстречу принцу, далеко от столовой.

На что надеялась Сохмет? Чего добивалась? Скорее всего, ее мятежной голове взрыв виделся куда более масштабным, апокалипсическим: дворец разрушен, царская семья погибла. Как у нее на родине, монарха похоронят вместе со всеми его земными сокровищами, может быть, даже вместе с ней. Но ей-то что? Она – вечная! В Египте кошки не умирают. Воскреснет, воцарится на руинах, возьмет власть, наведет свой порядок…

Тогда, кстати, впервые кэльфы заметили на коленях Сохмет тот самый красный налет, но значения ему не придали. Только много спустя аналитики, исследуя соотношение между бедами, потрясавшими страну, и странностями в поведении обитателей дворца, установили непреложную связь между катаклизмами и красным налетом на коленях Мут-Сохмет.

Он фиксировался множество раз: в 1914, 1917, 1941-м, предпоследний раз в 1979-м – ровно через сто лет после халтуринского бесчинства. И всегда ему сопутствовали беда, скорбь, жертвы, слезы и горе. Первая мировая. Октябрьский путч. Великая Отечественная. Афган. Что сейчас?

– Лучше б тебя не привозили из твоих песков! – вздохнула Шона.

Вспоминать об ужасе того дня было больно. Даже во время Фимбульветера, когда во дворец попало около тридцати снарядов и две бомбы, его стены не видели такого числа жертв. Разве что еще однажды, во время Октябрьского путча, но это – совсем другая история.

Александра Второго, которого, как видно, не без помощи Сохмет, бомбисты с седьмого раза все же убили, жалко до сих пор. С точки зрения кэльфов, он был наиболее достойным продолжателем Петра Великого и Екатерины Второй. После его смерти все пошло как-то не так. Неправильно.

Шона еще раз оглядела зал: подобострастно склоненные головы, витийствующая Сохмет, неподвижно глядящая в одну точку грустная Бастет… Видимо, Мимира здесь все же нет. Это обнадеживает.

Котриатор

Шла, внимательно разглядывая пол под ногами, в надежде увидеть следы Мимира. Как? – сама у себя спросила. – Где? На паркетах да дорожках, где уже пробежали сотни кошачьих лап и кэльфийских ног? Не заметила, как оказалась в Петровском зале. Прямо перед сидящим котриатором.

– Здравствуйте, Ваше Котриаторское Величество!

Пётр церемонно склонил голову и отвернулся в задумчивости. Не в настроении.

Восковую фигуру Петра на третий день после смерти делал старший Растрелли по заказу супруги котриатора, Екатерины Первой. Она просила: пусть будет как живой. Растрелли старался. Вмонтировал в воск шарниры, чтоб фигуру можно было сажать и ставить на ноги, сгибать локти и колени.

Иногда хулиганистые кэльфята, с разрешения самого котриатора, конечно, нарочно меняли положение его рук и ног, чтобы утром насладиться переполохом: «Пётр опять двигался! Ходил! Сами видели!»

Порой, предварительно договорившись с Петром, сорванцы, обратившись невидимыми, проделывали это и днем, прямо на глазах публики. Ни наказания, ни угрозы не помогали. Оправдание всегда одно: котриатор позволил. Конечно, позволял, сам хулиганом был отменным и чужое доброе озорство всегда поощрял. С тех пор легенды об оживающем Петре и пошли.

Кстати сказать, позже эти легенды не раз Эрмитаж выручали. Первый раз при Николае Первом. Удивительный был котриатор! В том смысле, что не переставал кэльфов удивлять. После одной из поездок в Германию вдруг возомнил себя знатоком музейного дела. С одной стороны, понятно: в Мюнхене познакомился с архитектором фон Кленце, восхитился его строениями – Глиптотекой и Пинакотекой, немедленно возжелал иметь нечто подобное «публичному музеуму» у себя, с таким же современным освещением, правильным отоплением, грамотным размещением коллекционных шедевров.

Эрмитаж при всем великолепии своих коллекций со времен Екатерины оставался местом закрытым. «Сокровищами любуются лишь мыши да я», – признавалась Екатерина Вторая другу Дидро. Насчет мышей котриатрица лукавила – кэльфы за этим следили строго, а вот то, что величайшие шедевры пребывали в практической неизвестности, печалило очень. Особое разрешение обергофмаршала Дворцовой конторы, дававшее допуск во дворец, получить могли немногие – известные искусствоведы да путешествующие иностранцы. Ну и художникам дозволялось. Профессорам Академии художеств для пополнения знаний, студентам – для копирования. И то – летом, когда двор выезжал в загородные резиденции. В иное время увидеть эрмитажное собрание могла только знать, приглашенная на светские приемы.

Кэльфы всяко старались склонить каждого из котриаторов к открытию коллекций для общества, увы, у монархов все руки не доходили: то войны, то реформы. И только Николай Первый, наконец, вроде бы начал прозревать. Кэльфы принялись всячески этому способствовать. Они-то превосходно знали, как организованы лучшие музеи Европы, и понимали, что для полноценности коллекций в Эрмитаже категорически не хватает скульптур. Несколько уникальных античных фигур, купленных еще Екатериной Великой, томились в Царском Селе. Туда же был сослан «Скорчившийся мальчик» Микеланджело. Николай, подгоняемый кэльфами, вернул эти сокровища во дворец. И вдобавок сделал заказы на скульптуры для Эрмитажа самым известным европейским ваятелям.

Итальянские гномы по настоятельной просьбе голландских родственников-эльфов принудили неаполитанского короля организовать в честь русского императора и при его участии новые раскопки в Помпеях. Понятно, редкостей найдено было предостаточно – гномы основательно перетряхнули свои кладовые. Все найденное Николай Первый увез с собой в качестве подарков, да еще прикупил полторы тысячи античных амфор и ваз, это не считая великолепных полотен из венецианской галереи Барбариго, включая Тициана.

И все бы шло по плану, идея «публичного музеума» в голове монарха обретала вполне зримые черты, но тут он вдруг как с катушек слетел: наделил себя ролью главного эксперта по всем видам искусств. Скорее всего, Мут-Сохмет постаралась, стала уже отходить от неудачи с пожаром, а кэльфы, к стыду сказать, снова проворонили.

Прохаживаясь как-то вдоль коллекции пейзажей голландских мастеров, Николай решил, что картины недостаточно хороши – мрачны и безлюдны. Вызвал придворного художника Шварца: «Припиши-ка на оных картинах фигуры по своему усмотрению, дабы оживить сии ландшафты». Тот и рад стараться: несколько полотен, пока кэльфы не опомнились, вчистую изувечил.

Скандал тогда среди кэльфов случился грандиозный. Лирая, который прошляпил это бесчинство, отстранили от надзора за коллекциями, заменив его Снотрой. А толку? Утраченного-то уже не вернешь!

И все же, несмотря на явное самодурство самодержца, к Николаю у кэльфов было двойственное отношение. В несомненную пользу императора говорили его безусловная любовь к коту – туповатому ленивому Барону, потомку екатерининских русских голубых, которого даже в письмах он величал не иначе, как «мой дорогой кот», и, конечно же, забота о прирастании дворцовых коллекций.

С другой стороны – явное вредительство тем же коллекциям и единоличное эгоистичное пользование этими великими мировыми шедеврами. Никому, кроме придворных (про обычных горожан и речи быть не может!), любоваться сокровищами не разрешалось.

Как-то в вестибюле Шона увидела странного кудрявого человека небольшого росточку: жал руку Жуковскому, воспитателю царских детей, благодарил за разрешение пройти в Вольтерову библиотеку, которого очень долго добивался. Лицо очень знакомым показалось. Ночью сообразила: копия арап Ибрагим! В его сундуке Брюталч в Россию приехал. Оказалось – Пушкин. После долгих мытарств, наконец, получил личное разрешение котриатора покопаться в архивах – историю Петра Первого писал.

Ну что ж за котриатор такой, люди к знаниям тянутся, а он им – рогатки в колеса!

Надо, очень надо было сделать Эрмитаж открытым общедоступным музеем, и кэльфы бросили на это все силы.

Существовало в поведении Николая еще кое-что, чего кэльфы понять не могли, – странное отношение к Наполеону Бонапарту.

Кэльфы Наполеона презирали, всем было известно, что Бонапарт страдал айлурофобией, то есть до смерти боялся кошек. Мог ли такой герой выиграть войну с Россией, где кошка почиталась испокон веку? То-то и оно. Тем не менее Николая по вечерам частенько приходилось заставать возле бюста Наполеона работы Антонио Канова. Придворным он категорически запретил беспокоить его в это время. Сидел на приставном стульчике как низший по званию, о чем-то беседовал. По лицу видно: с немалым почтением. Это после двенадцатого-то года! После Бородино! Потом – раз! – заказывает Джорджу Доу «Военную галерею 1812 года», которую еще Александр Первый, его отец, задумал. 332 портрета героев Отечественной войны. Уж не Наполеон ли подсказал?

Снова вечерами перед его бюстом сидит, будто больше и поговорить не с кем. Вдруг поручает Орасу Верне создать полотно с Наполеоном по центру… «Я бы, – говорит, – всегда хотел видеть перед собой гвардию, которая могла нас разбить, но которую разбили мы». Работа эта, «Инвалид, подающий прошение Наполеону», по сей день Эрмитаж портит. К чему айлурофобов увековечивать?

Словом, ворчали кэльфы, но терпели. Даже когда Николай обозвал гудоновскую статую Вольтера старой обезьяной и велел ее истребить, смолчали, правда, надоумили графа Шувалова спрятать ее в своем подвале. Знали: рано или поздно Вольтер к своим книгам вернется, а вот раздражать монарха, когда он впрямую занялся созданием «Публичного музеума», посчитали излишним.

Для строительства Нового Эрмитажа прибыл из Германии фон Кленце, напыщенный, категоричный. И с плеча: «Большой Эрмитаж снесем, Лоджии Рафаэля разрушим, и на их месте…»

Кэльфы кинулись к Стасову – во время восстановления Зимнего после пожара они очень подружились. Пока Стасов с Кленце беседовал (судя по лицу баварца, он-таки изрядно его фейсом об тейбл повозил), кэльфы охрану под дверью несли, чтоб никто не помешал. После той «беседы» решили и Большой Эрмитаж сохранить, и Лоджии Рафаэля не трогать.

И вот свершилось! 7 февраля 1852 года великолепные Атланты встречали первых посетителей Императорского музея.

Попасть в Эрмитаж все равно было весьма непросто, абы кого не пускали: военные исключительно в мундирах, гражданские и иностранцы – во фраках, таково было строжайшее повеление монарха. И тут монарх от своей двойственности не ушел: с одной стороны, вроде и публичный музей, а с другой – попробуй обычный горожанин туда войди! Ну служители и изгалялись: то посетителя, не по форме одетого, вон выставят, то у студента-художника без всяких объяснений работу недокопированную отберут, то царский пудель Гусар начнет по залам носиться, гавкать, кошек гонять. Несколько ценных амфор разбил…

Библиотеку, все выкупленные Екатериной Второй 6801 том, переместили в Новый Эрмитаж, сопроводив строжайшим запретом самодержца читать и делать выписки из вольтерьянских книг.

Терпели. Все прощали за само существование Эрмитажа. Но когда Николай решил устроить аукцион по распродаже коллекции своей бабки, Екатерины Великой, как он выразился «упорядочить», кэльфы пришли к Петру: никак нельзя было этого бесчинства допускать – кэльфы эти шедевры вместе с котриатрицей собирали.

В то же вечер, когда самодержец топал мимо восковой куклы, размышляя о собственном великом предназначении, Пётр вдруг поднялся во весь рост, навис над потомком и погрозил тому пальцем. Николая чуть кондрашка не хватил: губы побелели, усы вертикально встали, сам столбом застыл, шагу не ступить. А в голове бас Петра Великого мечется, простреливает от уха до уха: не смей, щенок, разбазаривать, что не тобой собрано!

Больше ни разу Николай на эрмитажные коллекции не покушался.

Слухи об оживающем Петре по сей день гуляют. Кэльфы их время от времени поддерживают делом. На всякий случай.

Не так давно реставраторы пытались выяснить, возможны ли самопроизвольные движения фигуры Петра. Куклу разобрали буквально по членам, нашли растреллиевы шарниры, которые всего и способны поставить воскового котриатора на ноги или в кресло усадить. Ничего больше. Никаких механизмов. Чудеса! Собрали обратно, поместили на трон, объявили все предыдущие россказни об оживающем монархе тысячепроцентной ложью, а в ту же ночь Пётр взял, да голову в другую сторону и повернул, да еще и подбородок рукой подпер. Один из реставраторов, говорят, особо рьяный противник суеверий, циник и безбожник, увидев произошедшие ночью метаморфозы, выскочил из дворца и прямиком в Исаакиевский собор… Смешно.

Подумалось: может, о Мимире котриатора спросить? Вдруг заметил? Только рот открыла, как Пётр встал. Подошел к окну, откинул портьеру, оттянул с шеи белый шарф, будто мешал дышать. Ткнулся тяжелым лбом в темное стекло:

– Тяжко мне. Гибнет Россия. Всякая нечисть голову поднимает, власти хочет. – Отклеился от окна, просверлил взглядом галерею, тяжело уставился на Шону. – Для того ли я вас сюда притащил? Кошкой по дворцу ходишь. Почто?

– Извините, Пётр Алексеевич, – Шона смутилась, тут же приняла свой естественный облик, присела в поклоне. – Котенок пропал, Мимир. Не встречали?

Сговор

Скифский кот злобствовал. Он опять оказался не у дел. Когда начальник службы безопасности Богарди распределял патрули по парам: кэльф – шедевральная или кэльфиня – шедевральный, ему пары не хватило. Он не мог не видеть: не только кэльфини, но и самые захудалые шедевральные торопились встать в пару с кем угодно, только бы не с ним. Более того, Богарди в нарушение всех правил составил несколько патрулей только из кэльфов, поручив им сбегать в здание Главного штаба, а некоторых шедевральных оставил дежурить в Итальянском и Голландском залах вообще поодиночке. Скиф знал: его не любили ни те, ни эти. Боялись его громадных, совсем не кошачьих зубов, способных в секунду перемолоть голову врага, его узких прищуренных глаз (да, скифы мы, да, азиаты мы!), пронизывающих насквозь до самых потаенных мыслей. Завидовали мускулистому длинному телу, коротким мощным ногам, грозной колотушке хвоста.

– А я? – спросил, наконец, Скифский кот, когда распределение закончилось. Он едва сдерживался от ярости.

– Ты еще здесь? – удивился Богарди. – Разве Шонхайд не сказала тебе идти домой? Разве не поручила следить за порядком внизу? Где Иранская кошка? Почему вы не ушли вместе?

– Ты же сам только что поставил ее в пару с Хэнри! – возмутился Скиф.

– Ах да, вспомнил, – Богарди почесал затылок.

Как опытный начальник службы безопасности он имел все основания не доверять Скифскому коту: многократно слышал от своих сотрудников, что Скиф недоволен кэльфийским порядком, вернее, беспорядком, который дает дворовым и шедевральным чрезмерную волю; постоянно ведет разговоры о необходимости выдворения европейских чужестранцев, то есть кэльфов, из азиатской России; считает незаслуженным размещение восточных коллекций в нижних этажах; мечтает, чтобы дворец снова превратился в курган и его, кота, вторично бы раскопали, куда с большими почестями, чем в первый раз.

Словом, чаяния Скифского кота были столь же тупы и глупы, как он сам.

– Вот что, Скиф, – Богарди не зря проходил постоянное повышение квалификации в эльфийской Академии безопасности, – я ведь специально оставил тебя для особого поручения. С твоим умом, силой и ловкостью ты не нуждаешься в напарнике, и шедевральные, и кэльфы будут тебе просто мешать. – Скиф приосанился, такая постановка вопроса ему определенно нравилась. – Сейчас ты один с соблюдением всех мер предосторожности займешь секретную позицию у Египетского зала. Твоя задача – следить за всем, что там происходит. Помни, Мут-Сохмет прекрасно осознает, насколько ты важен для нашего сообщества и опасен для нее, поэтому – тройная, десятикратная осторожность! И ни в коем случае не сообщай никому ничего из того, что увидел и услышал. Я найду тебя сам.

Богарди ободряюще похлопал кота по спине и кивнул, прощаясь.

Счастливый, окрыленный доверием, буквально раздувающийся от важности, Скиф, не торопясь, будто гуляя, потрусил вниз. По пути ему встретились несколько озабоченных патрулей, он сделал вид, что не обращает на них никакого внимания. Они, впрочем, тоже, и это его озадачило.

Страшно захотелось, чтобы хоть кто-нибудь остановился и спросил, что он тут делает, а он бы равнодушно ответил: выполняю особое поручение Богарди. Какое? Секрет. Аж зубы скрежетали, вот как хотелось похвастаться. Ведь его не просто заметили, отметили! Выделили. Стоит ли сомневаться, что ему поручена главная роль во всей предстоящей операции?

Он почти дошел до лестницы в Египетский зал, но поскольку так ни с кем и не поговорил, повернул обратно. Был чуть не сбит вернувшимися из Главного штаба кэльфами, едва не раздавил спящего Толстуна, и, наконец, увидел того, с кем, несомненно, мог поделиться новостью. По шпалерной галерее летела Сова. Судя по тому, как рассерженно она приухивала, кто-то ее огорчил. Увидев Скифского кота, Сова притормозила, захлопала круглыми глазищами:

– Ты чего тут делаешь?

«Вот оно!» – возликовал Скиф, но, растягивая удовольствие, решил спросить сам:

– А ты?

– Что я? Как всегда, – Сова сварливо заскрипела крыльями. – Еле-еле дуру эту бездомную внутрь впихнула. Никак не хотела. Говорю: утро скоро, останешься в коридоре – затопчут. А она верещит, упирается. Никакого понятия о приличиях! Пришлось немного пощипать, – Сова хихикнула, – хотя там, сам знаешь, ущипнуть-то не за что, ни мяса, ни шерсти. – И Сова улетела…

Так и не узнав, по каким делам оказался тут Скифский кот.

Подобное безразличие уж вообще ни в какие ворота не лезло!

Скиф печально прислонился к стене: опять один. Никому не нужный, никем не признанный. И это – его судьба? Его? Безусловного раритета, единственного во всей скифской коллекции? Если бы умел плакать – всплакнул бы, но древний металл, из которого он был отлит, подобных вольностей не позволял.

За какой-то из шпалер слышалась едва различимая возня. Скиф насторожился. Пригнувшись, почти ползком, пошел вдоль гобеленов, пытаясь определить источник странного звука. Шорохи и нечто-то похожее на сдавленные ругательства прятались за одним из самых красивых и ярких ковров галереи – шпалерой «Весна». Гирлянды цветов, королевские лилии, завитки акантового листа, кипарисы, цветущая сирень, пестролистные олеандры…

Кот никогда не мог оценить красоту и изящество этого гобелена: суровый скифский солдат и манерное искусство – вещи несовместные, а уж то, что прямо по центру картины шлялись пухлые нарядные дети садовника, было, по его мнению, полной безвкусицей – детей Скиф терпеть не мог. Именно эта красивейшая, как утверждали кэльфы, шпалера служила входом во владения Шонхайд, и странные звуки доносились именно оттуда.

«Это же Мимир! – мелькнула счастливая мысль в голове кота. – Конечно, кому бы тут еще быть?» Дом старшей кэльфини не проходной двор, можно только своим или по специальному приглашению хозяйки. Сам Скиф, например, ни разу там не был.

То есть Мимира, сбившись с ног, ищут по всему дворцу, а он спокойно себе сидит дома? Ну, не совсем спокойно, слышно же, пытается выбраться. Скорее всего, забежал случайно перекусить и заснул. А Шона проверить не удосужилась. Старшая! Если кому и быть старшим в этом дворце, так это ему, Скифу. И он будет! Очень скоро. Вот сейчас отыщет Шону, не Богарди, конечно, именно Шону, Богарди не преминет присвоить себе чужую заслугу, а Шонхайд обрадуется.

Представилось: общее собрание, торжественный зал. Кэльфы, шедевральные, дворовые. Музыка, полный свет. В центре зала он – Скифский кот, Шонхайд кланяется ему в ноги, остальные рукоплещут и кричат: «Слава герою!» Богарди, ясный пень, спрячется за спинами – стыдно!

– Не стоит благодарности, – лапой урезонивает всеобщий восторг Скиф. – На моем месте так поступил бы каждый.

– Кто там? – вдруг вонзилось в самое ухо. – Кто тут есть? Откройте, выпустите меня!

Шпалера заговорила.

Скиф приосанился.

– Это ты, Мимир?

– Какой Мимир? Откуда тут Мимир? – заверещала картина. – Это я, Сара. Открой скорей. Выпусти!

– Сара? – кота будто бы в одну секунду сдули. Погас свет, смолкли восторженные крики, остановилась музыка.

– Сара, Сара, – шпалера сильно волновалась. – Меня Сова тут заперла. А ты кто? Не вижу.

– Скиф, – представился кот. – Счастливо оставаться.

– Стой! – заголосил гобелен. – Не бросай меня! Я… знаю, где Мимир. И случайно проговорилась Сове, но не сказала, где он. Сова меня пытала, она хочет сама спасти Мимира. Я держалась! Теперь она полетела за Петухом, вместе они заклюют меня, и под пытками я сознаюсь. Вся слава достанется им. Это нечестно! Выпусти меня, и мы спасем Мимира вместе.

Выслушав этот странный и сбивчивый монолог, Скиф задумался. Положительно, сегодняшняя ночь задалась! Разве не об этом он только что мечтал? Разве не эти картины рисовало ему ближайшее будущее? Сара не врет, он сам только что встретил недовольную торопящуюся Сову. Стало быть, надо ее опередить.

Но Сара… Как быть с ней?

Скифу совершенно не хотелось делить славу с этой бездомной оборванкой. Если только…

А что? Один щелчок его прекрасных огромных зубов, и навсегда решена давняя проблема всех дворцовых обитателей, зовущаяся Сарой. Решено.

Скиф придвинулся ближе к вердюре, обследовал ее на вкус, прочность и запах.

– Как она открывается-то?

– Я откуда знаю? – сварливо отозвалась шпалера. – Давай, шевелись!

– Может, она зачарована?

– Еще чего! А Сова как открыла? Секрет какой-то есть, ищи! Нажать на что-то надо или наоборот – потянуть.

Скиф жал, тянул, трепал, царапал, кусал – гобелен не открывался.

– Ты там уснул, что ли? Смотри, сейчас эти прилетят, тебе тоже не поздоровится!

– Когда это Скифский кот Сову с Петухом боялся? – заносчиво отозвался взломщик. – Шугану, мало не покажется.

– Шуганешь, ага. Только Мимир им достанется, – напомнила Сара. – Дерни там какого-нибудь ребенка за пятку. Или за нос.

– Дергал, не получается.

– Что ж нам делать? – шпалера на какое-то время смолкла. Потом раздалось победное «мяу». – Придумала! Сейчас по дворцу много патрулей ходит, все кэльфы знают, как к Шоне входить. Отлавливай первого, кто попадется, и говори, что тут Мимир.

– Где Мимир? – насторожился Скиф. – Там? С тобой? Ну я же говорил…

– Дурак, – сообщила Сара. – Откуда тут Мимир? Это военная хитрость. На Мимира любой клюнет. Откроют вердюру, я выскочу – и привет.

– А ты умная, – уважительно похвалил Скиф, но тут же опомнился. – Я и сам так хотел. Сиди молча, только царапайся.

Дальнейшее было делом техники. На ближайшем углу Скиф дождался очередного бесполезного патруля – кэльфа Рагнара и черную кошку Миси с полотна Бьяджо д’Антонио «Мадонна с Младенцем».

Привел их к шпалере. Рагнар, у которого рука тряслась от волнения и радости, два раза повернул вазу с цветами в левом нижнем углу. Второй ребенок, который только что прятался за первым, показывая лишь спину и часть ноги, встал и открыл дверь, прикрытую цветущим кустом.

Сара тут же выскочила наружу, чуть не сбив с ног Рагнара, перепрыгнула через пригнувшуюся Миси и с воплем понеслась по галерее.

– Это не Мимир, – пискнула Миси.

– Он, наверное, внутри, обождите, – Рагнар шагнул в шпалеру.

Миси для всех кэльфов кошка особенная. Пионерка, так сказать. Бьяджо Д. Антонио из Флорентийской школы в 1526-м, когда еще костры из кошек по всей Европе пылали, не побоялся и изобразил рядом с Мадонной кошку. Мало того что на сносях, так еще и черную! Отчаянный, видно, был художник. Понимал, что за кошками – будущее. Эта «Мадонна с Младенцем» любимая картина всех кэльфов, ну и к Миси соответствующее отношение. Поэтому в пару ей Богарди поставил не кого-нибудь, а Рагнара, кэльфа сильного, тренированного, умного. Такой, если что, за Миси, не задумываясь, жизнь положит.

Поэтому оболванить ТАКОЙ патруль Скифу представлялось особенной честью. Пусть знают!

Ждать возвращения Рагнара Скиф не стал – зачем? Кивнул Миси и, демонстрируя полное осознание выполненного долга, рванул вслед за Сарой.

Поблизости кошки не оказалось. Ни за одним углом, ни за другим, ни на лестнице, ни под лестницей, ни на окнах, ни в переходах. Скиф обследовал все близлежащие помещения – пусто! Он уже почти понял, что его надули, и почти решил отомстить, как в самом темном углу у шахты лифта вдруг углядел предательницу.

Сара сидела возле спящего Толстуна, пытаясь расшевелить его тучное тело лапой. Скиф осторожно подкрался сзади и, прыгнув, сомкнул челюсти на ее облезлом хвосте.

– Ай-яй-яй! – заголосила Сара, извиваясь и пытаясь вырваться из смертельного захвата. Увидала Скифа, испуганно сжалась и тут же расплылась в подхалимской улыбке. – А, это ты! А я как раз у Толстуна спрашивала, не видел ли он тебя. Обыскалась!

Для того, чтобы высказать Саре все, что он о ней думает, Скифу пришлось бы выпустить из зубов ее хвост. Поскольку недавнее доверие было подорвано, Скиф молчал, изредка щелкая зубами, чтобы удобнее перехватить облезлую конечность и подобраться ближе к худым Сариным бокам.

Молчание Скифа и лязг металлических челюстей Сару пугали.

– Я, пока тебя искала, проверила: Мимира там уже нет, – искренне призналась она. – Сбежал. Или кто-то другой нашел. Кто? Не слышал?

– Как это нет? А где ж он? – молча удивился кот. Саре веры не было. Ни на грош. Поэтому он, выставив тяжелую лапу, прижал лживый хвост у самого копчика и только тогда разжал челюсти.

– Если ты мне сейчас не скажешь правду, я тебя перекушу. Как щепку.

Рассказ Сары, пространный и сбивчивый, с ненужными подробностями счастливого детства, бродячей бездомной взрослой жизни, ночного концерта на окне, ангельского нрава, подточенного ужасными жизненными обстоятельствами, равнодушия реставраторов, бесчисленных обид, наносимых кэльфами, шедевральными и даже дворовыми, угнетения Совой, Павлином и Петухом, потерей товарного вида и полным отсутствием перспектив в будущем, в общем-то, свелся к одному: да, соврала. Но исключительно инстинктивно – из чувства самосохранения. Давно мечтала обрести надежное мужское плечо, за которым ей, слабой несчастной кошке, не страшно было встретить старость, а уж она бы, конечно, отплатила сторицей – лаской, любовью, преданностью.

Последние слова Скиф пропустил мимо ушей – как старый солдат, он их просто не знал, а вот про плечо – понравилось. Он ведь тоже мечтал о родственной душе. Честно сказать, предполагаемая подруга чаще грезилась ему в образе золотоволосой прекрасной кэльфини, но на безрыбье, как говорится… В конце концов, – он внимательнее вгляделся в Сару, – если ее откормить, вычесать как следует, дать нормально отоспаться – в Скифском зале полно для этого места, – она еще вполне ничего.

– Готова со мной и в огонь, и в воду? – сурово спросил он. – В беду и в радость? Богатство и бедность?

Сара часто и мелко закивала.

– У меня есть план, – важно сообщил Скиф, впрочем, не убирая тяжелой лапы. – В судьбоносные моменты истории главная мудрость в том, чтобы определиться с сильной стороной и примкнуть к ней. Согласна? – Сара снова кивнула, теперь уже более заинтересованно и осмысленно. – В сложившейся ситуации сила на стороне Мут-Сохмет. Следовательно, мы должны быть вместе с ней.

– Как это? – не поняла Сара. – Зачем? Она же собирается все тут сжечь!

– Именно это нам и нужно. – Скиф понял, что теперь кошка никуда не сбежит, хотя бы из любопытства. Потом же, когда узнает весь его план, вообще сбегать не захочет.

И он в подробностях изложил ей свое видение мира после катаклизма: на месте дворца огромный курган, туда закапывают все сохранившиеся сокровища, конечно же, привезут и картину Сары из Старой деревни. То время, что курган будет зреть, они вместе отсидятся в его глубине, защищенные от ливней и морозов многометровым слоем земли.

Картина Сары, несомненно, подвергнется коррозии, краска новых зарисовок расшелушится, и Сара просто легко стряхнет ее лапой, вновь открыв вход в свой родной дом. Когда начнутся раскопки кургана и их найдут, это будет равносильно обретению чуда: лучшие места в новых экспозициях, многотомные научные труды, посвященные уцелевшим героям, слава, почести, путешествия с коллекциями по всей земле.

– Ну как? – спросил Скиф, немного тревожась: все-таки это была премьера его многолетних дум.

Сара ничего не ответила – не могла. Ее худая морда цвела таким искренним восторгом, в глазах плескалась такая зримая надежда, что Скиф решительно убрал лапу с ее копчика.

– Что я должна делать, приказывай! – наконец вымолвила Сара, глядя на Скифа с таким обожанием, что он даже немного смутился.

– Во-первых, слушаться меня. Беспрекословно. Во-вторых, сейчас мы спрячемся у Египетского зала, и когда кэльфы снимут оцепление, а Сохмет еще не уснет, проберемся к ней и все расскажем.

– Что – все?

– Все, что знаем. Планы кэльфов, их идеи по усмирению Сохмет, их связи с дворовыми и шедевральными. Состав патрулей, число, особенности. Все!

– А она поверит? – Сара все еще продолжала опасаться Сохмет.

– Когда самый сильный и умный представитель врага переходит на твою сторону, – Скиф приосанился, – не поверить ему – значит обречь себя на неминуемое поражение. История знает массу таких случаев, А Сохмет хорошо знает историю. Вперед!

Прозрение

Пётр Великий котов любил. Это все кэльфийские Летописи подтверждают.

Как-то посол Англии, прознав, что династия Романовых пошла от рода боярина Федора Кошки, подарил царю Алексею Михайловичу котенка, сопроводив пословицей «Только кот не кланяется королю!». Кота прозвали Алабрысом. Жил он в кремлевских палатах чуть ли не вольготнее самих Романовых. Царь даже портрет своего любимца заказал: гравюру голландца Мушерона «Подлинное изображение кота Великого князя Московского Алексея Михайловича» и сейчас можно увидеть в Эрмитаже.

Пётр родился, когда Алабрыс был уже солидным толстым десятилетним котом, заласканным и своенравным, однако маленькому романовскому наследнику позволял делать с собой все, что тот пожелает. Пётр же желал тягать кота за хвост, садиться на него верхом, дергать за усы, щекотать пузо, дуть в уши. Кот терпел, если же кто-то, хоть и сам царь, малыша вдруг ругал или, того хуже, шлепал, Алабрыс поднимался во весь свой немалый рост, грозно выгибал спину и злобно шипел, предупреждая, что готов броситься и разодрать обидчика в клочья. Впрочем, любовь малыша и кота была совершенно взаимной.

– Знаешь, как меня на лубках изображали? – Пётр вдруг широко улыбается. – Котом! И подписывали: «Кот Казанский, ум Астраханский, разум Сибирский. Сладко жил, сладко ел, сладко бздел». Я не обижался. За что? Морда у меня круглая, глаза навыкате, усы в стороны – чистый кот! Катька тоже меня котярой звала, но та больше за повадки. Всяк мужик по натуре кот, да не всякого коты за своего сочтут. Ты, небось, не знаешь, позже объявилась, как на Руси кошку ценили? Купцы не золотом, котами мерялись: у кого кот толще, тот и богаче. От мышей-то как урожай спасти? А не спасешь, с голоду ноги протянешь, вот и привечали кошек. В церквах наших бывала? Ни собакам, ни курам, никаким другим животинам внутрь хода нет, а кошка – пожалуйста. Только в алтарь не лезь. Еще до меня цена кота была три гривны, это почти шестьсот пятьдесят грамм серебра! За эти деньги вола торговали. Или трех скакунов. Или стадо баранов. Или трех коров. Вот как кошку ценили! Вы, ушлый народец, наверное, до сих пор думаете, что я ничего не знал, когда Васька первый раз мне на руки прыгнул? Дурак дураком, даром что царь, да? Ни про Ваську не ведал, ни про эльфов. Так?

Шона от неожиданности оторопела, даже рот открыла от изумления.

– А ты хорошенькая! – Пётр взглянул на нее пристальней и даже причмокнул. – Особливо когда смущаешься. Жаль, мала больно, чисто кукленок. Моя Лизка в детстве такой была. Ну что молчишь, как насчет Васьки?

И тут Шона вдруг поняла, что Пётр знает все. И о Сохмет, и о Мимире, и даже о том, что сама она недавно вспоминала Летописи и остановилась как раз…

Ну да! «И тут приехал Пётр» – вот была последняя фраза. А дальше там как раз про Ваську. То есть это Пётр окрестил его Васькой, родные же все звали его иначе – Мимир.

Двадцатипятилетний русский царь, громила и повеса, только что завоевавший Азов, мечтал о мощном военном флоте. Для того и прибыл в Голландию. Инкогнито. «Я ученик и ищу себе учителей» – гласила его личная печать, которую он ставил на письма. Где ж еще учиться, как не в Голландии? Главная морская держава, из пяти кораблей на море – четыре голландские. Лучшие корабелы, капитаны, шкипера, механики, строители – все голландцы. Пётр со многими был хорошо знаком: с кем при дворе Алексея Михайловича ремесленничал, с кем на воронежских верфях корабли строил, в работе и голландский освоил как родной.

На Зандамском канале, буквально в первый день приезда, случайно столкнулся с Герритом Кистом, обучавшим его еще в Москве кузнечному делу. Обрадовался, завопил, чуть не придушил голландца объятиями. У него и остановился в небольшом деревянном домике на холме. Спал в шкафу, полусидя, другого места не было. Много лет спустя Наполеон, посетивший это первое Петрово пристанище, скажет: «Для великого человека ничто не бывает малым».

На другой же день Пётр нанялся на корабельную верфь – постигать. После работы, когда добропорядочные голландцы ужинали и отдыхали, он осматривал мельницы, ткацкие производства, мастерские, лесопилки. Его интересовало все. Ну а уж к ночи, когда возвращался к Кисту, начинались пирушки. Порой до утра. Молодой же, неуёмный.

Мимир именно тогда им заинтересовался. Родственную душу, наверное, учуял. Уже и без Моди в дом на холме прибегал. Сидел под лавкой. Смотрел, слушал. Как-то Пётр его чуть случайно не раздавил: ножища-то о-го-го! Мимир от страха пискнул, Пётр заметил, поднял на руки, приласкал. Мимир спел ему мяу. «Он мне больше рад, чем все голландцы, – засмеялся царь. – Да, Васька?» С тех пор Мимир уже не таился: только Пётр в дом, он шасть к нему на колени! Пётр о том, что видел, рассказывает, Мимир на ус мотает.

Сьёвн как чуяла беду: все время прибегала вслед за братом, оборачивалась невидимкой и наблюдала, что происходит. Эта дружба ей очень не нравилась! Родителям жаловалась: урезоньте брата! Не разрешайте ходить в дом! Те молчали: у эльфов не принято наказывать детей или что-то им не разрешать, считается, всё должны постичь сами. Ну а у котов по линии Моди тем более – полная вольница. Тогда Съёвн спрятала в доме у Киста крошечный шарфик и строго-настрого наказала Мимиру, если что, немедленно это шарф накинуть на себя.

– Станешь невидимым и сбежишь.

Мимир согласно кивнул. Он вообще никогда не спорил – такой характер, а делал всегда все по-своему.

Вдруг стал отзываться на Ваську… Пётр ему: кис-кис-кис, иди пивка хлебни! И этот дурачок бежит, нюхает, потом делает вид, что пьет. Даже мурчит от удовольствия, а Пётр в ладоши хлопает, веселится: хорошим котом вырастешь, правильным!

Если кто из семьи за Мимира кроме Съёвн тревожился, так это дедушка Альвис. Он, кстати, идею с волшебным шарфиком и подсказал. Сама Съёвн вряд ли бы додумалась.

К сентябрю Мимир вообще от рук отбился, стал за Петром просто по пятам ходить. Тот на верфь – котенок следом. Царь на мукомольню – Мимир рядом. Петру это очень нравилось: поднимет Мимира, защекотит, зацелует. А то вообще за пазуху посадит: устал, небось, малявка, давай я тебя понесу.

Альвис снова внучку призвал: исхитрись, чтоб шарф всегда поблизости от Мимира находился. Второй свяжи, да в одежду, что ли, царскую засунь, в карман, куда поглубже. Сделала. Вроде спокойнее стало: и в доме, и на выходе Мимир защищён. Только б не забыл!

А на исходе сентября беда все же случилась. Слухи о русском царе, работающем простым корабельщиком, разгулялись по всей Голландии. Любопытные бездельники целыми компаниями приезжали в Заандам – поглазеть. Куда Пётр ни пойдет – пальцем показывают, хохочут: видали царя? Порток чистых нет. На мыле экономит – рожу помыть! Пётр терпел-терпел, да однажды не выдержал, взбеленился: вскочил на буер, парус поднял.

– Пошел!

А Мимир за пазухой у него спал, не понял ничего. Мордочку высунул – кругом вода. Испугался, хотел за шарфиком сунуться, глянь, а Пётр им сапоги обтирает, потом размахивается и за борт, как грязную тряпку…

– Или ты думаешь, что я шарф волшебный случайно выбросил? Сапоги нечем обтереть было? – Пётр хитро щурится, и Шона понимает, что он читает ее мысли. Как она Летописи. – Нет, куколка моя, мне надо было вас к себе заманить. С мастерами я договориться всегда мог, им деньгу подавай, а с вами как? Пробовал, Альвиса уговаривал, с другими старейшинами беседовал. Ни в какую! Тут живем, говорят, испокон веку, никуда не поедем. К чему нам ваши снега-холода, дожди-туманы? Страна варварская, необустроенная, народ темный. Нас там за нечистую силу примут, кому наши знания-умения потребны? Вот и пришлось пойти на хитрость. На Васькином любопытстве сыграл, сам недавно таким был. Знал, что за Васькой моим другие подтянутся – вы же своих не бросаете, да и охота к перемене мест в молодежи пуще неволи.

Вот это да… Шона просто онемела. Столько лет прошло, в Летописях ни строчки об этом! И дедушка Альвис… выходит, всегда знал? И молчал? А другие?

Съёвн по брату очень тосковала. Из весточек, которые Мимир посылал с голландскими купцами и мастеровыми, родные знали, что живет он в царском дворце, что строится вокруг огромный город, который будет краше и больше Амстердама, что кошек тут любят и работы у него предостаточно. Об одном не извещал, что несколько раз чуть не погиб.

Купцы позже рассказали о великом наводнении, едва не поглотившем город. Гораздо позже Мимир в Летописи письмо Петра закинул о том самом случае: «Третьего дни ветром вест-зюйд-вест такую воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм, а по городу и на другой стороне по улице свободно ездили на лодках. Однако же недолго держалась, менее трех часов. И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели… Вода хотя и зело велика была, беды большой не сделала».

Пётр тогда Мимира из дворца за пазухой вынес, как в былые времена. Другой раз от собак его спас, чуть в клочки не порвали.

Мимир, похоже, очень тосковал по дому. Но котом – как доберешься? Все двадцать лет зазывал к себе в Россию родню и друзей. Особенно Съёвн и Хасди, они тогда уже женаты были. Упирал на романтику и свободу, заманивал невиданными белыми ночами, великими просторами и необъятными возможностями для творчества и работы. И эльфы, и кэльфы (к тому времени последних стало куда больше), мечтали о небывалом путешествии, головокружительных приключениях, но – боялись. Если срываться с места, то большой компанией. А большой компанией где спрячешься? К купцу в сундук не поместишься, да и кто знает, не свернет ли он по дороге в Петербург куда еще. Потеряться в российском бездорожье никому не хотелось. Сообщили о своих сомнениях Мимиру: дескать, рискнуть готовы, но с тебя – безопасная транспортировка. И Мимир придумал! Исподволь, осторожно стал наущать Петра съездить в Голландию повторно. И когда тот собрался, занозил своими шерстинками-письмами все его кафтаны. Не поленился. По этим новым письмам выходило, что нынешняя Россия – просто рай земной, как специально созданный для эльфов и кэльфов. (Кстати, само слово «кэльф» – Мимира придумка, взял да соединил «котов» и «эльфов»).

Второй визит Петра стал для кэльфов судьбоносным.

– Ты, может, думаешь, я не видал, что у меня все мундиры в шерсти? – Шона уже ничему не удивляется, просто слушает, открыв рот: не забыть бы, все это надо в Летописи внести!

Сны о чем-то большем

– Возвращайся! Вернись! – зовет котенка Маргарита Владимировна. И он слушается. Расправляет крылья и, паря, опускается. Ниже, ниже, и вот уже мягко приземляется на поручень кресла. Складывает белые крылья, втягивает их обратно в белое пятнышко на спине и хитро смотрит на Крючу.

– Вова, это ты? – поражается она: мордашка котенка, расплываясь и увеличиваясь, превращается в лицо Вовы Анисина – главной любви всей Крючиной жизни.

Из-за него она ушла от мужа, поссорилась с мамой, с ним провела самые веселые, шебутные и счастливые годы молодости. Художник, музыкант, синеглазый, высокий, чуть сутуловатый красавец, Вова в любой компании свой и – главный. Так складывалось, он ничего для этого специально не делал. Нет, ангелом не был, наоборот: все пороки мира попробовал на вкус с неизменным удовольствием, ну и она вместе с ним.

– И чего ты тут сидишь? – спрашивает Анисин. – Пошли. От работы кони дохнут. Шурка сегодня две миниатюры каким-то американским чувакам втюхал, гуляем. Атлантов уже практически споили.

Вместе выскакивают на Дворцовую, прямо в солнечный круг. Летними вечерами часто такое случается: если солнце вдруг ненароком зацепится за Александровскую колонну, то будет висеть на ней долго-долго, лениво перетирая о гранит зацепившиеся лучи. Потом сразу плюхнется в Неву, но часа два еще станет бултыхаться у самой поверхности, пока не угомонится и не заснет на дне.

У Атлантовых ступней живописным ярким табором расположилась их компания. Все те же – Маруся, Крокодил, Сула, Сальватор и Петрович – тот самый Шурка, который сегодня проставляется ввиду удачно проведенной сделки.

– Заждались, – Петрович протягивает доверху налитый граненый стакан, позаимствованный из ближайшего газировочного автомата, – еле вашу порцайку отбил.

– Покушались? – Вова, как истинный джентльмен, протягивает стакан Крюче, – глотни!

Портвейн сладкий, душный, душистый, даже, пожалуй, чересчур душистый, будто в вино плеснули одеколон, но вечером после работы, да еще на солнышке, да еще на Дворцовой! Может, что-то и бывает вкуснее, так где ж его взять?

Маргоша мелкими глотками заглатывает портушок, доходит до половины стакана, протягивает Анисину – твоя доля! Кто-то, кажется, красавица Сула, вставляет ей в руку кусок городской булки, Сальватор пододвигает банку с килькой в томате. Нет ничего вкуснее на свете, чем свежая «Городская» с хрустящей корочкой, пропитанная насквозь остреньким томатным соусом с раскрошившейся в нем бескостной килькой.

Вова, опорожнив стакан, берет гитару. Начинает наигрывать новую песню БГ. «Под небом голубым, – доверительно сообщает он, – есть город золотой…»

Сальватор, перехватив стакан, уносится к автомату – вернуть тару на место. Это – закон. Они не одни такие умные, стакан может в любой момент кому-то другому понадобиться.

Остальные подтягивают Вове. Все знают, песня о них, об их городе, именно золотом – вот же оно, золото, разлито по площади, Неве, крышам…

– Корифаны, – возвращается Сальватор, – встаем. А то Гостинка закроется.

Гостинка, а точнее, отдел грамзаписи на первом этаже, вот уже пару недель – непременное место посещения перед долгим зависанием в «Сайгоне».

– Риглис, завязывай, – торопит Вову Сальватор, – опоздаем.

– Сам ты Риглис, – цедит Вова, но встает. Он очень не любит, когда друзья зовут его так. Но – приклеилось.

Вообще-то он очень интеллигентный чувак – мама преподает в консерватории скрипку, папа поет в Малом оперном. С последних гастролей предок привез сыну целую упаковку жвачки «Риглис», посредством которой предприимчивый отпрыск развернул настоящее коммерческое предприятие, выменивая на заветные дольки пиво, беличьи кисточки для товарищей-художников и даже дефицитные тени для Крючи.

Недавно Вова заглянул в Гостинку за подарком для отца ко дню рождения. Потосковал, перебирая советскую эстраду, порылся в симфонической музыке – ничего стоящего! В уголке на полу, прямо на стопке пыльных пластинок, сидел наглый черный кот. Утомленный поисками, Вова зарычал на кота, изображая собаку. Кот лениво взглянул на шалопая, соскочил с пластинок и, не сводя желтых глаз с Вовы, несколько раз стукнул лапой по стопке, на которой только что сидел. Потом еще и мяукнул, да так, что Вова точно разобрал: ищи тут.

– А что это у вас там? – немедленно спросил Анисин у продавщицы.

– Некондиция, – отмахнулась та, – конверты истерлись. Приготовлено на отбраковку.

– Можно глянуть?

– Гляди, жалко, что ли?

Первым в стопке лежал черный конверт с белыми расписными теремами, теткой в кокошнике и злобными узкоглазыми лицами. «Князь Игорь».

Пока Вова рассматривал картинку, наглый кот терся возле самого уха и будто бы шептал: послушай, послушай…

– Можно послушать?

– Да крути, все равно никого нет.

Продавщица зевнула, извлекла из-под прилавка вязанье и застучала спицами.

Вова установил диск на обшарпанную магазинную «Электронику», кот, немедленно вспрыгнувший на прилавок, следил за каждым его движением. Когда пластинка закрутилась и Вова примеривался опустить головку, понятно, на самое начало, кот вдруг ткнулся мордой под ладонь, заставив иголку съехать в самый центр записи.

– Здоров ли, князь?

Что приуныл ты, гость мой?

Что ты так призадумался?

Аль сети порвались?

Аль ястребы не злы и с лёту птицу

не сбивают?

Возьми моих!

– забасил Кончак.

– И сеть крепка, и ястребы надёжны,

– грустно загундосил в ответ князь Игорь, —

Да соколу в неволе не е…

– Что? – аж подскочил от неожиданности Вова и уставился на продавщицу: слышала?

Та что-то припевала в такт спицам. Совсем из другой оперы.

Конечно, сын музыкантов Анисин знал творение Бородина чуть ли не наизусть – отец много лет пел именно князя Игоря, начнет распеваться, хоть из дома беги.

Вова завел пластинку еще раз. Послушал Кончака, напрягся.

– И сеть крепка, и ястребы надежны, – снова пожаловался Игорь с каким-то странным акцентом: «сЭть крЫпка», «да сЁколу в неволе не е…»

Не ошибся! Не показалось! Игорь старательно выпевал совершеннейший мат! Обозначающий самое сладкое в природе действие! Кот, разлегшись прямо на прилавке, довольно щурился, будто с его помощью вершилось чудо.

– Ну ты… котяра, – восхищенно сказал Вова. – Корифан! – Достал из кармана половинку заветной жвачки. – Хочешь?

Кот равнодушно отвернулся. Анисин перевернул конверт: в исполнителях князя значился народный артист Болгарии.

– А можно ее купить? – заволновался Вова, засовывая пластинку в конверт.

– Сказано же – некондиция, не продается.

– Мне папе на подарок, он всегда мечтал…

– Возьми новую, вон стоит.

Увы, новый конверт был совершенно с другой картинкой и с другими исполнителями. Советскими. От этих точно сюрприза не дождешься.

– Я эту хочу, – заканючил Вова, – пожалуйста, тетенька!

– Иди, иди, мальчик. Нет денег, нечего тут крутиться.

В тот же вечер Анисин поделился чудесной историей с друзьями, и они все вместе двинули в Гостинку. Тетка за прилавком сидела другая, против прослушания не возражала – проверяла школьную тетрадь тощей девчонки, видимо, дочки.

Диалог Кончака с Игорем слушали раз десять, пока не явился какой-то толстый хмырь в очках и не возжелал оценить перед покупкой качество записи Скрябина.

– А кот где? – вспомнила Вовин рассказ Крюча. – Покажите нам вашего замечательного меломана-кота!

– Какой кот? – оторопела продавщица. – Откуда? Кто б нам разрешил тут котов держать?

– Как же? – не меньше нее поразился Анисин. – Я днем заходил, тут кот сидел. Черный такой, здоровый. Чисто Бегемот.

– Сам ты бегемот, – обиделась продавщица. – Пить меньше надо, – унюхала, видно, только что употребленный портвейн, позавидовала. – Зальют зенки с утра, потом черт-те что мерещится.

Уже в «Сайгоне», обсуждая уникальную запись, сообща решили, что кто-то из коллег подшутил над болгарским солистом, научив петь текст именно так. Нечто подобное Вова слыхал на домашних застольях. Вопрос: как до сих пор этого никто не обнаружил? Явно в партии не одна пластинка была?

– Кто ж такую прелесть обратно в магазин понесет? – резонно заметила Маруся. – Дома наслаждаются, гостей развлекают.

Все согласились.

С того вечера чуть ли не через день друзья повадились захаживать в Гостинку. Поскольку восторга своего от приятелей-знакомых не скрывали, каждый раз компания обрастала новыми любителями классического жанра. Кто-то один заходил, просил послушать, второй тут же затевал с продавщицей тягомотный разговор, тошнотворно занудствуя и тем самым отвлекая от оперы, остальные прятались за колоннами, давясь от хохота и восторга. Что удивительно, ни одна из продавщиц, а их там посменно дежурило аж четверо, никакого подвоха ни разу не заметила.

Увлекательная история закончилась внезапно и печально.

Каким-то образом – тайну никто из этого и не делал – слухи о любителях классической музыки, собирающихся вечерами у Гостиного двора для коллективного прослушивания опер, дошли до обкома комсомола.

– Я говорил, – вдохновенно вещал третий секретарь, – нашей молодежи скоро надоест кривлянье под чуждую музыку. Рок, диско, джаз – кому они нужны? Видите, молодежь сама развернулась к классике, и мы обязаны это поощрять!

К «правильным» меломанам немедленно отправили инструктора узнать, чем обком может помочь: организовать ли лекторий при филармонии, создать ли новый молодежный клуб по интересам в противовес действующим развратным рок– и джаз-клубам.

Воодушевленный и важный инструктор пришел к Гостинке в строгом черном костюме с комсомольским значком на лацкане, чем немало удивил присутствующих.

Запел Кончак. Собравшиеся, зная слова наизусть, вдохновенно подпевали, правда, тихонько, чтоб не нарушать гармонию произведения. Инструктор растрогался: такое трепетное отношение к классике он видел впервые. И тут заголосил князь Игорь.

Вся тоска, вся боль его невостребованного в половецком плену тела воплотилась в последних словах:

– Да соколу в неволе не е…

Инструктор смешался, решив, что ослышался, двинул к прилавку:

– Можно еще раз этот фрагмент прослушать?

– Нельзя, – отрезала продавщица. – Заездили уже пластинку, вся хрипит и заедает. Завтра приходи.

Инструктор вытащил удостоверение, помахал перед носом женщины.

– А, так тебе для работы, – сообразила она. – Ну слушай.

Направившаяся к выходу компания притормозила: не отказывать же себе во вторичном удовольствии. Да и реакция комсомольского аппаратчика интересовала всех.

Инструктор заветного места на пластинке не знал. Поставил сначала. Народ чуть не умер с тоски. И вот, наконец:

– Здоров ли, князь?

Что приуныл ты, гость мой?

Толпа затаила дыхание, даже подпевать не стали.

– И сеть крепка, и ястребы надёжны, – всем одновременно показалось, что тон князя Игоря стал другим – явно издевательским, даже язвительным, – да соколу в неволе не е…

– Молчать! – заорал инструктор. – Директора сюда! – и хлопнул кулаком прямо по пластинке…

Черные треугольники разлетелись по желтому кафелю пола. Крюча один из них подобрала, до сих пор лежит дома в коробке среди таких же памятных сокровищ юности. Когда нагибалась за обломком, увидела под прилавком черного кота. Видимо, того самого. Кот слегка махнул ей хвостом.

– Ты помнишь эту историю? – спрашивает Маргарита Владимировна у Вовы. – Как потом все музыкальные отделы в городе прошерстили, думали, вдруг еще где такая пластинка есть?

– А то, – соглашается Вова. – Кот-меломан потом долго у меня жил. Бегемотом звал. Правда, потом кошкой оказался, путалась с кем ни попадя. Гелла, одно слово. Все вы такие. Потом вообще с гулящим котом сбежала, а дочь незаконнорожденную мне оставила. Тоже еще та Мадлен.

– Я ее к себе забрала. Старенькая уже, видит плохо.

– А ты ее портушком угощаешь? Она же у меня приучена. Особенно «Три топора» уважала. Не жмоться, отливай от своего стакана капельку, ей много не надо. Лизнет и счастлива.

– Да я портвейн сто лет не пила, – удивляется Маргарита Владимировна. – Тем более «Три топора». Это ж отрава! Тогда ничего другого не было, сейчас – всего завались.

– Нет-нет, – Вова категоричен, – исключительно портвейн. И не какую-нибудь португальскую гадость!

Шишенька

– Пытался, ох как пытался Васька мне голову заморочить, – Пётр, видно, вспоминает то время с удовольствием. – Все настырничал, чтоб с собой его в Голландию взял, ластился, ласкался. Понял я его план. Не подыграл. Россия на ноги вставала, помощники очень надобны, и обычные, и волшебные. Конечно, читать его послания не читал, не умел, но наблюдал, как он по одежде моей катался, как самые потаенные места выбирал – под мышками да внутри карманов, чтоб слуги шерсть не вычистили.

Котриатор улыбается: молодость, надежды, все еще впереди…

Шоне тоже приятно. За этой историей ей в Летописи лезть не надо, сама в ней участвовала.

Во вторую голландскую поездку Пётр ехал вместе с женой. Екатерина на сносях была, но отпускать супруга одного наотрез отказалась, как он ни уговаривал, – давно мечтала по родным местам проехаться.

В германском Везеле сразу после нового года Екатерина вдруг занедужила. Сначала и значения особого не придали – рожать рановато, Пётр, ее для поправки оставив, отправился дальше: догонишь, далеко не уеду – мой визит давно европейскими протоколами расписан, не забалуешь.

Екатерина, хоть политес понимала, но женщина же – расстроилась, затосковала. Тут и роды преждевременные случились. Появился на свет великий князь Павел Петрович, второй сын, долгожданный наследник. Едва гонца к Петру отправить успели, едва обессиленная Екатерина малютку к груди прижала…

Суток не прошло, Павлуша скончался.

Пётр эту весть как раз при въезде в Амстердам получил. Зубами скрипнул, слезу утер: наследника вся Россия ждала. А уж как он сам от любимой жены сыночка хотел! Все визиты в тот день отменил, решил обратно к ней, несчастной, вернуться, в горе вместе утешиться, да этой же ночью горячка его свалила. Мотало котриатора из огня в стужу почти два месяца. Иссох весь, почернел. Екатерина, узнав о его болезни, сама едва живая, в Амстердам поспешила – супруга выхаживать.

Только к марту едва-едва оба оклемались. Пётр, раз уже все протоколы болезнь спутала, решил молодость вспомнить, съездить в Заандам, очень хотелось старика Киста повидать, не знал, жив ли.

Чудо! И Кист жив, и домик его на холме стоит по-прежнему, словно и не было двадцати долгих лет.

Шона в то время еще совсем юной была, хотя, конечно, чудесную историю дяди Мимира наизусть знала. А тут – Пётр. Мама Съёвн и папа Хасди все дядины письма тайком из мундира царя повытаскивали, потом всю ночь вслух читали. Не только семья, родственников в дом набилось – не протолкнуться. И не одни родственники. Друзья родителей, друзья этих друзей.

– Неужели правда там так хорошо? – А зачем Мимиру врать? Вот же сам царь его письма привез! – Так, может, соберемся? Пока молодые, отчего не попробовать? Здесь все изведано, вернуться всегда успеем. – Мимир-то не возвращается, стало быть, там прижился. (Из присутствующих историю с утопленным шарфом никто тогда не знал, Мимир про это молчал, как партизан).

– Надо, надо к нему поехать, – волновалась Съёвн. – Пишет же, помощь нужна в обустройстве России, кто поможет, если не мы? Поедем, Хасди, – ластится к супругу Съёвн. – Не понравится – вернемся.

Отец маме никогда не перечил, ему тоже хотелось себя на новом месте попробовать, да и Мимир все же лучшим другом детства оставался. Единственное, на чем Хасди настаивал: детей в опасное путешествие не брать. Съёвн согласилась.

Моди и Эльчит детям не перечили, молчали: решайте сами, не маленькие. Понятно, им самим до смерти хотелось с сыном повидаться, но ведь кто-то из семьи остаться должен? Моди к тому времени в состав старейшин вошел, хоть и был всех моложе лет на триста, ему поручили порядок среди кэльфов поддерживать (придумка Мимира «кэльфы» и здесь прижилась!). Взяли со Съёвн слово: все время находиться на связи и не реже раза в десять лет приезжать домой.

Близнецы Шона с Брюталчем, понятно, подслушивали все время. Брюталч потом сказал: ты как хочешь, а я все равно поеду! Спрячусь так, что и родители не увидят. Только шарфов мне побольше навяжи на всякий случай. А в Петербурге я выскочу вперед них, встречу вместе с дядей Мимиром, вот удивятся!

– А я? – обиделась Шона. – Одна, что ли, тут останусь? Ни за что! Я с тобой.

– Ладно. – Брюталчу, честно говоря, с сестрой тоже расставаться не хотелось: с первого дня вместе, одно целое, практически – близнецы ведь, как и все дети у кэльфов. – Только давай план придумаем, как предков обмануть.

Придумали. Особо не мудрствуя, решили: Шона просто повторит путь дяди Мимира. А Брюталч сделает все, чтоб родители ни о чем не догадались.

Кэльфы собирались в Россию основательно и осознанно. Следуя наставлениям Мимира, понуждали Петра покупать картины, ювелирку, скульптуры, чтоб было с чего начинать собрание сокровищ. К первоначальной компании из восьми человек прибавилось еще три раза по столько, следом – еще. Хасди стал опасаться: поместятся ли все в багаже. Решили помимо картин настроить Петра еще и на книги: больше сундуков, больше спальных мест.

Шона с Брюталчем тем временем оттачивали свой план. Брюталч тренировался создавать такой фантом Шоны, чтоб никто и подумать не мог, что это мираж. Шона изо всех сил старалась при перевоплощении в кошку менять цвет шерсти – со своей белоснежной на какую-нибудь иную. Ничего не получалось! И фантом у Брюталча выходил полупрозрачным, и шерсть Шоны ничуть не темнела. Все, ну все срывалось! И больше всего Шона боялась, что Брюталч, он особым терпением и усердием никогда не отличался, плюнет на все и уедет один. Без нее.

Решила схитрить. Прискакала к деду Альвису, прадеду, вернее.

– Дедушка, а научи меня цвет волос менять.

– Зачем тебе? Вон у тебя какие локоны – белые, как туман над озером поутру, повзрослеешь, золотыми станут, как у мамы.

– Понимаешь, я когда кошкой оборачиваюсь, у меня шерстка очень быстро пачкается. Прямо ходить стыдно. А была бы черненькой или серенькой, было б незаметно.

– Так это дело поправимое. Травку «чернокрыл» знаешь? Сорви листочки да пожуй. Шерстка потемнеет.

– А когда снова девочкой стану?

– На эльфов трава не действует, так белянкой и останешься.

Шона немедленно попробовала. Трава, кстати, совсем не горькой оказалась, мятной, даже со сладостью. Жевала ее перед зеркалом, пристально за собой наблюдая. Сначала вообще ничего не происходило. Потом на боках проявились серые пятна, несимметричные, рваные, как настоящие! Шона съела еще пару листочков – пятна потемнели, почти черные, а шерстка вокруг посерела. Ага, значит, от количества травы зависит и цвет. Можно стать чисто серой, можно в пятнах. А можно вообще черной, как ночь!

Радостная кинулась к Брюталчу. Тот увидел незнакомую кошку, поздоровался и продолжил читать.

Не узнал!

– Брютти, – зовет Шона. – Братик…

Брюталч озирается, оглядывается: кто зовет? Где сестра? Никого кроме незнакомой кошки нет. Опять в книгу уткнулся.

– Брютти! – Подошла к нему, о ноги потерлась. – Не узнал? Это же я!

– Кто – я? – Брюталч глаза вытаращил, книжка на пол свалилась. – Шона, ты? Как это? – Пока она рассказывала, пока он изумлялся, какое-то время прошло.

– Ой. Шона, ты пятнеть начала! Ой, умора! Смотри, вся в пятнах. Как пылью присыпана.

Шона подошла к зеркалу – точно пятна. Как с самого начала. Значит, обратно трава точно так же действует. Засекли время, когда сошли пятна и вся Шона стала серой, дождались белых пятен и окончательного побеления.

– Здорово! – Брюталч обнял сестру. – Теперь мы всех одурачим.

– Одурачили? – хохочет Пётр. – Расстроилась, небось, когда я Катьке запретил тебя с собой взять? А потом как пугалась, дрожала вся, стоило лишь на шелудивость твою намекнуть…

– Пугалась, – соглашается Шона. – И дрожала. Маленькая была, глупая. Я-то знала, что никакой шелудивости нет, просто трава закончилась, чернокрыл только у нас под холмом рос, а я с запасом промахнулась. По пути какую только траву жевать не пробовала – не помогло. А вдруг бы вы меня и правда выбросили?

– Куда там! Катька бы мне глаза выцарапала, так к тебе привязалась.

Черным маленьким пушистым котенком Шона явилась первый раз перед Екатериной, когда царственные супруги навещали дом Киста. Подошла к государыне, потерлась о щиколотку, мяукнула.

– Ой, какой хорошенький! – взяла царица котенка на руки. – Маленький! Милый! Петруша, давай с собой его возьмем, он мне в утешенье будет.

– Еще чего, – оборвал Пётр. – Своих котов не хватает? Из Голландии повезем? Да еще черного?

– Так ты же Ваську привез.

– То когда было? Васька мне еще тут лучшим другом стал. Потом он – рыжий!

– И этот мне станет.

– Нет. – Сказал, как отрезал.

Катерина расстроилась, даже слезы в глазах блеснули, но возражать не стала. Поцеловала котенка в темечко, спустила на пол.

Супруги уехали, Шона получила от брата нагоняй: плохо к царице ластилась. Стали думать, что делать дальше: время-то идет, скоро Пётр обратно засобирается. Потом прослышали, что он уехал по делам во Францию, один. Намеревался выдать Елизавету за малыша Людовика Пятнадцатого, Екатерину с собой не взял. Она к тому времени еще не совсем оправилась от послеродовой депрессии, да и опасался он, что французский двор станет гнушаться его супругой – происхождением не вышла.

В это же время отгрузили в Россию первый котриаторский багаж – более трехсот великих полотен. Съёвн и Хасди решили отправиться с ним. Съёвн, понятно, не терпелось обнять брата, а Хасди не рискнул оставлять без присмотра знаменитое полотно Рембрандта «Прощание Давида с Ионафаном», которое помог сторговать Петру всего за восемьдесят гульденов.

То есть Шона с Брюталчем остались практически бесконтрольными.

– Екатерина в лесу Харлеммерхаут под Харлемом живет, – примчался как-то Брюталч, – может, попробовать еще раз? Это ж совсем рядом! Наверняка она тебя запомнила.

Только собрались – здрасьте вам! Сама императрица собственной персоной к дому Киста подъезжает. Хорошо, у Шоны в кармашке трава была. Быстро-быстро в рот запихала, проглотила. Так ведь цвет в секунду не меняется! Брюталч в доме торчит на подстраховке, чтоб Екатерину задержать, если что. Уж как он ее задерживать собирался, только богам ведомо. А та сама вдруг Кисту говорит:

– Я прошлый раз котенка тут у тебя видала, махонький такой, чернявый. Петруша поначалу взять не разрешил, а когда уезжал – позволил. Не отдашь?

– Берите, коль поймаете, – Кист отвечает. – Только где его сыщешь? Их тут много бегает, всех привечаю. Без них бы мыши заели.

Царица на двор вышла, зовет: кыс-кыс-кыс! Шона у зеркала подпрыгивает, сама себя торопит. Вот! Вроде почернела! Выскочила и прямо Катерине под ноги. Та обрадовалась, подхватила, прижала, целует, плачет. Так и увезла с собой Шону.

Что уж она в котенке видела? То ли сыночка своего умершего, то ли сразу всех своих деток, безвременно ушедших, только даже на минуту с пушистым комочком не расставалась. Играла, баюкала, кормила, спали вместе, гуляли, даже на потешном морском бою, в честь нее бургомистром устроенном, Шона при ней находилась. Сообразили ей маленькую корзиночку, теплым платком выстлали, Шона в ней и путешествовала.

Котриатор по супруге скучал. Чуть ли не каждый день приезжали гонцы с письмами. Читает Катерина: «А что пишешь, ежелиб я был, то-б новова шишеньку зделали. Дай Боже, чтоб пророчество твое збылось!» – и плачет навзрыд. Прямо на Шону. Гладит ее по мокрой спинке: шишенька моя маленькая, только ты меня понимаешь…

Вернулся котриатор злым – полный дипломатический провал: царевича Алексея римский император не выдал, датчане отказались вторгаться в Швецию, от французов вообще толку мало – одно бла-бла-бла.

Боялась Европа стремительно возвышающейся России, боялась. Одна Пруссия и порадовала – поддержала союз, а Фридрих Вильгельм Первый в знак любви и дружбы подарил невозможную красоту – панели из янтаря с элементами мозаичных картин – Янтарную комнату.

Ну и еще одно душу грело: прямо из-под носа французского двора увел Пётр знаменитого архитектора Леблона – «прямую диковину», как сам его называл. Первого генерал-архитектора Петербурга. Честно сказать, казне Леблон о-очень дорого обошелся, но для того чтобы французам нос утереть – не жалко. И не одного Леблона сманил! На пять лет завербовал лучших художников, ремесленников, ювелиров – больше тысячи человек! Хвастал Екатерине, что к возвращению в Петербург прибудут еще и швеи-модистки, дабы одевать российских красавиц по европейской моде. Ты – первой будешь, – обещал.

Ну и в Голландии набор мастеров продолжил: корабелы, печатники, граверы, художники, врачи, механики, ученые. Россия большая, места всем хватит, а работы – хоть отбавляй.

Стали собираться в дорогу. Шона, понятно, с Екатериной. Брюталч, чтоб за сестрой присматривать, тоже решил с ними отправиться. В сундуке с книгами. Пётр их множество накупил! Доверить это сокровище никому не мог, кроме своего верного денщика – арапа Авраама. Пётр его Ибрагимом крестил. Геройский был арап! За Петром как нитка за иголкой тянулся. Вместе Полтаву прошли, вместе турок в Прутском походе гнали. У Ибрагима до сундуков с книгами и муха бы не дотронулась, а Брюталчу именно это и надо – путь неблизкий. Лучше его проделать в тишине, покое и безопасности.

Остальные колонисты тоже вполне удачно разместились: кто в ящиках со скульптурами, кто в чемоданах с одеждой, кто в корзинах с провизией.

Короче, когда в Петербург прибыли, Мимир едва успевал головой вертеть и языком от восторга прицокивать: никак не ожидал такого количества друзей и родственников.

– Я, конечно, в точности не знал, сколько вас прибыло. – Котриатор улыбается. – По мне, чем больше, тем лучше. В Амстердаме ваш пригляд все время чувствовал: то картину купи, то книгу редкую, этого мастера позови, того художника не обойди. Спасибо. Сам я в искусстве не силен, ни времени, ни знаний на это не хватало, мне кроме морских пейзажей с кораблями другого не надо, а тут, глянь, даже кой-чего понимать стал!

Европейцы, наблюдая за Петровыми приобретениями, рты пооткрывали: не может быть, чтобы так невероятно развился художественный вкус русского царя! Неужели этот варвар надеется приобщить к красоте немытую Россию?

Снобы, что с них взять.

Шона, слушая котриатора, снова не верила своим ушам: все колонисты считали, и в Летописях это особо отмечалось, что обретение Россией сокровищ и приобщение государства и народа к мировой культуре исключительно заслуга эльфов и кэльфов. А оказывается, все они просто выполняли план Петра?

– Да ладно тебе, – машет рукой котриатор, – сочтемся славою! Хороший у нас тандем сложился, верно?

Шона пристыженно кивает.

– Ну, скажешь, наконец, чего тебя в ночи по дворцу носит? Чего ваши с шедевральными туда-сюда шныркают? Потеряли кого?

– Внучок пропал, – грустно сообщает Шона. – Мимир. А на него вся наша надежда. Он Красный кот, понимаете? Мы его рождения сто лет ждали!

– В честь моего Васьки нарекли? Грамотно. Внучок, говоришь? – Пётр раздумчиво хмыкает. – Где ж таких ладных бабусек берут? Шишенька… Все у вас не как у людей, иные, одно слово.

– Не видели, значит. Не знаете…

– Не видел, врать не буду. Но знаю.

– Правда? – Шона подскакивает, уже готовясь бежать. – Где он? – И немедленно в голове возникает четкая, как цветная фотография, картина: замурзанная кандейка, несколько клеток с кошками, и Мимир, сладко спящий в одной из них на какой-то пушистой подстилке.

– Кому ж знать, коли не мне? – продолжает Пётр, отследив, что она все увидела. – Кто тут вечный хозяин?

И правда – вечный. Покидал дворец, только когда в эвакуацию увозили. А так – все время на месте. На посту.

Эрмитажные сокровища покидали стены дворца всего трижды.

Первый раз в сентябре 1812-го, Наполеон тогда вступил в Москву, и кабинет министров решил «все те вещи и дела, в употреблении коих здесь нет необходимой надобности» укрыть в районе Петрозаводска в Олонецкой губернии. Секретная экспедиция должна была проследовать по Мариинскому водному пути в Белозерск и в Крохино. Ответственными за сохранность ящиков с ценностями назначили реставратора Андрея Митрохина, камердинера Андреева и лакея Трифонова, чтобы они, следуя «водяным трактом при картинах и прочих редких вещах Эрмитажа» и «имея тщательное за оными наблюдение, сохранили препорученную им кладь от всякого повреждения». В Крохинском посаде спешно строились склады для эрмитажных сокровищ, но воспользоваться ими не пришлось. Зима выдалась лютой и быстрой, уже в ноябре остановив караван с коллекциями в Вытегре, в пятнадцати километрах от Онежского озера. Там под охраной он и простоял, спеленатый льдами, до самого мая.

Вторая эвакуация случилась в девятьсот семнадцатом: по распоряжению Временного правительства музейные ценности упаковали в три эшелона для отправки в Москву. Два эшелона ушло, третьему помешал Октябрьский переворот.

Удивительно, но история второй эвакуации полностью повторилась в сорок первом: тоже собрали три эшелона, два успели отправить на Урал, третий остался – блокада. Двадцать два бронированных вагона первого эшелона, двадцать три – второго. Около полутора миллионов экспонатов прибыли в Свердловск.

Конечно, места в картинной галерее, единственном мало-мальски пригодном помещении, для прибывших коллекций не хватило. Часть экспонатов, в основном дворцовую утварь и личные вещи императорских семей, решено было разместить в доме Ипатьева, том самом, где расстреляли последних хозяев этих вещей – царскую семью.

В страшные фимбульветерные зимы сотрудники Эрмитажа, оставшиеся во дворце, многократно наблюдали, как вдруг ни с того ни с сего одна за другой начинали распахиваться двери анфилады Малахитового зала, ведущие в опустевшие личные покои Николая Второго. Император удивленно шествовал по дворцу, озирая пустые стены, подходил к окну, всматривался в стоящую у берега «Полярную звезду» и растворялся в тусклом свете, единственным источником которого и служила его личная яхта.

Красный кот

Шона все рассматривает кандейку: никогда в ней не была. Зачем? Стены листовым железом обшиты, кэльфы хоть и не совсем эльфы, но металла боятся по-эльфийски. Может, и глупый тот страх, но от генов куда денешься?

– Как же он там оказался? Все вместе в Тронном зале сидели, потом хватились – Мимира нет. В Египетский сбежал на Мут-Сохмет поглядеть. Маленький еще, глупый, опасности не чувствует. А она его, судя по всему, заворожила – к полу прилип. Конечно, выручать кинулись. И времени-то прошло чуть, а он уже и оттуда исчез. По всему дворцу ищем, всех на ноги подняли. Комната какая-то странная, клетка… Как его угораздило?

– Как-как. У себя спросить не хочешь? Как Васька мой в Россию приехал? Как ты сама тут оказалась? Любопытство! Это и у эльфов природное, иначе вы б таких успехов не достигли, а у кэльфов – подавно! Есть зверь любопытнее кошки? Нету! За это и люблю. Сам такой. Ваську жалко: как из любопытства в Россию подался, так от него же и погиб. Кой черт его тогда в Готторпский глобус понёс? Чего он там не видал? Я когда из Голландии вернулся, вместе с тобой, между прочим, шишенька, – котриатор ехидно хмыкнул, – глобус уже на Царицыном лугу стоял. Привезли-то его без меня, я как раз по Европам колесил. Конечно, сразу по приезду к глобусу кинулся. И знаешь, кого первого там увидал? Ваську! Гляжу: застыл мой кошак, на звезды пялится, усами шевелит. Часами мог сидеть любоваться! Выгонять приходилось, когда гости важные внутрь просились.

Знаменитый Готторпский глобус, Шона знала, создавался при непосредственном участии эльфов. Готторпский герцог Фридрих Третий предполагал сначала, что это будет огромная модель земного шара, а уж эльфы внушили сделать внутри планетарий. И подсказали – как. Все тринадцать лет, пока глобус строили, эльфы находились рядом, работали, так сказать, вахтовым методом: одни уезжают, другие заступают. А уж когда это чудо открыли, народная эльфийская тропа к нему не зарастала – все перебывали! Конечно, Альвис туда Эльчит возил. Ну а она про это сыну рассказала. Мимир страшно хотел глобус увидать, все отцу про него канючил, но тут Пётр приехал, и путешествие в Россию стало для Мимира главнее. Однако про глобус и детскую мечту не забыл. Все двадцать своих российских лет, как только случай представлялся, уговаривал эльфов способствовать перемещению глобуса в Россию: «для просвещения народных масс». И ведь уговорил!

В семьсот тринадцатом году епископ-администратор Готторпского герцогства Кристиан Август подписал ордер о передаче глобуса в Петербург в качестве дипломатического подарка. Подписать-то подписал, а отдавать не торопился: то разобрать не могут, то не все насмотрелись, пусть еще пару месяцев постоит, то с транспортировкой проблемы. Тут уже семнадцатый год, визит Петра наметился, герцогству вроде как неловко стало: подарили, а не отдаем. Пришлось расстаться.

Понятно, Мимир первым глобус встретил, первым стал его изучать.

– Неужто за тридцать лет, что глобус в Петербурге стоял, Васька им не налюбовался? – сокрушается Пётр. – Декабрь, пять утра, мороз, темень глаз коли, а его в глобус понесло. И на Сохметку не скинешь, ею тут тогда и не пахло.

– Он нас всех туда водил, о звездах рассказывал, – шмыгает носом Шона. – Он же все книги по астрономии и звездознанию из вашей библиотеки изучил. Знаете, как переживал, когда трактата «Космотеорос» в типографии завис…

Мировое устройство интересовало Петра очень. В то время, когда Готторпский глобус на перекладных ехал в Россию, котриатор, убежденный сторонник теории Коперника, купил в Париже движущуюся модель его системы. Эльфы немедленно подсунули ему еще и трактат голландца Гюйгенса «Космотеорос – книга мирозрения, или Мнение о небесно-земных глобусах и их украшениях», в котором не просто излагалась, а и развивалась теория Коперника. Пётр тут же отправил книгу в Россию со строгим указанием немедленно перевести и издать громадным по тем временам тиражом – 1200 экземпляров. Перевести-то перевели, а вот с изданием вышел конфуз. Директор Петербургской типографии Аврамов, не отличавшийся ни котриаторской широтой взглядов, ни образованностью, изучив книгу, ужаснулся ереси, в ней содержащейся. Совсем уж зарубить издание трактата не рискнул – дыбы боялся, но схитрил: вместо массового тиража ограничился тридцатью экземплярами «атеистической книжичищи сумазбродного автора».

Мимир, страшно возмущенный самоуправством невежественного чинуши, все же, в силу своих представлений о порядочности, не мог впрямую рассказать котриатору о свершившемся беспределе. Кэльфы посовещались и решили пойти иным путем: убедили Петра в необходимости дополнительного тиража. Что вскоре и случилось.

– А в то утро… – Шона проглатывает слёзы. – Сами же говорите, темно, пасмурно, звезд за тучами не видно, а у него как раз новая любовь была – Сида, эльфиня, она тогда только что приехала. Он ее туда и повел на романтическое свидание. Кто ж знал, что башня вспыхнет? Они внутри сидели, засмотрелись на звезды, ни шума огня не слышали, ни криков, опомнились, когда уже жар и дым внутрь пошли. Дверь заклинило – не выйти, кстати, только эта дверь после пожара от глобуса и осталась – видимо, Мимир ее заклинаниями открыть пытался, да уже поздно было. На самом верху глобуса, там, где звездочки крепятся, окошко вентиляционное было, помните? Мимир Сиду на спину посадил, подпрыгнул что есть мочи, она сумела за раму ухватиться и вылезти. А ему на второй прыжок уже сил не хватило – дымом захлебнулся. Если б Мимир Сиду не спас, вся наша история тогда же и закончилась бы. А так ко времени Сида сына родила. Красного кота. Род продолжился. Нынешний Мимир – праправнук. Долгожданный Красный кот. Вы ж, наверное, в курсе, такой раз в сто лет рождается. А теперь он в клетке. – Шона всхлипнула. – Как бы не кастрировали, раз поймали. Эрмиков всех кастрируют, традиция. Если не спасем – все…

– Это Лизка моя, дурища, указ издала. С нее все пошло. Скажи, зачем вы после моего ухода из дворца сбежали? Чего не жилось? С Лизкой бы в контакт вошли, она б не посмела.

– Елизавета Петровна ни при чём. Это Анна Иоанновна котов на дух не переносила. Говорила, что у нее от кошачьего духа волдыри по телу. Хотя мы все гипоаллергенные, не в нас дело.

– Да апельсинов меньше жрать надо было! Как сядут на пару с Бироном, пуд слопают, так и чешутся потом, как псы шелудивые.

– Кто ж знал? Всех котов тогда из дворца выставили. Мы вроде держались. А когда императрица приказала двух кошек на морозе водой залить, чтоб фигурками в её Ледяном доме стояли, кэльфы тоже ушли. Многие, кстати, на родину вернулись. Мои родители остались – мама не смогла место гибели брата покинуть, папа, понятно, с ней, а мы – с ними. Они к тому времени даже рады были, что мы с Брюталчем их не послушали и в России оказались, когда дети рядом, родителям спокойнее. Жили в своем доме в шпалере, надеялись, смутное время долго не продлится, но Анна Леопольдовна не лучше оказалась. Одно хорошо: недолго на троне задержалась. В вашем дворце тогда мышей развелось видимо-невидимо! По столам бегали. А когда Елизавета Петровна пришла…

– Ох, Лизка мышей боялась! Визжала так, что деревья в Летнем саду ежились! Только у кого ума хватило ту летопись про кладеных котов ей подсунуть?

Шона понурилась: в дальнейшей печальной судьбе дворцовых котов была и их вина. Лирай – он тоже остался в России – не мог оторваться от изучения русских Летописей.

Еще в 1720 году Пётр приказал собрать из всех монастырей и церквей хранящиеся там старинные грамоты, исторические рукописи и старопечатные книги. Губернским и местным властям надлежало все собранное изучить, разобрать и систематизировать. Самое ценное прислать в Петербург для сохранения и архивации. Вот Лирай все это и изучал. Случайно наткнулся на интересный текст 1597 года: «В городе Верхтагиле воевода Рюма Языков заеден Казанским кладеным котом, которой был при нем несколько лет безотлучно». Ну и подсунул этот документ Елизавете. Слово «кладеный» кэльфам было неизвестно, думали, что это обозначение какой-то особой кошачьей породы.

Елизавета, недолго думая, издала указ: «Сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловлению мышей, прислать ко двору ея императорскаго величества с таким человеком, который бы мог за ними ходить и кормить, и отправить их, дав под них подводы и на корм сколько надлежит немедленно. И ежели кто имеет у себя таковых кладеных котов, оных бы для скорейшаго отправления объявили в губернскую канцелярию конечно от публикования в три дни…»

– Своевременный указ, правильный, – вздохнул Пётр, – кроме этого самого слова. Ох, бабы… Мои-то указы, дурища, плохо читала. Где у меня про кладеных? Наоборот! Я повелевал «Иметь при амбарах котов для охраны таковых от мышей и крыс устрашения». Кладеный, он ленивый, в нем азарта нет, это все равно, что мужик-импотент. Ладно, дело прошлое, нам про сейчас думать надо. Времени до свету шиш да маленько, а у нас две беды – Сохмет и наследник. Так? – Пётр задумался, покрутил ус. Дернул себя за локон. – Я бы эту Сохметку, тварь мутную, своими руками задушил, зубами загрыз! Если б котом был. Можешь оборотить? Потягаюсь, ей-богу!

– Вас? В кота?

– А что? Знаешь, как мы с Васькой куролесили!

– Вас Мимир в кота оборачивал? Шутите…

– Какие шутки? Поначалу долго тренировался, все я каким-то худым кошаком представал, то без хвоста, то шерсть клочками. Но Васька упорный был. Знаю, с Альвисом консультировался, книги читал. Добился! Я когда себя первый раз во всей красе увидал, веришь, аж пожалел, что молодость уже прошла. Хотя… Думаю, по Петербургу и сейчас полно моих хвостатых потомков гуляет. Все встретиться мечтаю.

– Вряд ли, – качнула головой Шона, – в Фимбульветер все погибли, местных не осталось, одни понаехавшие.

– В Фимбульветер? В блокаду, что ли? – Пётр печально вздохнул. – Слышал, слышал… Жаль. Не осталось, стало быть, кошек с котриаторской кровью в жилах. Знаешь, когда меня Васька стал котриатором величать, веришь, нет, я прямо загордился – признали! Что такое котриатор? Кошачий император, так? Ох и умный он был, Васька мой! Спрашиваю: я – котриатор, а ты кто таков? А он мне вопросом: а кто тебе равен, но независим, кого бы ты никогда не хотел видеть в противниках? Кто с тобой заодно, но всегда сам по себе? Задумался я. Дворяне, генералы – все не то. Патриарх, наверно, говорю. Хоть к тому времени я уже патриархат-то упразднил, и церковью Синод заправлял, но силу патриаршего звания понимал. И Васька тут же: вот я и буду котриархом. Начальником рода, так сказать, духовным пастырем. – Пётр восхищенно хохотнул. – И гляди, как все это прижилось! А котрифея звание тоже Васька придумал?

– Нет, это уже позже прижилось. Екатерина Великая поручила графу Миниху создать первый эрмитажный каталог. Сама его гостям дарила. Мы Сергея Христофоровича, он тогда числился почетным любителем Академии художеств, очень уважали, великих знаний был человек, истинный корифей. Котов очень ценил. Так и вышло – котрифей.

– Это который же Миних? Уж не моего генерала Миниха родственник?

– Сын.

– Вот скажи ж ты! Отец-то его много для России сделал. Не зря я его из Варшавы вытащил. И Кронштадтские укрепления, и Балтийский порт, и Ладожский канал. Инженер от бога. Как и генерал. И сынок в него, говоришь? Тоже за Россию радел? Да чего я спрашиваю, вы, знаю, абы кого званием не наградите.

– Это да. Сергей Христофорович котрифеем был вроде как неофициально, не по должности – по заслугам, а уж потом, через сто лет, когда Николай Первый должность директора Эрмитажа учредил, мы стали котрифеями директоров именовать.

– Так ли уже все заслуживали?

– Ни одного недостойного не случилось. Не прижился бы тут выскочка или невежа, не принял бы дворец. Первый директор – Гедеонов – историк, искусствовед, драматург, он до этого возглавлял комиссию по поиску древностей в Риме. Только при нем музей публичным и стал, когда он отменил дурные указы о посещении Эрмитажа во фраках и мундирах. И наукой серьезной именно при нем тут заниматься стали. Две чудные «Мадонны» благодаря ему наши сокровища пополнили – рафаэлевская из собрания Констабиле и леонардовская из коллекции Литте. Уж только за одно это ему звание котрифея полагается!

– Ну раз достойны, пусть носят. Самим-то про то, как вы их кличете, ведомо?

– Не всем. Степан Александрович, первый котрифей, конечно, знал. Мы с ним много общались. Помогали каталоги составлять, по Европе их распространяли, чтоб слава об Эрмитаже распространялась. Нынешний пока не знает. Он и о нас-то не слышал. Повода не случалось. Боюсь, как бы после сегодняшних событий знакомиться не пришлось.

– Ладно, не паникуй раньше времени. Оборачивай меня в кота, коли сила и умение есть. Тряхну стариной. Или боишься? Не сдюжишь?

– Попробую…

– И не опасаешься, что на трон не вернусь? Вдруг сбегу на вольные хлеба?

– Куда ж вы сбежите? Знаете же, все чары действуют только до восхода солнца.

– В том-то и беда, – Пётр грустно кивнул, – сидеть мне тут вечно прикованным, зевак ублажать. Котриараторское ли это дело?

– А вы… – Шона замялась, – Мут-Сохмет не боитесь?

Пётр расхохотался. Шона смутилась еще больше. Как можно было такое у котриатора спросить? В Летописях полным-полно свидетельств о беспримерной отваге Петра Первого: за тридцать пять лет царствования один только год – 1724-й – прошел для него спокойно. А так… войны, походы, завоевания новых земель и морей, борьба со смутьянами. Единственное, чего котриатор всю жизнь боялся, – обычные тараканы. Но этот факт воспринимался, скорее, как анекдот, так, чтобы чуточку великую фигуру котриатора приземлить.

– Да не смущайся, – Пётр смеется. – Не соврал Васька. Тараканов я и правда боюсь. По сей день. Отчего – сам не знаю. Как только вижу, в ступор впадаю, будто аспид передо мной ядовитый. Ни есть, ни пить не могу. Катька всегда смеялась: это, говорит, тайное оружие, все грозилась, когда серчала, шведам сей секрет продать. Их попервости много было, так Васька, дружок мой любимый, научился этих тварей лапой прибивать. Как хлопушкой! Я со шведами или турками воюю, он тут с тараканами. К моему приезду ни одного в доме не оставалось. Во дворце-то сейчас тараканов нет?

– Да что вы, откуда?

– Ладно, хватит лясы точить, время дорого. Давай, оборачивай в кота.

– Слушайте… – Шоне пришла в голову сумасшедшая мысль, – а что, если вас в Красного кота обернуть? Огромного, яркого? Пройдетесь перед Сохмет, как будто вы – это бог Ра. Скажете что-нибудь грозное, как вы умеете. Она испугается, поверит и успокоится. Хотя бы на сегодня. А до завтра мы обязательно что-то придумаем, главное – успеть Мимира спасти. Он же и есть настоящий Красный кот! Когда подрастет, нам Сохмет бояться нечего, шелковой станет. Время, вот что сейчас самое дорогое. Не успеем – спалит все! По ветру развеет! Не будет дворца, нас не будет, и вы в пламени погибнете.

– А может, ее просто… того…

– Как? Она же из гранита – вечный камень! Тридцать пять веков над людьми изгаляется, тридцать пять веков убивает, разрушает, бесчинствует…

– Давай! Превращай в кота! – рубанул Пётр.

Шона собрала все силы, заставила свою память мгновенно наполниться всеми необходимыми знаниями эльфов. Подошла к Пётру, взяла его за руку.

– Готовы?

– Не тяни кота за хвост! – прикрикнул Пётр.

– Один, Тор, Фриг, Тюр, Бальдр, Фрейя, – забормотала она тихо и быстро. Слова заклинания перемежались именами богов, у которых Шонхайд просила помощи. Прикрыв глаза, она покачивалась в такт своему голосу, как странной и прекрасной песне, потом вдруг закружилась, быстрее, быстрее, быстрее. – Хедан! – выкрикнула она и резко остановилась. Провела руками по лицу, словно умываясь, открыла глаза.

В шаге от нее стоял кот.

Огромный, пушистый, ярко-рыжий, можно сказать, красный, с пышными загнутыми усами и величавым хвостом, украшенным мерцающей красной кисточкой.

– Ну как? – кот выгнул спину и поднял хвост. – Хорош?

– Вы восхитительны, ваше котриаторское величество, – совершенно искренне призналась Шона.

Кот степенно и важно направился к выходу, Шона – за ним. Ее так переполняли восхищение и радость, что она совершенно забыла сотворить фантом Петра, и в опустевшей галерее императорский трон зиял пустотой, как кровавой раной.

Жажда знаний

– Прошу прощения за вынужденную задержку, – Снотра немного запыхалась. – Уверена, вы даром времени не теряли. Итак, Матисс. Надеюсь, теперь все рассмотрели «Танец»?

– Очень некачественная репродукция, – заявил Мартин.

– В смысле? – опешила Снотра. Отошла, взглянула на картину еще раз.

– Где там красные коты, если они все зеленые?

– Ох, простите, – Снотра смешалась. Она совершенно упустила из вида, что обычным кошкам недоступен красный цвет. – Конечно-конечно. Я оговорилась. Но ведь это не умаляет мастерства художника и общей экспрессии картины, так? Более того, в этом и проявилась гениальность Матисса, что каждый видит танцующих котов именно в том цвете, который ему привычнее и ближе по духу.

– Мне вообще не нравится Матисс, – продолжал упорствовать Мартин. – Вот вторая картина, «Вид Коллиура». Тут вообще все как в тумане, как у нас летом в дождь, а кошки сидят одна синяя, другая фиолетовая. Во-первых, чего они расселись под дождем, где правда жизни, во‑вторых, зачем он их в такие неправильные цвета выкрасил? Сплошное вранье, короче.

– Все согласны с Мартином? – Снотра еще больше растерялась: вообще-то Коллиур представал с полотна в ярком солнечном красно-оранжевом свете, таком ярком, что слепило глаза, но все кошки согласно закивали головами, застучали хвостами. – С какой-то точки зрения вы правы, – Снотра подбирала слова, – не зря, наверное, критики, увидев работы Матисса, окрестили это направление в живописи «фовизм», то есть дикий.

– Правильно! – крикнул Бихар. – Не умеешь рисовать, нечего лезть.

– А может, у него просто подходящих красок не было? – предположила добрая Соня.

– Или кошку живую никогда не видал, – добавила Гюльчатай.

– Вон Матисса из Эрмитажа! – еще громче крикнул Бихар. – Пускай канает в свой Коллиур!

Судя по реакции остальных, данная точка зрения была общей. Даже интеллигентнейший Тихон попытался тряхнуть стариной и свистнуть. Ввиду полного отсутствия зубов получился примерный пшик.

– Хорошо-хорошо, – Снотра едва добилась тишины. – В таком случае поговорим о Шагале. Надеюсь, против этого художника вы ничего не имеете? Тем более что все хорошо знакомы с его желтой кошкой Идой с полотна «Весна на лугу».

– Очень приличная кошка, – согласилась Синеглазка. – Вежливая.

– И картина хорошая, вся сине-зеленая, корова как живая, тоже зеленая, только птички белые.

– А чего тут удивляться? – вставился Пуша. – Шагал сам котом был. Конечно, понимал нашу природу.

– В каком смысле? – не сразу сообразила Снотра.

– А вот вы же книжку оставили, Мадонна нам ее читала. Не знаете, что ли? Он сам признался, что мертвым родился, Его и булавками кололи, и в ведро с водой кунали – мертвый, и все. Если б какой-то проходящий кот его не пожалел и не вселился в него, так бы и похоронили. А тут он раз – и мяукнул! Все поняли: жить будет. Мы, коты, страсть какие живучие.

Только тут до Снотры дошло, что без нее сообщество приобщилось к книге Шагала «Моя жизнь». Собственно говоря, история рождения великого художника была изложена Пушей весьма близко к тексту, за исключением вселения в младенца Шагала некоего неизвестного кота…

– А Бихар говорит, что кошка Ида вовсе не кошка, а желтая корова!

– Конечно, корова! – крикнул неугомонный Бихар. – Кошки такими страшными не бывают.

– Бред, – категорично высказался Василий. – Когда он эту картинку рисовал, ему семьдесят четыре года было. Я посчитал. Ну, дрогнула рука, потому Ида такой несуразной и вышла. Скажите мне, уважаемый Бихар, мог ли умный и образованный человек дожить до такого возраста и рисовать исключительно коров? Тем более что уже во время рождения умел мяукать. Не мычать, заметьте, именно мяукать!

– Он очень, очень любил кошек, – взволнованно добавила Мадонна. – Но они жили так бедно, что не могли себе позволить завести настоящую кошку.

– Откуда ты знаешь? – саркастично спросил Бихар. – Он тебе сказал?

– Именно, – кивнула Мадонна. – Если бы ты внимательно слушал то, что я читала, а не задирался с Гоа, тоже бы это знал.

– Да-да! – заторопились вперебой Гюльчатай и Синеглазка. – Когда они с братиком спали, к нему прямо на подушку заскочила мышь, и он очень испугался, закричал, даже братик проснулся. И они стали эту мышь друг другу кидать, а потом утопили в горшке!

– И что? – не сдавался Бихар. – Правильно сделали, что утопили!

– Да то! – хором выкрикнули кошки. – Если в доме жил кот, разве он позволил бы каким-то мышам пугать детей? Тем более ночью?

– Котенка хочет каждый нормальный ребенок, – прошамкал Тихон. – Это непреложный исторический факт.

На этот раз Бихар смолчал – с очевидным не поспоришь.

Снотра ни ушам, ни глазам своим не верила. Обсуждение Шагала шло совершенно без ее участия! Такого точного и тонкого проникновения в замыслы художника от малообразованных и в основном неграмотных дворовых она не ожидала. В эту дискуссию даже вмешиваться не хотелось. Разве можно было бы предположить подобную ситуацию еще год назад? Но, в конце концов, именно такую высокую цель ставили перед собой кэльфы и, в частности, она, Снотра, когда затевали эту образовательную программу.

Дворовые оказались не просто смышлеными – способными! Но лично себе она обязана поставить сегодня огромный минус: обе работы Матисса в исключительно красном колорите, да и Шагал… Такого прокола с ней давненько не случалось. Но кошки-то, кошки! Мадонна едва буквы знала, а уже вполне владеет скорочтением. Василий… Просто прирожденный аналитик! Пожалуй, пора заканчивать занятие. Рассвет скоро, надо еще дворовых о помощи попросить.

– Если б он считал себя котом, так бы и рисовал! – прервал ее размышления совсем уж агрессивный крик Бихара. – Ну, кто еще хочет поспорить? Подходи!

– Что такое? – включилась Снотра, и, видимо, очень вовремя: Бихар стоял перед девчонками в совершенно недвусмысленной позе: хвост торчком, спина выгнута, морда оскалена. Вся троица – Мадонна, Синеглазка и Гюльчатай забились в Пуськину корзину. – Бихар, в чем дело? Мадонна?

– Я только сказала, что у него все улыбаются – и лошади, и коровы, и рыбы. Так в книжке написано. Они все как люди. И кошки тоже.

– И о чем спор? Иди сюда, Бихар, – подманила кота. – Поближе. Вот смотри. – Щелкнула пальцами, вызывая фантом. – Этих работ нет в Эрмитаже, у нас мало Шагала. Но мы ведь можем посмотреть шире, так? – Бихар недоверчиво кивнул. – Это – «Голгофа», Она в музее Нью-Йорка. Видишь, Дева Мария.

– А лицом кошка… – ошарашенно вымолвил Бихар. – Как это?

– А вот еще одна картина из этого же музея – «Вид Парижа из окна». Что ты видишь здесь?

– Наоборот… – Бихар даже на задние лапы привстал, желая потрогать фантом. – Кошка сидит. А лицо – человека… Значит, он знал, что люди и кошки – это одно и то же?

– Конечно, знал, – кивнула Снотра. – И именно это пытался сказать своими работами.

– А я что говорил! – радостно высказался Пуша.

– Не убирай, а? – попросил Бихар. Сел перед фантомом «Парижа» и застыл, невнятно шепча себе под нос: – Одного не пойму, кот это или кошка?

Снотра убрала все остальные фантомы, оглядела подвал. Только открыла рот, чтоб рассказать о Мимире, как в лаз протиснулся тот самый кэльф, что уже вызывал ее сегодня на военный совет.

– Известно, где Мимир…

– Друзья мои, – обратилась Снотра к кошкам, выслушав посланца. – У меня к вам будет крайне серьезное поручение…

Преступление и наказание

Красный как рассветная заря кот шествовал по дворцу. Великолепием своей выправки, завораживающей красотой, невероятными размерами и вальяжной аристократичной поступью он полностью соответствовал обстановке: по наборному паркету и коврам, меж мрамора величественных колонн, среди собрания величайших в мире ценностей должно передвигаться именно такое чудо!

У входа в Египетский зал кот остановился, прижался к колонне, и она приняла его, совершенно скрыв в своей тени.

Оживление в Египетском несколько спало. Уставшие мумии снова забрались в свои саркофаги и задвинули крышки, животные со стел и камней, тоже изрядно измучившись, жались к местам обитания, надеясь незаметно влиться в привычные композиции, только сгрудившиеся возле трона Мут-Сохмет кошки пока не смели вернуться на свои подставки, полки и витрины. А может, и не хотели.

В центре кошачьего круга возле самых ног Великой и Ужасной сидела странная парочка, даже издали было очевидно – приблудившаяся: зубастый коротконогий черный кот и худющая, вытертая чуть ли не до костей серая кошка.

Пётр пригляделся и признал в парочке давних знакомцев – Скифского кота и беглянку Сару.

«А эти что тут делают? – поразился он. – Неужто Сохмет уже начала пленных брать? Или это захваченные «языки»?» Однако ни важная поза Скифа, ни, тем более, кокетничающая с ближним египетским котом Сара совершенно не походили на готовящихся к смерти пленников.

Да и сама Мут-Сохмет внимала гостям вполне благосклонно. Пётр прислушался.

– Пока они не найдут котенка, ничем другим заниматься не будут. Патрули по десятому разу прочесывают дворец, уже с ног валятся. Вас подозревают, но сюда входить боятся, – Скиф радостно оскалился. – Верховодят всем Шонхайд, она главная, и Богарди – ихний старший секьюрити. Поэтому первым делом надо их обезглавить. – Он угрожающе щелкнул своими огромными зубами.

– Да-да, головы пооткусывать! – закивала Сара.

Скиф грозно глянул на нее, кошка съежилась.

– Их надо просто утопить, – рубанул Скиф. – Для кэльфов вода – смерть. Я разведал, как можно проникнуть к ним во владения. Там проходят трубы. Если вы меня подстрахуете и не дадите им выбраться наружу, силы моих клыков, – он снова громко щелкнул зубами, – вполне хватит, чтобы перекусить трубу. Хлынет вода, потоп и – все! Дворец свободен, и вы, моя богиня, сможете легко завершить начатое. – Он неуклюже поклонился.

– Ах ты ж паршивец, – прошипел Пётр. – Предатель! Тать подкурганная! Зря я не дал Гагарину тебя в переплавку пустить! Рано князя на вешалку вздернул. Хотя…

Сам ведь поручил сибирскому губернатору Гагарину сакские курганы раскапывать – золото искать. И повелел: все редкости, в курганах найденные, в казну сдавать для Кунсткамеры. И тот вроде повиновался: прислал в первый раз 96 крупных золотых изделий и 20 мелких. «Фигурка кошачьего хищника» среди них была, Екатерине очень нравилась. Смотри, говорит, Петруша, кошка кота для услады ждет: ротик открыт, глаза, наоборот, прижмурены, изогнулась вся в томлении. А попонка на ней какая, чисто пеньюар! Пётр диковинку в руки взял – вся в ладонь поместилась: тебе, Катька, везде любовное томление чудится, сама как кошка. Это же игрушка детская, чтоб ребенок забавлялся и не плакал!

Серьги забавные нашлись – чисто лодки с кошачьими головами. И вот это чудовище зубастое оттуда же, из курганов. Поначалу казалось – улыбается. Гагарин тоже улыбался.

Бугровщик, одно слово. Золото курганное себе на пользу переплавлял, ел на золоте, в кареты обода серебряные ставил, комнаты жемчужными раковинами отделывал. Да еще злоумышлял от России отделиться. Семь месяцев потом с виселицы не снимали, другим казнокрадам в устрашение. Кот-то чисто в хозяина пошел. Предатель.

Пётр аж зубами заскрипел, наблюдая, как извивается в подобострастных ужимках кот перед надменной Сохмет.

– Я, богиня, вами с самого начала восхищаюсь. Ум, красота – все при вас! О такой владычице мир может только мечтать.

– Ну, а какое мое деяние тебе наиболее запомнилось? – склонила голову Сохмет.

Скиф смешался. Откуда ему было знать, какие панегирики тут уже звучали, какие подвиги восхваляли.

– Я, я знаю! – радостно возвестила Сара. – «Бассейн в гареме», это же вы?!

– Ну а кто ж еще, – согласилась Сохмет. – Так, безделица, что-то тоскливо стало, вот и науськала гостя. Провела его через служебную лестницу. Там перила чинили, ножик забытый валялся. Зал в тот день закрыт был, охраны у них, как всегда, не хватало. А закрыли-то чем? Шнурком! Ну этот мой и прошел. Я, на всякий случай, камеры затуманила. Руки у него очень тряслись, когда из рамы холст вырезал, помочь пришлось.

Скиф облегченно выдохнул и даже благодарно подмигнул Саре. Эту историю, конечно, и он отлично знал. Весь мир знал! Картина известная, лично Александром Третьим Жан-Леону Жерому заказанная. На вкус Скифа – полное убожество: баня, девки голыми задницами сверкают, служанка с кальяном. Ни степей, ни простора, неба – и того не видать!

– У вас потрясающий вкус на истинные шедевры, – с придыханием вымолвил он, снова кланяясь. – Паника поднялась, ужас! Во всех залах пропажу искали, даже к нам приходили.

– А толку? – усмехнулась Сохмет. – Когда они дворец перекрыли, картина уже далеко была.

– Да-да, – заторопился кот. – Газеты, телевидение, радио – вы весь мир на уши поставили! Кто бы еще так смог? А где он ее схоронил, не подскажете?

– Он? – Сохмет хмыкнула. – Да он от страха чуть руки на себя не наложил! Месяц картину, вчетверо сложенную, на себе под майкой держал, не знал, что с ней делать. Моя шутка для него в пытку вылилась. Слабак! Несколько раз сдаться порывался. Нет истинных героев среди тутошних людей, зря землю топчут. Пришлось надоумить, чтоб закопал. Похоронил, так сказать. Сгнила уж давно, думаю. С того дня больше я им не интересовалась. Другие дела появились, масштабнее.

– Разве ее не нашли? – невпопад удивилась Сара. – Она во французском зале висит.

– Подделка, – легко отмахнулась Мут-Сохмет. – Надо же как-то людям свое бессилие прикрывать. Во дворце вообще половина – подделки. Только я да директор про это знаем.

– Ах ты, подлюка лживая! – Пётр больше не мог сдерживаться и вышел из-за колонны. – Что ж ты брешешь, не стесняешься? Какая подделка? Через пять лет нашлась, а потом еще пять лет реставрировали, по ниточкам после твоего бесчинства собирали!

Тишина, воцарившаяся в зале, была не просто гробовой – потусторонней. Головы всех присутствующих развернулись в сторону лестницы, закаменевшая от удивленного ужаса Мут-Сохмет зияла открытым ртом.

– Давай, расскажи всем, как ты перед котрифеем выслужиться хотела, чтоб он тебя из этого угла вытащил и в центр зала поместил. Ну? К кому вора направила? К коммунистам в приемную: дескать, примите шедевр, только вам могу доверить. Прошлое вспомнила? Шашни свои с революционерами-бомбистами? Дурища необразованная. Они в семнадцатом после своего мятежа чуть весь Эрмитаж не распродали, чудо помогло.

Пётр расходился все пуще и пуще. Зеленые глаза метали злые искры, шерсть на загривке вздыбилась верблюжьим горбом, смертоносные когти стучали по каменному полу громко и грозно. Он величаво ступал по залу в ореоле непереносимо яркого свечения, будто само солнце преднамеренно явилось в столь неурочный час.

– Узнаешь меня? – подошел вплотную к Сохмет.

– Ра, мой повелитель… – губы Сохмет не слушались, она едва могла заставить их шевелиться. Анх, зажатый в ее руке, трясся, будто подключенный к неисправной электрической розетке. Кобра мгновенно и бесшумно втянулась в космы парика, словно никогда и не вылезала наружу. Каменные колени истуканши колотились друг о друга, выбивая неровную тревожную дробь.

– Ишь, разошлась! – Пётр так сверкнул глазами, что все зажмурились от полыхнувшей зеленой молнии. – Шайку вокруг себя собрала. Уши развесили. А ну все по местам! Спать! Я тут хозяин!

Через секунду в зале был просто идеальный порядок: фигурки на своих местах, все чинно-благородно – образцовое состояние коллекции!

Лишь два до смерти перепуганных существа – Скифский кот и бездомная Сара, которым по определению не могло найтись места в Египетском собрании, пытались незаметно отползти в тень, изо всех сил вжимаясь в пол, стараясь слиться с ним до полной невидимости.

– Стоять! – прижала красная мощная лапа спину Скифа. – Вы, двое, за мной. С предателями разговор особый. Шаг влево, шаг вправо – испепелю!

Пётр еще раз оглядел замерший спящий зал, долбанул по анху, прекращая его дрожь, убедился, что Сохмет спит, и медленно пошел к выходу. Скиф и Сара униженно трусили за ним, не поднимая голов, едва перебирая лапами от ужаса.

Проходя мимо подставки, на которой свернулась Баст, кот остановился, легонько колыхнул кошку лапой, дождался, пока та открыла глаза.

– А тебе спать не полагается. Готовься. Тебе положено Сохметку заместить. Не забыла, как?

Бастет длинно и влажно взглянула на кота, кивнула, сверкнув скарабеем.

– Красавица! – муркнул Пётр. – Я красивых таких не видел…

Едва живая от волнения, Шона ждала котриатора наверху.

– Все получилось?

– А то, – крутанул усами Красный кот. – До завтрашнего вечера будет дрыхнуть, время есть. А этих, – он кивнул на Скифа и Сару, – забери. Предатели! В пыточную их!

– Ваше котриаторское величество, – попробовала возразить Шона, – может быть…

– Не может. – Пётр был категоричен. – На дыбу! Они нас всех с потрохами сдали. Не жалеть! Чтоб другим в острастку было. Пойду по дворцу прогуляюсь. Заслужил, как думаешь?

– Только за временем следите, рассветет вот-вот.

– Не учи ученого! – покровительственно качнул головой Пётр и по-хозяйски пошел по дорожке, лениво помахивая пышным красным хвостом.

Тактика и стратегия

После ухода Снотры в Большом Кошачьем подвале какое-то время было очень тихо. Большинство дворовых до сих пор не очень понимали, кто такие кэльфы, как им удается быть одновременно и котами и людьми, откуда они столько всего знают и умеют, как наловчились всех вокруг подчинять своей воле. Впрочем, поскольку эти вопросы в свое время задавал себе всякий дворовый и никто по сей день не получил ни одного внятного ответа, вопросы сами по себе исчезли. Осталась данность: кэльфы просто волшебники. В этом и разгадка.

Потому особенно тревожным выглядело сообщение Снотры о пропаже котенка и пробуждении Сохмет. Честно сказать, информацию о Сохмет пропустили мимо ушей: ее никто из дворовых не боялся – каменная дура, чем она может угрожать такому вольному и самодостаточному животному, как кот? Атланты куда круче – и выше, и сильней, но хоть раз кто из них кота тронул? А вот пропажа Мимира, которого, как все дворовые знали, кэльфы обожали и оберегали пуще зеницы ока, и все же, получается, уберечь не смогли, взволновала очень.

Мимира знали все. Обычный шалун. Хулиган. Как и все котята. Однако поскольку в последнее время он был единственным малышом во дворце, даже дворовые относились к нему по-особенному: пытались приласкать при встрече, подсовывали вкусняшки, играли, забавлялись. Каждый из дворовых признавал в нем своего малютку, и Мимир, надо сказать, этому не противился.

То, что его держат в клетке, запертой в какой-то непонятной, как объявила Снотра, железной кандейке, расстроило сообщество до слез: маленький, несчастный, голодный!

К тому же практически все могли сообразить, ЗАЧЕМ котов сажают в клетки: почти каждый прошел через это унижение и боль. Известие о том, что вместе с Мимиром заперты еще и свои, дворовые, тоже печалило.

– А кого поймали? – нарушила тишину чернявая Гюльчатай. – Давайте сосчитаемся.

После долгой и мучительной переписи населения кое-как выяснили, что: 1) недостает двух молодых кошек – Марфы и Лилит, подброшенных к Старому Эрмитажу на исходе лета в одном туго завязанном мешке; 2) вторые сутки не видно нелюдимого юного кошака Проньку, отбитого котофанкой Галей у мальчишек на Дворцовой, где он, перепуганный до смерти, носился вокруг Александровской колонны, гремя аж тремя консервными банками, проволокой прикрученными к хвосту; и 3) – самое невероятное – отсутствовал Техас.

Когда это выяснилось, подвал заштормило. Никто не мог поверить, что Техас, самый сильный, ловкий и смелый, Техас, по которому вздыхали все без исключения дворовые красавицы, Техас, вот-вот готовящийся стать отцом…

Чтобы Техас – и попался? Невозможно, невероятно. Один Вермонт, доподлинно знающий, что произошло, сохранял полное спокойствие.

Для уточнения обстоятельств решили послать гонца к Мурке – вдруг Техас родов ждет – и условленным образом связаться с кэльфами. Хоть Снотра и предупредила, что эта связь на самый крайний случай, пленение Техаса ровно таким случаем и представлялось.

Гонец от Мурки явился первым: не был, не забегал, не объявлялся. Зато при Мурке обнаружился Пронька, исполняющий обязанности брата милосердия: пододвинуть миску с водой, согреть заледеневшие от неподвижности лапы.

С примчавшегося на зов кэльфа-охранника потребовали поименный список заточенных в темницу соплеменников. Тот немедленно испарился, а явившись вновь, сообщил: Мимир, Марфа, Лилит, Филя, Техас.

– Кто такой Филя? – удивились кошки. – Молодой? Почему не знаем?

– Не эрмик, – пояснил кэльф. – Из домашних. Тоже операции дожидается.

– Надо спасать! – прошамкал Тихон. – Своих не бросаем.

– Кого спасать? – ворчливо взвизгнула Синеглазка. – Марфу с Лилит? Дурех этих домашних? Да так им и надо! А то ишь, повадились глазками стрелять да хвостами крутить!

– Правильно, – согласилась Гюльчатай. – Пусть как все.

– И этого Филю – тоже не надо. Чужой.

– Я бы и Техаса спасать не стал, – высказался Вермонт. – Рано или поздно все равно шею сломает. Характер – дрянь.

Бихар и Гоа дружно закивали: полностью согласны.

– Как не стыдно! – завопили кошки. – Это вы из зависти! Один настоящий мужик на все сообщество был, так и того хотите извести? Не дадим! И Филя, если спасем, у нас останется. Наверняка достойный мужчина!

Короче, Техаса хотели спасать все кошки. До единой. Незнакомого Филю – тоже.

Коты, пораженные таким дружным проявлением женской агрессии, растерялись и смолкли. Каждый про себя знал: и ловкость, и сила, и ум одного взятого, даже самого бойцового кота – ничто перед стаей разъяренных кошек.

– Ладно, ладно, не шумите, – попытался погасить скандал Пуша. – Тихон же сказал: своих не бросаем. А Техас, как ни крути, свой. Хоть и гад. Ну и девчонок тоже тогда спасти надо. Всех так всех.

– Договорились же уже, – снова нахохлилась Гюльчатай. – Марфу и Лилит не трогаем.

– Это почему это? – ехидно поинтересовался Вермонт. – С кем это вы договорились? Хорошие кошки, красивые. Молодые.

– Поэтому и не будем, – пробормотала себе под нос элитная Ника.

– Девочки, да что вы такие злые? – подала голос Пуська. – Я бы, наоборот, их первыми спасла. Если Техас в силе будет, Лилит с Марфой нам котяток нарожают, Лилит – беленьких, как ты, Синеглазка, а Марфа – черненьких, как ты, Гюльчатай. Будут у нас общие детки. Маленькие, хорошие. Неужели не хотите? Что за жизнь без котят? Тоска…

Кошки притихли. Мадонна откровенно всхлипнула:

– Котята – это счастье, у меня были…

Вслед за ней захлюпали и Гюльчатай с Синеглазкой – вспомнили молодость, недолгое материнское счастье.

– Короче, – подвел итог Тихон, – решено: спасаем всех.

И загомонили разом, заволновались, переводя обсуждение в совершенно новое русло: выработку плана спасения.

Увы, из присутствующих никто опытом массовых наступательных боевых действий и тем более диверсионных операций не обладал. Варианты, предлагаемые на голосование, отвергались один за другим.

Последовательно были забракованы: штурм кандейки, блокада дворового пространства, массовая голодовка, нападение на охрану, перекрытие вентиляционных шахт, депутация к котофанке Гале.

– Неужели мы такие бездарные? – уныло пригорюнился Бихар.

– Был бы Техас, он бы точно придумал, – пискнула Пуська.

– Здорово, земляки! – вдруг раздался громкий голос со стороны лаза, и в отверстие ввалился Бен Ладен. – Что за траур?

Бен Ладена не ждали. С тех пор, как он переселился к элите, отвоевав свое нынешнее место буквально кровью, среди дворовых он практически не появлялся – гнушался. Поэтому все без исключения насторожились.

– Чего струхнули? – осведомился гость. – Я к вам по делу. Шона поручила Мимира найти, мы с Фигаро весь дворец обшарили – нету. Вы не видали? А чего это вы тут все вместе? Собрание? По поводу? Я уж думал, по всем подвалам шариться придется, глянь, повезло. Так, как, спрашиваю, Мимира не видали?

– Ну а если видали, – насупился Бихар, – тогда что?

– Тогда говори, где, и я тебя не трону, – самодовольно облизнулся Бен Ладен.

– Пошел ты! – отвернулся Бихар.

– Так-так-так, – Бен Ладен хотел было разозлиться, но вдруг понял, что дворовые настолько удручены чем-то, ему неизвестным, что даже не боятся. Даже кошки не прячутся по углам, как обычно, даже Гоа смотрит прямо в глаза и не мигает. – Ребята, да что у вас тут такое? – сказал он вдруг совершенно нормальным тоном. – Что случилось-то? Может, помощь нужна? Ну что мы, в самом деле, как неродные?

– А то ты нам родной, – фыркнул Вермонт. – Прямо роднее некуда! Проваливай в свои хоромы, ничего мы тебе не скажем.

Бен Ладен растерялся. Кажется, первый раз в своей многотрудной жизни. И от того, что сам это понял, растерялся еще больше. Сел, обернулся хвостом, задумался.

Когда он, изрядно оттрепав блудливого Фигаро за уши, ринулся в подвалы выполнять поручение Шоны, вроде все было ясно: дворовых следовало привести в боевое состояние, обучить простеньким навыкам ближнего боя и обороны, как сказала Шона, для минимизации числа жертв. С другой стороны, Шона отдельно предупредила, что ни одна кошка не должна переступать порог дворца, тем более входить в Египетский зал.

Слова кэльфини Бен Ладен запомнил крепко, но анализировать их стал только сейчас. Что значит «привести дворовых в боевое состояние»? Они из него и не выходят, жизнь такая. А каким навыкам ближнего боя он их научит? Навыки у всех котов одни – зубы да когти. Ну еще хладнокровие и хитрость. Так хладнокровию не научишь, хитрости – тем более. К чему готовить, к бою или обороне? Как ни крутись, вещи взаимоисключающие. И последний вопрос: с кем предстоит драться? Если с этой, Сохмет, так вход в зал запрещен строго-настрого. Тогда – с кем? Шона что-то не договорила? Может, ожидается нашествие крыс? С кем еще котам драться, не между собой же?

Ничего не состыковывалось! Видно, он прослушал что-то самое важное. Позор.

– Долго сидеть будешь? – осведомился Василий. – Не боишься, блохи заедят?

– Как бы тебя не заели, – огрызнулся Бен Ладен, продолжая усиленно думать.

– Меня не заедят, они у нас дрессированные, только на чужаков прыгают, – Василий осклабился, все остальные противно захихикали.

– Да ладно вам, мальчики, – вылезла из Пуськиной корзинки Мадонна. – Потом будете письками мериться. Беня, говори, зачем пришел. Ты нам сильно мешаешь, нам до утра надо план выработать, как Техаса и девочек спасти. Мимир, кстати, тоже там.

– Где – там? – вскинулся Бен Ладен. – Надо срочно Шоне сказать.

– Кэльфы уже все знают. В клетках они все, в кандейке. К врачу их собрались везти. Сам знаешь зачем. А мы помешать хотим. Только пока не придумывается как.

Бен Ладен мгновенно вспомнил минуты своего бесчестья, ту же клетку, врача, укол, сонное забытье, в котором его ворочали, кромсали, зашивали, самое печальное в жизни пробуждение, острое нежелание жить.

– Говорите, что надо делать, – серьезно и виновато произнес он. – Я с вами, и я готов.

– Знали бы, без тебя бы управились, – буркнул Бихар.

– Да ладно тебе! – зашикали на него другие. – Давайте думать вместе.

Все-таки не зря Шона поручила именно Бен Ладену организовать дворовых. Талант полководца у него был очевидный! План, который он предложил, правда, после изрядных и горячих споров с теми же Бихаром, Гоа, Василием и остальными котами (кошки в обсуждении не участвовали, война – не женское дело), устроил всех. И до самого рассвета все дворовое сообщество оттачивало детали, распределяло роли, пытаясь предусмотреть любые нештатные ситуации и даже провокации со стороны Сохмет.

Когда все было согласовано, Бихар, назначенный руководителем патрульной службы, отправился расставлять посты, сам Бен Ладен поспешил к Шоне – на доклад, остальные разошлись по своим домам. Им предстояло ввести в курс дела тех, кто отсутствовал на собрании. В предстоящей операции не должно случиться ни единой накладки, слишком высока цена победы. Цену поражению предпочли не обсуждать, и так всем было ясно: поражение – это конец.

Тоска

Пётр торопился. Теперь, когда важнейшее дело сегодняшней ночи было сделано, ему хотелось побывать в своем доме, том самом, где прошли самые счастливые его дни.

Нынешний дворец, понятно, ни в какое сравнение не шел ни с его первым жилищем, деревянным, крошечным: на все – сто двадцать метров. Ни со вторым, ни даже с третьим. Им-то с Васькой всегда хватало, а вот когда гости собирались – за посудой приходилось слуг по соседям посылать. Потом уже с Екатериной, еще до свадьбы, переехали сюда, – Пётр дошел по второму этажу до Эрмитажного театра, сбежал вниз по лестнице и застыл. «Набережные палаты». Сам лично чертеж изобразил по типу адмиральского блока на любимом стопушечном корабле: пять комнат в первом этаже – его, а наверху столько же у Катерины. Потом уже, когда жениться решил, Меншиков подсуетился: негоже царю в халупе ютиться! Построил каменные «Свадебные палаты» на Средней улице – между нынешней Миллионной и набережной. Там свадьбу и справили.

Эх, на минуточку, на полминутки бы то время вернуть! Чтоб Катя рядом, дети, Васька-проказник.

Оглядел обстановку – стол для корабельных моделей, инструменты, зеленые балясины, картины…

О, глянь, желтый медальон! Краска старая, растрескалась. Неужто с тех времен сохранили? Трезини тогда выкрасил дворец желтой охрой. Нарядно вышло, солнечно. Арка в парадный двор. Аннушкиного жениха – герцога Голштинского тут перед их обручением встречал.

А вот и приватные покои. Смотри-ка, гравюры, что лично в Париже заказывал. Любимая – «Полтавское сражение». Шведы, позорные, бегут, сам на коне. Истинно, Бог тогда уберег: одна пуля-дура треуголку пробила, вторая – об нательный крест сплющилась, третья в седле застряла. Ни ему, ни мерину Лизетте никакого урону!

Славная баталия была! А в день триумфа любимая Катя еще и дочку родила. Лизаньку. Может, потому единственная из всех до зрелости дожила, трона добилась и дело отца продолжила, что Елизаветой – Божьей помощью – назвал. Все его Лизетты всю жизнь ему верными оставались, и конь персидский, и собака-ливретка, и даже шестнадцатипушечная шнява, которую по собственным чертежам вместе с Федором Скляевым построил. С людьми, даже самыми близкими, не все так ладно складывалось.

Конторка рабочая. Тоже по самоличному чертежу в Англии изготовлена. Сидя никогда не работал, только стоя – привык! Чтоб, если срочно бежать надобно, на вставание да разминку время не терять.

«Ох. Вот это порадовали! Токарню сохранили!» – ласково погладил свой любимый токарный станок. Когда дома между походами бывал, больше всего времени тут проводил. И чертил, и Указы писал, и приемы вел, и обедал. Катя со скандалом отсюдова выгоняла. На этом станке несколько месяцев свадебный подарок ей вытачивал – паникадило на шесть свечей из черного дерева да слоновой кости. Торопился с венчания, вперед всех примчался, чтоб над праздничным столом самоделку повесить. Катя говорила, что этот его подарок ей дороже всех жемчугов-брильянтов.

Похоже, похоже все представили, видно, старались. Помнят! Но – не моё, теперь уже – не моё… Музей! На стул не садись, резцы токарные не тронь, коперниковской армиллярной сферы не касайся. С одной стороны, конечно, хорошо, что помнят и память берегут, а с другой… Музей – главное доказательство, что вся жизнь твоя – в прошлом, и будь ты хоть трижды великий, хоть в тебе и больше двух метров росту, из своего далека сюда не допрыгнешь.

Сгорбился, развернулся и пошел прочь – нечего душу бередить! По лестнице подниматься не стал, силы почему-то кончились.

Не стоило сюда ходить, двадцать лет, с тех пор, как палаты отрыли и открыли, терпел, понес черт. Зачем?

Шел по Античному залу, весь мыслями в том далеке – походах, сражениях, строительстве, путешествиях, пирушках, приемах, друзьях, предательствах, верности, любви – счастье.

В полутьме резервного ночного освещения молочный мрамор античных статуй источал едва различимую зеленоватую дымку, словно бы укрывал обнаженные тела невесомыми туниками.

– Привет, красавица, – остановился возле Венеры. – Как сама? Не холодно голышом-то в наших туманах?

Венера, смутившись от неожиданности, смешалась и промолчала.

– Все же как ты на Катерину мою похожа, – качнул головой Пётр, – тело такое же крепкое, зазывное, ладное. Ни целлюлита, ни растяжек. Или ты и не рожала? Чего-то не помню. А Катерина от родов к родам только краше становилась, вот те крест. Ты хоть раз Ваське спасибо сказала, что тут живешь – в небывалом почете и почитании? Не он, торчала бы в своем Риме, среди себе подобных. Там таких – тьма, сам видал. А тут ты – единственная.

Венера склонила голову, соглашаясь.

– Как мы тогда Климента обыграли, а? Вспомнить же радостно! – Пётр засмеялся, и его смех тут же разошелся по залу гулким приятным эхом, словно отзвуки праздничного фейерверка залетели с площади.

История и в самом деле случилась презанятнейшая. Петров посланец, Кологривов, командированный в Рим для присмотра за русскими студентами, отданными для обучения искусствам, увидел в одной из мастерских статую Венеры, только что извлеченную из раскопок. Восхитился: вот бы нам в Кунсткамеру это чудо! И ведь почти сторговался, да тут тот самый Климент Одиннадцатый, папа тогдашний, издал буллу, запрещающую вывоз из Рима древностей. И уговаривали, и к дипломатическим ухищрениям прибегали – ни в какую! Уперся.

Не мытьем, так катаньем, – решил Пётр. Призвал на совет Ваську: привлеки своих эльфов, может, они как главные спецы по сокровищам что присоветуют.

Эльфы взяли тайм-аут на изучение вопроса. Но ответ дали досрочный: отдайте взамен Венеры мощи Святой Бригитты. А за общественное мнение мы ручаемся.

«Что за мощи? Какая такая Бригитта?» – удивился Пётр.

Васька растолковал: в Эстляндии эти мощи хранятся. Католическая святыня.

– Так эсты же, после того как мы их… того, присоединили, сплошь в протестантство ушли, – недоумевает Пётр. – К чему им католические кости?

– А я про что? – Васька иногда котриаторской тупости поражался. – Протестантам они ни к чему, а католикам – в самый раз.

Климент, понятно, дураком совсем не был. Понимал разницу между хоть и святыми, но останками и – Венерой, однако эльфы свое обещание выполнили: в католических храмах один за другим пошли молебны за обретение святых мощей, к папе выстаивались целые делегации от регионов. «Даешь святые мощи взамен языческой идолицы!» – примерно таким было общее настроение. И сдался папа.

Прекрасную Венеру от самого Рима до Петербурга несли на руках. Редко на каких совсем уж ровных дорогах позволяли ей ехать в специальной мягкой люльке, притороченной к лошадям. Спереди охрана, сзади конвой. Доставили. Установили с почестями в Летнем саду. Рядом гренадера поставили, чтоб охранял.

Васька, кстати, первым сходство Венеры с Катериной и заметил. Шепнул Петру. Тот пригляделся: мать честная, правда – Катя, только что мраморная.

Екатерина потом, когда ссорились, так и говорила: иди к своей мраморной полюбовнице, пусть она тебя привечает. Да разве бы он свою Катю на кого променял?

– Эх, бабы, бабы, – Красный кот вздохнул, прислонился к розовому Венериному постаменту, – всю жизнь мне за вас доставалось. На Катерине женился – патриарх пеной исходил: помазанному царю на портомое жениться нельзя! А то я передумаю, ежели не благословит. Щас! Царю нельзя, так адмиралу можно. Катя – ох и бедовая супруга у меня была! – только смеялась: в постели, говорит, мужик не чином силен. А за тебя, красотуля, как меня поносили? Православный царь, а на языческих голышей молится, понатыкал их в садах-палатах. Темный народ тогда был, я все время боялся, что тебе голову камнем отшибут. Зато сейчас гляди, где стоишь. И годы не берут. Ладно, пойду, – погладил Венеру по крутому бедру, – пора мне, счастливо оставаться. Даст Бог, еще свидимся.

Венера, прощаясь, сделала легкий книксен.

От Антиков Пётр уже стал поторапливаться, но Эрмитаж так устроен, что обратно в собственную галерею, минуя Египетский зал, не попадешь.

Да, собственно, это было и кстати: нелишне еще раз проверить, как блюдется завет Красного кота.

Египетский спал. Пётр задержался возле Мут-Сохмет, тронул ее лапой: не откроет ли глаз? Царапнул колени, зубами дернул за подол – камень, он и есть камень. Дрыхнет.

Снова, как и в прошлый раз, остановился возле Баст. Та немедленно открыла глаза, показывая: не сплю!

– Молодец, – похвалил Пётр. – Давай-давай, наполняйся любовной силой, тебе ее много надо, чтоб Сохмет заместить. Я только что с твоей товаркой общался. Венера, богиня любви, как и ты. Не знакома?

Баст отрицательно качнула головой.

– Ладно, когда все кончится, познакомлю. Только смотри мне: волосы друг другу из ревности не рвать! А то знаю вас, баб, только сведи вместе…

И уже на выходе из зала вдруг замер, словно что-то вспомнил, резко развернулся и пошел назад.

– Вставай! – толкнул уже снова прикрывшую глаза Бастет. – Со мной пойдешь.

– Куда? – пискнула та. – Зачем?

– Затем, – сообщил Пётр. – С женой моей, Катериной, познакомлю. Она тебе много чего подсказать может и силой поделится. А то что-то опасаюсь за тебя, хилая ты какая-то, будто жизни в тебе нет, размазня, одним словом. Как Сохмет одолеешь? Катя моя знаешь какой была? Один Прут чего стоит! Я тогда первый раз ее с собой в поход взял, а он как раз и не задался. Паша турецкий никак не хотел в мирные переговоры вступать, а мы измотаны уже были, без сил почти. Я же по молодости страшно нетерпеливым был, ну и решил: не хочет паша договариваться, утром наступаем. А куда наступать? Солдаты голодные, пушки тоже кормить нечем. Но раз царское слово сказано… Катя моя, когда я заснул, военный совет собрала. Растолковала генералам, что наступление – гибель. Тут же еще одну бумагу о переговорах паше сама сочинила, да все свои драгоценности, мной даренные, к письму присовокупила. Просыпаюсь утром – вестовой от паши: согласен на переговоры. Храброй была Катя, как не всякий мужик. Мы потом много еще походов вместе прошли, только на морские баталии я её не брал – воды боялась и от морской болезни мучилась. Катя тебя многому научить может, подскажет, как с Сохметкой себя вести, не струсить и честь соблюсти. Пошли, а то уж больно ты вялая, как неживая.

– Так я столько лет без дела, – виновато объяснила Баст. – Сохмет каждое полнолуние подпитывает, а меня – наоборот. Мне бы на солнце, я бы за пару дней оклемалась, а тут, сами видите, какие условия.

– На солнце нам нельзя, сама знаешь, мы – ночные обитатели, а днем – наблюдай да на ус мотай. Потому и веду тебя к Катерине, чтоб через нее силы набралась. Тут она, на втором этаже. Рядом. Давай-давай, не задерживай процессию.

Привидение

– Вова, ты с ума сошел, – возразила Маргарита Владимировна. – Кошки валерьянку любят, какой портвейн?

И очнулась.

Лаборатория, настольная лампа над столом, подставка, только что собранная. Сама – в кресле.

– Ну я даю! Первый раз такое – на работе заснуть. Как вырубило. И сны какие-то странные – Вова, коты, князь Игорь. С ума, что ли, схожу?

Встала и неожиданно почувствовала себя совершенно бодрой, отменно выспавшейся, будто сутки в родной постели прокемарила. Оглядела измявшиеся брюки, блузку всю в кривых заломах: домой надо срочно, хоть в порядок себя привести – через пару часов рабочий день начинается.

Уже и собралась, о котенке вспомнила: как он там?

Сбросила плащ и понеслась в кандейку. Отворила дверь тихонечко: вдруг спит?

Включила свет. Малыш действительно спал. Смешно, по-детски распластавшись на пузе, раскинув лапы в разные стороны.

В клетках немедленно заволновались кошки. Две, которые вместе, вскочили, замяукали.

– Тише вы, – шикнула Маргарита Владимировна, – малыша разбудите!

Кошки, зашипев, стихли, зато здоровенный Техас, напротив, выгнул спину и принялся противно и громко мурчать. Или рычать. У кошек иногда не разберешь.

– Техас, – укорила его Маргарита Владимировна, – ты-то чего разошелся? Взрослый кот, умный, чего шумишь?

В тихом рокоте Техаса слышалась какая-то просьба, даже мольба. Кажется, Маргарита Владимировна даже разобрала – какая.

– Техасик, – подошла она к нему, – ну не печалься! Не могу я тебя выпустить, понимаешь? Положено так. Приказ директора. Сбежишь ты сейчас, так тебя снова поймают. И все равно кастрируют. Не живут у нас тут другие коты, нельзя. А на воле ты с голоду или холоду погибнешь – зима же скоро. Доктор у нас хороший, ты и не заметишь!

Техас явно застонал.

– Не могу, не проси. – Маргарита Владимировна отошла от Техаса. – Вот бери пример с малыша. Спит себе спокойно, понимает: от судьбы не уйдешь. Ты бы, наоборот, как старший, порядок тут навел, а не скандалил.

Техас демонстративно отвернулся.

– Как ты, малыш? – шепнула Маргарита Владимировна, остановившись у клетки найденыша. – Спишь. Значит, здоровенький. Хорошо. Ой… А что это с тобой?… – сняла очки, протерла, снова надела. – Как это?

Котенок, который несколько часов назад был серо-рыжеватым, теперь стал совершенно рыжим! Исчезла полоса, которая ровно по хребту делила его шкуру на две разные по цвету половины, порыжели лапы, уши, мордочка. Только белое пятно на загривке разрослось и напоминало теперь небольшую бабочку.

– Разве так бывает? – не верила своим глазам Маргарита Владимировна. – Как будто совсем другой котенок.

Объяснение напрашивалось единственное: малыш был просто грязный. В клетке, успокоившись, привел себя в порядок, вылизал шерстку, вот истинный цвет и проявился.

«Ну конечно! – Маргарита Владимировна очень обрадовалась. – Кошки, они же чистюли!»

– Рыжик! – улыбнулась она. – Будем звать тебя Рыжиком, и имя придумывать не надо! Ладно, ребята, – оглядела притихших кошек. – Пойду. Ни пуха, ни пера. Главное – ничего не бойтесь.

Выключила свет и, уже закрывая дверь, услыхала вслед такой горький вопль Техаса, что поневоле ускорила шаги, почти побежала.

На повороте умерила шаг – ступеньки – и, ступив вниз, услышала, как под носком туфли что-то смачно хрустнуло. Наклонилась, сняла туфлю и увидела приклеившегося к подошве раздавленного еще шевелящегося таракана.

– Фу, гадость какая! Из буфета, что ли, прискакал? Надо завтра не забыть сказать, не дай Бог, расплодятся. – Стряхнула насекомое с туфли и, морщась от омерзения, пошла к себе.

В лаборатории схватила сумку, снова натянула плащ. И уже в коридоре, вставляя ключ в замок, услыхала сзади какой-то странный шорох, как будто кто-то осторожно крался из-за угла.

Замерло, захолонув в испуге, сердце: кому тут быть в это время? Охрана топочет, не скрываясь, уборщицам – рано. Кто?

В эрмитажных призраков она сроду не верила – за почти сорок лет ни одного не встречала, но тут ничего другое в голову не лезло. Оглянулась, едва живая от страха, и увидела выворачивающего из-за поворота огромного кота. В свете тусклой ночной лампочки он выглядел густо-красным, нереально огромным, круглые глаза горели пронзительным зеленым огнем. Кот медленно подходил ближе. Маргарите Владимировне показалось, что за ним движется кто-то еще…

– Кис-кис… – пролепетала Крюча. – Чур меня… сгинь…

На последнем её слове кот как-то странно дернулся, опустил голову, вглядываясь в пол, выгнулся дугой, затряс передней лапой и жалобно мяукнул, будто испугался. Тут же коридор заволокся горячим серым маревом, словно вскипел, раздался тяжелый звук, будто рядом плашмя рухнула стена. Когда же завеса развеялась и Маргарита Владимировна решилась открыть глаза…

В метре от ее ног на полу лежал Пётр… Огромный, неловко раскинувший ноги и подогнувший под голову локоть, словно хотел уберечься от удара при падении.

– Ой… – пискнула Крюча и медленно завалилась рядом.

Конечно, она была в обмороке, иначе как могла видеть то, что увидела? Все это способно примерещиться только насмерть перепуганному сознанию.

Сначала к лежащему Петру подскочила какая-то кукла, может быть, даже Барби, только чуток больше размером, а за ней высыпала еще куча кукольных человечков, будто кукольник вытряхнул разом весь свой мешок. Потом набежали кошки, тучей, в Эрмитаже их столько и нет, и куклы проходили прямо сквозь этих кошек. Вдруг кошки разом исчезли, как растворились, а куклы остались. И меж ними начался спор. Слов Маргарита Владимировна не разбирала, но ясно поняла: речь о ней и Петре. Куклы решали, кого первого уносить. Сообща сошлись на ней, типа ближе и легче. Потом решили разделиться поровну, чтоб не терять время. Половина обступили Петра, она за кукольными спинами перестала его видеть, другая половина сгрудилась вокруг нее.

«Не трогайте меня, пожалуйста», – хотела попросить Крюча, но не смогла.

Кукол двадцать или сто окружили ее со всех сторон, кто-то схватился за руки, кто-то за ноги, кто-то за голову. По чьей-то команде тело дернули и потащили, как бурлаки на Волге тяжелую баржу. У самой двери застопорились – отворяли. Сигнализацию выключить никто не догадался, или не дотянулись – куклы же! Сирена заголосила на весь дворец, лампочки замигали. Куклы перепугались, втолкнули Маргариту Владимировну в лабораторию, закинули в кресло и исчезли, захлопнув дверь.

– Нет, ну ты смотри! Сигнализация орет, все на ушах, а она спит, хоть бы что! Вставай! – охранник с вахты Сережа тряс Маргариту Владимировну за плечо.

Она тут же проснулась.

– Ой, прости, домой собиралась, присела на секундочку и вырубилась.

С Сережей у нее были хорошие отношения, она частенько угощала его домашними пирожками и помогала разгадывать кроссворды, если вдруг, задержавшись, заставала его на вахте одного.

– А чего сигналка-то разоралась? – охранник недоуменно прошелся по лаборатории. – Опять где-то контакт залип?

– Серега, иди сюда! – С порога просунулся старший смены Валерий Петрович – мокрый, чуб торчком, глаза больше очков, со лба пот капелью.

Сережа выбежал, не до конца закрывшаяся дверь прищемила испуганный густой мат.

Маргарита Владимировна попыталась встать и плюхнулась обратно в кресло – ноги не держали. «Отлежала», – решила она, все тело затекло. Из коридора слышался новый топот, еще более забористые маты, крик Валерия Петровича:

– Я же говорил, оживает, не верил никто!

Еще чьи-то голоса:

– Не трогайте! Близко не подходите!

– Директору позвонили?

– Уже бежит.

Известие, что директор, живущий буквально в двух шагах на Мойке, сейчас прибудет, подействовало на Маргариту Владимировну удивительно ободряющим образом: встречаться с главой Эрмитажа ночью, да еще после того, как по ее вине сработала сигнализация и, видимо, произошло что-то еще непредвиденное, Крюче совершенно не хотелось. Она быстренько собралась и шмыгнула в коридор.

Охрана, практически вся смена, стояла у поворота, перекрывая мощными спинами лестничный пролет. Скорее всего, что-то произошло именно там. Когда время дорого, любопытством можно и поступиться. Сейчас главное – с директором не столкнуться.

Крюча быстро-быстро, стараясь быть неслышной, потрусила в противоположную от охраны сторону и уже почти на выходе столкнулась с Сережей.

– Чего ты тут шляешься? – зашипел он. – Дуй домой, я Самого встречать вышел, сейчас явится.

– Сереж, а что там случилось?

– Да иди ты уже, – подтолкнул он ее в спину, – потом!

Пока, прижимаясь к стенам, выбегала из эрмитажного двора, пока неслась по Дворцовой, пока ждала первый ранний троллейбус на Невском, все время пыталась понять, что же за ночь такая случилась? Что за невероятные сны и сны ли это? Ну, Вова с котом, понятно, сон, а дальше? Вроде же вставала, домой собиралась? Или тоже – во сне? А рыжий найденыш?

Вот как вспомнила про Рыжика, так и полегчало: конечно, сон! Не может же котенок за пару часов цвет поменять! Потом еще таракан на туфле, куклы какие-то чокнутые, красный кот, превращающийся в воскового Петра. Волшебные сны, в жизни таких не видала! Хоть садись – книгу пиши.

В троллейбус поднималась уже совершенно успокоившейся, даже веселой: на работе выспалась, сейчас под душ, маму завтраком покормить, себя любимую омлетом побаловать, переодеться и на работу. Подставка вышла – загляденье! Пока вернусь – подсохнет. Можно второй слой накладывать. И еще попутно похвалила себя за то, что сумела удрать из Эрмитажа, не столкнувшись с директором.

Гнев котрифея

Директор, в минуту примчавшийся после испуганного, заикающегося звонка старшего смены, молча промчался к месту происшествия и застыл. Он не верил своим глазам: у подножья лестницы действительно лежала восковая фигура Петра. Неловко раскинувшаяся, с подогнутой ногой, будто император споткнулся о ступеньку и упал, но падая, успел подложить под голову собственный локоть.

– Как вы это объясните? – свистящим шепотом спросил Дмитрий Борисович. – Кто? Кто это сделал?

Насмерть перепуганные охранники молчали.

– Ожил, говорите? Наслушались бредней: оживает, оживает… Чего он, оживший, до места не дошел, а прямо на дороге разлегся?

Если бы директор кричал… или топал ногами… или даже кинулся на охрану с кулаками – было бы легче. Но он, казалось, был совершенно спокоен. Разве что из-под очков вылетали злые синие искры, обжигающие и без того разгоряченные потные лица охраны. Дмитрий Борисович Ларионов вообще не кричал. Никогда. Ни разу и никто не видел его ни злобным, ни раздраженным. Исключительно вежливый, даже холодный, он среди охранного корпуса носил уважительную кличку «Броненосец».

– Мистика, – развел руками только что прибывший майор из наряда милицейской охраны. – Так и в призраков поверишь…

– Призраки? – Директор сверкнул глазами, сунул глубоко в карманы сжавшиеся в кулаки руки. – Призраков у нас тут полно, как во всяком музее. Все, кто во дворце жил, – сегодня призраки! Только призраки, уважаемые, бесплотны, им не то что статую, листок бумаги не поднять. А вот над людьми они не властны, ни над теми, кто на службе кроссворды разгадывает или спит, ни над теми, кто по дворцу ночами шляется! Как сюда посторонние попали? Валерий Петрович, объясните!

– Да не было никаких посторонних, – мямлил красный и мокрый от пота старший смены. – Вы ж знаете – вахта, контроль… Разве кто в зале незаметно спрятался. Так невозможно же – видеокамеры везде. Двойной контроль – и мы, и милиция.

– И что ваши видеокамеры говорят?

– Ничего на камерах, пусто. – Валерий Петрович совершенно сник. Он и впрямь абсолютно не понимал, что произошло и как, оттого и тосковал. Безмерно, неизбывно. С одной стороны, директор прав, сам Пётр сюда прийти не мог, с другой – камеры действительно показывали совершенно пустой коридор ровно до того, как сработала сигнализация. Больше всего старшине хотелось сейчас завыть волком – длинно, протяжно. Чтоб нутро заглушить.

– А ваши камеры? – обернулся директор к милиционеру.

– То же самое, – развел тот руками, – пустота.

– Действительно, мистика, – недоверчиво ухмыльнулся Ларионов. – Хорошо. Допустим, кто-то незаметно, как вы утверждаете, остался в залах…

– Я не утверждаю, упаси бог! – еще больше перепугался старший охраны.

Директор одарил его таким взглядом, что Валерию Петровичу захотелось лечь рядом с Петром и умереть, превратившись в такую же восковую статую.

– Если кто-то остался в залах, – продолжил Ларионов, – как-то обманул камеры, учинил все это, куда он делся потом? Спокойно вышел? Миновав охрану, милицию, рамки, камеры… Так?

– Так, – кивнул майор. – Но никто не выходил.

– Интересное кино, – ехидно уставился на него глава Эрмитажа. – Никто не заходил, никто не выходил. Но если допустить, что все же кто-то вошел, но не вышел, где он сейчас?

– Где? – с надеждой уставился на директора майор, готовый немедленно бежать и ловить злоумышленника.

– Наверное, там же, где и был, в залах. Или есть другие варианты? Телепортировался? Улетел на метле? Скрылся под шапкой-невидимкой? Ну?

– Никаких проникновений, тащ директор, – вытянулся майор, – окна, двери, лестницы – все под охраной. Посты сразу усилили, вызвали дополнительные патрули. Здание оцеплено.

– Хорошо. А сигнализация почему сработала?

– Так этот же, – Валерий Петрович кивнул на Петра, – он… шел… Здоровый же… – смешался, смутился, замолчал.

– Шел. Ну-ну! Господа, – Дмитрий Борисович поправил очки. – Позвольте полюбопытствовать. Известна ли вам стоимость этой фигуры? – Никто не отозвался. – Правильно. Цены у нее нет. Бесценна. Сейчас осторожненько, как младенца из роддома, поднимаем Петра Алексеевича и переносим в Петровский зал.

Охранники сгрудились возле восковой фигуры императора, подняли. Тут же что-то тяжелое грохнулось на пол и покатилось.

– Я же сказал, как младенца! – раздраженно буркнул директор. – Что сломалось? Рука? Нога? – Подскочил к замершей с Петром на руках охране. Осмотрел фигуру: две руки, две ноги – все на месте. На правой ладони что-то темное, как ранка. Пригляделся – боже мой… таракан раздавленный. Словно император его собственной ладонью прихлопнул.

– Это вообще не от него, – майор что-то поднял с пола. – Игрушка какая-то. Кошка.

– Игрушка? – Ларионов, забыв про таракана, выхватил найденный предмет из рук милиционера. – Это… Бастет, Древний Египет. Пятый век до новой эры… – Он совершенно растерялся. – Зачем она тут? Как? – бережно поворачивая фигурку, внимательно оглядел ее со всех сторон. – Скарабей исчез. Вот тут во лбу у нее был скарабей… – Долго молчал, гладя кошку меж ушей, как живую, сглотнул комок в горле, мешающий говорить. – Вызвать всех хранителей для немедленного осмотра коллекций. Петровский и Египетский залы закрыть. О происшествии никому ни слова. Если что-то появится в прессе, уволю всех.

Валерий Петрович и майор тут же испарились – выполнять. Облегченно выдохнувшая охрана поволокла Петра наверх, директор, прижимая к себе статуэтку кошки, как величайшую драгоценность, шел рядом. Проследил, чтобы императора аккуратно усадили на трон, лично натянул красную перепонку на входе, поставил рядом одного из охранников: глаз не спускать! Уходя, обернулся к фигуре еще раз. Пётр поднял с поручня трона правую руку и махнул Дмитрию Борисовичу: ступай! Делом займись.

Нечаянная радость

Техас не сомкнул глаз всю ночь. Метался по тесной клетке, царапал ее когтями и думал, думал, думал. Не понимал, как могут спать остальные, неужели не понимают, что им предстоит? Ну хорошо, этот незнакомый котенок – совсем кроха, но кошки-то, кошки! Для поддержания угасающего боевого духа Техасу явно не хватало общественной поддержки, и он решил ее получить.

– Эй, девчонки, – позвал он, – спите, что ли?

– Уснешь тут! – пискнула беленькая в рыжую конопушку кошка.

– Давайте хоть познакомимся, – предложил Техас. – Я у вас тут недавно, мало кого знаю. Другими делами занимался.

– Зато мы тебя знаем, – подняла мордочку вторая, черная в редкую серую полоску. Я – Марфа, она Лилит. А ты – Техас. Самый главный тут кот.

– Был, – грустно вздохнул Техас. – Был самым главным. А теперь вот…

– Думаешь, это больно? – Лилит вопросительно взглянула на Техаса. – Галя сказала – мы ничего не почувствуем. Только потом, когда заживать будет, немножко поболит. Зато рыбы дадут сколько хочешь, – она мечтательно прижмурилась и облизнулась.

– И паштета, – добавила Марфа.

– Девки, вы дуры или как? – оторопел Техас. – Вы счастье на паштет променять готовы?

– В чем счастье-то? – хмыкнула Лилит. – Счастье, когда есть дом и еда.

– А любовь? – Техас начинал злиться. – А котята? Неужели котят не хотите?

– Неа, – замотала головой Марфа. – Что в них хорошего? Мы сами котятами недавно были, так из-за нас маму из дома на дачу выгнали, еще знаешь как холодно было! Снег лежал. А потом, когда мы родились, нас вообще утопить хотели. Мама нас в сарае между дров спрятала и следила, чтоб мы голос не подавали.

– Зато летом как хорошо жилось! – перебила Лилит. – Дети с нами все время играли. Кормили. У меня даже свой мячик на резинке был.

– И нас любили все, – грустно подсказала Марфа.

– Очень любили! Девочки в платья наряжали, в коляске катали. У нас еще братик был, Мурзик, ему шляпу с перьями сделали и сапоги. Мы даже театр представляли.

Обе кошки вдруг замолчали, насупились.

– Ну и? – поторопил Техас, – дальше-то что было?

– Ничего, – свернулась клубком Лилит. – Лето кончилось, да и все.

– Ясно, – кивнул Техас, – дальше можете не рассказывать. Дети уехали в город, вас бросили.

– Они маму с собой забрали…

– А кто у вас мать?

– Она очень красивая – норвежская лесная.

– Неужели? – Техас расхохотался. – Тогда тем более все понятно. Вы-то ни одним боком на норвежек не тянете, чистые дворняжки! Отец известен?

– Нет, – теперь уже и Марфа скучилась в грустный клубок. – Маму за нас сильно ругали, обзывали, даже били…

– А как вы с дачи сюда попали? Сами дошли? – Техас вспомнил свой печальный исход из Коломны.

– За Мурзиком мальчик приехал, который его сильно летом полюбил, мы думали, нас всех вместе забирают, даже когда нас в мешок посадили, не поняли, почему Мурзика отдельно в машину, а нас в багажник. Так в завязанном мешке и бросили. Галя сказала, что прямо из-под колес мусоровоза нас выхватила.

– Повезло вам, девки, – помолчав, сделал вывод Техас. – На даче зимой вы бы точно загнулись. А может, и нет. Встретили бы местного кота, лямур-тужур и все такое, жили бы в каком-нибудь теплом сарае, котят нянчили. А тут без вариантов: хочешь жить в тепле и сытости – пожертвуй самым дорогим.

– Чем? – в один голос спросили кошки. – У нас же нет ничего!

– И не будет, – подвел итог Техас и затих, грустно понимая, что обратился не к тем и не с тем. – Ладно, забыли. Пустое!

Полежал еще немного, молча, подумал. Сам себя отругал за несвойственное уныние, встрепенулся:

– Девки, слушай сюда. Мне надо позарез отсюда выбраться. Поможете?

– Как? – разом насторожились кошки.

– Как только услышите, что дверь открывается, орите изо всей мочи.

– Зачем?

– Надо. Просто как будто вас режут. И бегайте по клетке.

– Где ж тут бегать? – удивилась Марфа, тут и лежать-то тесно.

– Тогда прыгайте, бейтесь о стенки. Короче, привлекайте к себе внимание, будто случилось что-то страшное.

– А что случилось? – заинтересовался проснувшийся Мимир.

– Тебя не касается, – грубо оборвал Техас. – Хотя… Можешь тоже поорать, для компании.

– А ты?

Всем стало любопытно. В своем углу даже завозился беспробудно проспавший все это время пятый обитатель кандейки, совершенно всем незнакомый черепаховый кот. Когда он встал и повернулся к обществу, все одновременно поняли: кот очень старый.

– Опа, явление! – хмыкнул Техас. – А мы все думали – ты мертвый.

– Я живой, – сообщил черепаховый. – Филя. Домашний, у реставраторов Тони с Мишей живу.

– А здесь как? – поразился Техас. – Вроде не мальчик. Чего вдруг?

– На операцию вместе с вами поеду, – спокойно доложил Филя. – Пора.

– Зачем? – оторопел Техас. – Чего вдруг на старости лет?

– Вот именно, что на старости, – согласился черепаховый. – Сил уже совсем нет, а гормон играет. Побегу за кошкой, обессилею и потеряюсь, потом хозяева меня ищут. Несколько раз такое было. Однажды чуть вообще не замерз. Спиртом оттирали.

– Чудеса, – покрутил головой ошеломленный Техас. – Что, других способов, кроме операции, нет?

– Все перепробовали, – Филя вкусно зевнул, видно было: операции не боится, скорее, даже ждет. – Таблетки давали, уколы делали – без толку. Только график смещается. Вместо марта в июне с ума сходить начинаю. Или в декабре. Собой совсем не владею! То на шторы прыгать начинаю, то мебель деру, то все углы изнахрачу. На Новый год на елку прыгнул, все игрушки перебил, лампочки поперекусывал. И ведь не со злости или из вредности, все природа проклятая! Тоня давно хотела меня… того, Миша не давал. Мужик. А позавчера я Тониной маме в сапог кучу наложил. Сам не знаю, как вышло. Тоня Мише ультиматум объявила: или везем кота к ветеринару, или я ухожу. Позвонили Гале, она говорит: как раз кошек собираю. Меня и привезли. Так что я сам, по доброй воле.

– Дела! – Техас недоверчиво крутил головой. – Первый раз в жизни… Чтобы кот… сам…

– Да хватит мне уже, – махнул лапой Филя, – за десятерых нагулялся. Пора и о душе подумать. А ты, конечно, если намылился, беги. Гуляй, пока молодой, мальчик. Что, говоришь, делать надо? Орать? Так это я умею! Так орал, что соседи в стены стучали. Только я прослушал, как наш концерт тебе практически поможет?

– Я прикинусь мертвым, – заговорщически понизил голос Техас. – Замру без движения. На всякие там кис-кис отзываться не буду. Главное, чтоб хвост не подвел, он же иногда самопроизвольно дергается.

– Да забей, пусть дергается. Типа, ты еще не совсем мертвый, но уже и не так чтобы живой.

– Мудро, – согласился Техас. – Мертвяка, пожалуй, и вытаскивать из клетки не станут, а живого – вполне.

– Да-да, – добавил Филя, – и про глаза не забудь. Глаза – первое дело, они тебе начнут в глаза фонариком светить, а ты крепись, но не моргай. Я так делал, когда за кошкой рвануть хотел. И тело должно мягким быть, как без костей. Лапу поднимают, она падает.

– Спасибо, – расчувствовался Техас, – ты настоящий друг. Не забуду.

– А потом как? – влезли в диалог умиравшие от любопытства кошки. – Галя клетку откроет, а дверь-то закрыта!

– Кого-то же она на помощь позовет, – резонно возразил Филя. – Если кот загибается, врач нужен! Побежит звонить. Тут надо сразу возле дверей позицию занять: только она дверь приоткроет – шасть – и ты снаружи. Я так всегда из ванной сбегал. Запрут меня, я притаюсь, будто сплю. Знаю: рано или поздно все равно зайдут – руки помыть или пописать. Ну и дальше все от ловкости и скорости зависит. Оп! И я уже на люстре. А она у них дорогущая, старинная, Миша три года ее реставрировал, сорвется – хана раритету. Пока Тоня прощения не попросит, пока не поклянется на улицу выпустить, ни за что не слезал!

– Ну ты, конечно, молоток, – восхищенно причмокнул Техас. – Видно, давал жизни. Как терпели столько лет?

– Любили, – односложно пояснил Филя.

– Значит, договорились, – подвел итог Техас. – Утро уже, скоро Галя придет. Все слушаем дверь.

– Я тоже хочу! – вдруг подал голос Мимир. – Я с вами!

– Куда это ты со мной? – вздыбился Техас. – Зачем?

– Мне тоже очень надо наружу. Я думал, что вы еще ночью сбежите и бабушку мою приведете, а вы тут. А она переживает, где я потерялся. Мне теряться никак нельзя, на меня вся надежда, потому что я – Красный кот.

Этот малопонятный детский лепет, похоже, никого не заинтересовал. Только Лилит, пристально вглядевшись в котенка, вдруг с удивлением протянула:

– Или я сплю, или у меня глюки. Гляньте, как он за ночь вырос! Едва в клетке помещается!

– И цвет поменял, – еще более удивленно поддержала ее Марфа. – Когда принесли, был наполовинку, я еще удивилась: слева серый, справа черный, как по линейке. А сейчас весь серый!

– Я не серый, я красный! – выкрикнул обиженный Мимир.

В это время в замке шевельнулся ключ.

Без вины виноватые

Никогда еще Шона не чувствовала себя такой опустошенной и беспомощной. Эта ночь, принесшая вначале мрак и страх, потом озарившаяся надеждой, закончилась полным фиаско. И в этом не было ничьей вины, кроме самой Шоны.

Как могла она отпустить Котриатора одного гулять по дворцу? Как могла не предусмотреть его маршрут и не подстраховать? Конечно, оправдание всегда можно найти: торопилась к дворовым, после того как Котриатор взял на себя Мут-Сохмет, решила, что теперь все силы следует бросить на спасение Мимира.

Итог не просто плачевный, ужасающий. Не уследив за временем, Красный кот вернулся в исходное котриаторское состояние прямо в коридоре. Там же осталась и прихваченная Петром – неизвестно для каких целей – Баст. Теперь Баст в кабинете котрифея. Без волшебного скарабея, наполняющего ее силой. То есть она не сможет заместить Сохмет, не сможет противопоставить ипостаси зла ипостась добра. И, пробудившись к ночи, великая и ужасная, напитавшись полной луной, закончит свое страшное черное дело.

Возле Петра выставлен круглосуточный пост – второй раз номер с Красным котом не удастся. Мимир по-прежнему в клетке. Во дворце и вокруг него – у каждой двери и подворотни – милиция. Задействовали резервную систему камер наблюдения, теперь каждая щель просматривается. Патрульные машины описывают кренделя и круги вокруг всего комплекса и внутри дворов. В таких условиях штурм, на который решились дворовые, становится невозможным: их в минуту затопчут и передавят.

В Эрмитаже объявлено чрезвычайное положение, поднятые ни свет, ни заря хранители примчались во дворец, и теперь шаг за шагом ревизуют свои владения. Значит, совсем скоро обнаружится и пропажа Скифского кота, который сидит под замком в доме Богарди.

Да еще кэльфята набедокурили – Снотра не уследила. Невидимыми шли все время за котрифеем в зал Петра, а когда того усадили, додумались помахать котрифею петровской рукой…

«Какой из меня котриарх? – ругала себя Шона. – У этого слова даже рода женского нет, что вполне справедливо».

Котриархами у кэльфов всегда были мужчины. И это правильно. Шонхайд заняла этот пост вынужденно и временно – как регент (и у этого слова тоже женский род отсутствует!) малолетнего Мимира. По всему выходило: Мимир станет отличным котриархом – порукой тому гены и образование, и ждать-то оставалось недолго – вот-вот превратится в Красного кота и возглавит кэльфийское сообщество, тут все и начало рушиться.

«Ронни, Ронни, – мысленно обратилась Шонхайд к своему племяннику, отцу Мимира, – как не вовремя ты ушел! Какая нелепая и дикая смерть!»

Вспомнился тот черный день, вернее, белая ночь, уже почти утро, сладкий туман над пустой Дворцовой, теплые от дневной жары ступни Атлантов. Они вышли на улицу все вместе – Шона, Лирай, Ронни и Тьютти. Из-за Тьютти и вышли – она дохаживала последние дни перед родами, очень хотела прогуляться. Ронни повел жену к Зимней канавке. Понятно, они оба были невидимыми – как еще в городе?

А дальше вообще туман, черный, непроглядный – до сих пор не рассеялся. Невесть откуда-то возникший звук мотора, сразу резкий, опасный. Волна горячего воздуха, ударившая по лицу, слабый крик… или стон… И тишина.

Красный кабриолет, со стоящими в нем радостно что-то вопящими подростками, просвистел с Миллионной по Дворцовой, взвизгнул возле Александровской колонны, разворачиваясь, и умчался по набережной Мойки.

Когда Шона с Лираем подбежали к Зимней канавке, Ронни уже не дышал. Тьютти, вся в крови, едва шевелилась. Успели донести до дома, врач стал хлопотать: уколы, срочная операция, кесарево. Первым извлекли Мимира, вполне здорового и живого, а вот близняшка, девочка, даже вздоха не сделала. Тьютти увидела сына, улыбнулась и в ту же секунду ушла вслед за Ронни и дочкой. Не захотела оставаться здесь без них.

Так Шона и стала для малыша мамой-папой, бабушкой, наставницей, опекуншей, регентом, короче, самым родным существом.

Кэльфы, собравшись, решили никаких новых выборов не устраивать, в конце концов, жизнь налажена, неожиданностей не предвидится, Шонхайд – прямой потомок первого Котриарха, пусть и руководит. Она не сильно-то и возражала: порядок в сообществе идеальный, все заняты, все при деле, лентяев и неумех среди кэльфов сроду не водилось, ни интриг, ни скандалов, вся суть руководства в том, чтобы общественные советы вовремя проводить, ну и если спор какой, пытаться уладить. К тому же родственники всегда на связи. Помогут, подскажут. Сейчас не восемнадцатый век, шерстинками письма слать не надо. У кэльфов системы связи наисовременнейшие, людям до таких еще расти и расти.

И вот.

– Можно? – Богарди, Снотра с Лираем, самые близкие кэльфы. Вошли, переминаются. Вроде и начать разговор кому-то надо, а с чего начинать? О чем говорить?

– Шона, – Снотра все же решилась. – Прежде всего, это, заметь, общая точка зрения, перестань себя винить. Ты сделала все, что могла, даже больше. Никто из нас и подумать не мог, что Котриатора можно обратить в Красного кота.

– Я тоже, – согласилась Шона. – Если б он сам не сказал…

– Мы выиграли главное, – вступил Богарди, – время. Есть целый день, чтобы придумать, как быть с Мут-Сохмет.

– Если мы не спасем Мимира, все остальное уже не будет иметь значения, – перебила его Шона. – Вы это понимаете?

– Потому и пришли, – кивнула Снотра. – У нас есть идея.

– Идти на поклон к котрифею? – Шона усмехнулась.

– Откуда ты знаешь?

– А других вариантов просто не существует.

– Да, – согласился Лирай. – Но с чем идти?

– Не знаю, – развела руками Шона. – Не знаю…

– А мы знаем! – радостно обняла ее Снотра. – Давай, Лирай, излагай.

– Надо повторить операцию «Обретение шедевра». Как тогда с Екатериной Великой. Помнишь, с чего Эрмитаж начался?

– Помню, конечно. Только где мы шедевр возьмем? Все посчитано, все описано…

– Ты меня всегда недооценивала, – Лирай делано обиделся. – Кто-то лучше меня здешние сокровища знает? Хранители? Или котрифей?

– Ладно тебе, – махнула рукой Шона. – Не хвастайся. – Неужели правда что-то отыскал? Когда?

– Давно. Придется каяться в преступлении.

– Лирай, кончай придуриваться, не время, – оборвала Снотра. – Не в преступлении, а в мистификации. Вполне нормальное дело, привычное. Для эльфов, во всяком случае.

– Ладно, уговорила, – хохотнул Лирай. – Шарю, значит, я как-то в запасниках. Может, по сотому, может, по тысячному разу. Неважно. Там в одном зале шкаф стоит. Тяжеленный, дубовый, старинный, плотно так к стене придвинут, лет двести никто с места не трогал. Что меня дернуло за него глянуть? Интуиция, скорее всего. Вроде между шкафом и стеной что-то стоит. Я это «что-то» вытянул, смотрю – Голциус, подлинник. Рисунок пером «Вакх, Церера, Венера и Купидон», утерянным считался, эльфы его по всей Голландии четыреста лет ищут, а он, оказывается, вот где. Примерно начало семнадцатого века. Голциус тогда своей гравюрной мастерской владел, к живописи только-только подступался. Шедевр маньеризма!

– Лирай, ну эту историю все знают, она даже в Летописи вошла: как ты нашел, как мы все потом позволили нашему земляку Херберту Хаверкамп-Бегеманну «найти» этот утерянный шедевр за эрмитажным шкафом, как мир ликовал, когда экспертиза подлинность подтвердила. Ты – молодец, ты лучший искусствовед в эльфийском, кэльфийском и человеческом мире. Давай уже к сути переходи.

– Перехожу. – Лирай почесал шею, сморщился. – В гостиной моей висит, видела?

– Конечно. Отличный фантом.

– Фантом в экспозиции. У меня оригинал.

– Как это? – Шона открыла рот и уставилась на Лирая как на пятьдесят третье чудо света. – Шутишь?

– Нисколько. Чего ты рот открыла? Не знаешь будто, что это для эльфов в порядке вещей. Будто в эльфийских домах не была, шедевров не видела.

И была, и видела, и знала. Подмена шедевров для эльфов – обычное дело. Благо, что копии они создают, ничем не уступающие оригиналу. Особая техника: сначала творится фантом, а потом этот фантом материализовывается. Получается совершеннейший аналог. Иногда и сами эльфы затрудняются сказать, который из двух – чей. Но благодаря именно этим их трудам множество шедевров живо и здорово и ждет своего часа выхода в свет, хотя в человеческом мире они считаются утраченными.

Но кэльфы этим не занимались никогда!

Их неписаный кодекс, внедренный в гены кэльфов еще первым Котриархом Мимиром, предписывал все найденные сокровища отдавать людям, потому что главной целью российской диаспоры кэльфов, смыслом их жизни в Петербурге было именно создание музея, его развитие и расширение, ну и, соответственно, присмотр за коллекциями. «Нечего по домам растаскивать, – говорил Мимир, – для вас весь дворец – дом, это и так все ваше».

– Зачем? – только и спросила Шона.

– Да, понимаешь… И маньеризм я не очень люблю, и цвета в рисунке нет. То есть со всех сторон не мое. И не собирался даже. А разглядывать стал, смотрю, в самом уголке под копытцами сатира – кошечка. Маленькая такая, серенькая, пушистая. Ясно, зашифрованная цветами и листьями. И так мне ее жалко стало! Не увидит же никто, не поговорит, не погладит. Ходил я к ней частенько, навещал, погулять выпускал. И так привязался, как к кельфёнку родному! Тоскливо ей одной за шкафом, грустно Все думал, что делать, как ее к себе забрать? Чезаре Тюбино подсказал.

– Кто?!

– Ну, помните его знаменитую шутку с Леонардо?

Еще бы не помнить! В середине девятнадцатого века в Милане случилась сенсация, вернее сказать – чудо: обнаружили неизвестную работу Леонардо да Винчи «Мадонна с кошкой». Юная золотоволосая Мадонна, голый крепыш на ее коленях, а между ними – рыжий котенок. Восторгу публики не было предела, искусствоведы, проведя тщательнейшее исследование, единогласно признали: Леонардо, вне всяких сомнений. И объяснение, почему картина столь долго пряталась, тоже нашлось: сам мастер не хотел ее выставлять. Датировка – 1478 год, позднее Средневековье.

Когда в тринадцатом веке святой Фома Аквинский объявил крестовый поход против колдунов, его последователь, францисканский монах Бертольд фон Регенсбург пошел еще дальше, назвав главными пособниками колдунов и ведьм… кошек.

– Кошачье дыхание источает чуму! – неслось с церковных кафедр.

– Еретик потому и называется еретиком, что он похож только на одного зверя – на кота!» (keter – еретик, kater – кот).

– Уничтожай этих исчадий ада! Сожги! Утопи! Распни!

Европа сошла с ума: церемонии уничтожения кошек собирали на площадях огромное количество людей. Отловленных кошек связывали между собой в виде пирамиды и разводили костер. В иных городах пирамида заменялась железной клеткой, и народ с любопытством наблюдал за мучениями несчастных, делая ставки, какая из дьяволиц продержится дольше. Чем громче вопили кошки, тем радостнее веселилась площадь.

Подвешенные за лапы на дерево живые животные служили мишенью для лучников и копьеносцев, их засмаливали в бочках, разрывали надвое, привязав за лапы к лошадям, сбрасывали с высоких башен на стекло и камни.

В Милане, где в то время работал Леонардо, добропорядочные меломаны с удовольствием ходили слушать «Кошачий орган» – клавиши при нажатии прищемляли привязанные к ним кошачьи хвосты, чем сильнее рыдали кошки, тем выше возносились молитвы прихожан.

На кошек сваливали все болезни, беды и несчастья.

Ровно в то время появился и печально знаменитый «Молот ведьм» – практическое руководство для инквизиции, где кошка однозначно объявлялась пособником дьявола.

Вакханалию ужаса не останавливали даже нашествия крыс, несущие непрекращающиеся эпидемии чумы, в результате которых вымерла треть Европы.

То есть люди нашли единственного виновника, уничтожение которого сулило им спокойную и благостную жизнь.

Мог ли Леонардо в такой ситуации представить публике «Мадонну с кошкой»? Ответ очевиден: его бы самого сожгли на костре…

Почему же это не насторожило экспертов, исследовавших картину? Да только лишь потому, что в архиве великого художника сохранились несколько набросков пером и тушью именно кошек с младенцами. То есть задумка написать именно такую Мадонну у него была. А если была задумка, почему бы не состояться самой картине? Кто-то неизвестный, спасибо ему, хранил полотно все это время, берег, передавал по наследству, дождался, когда массовое помешательство сошло на нет и преследование кошек прекратилось. И вот – чудо!

Картина пошла по выставкам, вызывая восхищение и восторг.

А через полвека после обретения миром шедевра Леонардо да Винчи ушел к праотцам известный итальянский художник Чезаре Тюбино, великолепный копиист. Предсмертное письмо Тюбино произвело сенсацию не меньшую, чем обретение шедевра да Винчи. Он признался, что «Мадонна с кошкой» – его работа, так сказать, шутка непризнанного гения. Копируя по заказам работы Леонардо много лет, он настолько тщательно изучил его стиль и методы, что смог нарисовать «Мадонну с кошкой» не хуже, чем сам Леонардо.

После этой нашумевшей истории и в Эрмитаже занялись более предметным изучением наследия Леонардо. К тому времени петербургская коллекция насчитывала целых двадцать четыре работы мастера. Оказалось, подлинных всего две – «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Литта». Остальные – леонардески, то есть работы учеников гения, его последователей и подражателей.

– То есть ты решил сделать копию? – переспросила Шона. – Не фантом, а именно копию? Несмотря на запрет?

Лирай виновато кивнул, но тут же приободрился.

– Сначала, конечно, фантом сотворил. Потом материализацией занялся. Долго маялся, никак цвет уловить не мог. Коричневая тушь какого-то особого оттенка, да и лет-то рисунку сколько! Честное слово, с маслом работать намного проще.

– Ты что-то еще из коллекций прихватил? – побледнела Шона.

– Да нет, – Лирай махнул рукой. – Но тренируюсь же. С кэльфятами занятия как проводить? А так, себе, только эту. Исключительно из-за кошки. Да вы ее все знаете. Лала, у меня живет.

Лалу действительно знали все. Красивая серая кошка, зеленоглазая, с белой грудкой. Молчаливая, скромная. Из дома Лирая практически не выходит. В мероприятиях не участвует. Думали – характер такой, а она, оказывается, просто шедевральная.

– Ну и?

– Дальше все просто. Подлинник повесил у себя, вы все решили: фантом. А фантом материализованный, то есть копию, засунул обратно за шкаф. Его-то Херберт и «нашел». Я специально уголок вытянул, носом его туда ткнул. Как у него руки тряслись! Потом весь покрылся: не может быть, говорит, у меня бред! Голциус… На полу разложил, рядом ползает, в лупу рассматривает: неужели подлинник? Ну а дальше вы все сами видели. Какой шум поднялся, сколько народу понаехало. Экспертизы, исследования, заключения. Если бы, конечно, кто-то хотя бы засомневался, я бы еще тогда признался. А так все прошло как по маслу. И всем хорошо.

– Хорошо? – Шона возмущенно вскочила. – Ты обманул весь мир. Хорошо?

– Шона, – вмешалась Снотра, – давай с моралью потом. – Повернулась к Лираю. – Молодец! Хотя, конечно… Ладно, забыли. Согласись, Шона, это шанс.

Шона долго молчала. Ситуация, конечно, была вопиющей, но она действительно давала шанс. Мимиру, кэльфам, всему эрмитажному собранию, в конце концов!

– Да… но… Придется идти к котрифею, представляться, то есть все рассекретить… Как он к этому отнесется? Он же о нас ведать не ведает, решит, что с ума сошел.

– Котрифей не решит. Во-первых, он мужик крепкий, Броненосец, одно слово, а во‑вторых, все дворцовые легенды знает. Как там нас в них называют? Эрмиты? Вот мы эрмитами перед ним и явимся.

– А насчет Мимира как объясним?

– Да просто скажем, что это наш котенок, отдайте. Отдаст, куда денется. За подлинник-то Голциуса! Только у меня условие.

– Какое? – насторожился доселе молчавший Богарди. – Надеюсь, не криминальное?

– Лалу оставлю. Не отдам. Ее на рисунке все равно никому не видно, пусть у меня живет.

Никто не возражал.

Спорили, рассуждали и прикидывали еще целый час. В конце концов решили, что к котрифею идти надо, но информации дать самый минимум. То есть, мы вам Голциуса, вы нам Мимира. И живем как прежде, друг друга не касаясь. Места жительства не рассекречивать. О превращении Петра молчать, о Бастет – тоже. О Мут-Сохмет впрямую не предупреждать, а попросту заставить котрифея ей на колени чего-нибудь из собственного кабинетного бара плеснуть. Ненароком пусть прихватит какую-нибудь сувенирную бутылочку – по дороге к Голциусу Египетский зал не миновать. Сохмет тогда нынешнее полнолуние спокойно проспит, а к следующему уже и Мимир покраснеет. Голциуса доставить к котрифею со всеми мерами предосторожности, то есть создав мощную завесу невидимости, которая исчезнет лишь тогда, когда котрифей согласится на все условия.

– Да, – спохватилась Шона, – Богарди, надо еще Скифского кота на место вернуть.

– Как вернешь? Уже обнаружили, что отсутствует. Разве что куда-то подбросить?

– Не учить же тебя! Действуй. Котрифей сразу спокойнее станет, когда все найдется, скарабея бы еще отыскать и отдать прямо в руки, он бы точно растаял…

– Шона, – Снотра задумчиво остановилась на пороге. – А что, если нам после всего этого котрифею память заблокировать? Зачем ему лишние знания? Умножающий познания…

– Тогда, может, и Голциуса обратно за шкаф спрячем? – мимоходом поинтересовался Лирай.

– Нет, Лирай, это уж совсем нечестно. Решили отдать, значит, отдаем. А с памятью… Пожалуй, да.

Ностальгия

Принимая душ, переодеваясь, готовя завтрак для мамы, Маргарита Владимировна не переставала радоваться, что так удачно ускользнула из Эрмитажа, не столкнувшись с директором. В голове метались какие-то обрывки ночных сновидений, удивляя красочностью и полной нелепицей. Под ногами путались кошки, требуя еды и внимания. Один лишь черная Мадлен вела себя странно: забравшись в одиночестве на холодильник, внимательно следила за общей суетой, стреляя зелеными искрами в хозяйку.

– Мадлеша, иди поешь, – позвала Крюча.

Кошка тут же демонстративно зажмурилась, делая вид, что спит.

За окном по-прежнему шел дождь, уже не ночной ливень, но все еще довольно плотный и нудный. Поскольку зонт остался где-то на работе, Маргарита Владимировна решила вместо плаща надеть куртку с капюшоном. Не очень элегантно, зато практично. И руки свободны.

Доехала до Невского, отчего-то выскочила на две остановки раньше у Казанского собора, и, срезая угол, пошла вдоль Грибканала, намереваясь выйти к Эрмитажу через Конюшенную по Мойке.

Уже почти у Мойки, на углу двух Конюшенных – площади и переулка – ни с того ни сего спустилась в подвальный магазинчик. Сто раз мимо пробегала, ни разу не заглядывала, а тут ноги сами по ступенькам вниз шмыг-шмыг-шмыг.

Просто стояла и глазела по сторонам. В небольшом винном отделе над одной из боковых полок висела фломастерная надпись «Nostalgia», Под ней кривилось уже по-русски: «Вспомни лучшие моменты жизни!!!» Ниже красовались пузатая бутылка «Солнцедар», перевитый шпагатом бочонок «Гамзы», причем «Гамза» было написано тоже по-русски, белая поллитровка с огненными перчиками на черном фоне – «Перцовка», «Жигулевское» пиво, белое с аистом и медалями вино «Алиготе», желтый «Алабашлы», «Портвейн 72 розовый», портвейн «Кавказ», вермут «Розовый крепкий» и – чудо – грязно-желтая этикетка, синие буквы «Портвейн белый 777, Азербайджанское вино, 18 градусов. Гост 7208—84 Госагропром Азерб. ССР».

– Это что, всё настоящее? – Маргарита Владимировна не верила глазам.

– Конечно! – важно кивнул продавец. – Бери, не бойся. Все берут молодость вспомнить, назад еще никто не приходил.

– Что, как выпьют, так трендец? – засмеялась она, но рука сама полезла за кошельком, вытянула тысячную купюру. Момент, и зеленая бутыль ухнула в сумку, сразу затяжелив плечо.

– Подарок от заведения, – продавец протянул граненый стакан, пыльный, залапанный, будто лет двадцать пролежавший в мусорном ведре.

– Зачем? – брезгливо отодвинула Крюча. – Не надо.

– Не боись, говорю, он специально такой. Для правдоподобия. На самом деле новый, чистый, глянь, как скрипит! – продавец провел пальцем по гладкому верхнему ободу, вызывая характерный скрип.

– Вот это сервис! – засмеялась Маргарита Владимировна, отправляя, стакан вслед за бутылкой.

Удивительный магазин! Как раньше не знала?

Вышла на Мойку. Неожиданная покупка вновь проявила в голове ночные видения. Вспоминался Вова, вихрь сумасшедшей любви, тупое пьяное расставание – сама виновата, думала: еще помиримся, он не простил.

Спустилась к воде. Присела на мокрые ступеньки, подстелив полиэтиленовый пакет. Дождь все так же нудил, но у самой воды это практически не ощущалось. Просто Мойка будто бы стала пушистой, как кошачья шкурка. В сумке тяжело бултыхалась бутылка, явно просясь наружу.

Не задумываясь о том, что делает, Крюча извлекла портвейн, примерилась: хотела, как в юности, сорвать пластмассовую головку зубами – у них всегда это отлично выходило, как только зубы уцелели? Прикусила, попробовала потянуть – никак. Рисковать не стала – месяц назад заплатила за реставрацию переднего зуба почти восемь тысяч – треть зарплаты. Достала маникюрную пилочку. Подковырнула, раскачала, пробка все равно не соскакивала. Подделка, сделала вывод Крюча.

– Сударыня, вам помочь?

С парапета жадно смотрело на бутылку непонятного возраста и пола существо – замызганное, обмотанное рваным шарфом, в вязаной шапке-дебилке. Ноздри существа растопырились так недвусмысленно, что стало совершенно ясно: ее отказ будет равносилен чистейшему геноциду.

– Давай, – махнула рукой.

Существо скатилось по ступенькам, оказавшись вблизи тщедушным мужичком. Он ловко перехватил бутылку, щелкнул пробку зубами. Как они когда-то. Красный воспаленный кадык шагнул вперед из-под шарфа, тут же стыдливо спрятался, мужичок жадно облизал губы:

– Глотнуть дашь за работу? С одна тыща девятьсот… – закатил глаза, видимо, что-то усиленно подсчитывая, – короче, с детства не пробовал. Вкус забыл.

– Пей, – пожала плечами, – не жалко.

– Из горла, что ли? – Мужичонка засомневался. – Некультурно.

– А, вот, держи, – вспомнила про стакан.

Собутыльник набулькал треть, придержал бутылку, ожидая команды.

– Лей еще, не стесняйся. Мне хватит!

Обрадованная рука щедро одним движением наполнила стакан до краев:

– Ну, за тебя, красавица! Дай бог жениха хорошего, чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил. Чтоб с похмелья не болел и в постели все умел!

Маргарита Владимировна даже хихикнуть не успела на эту скороговорку, а стакан уже сделался пустым и чистым. Будто из него и не пили.

– Хорошо! – Мужичок вытер губы. – Где ты, детство золотое? Где ты, галстук красный мой?

– Еще? – смеясь, спросила Крюча.

– Нет-нет, мадам, мне хватит. Норма. – Мужичок церемонно поднялся, художественно закинул на плечо размотавшийся шарф. – Это ж я так, исключительно чтоб вам компанию поддержать, гляжу – такая романтическая дама и – скучает. Спасибо. Бегу, дела. – Испарился.

Маргарита Владимировна покрутила в руках стакан. Граненое винтажное изделие было совершенно чистым и… сухим. Почему-то это даже не удивило. Плеснула себе на донышко, на фоне серой пупырчатой воды портвейн светился загадочным янтарно-розовым светом. Понюхала. Пахло душными летними ночами, сладостью запретного секса, чем-то еще – давним, неуловимым, точно как во сне – счастьем.

Глотнула. По языку в горло побежал, обжигая, сладко-горький ручеек, толстый, липкий, подпалил гортань, стек внутрь.

Надо же. Совсем не противно.

Только куда я теперь с этой бутылкой? В Эрмитаж охрана не пустит: найдут в сумке портвейн – стыда не оберешься. Но ведь и тут не оставишь – жалко!

Достала из сумки вечную спутницу – пластиковую поллитровку с водой, выплеснула содержимое, осторожно перелила туда портвейн, напоив летним запахом гранит парапетов, красоту близлежащих домов, веселую мокрую Мойку. В бутылке еще что-то булькало.

Оставлю тут. Вдруг кому пригодится?

Только встала…

– Дама. Мадам. Синьора. Сударыня. – Давешний мужичок вновь материализовался у парапета. – Я так и знал, что вы всё не выпьете. Разрешите товарища угостить? Болеет очень от несчастливой любви.

Крюча лишь махнула рукой: бери – и отправилась на работу.

Уже у самых Атлантов вспомнился новый кусок сна: найденыш из клетки, за ночь выросший в огромного красного кота, вдруг превращается в Петра Первого. Потом вой сигнализации, перепуганный охранник Сережа. Нет, сигнализация и Сережа – это уже наяву, когда проснулась. А Пётр и кот, конечно, во сне. И еще какие-то куклы, много…

А вдруг ее во всем обвинят? Все-таки она там единственная оставалась. Директор особо и разбираться не станет, уволит, да и все.

Постояла немного у входа во двор, оглядывая пространство через кованую решетку. Все как обычно. Народ косяком, очередь в кассы шуршит. По дорожке самым малым ходом тарахтит желтый мусороуборщик. Водила, может, и хотел бы побыстрее – нельзя. Кругом дорожные знаки «Осторожно, кошки!», таких, наверное, в мире нигде больше нет, только у них в Эрмитаже.

У вахты чуток сдрейфила: страшновато, а вдруг это и не сны были? И, не заходя в лабораторию, шмыгнула наверх в Петровскую галерею, загадав: если Пётр на месте, все будет хорошо.

Пётр сидел такой, как всегда, задумчиво созерцая вечность.

Маргарита Владимировна с облегчением выдохнула, перекрестилась и уже совершенно спокойная пошла в лабораторию.

Заветы пророка

Котофанка Галя дошла до конца документа, закрыла файл, потянулась.

Спина затекла, глаза слезились, но она все равно тихонько радовалась, что пришла на работу так рано и успела, наконец, доделать то, что никак не могла закончить вот уже вторую неделю.

В своей изолированной цокольной каморке она не слышала ни сирены сигнализации, ни топота патрулей, соответственно, и понятия не имела о грандиозной шумихе, накрывшей Эрмитаж на рассвете. Включила чайник – можно, наконец, и перекусить, откинулась в кресле, отдыхая.

– Галя, тук-тук, можно к тебе? – за дверью, смущенно улыбаясь, стоял Теймураз, эрмитажный плотник, одетый не в рабочую спецовку, а в новые черные брюки и новый же голубой пуловер, из-под которого выглядывала белая рубашка.

– Заходи! – Галя снова обрадовалась, что успела закончить работу. – Чаю хочешь?

Теймураз обладал тремя достоинствами: золотыми руками и полной безотказностью. За это в Эрмитаже его любили все. А Теймураз любил кошек. Это и было его третьим достоинством. Чуть ли не ежедневно он угощал подвальных обитателей молоком. Приносил разливное в бутылке и обходил по очереди кошачьи миски. Сегодня в одном подвале, завтра в другом.

– Спасибо, я уже завтракал, у меня к тебе серьезное дело. – Обычно серьезные дела были у сотрудников к Теймуразу, он же никогда ничего ни о чем не просил, по крайней мере, Галя о таких случаях не знала. – Помощь нужна, – стесняясь и краснея, сообщил он.

– Денег до зарплаты? – сообразила Галя, уже доставая кошелек.

– Нет, нет, что ты! – Теймураз покраснел еще больше. – Мне кот нужен.

– Кот??? – Галя даже присела от неожиданности. – А! Поняла! Котенка домой взять хочешь! – Теймураз замотал головой – нет. Да и куда ему котенка – в общежитскую комнату на пять коек? Тоже, придумала. – Кот, значит. Какой? Зачем?

– Брат сегодня женится. Праздник.

– А я думаю, что ты такой нарядный, теперь понятно.

– Кот на свадьбу нужен.

– Обычай у вас какой, с котом связанный? – Галя уже разливала чай. – Как у нас, кошку первой в дом пускаете? Или другое что, расскажи!

– Нет, мне для фотографии надо. Брат сказал, у вас на свадьбах обязательно с котом фотографируются на счастье. Он же таксистом работает, говорит, как свадьба на набережную приезжает, так молодые обязательно с котом снимаются.

Галя расхохоталась:

– Да нет никакой такой традиции! Это наша святая троица – Василий, Трофим и Мартин придумали. От них все пошло. Нравится им, понимаешь? Фотомодели хвостатые! Позавтракают – и на работу. Так что если твой брат на набережную с невестой приедет, они точно там будут. Любого выбирай.

– Нет, Галя, четно скажу: брат по городу кататься не будет, они в мечеть поедут. Там хотят с котом сфотографироваться. Поэтому и прошу. Я обратно привезу, не потеряю! Накормим-напоим, честное слово!

– Тёма, а кто их в мечеть с котом пустит? Вообще первый раз про такое слышу.

– Как это – кто пустит? А кто не пустит? Кошка – любимица Пророка, у нее даже в раю свое место рядом с Мухаммедом. Ей, единственной, разрешено входить в мечеть.

– Да что ты! – Галя всплеснула руками. – Вот те на! Никогда не слыхала.

– Это потому что вы хадисы не читали, книги такие, где о жизни Пророка рассказывается.

– Как наша Библия, что ли?

– Не знаю, я вашу Библию не читал, но если там тоже про Пророка, тогда – да.

– Тоже, тоже, – кивнула Галя. – Ну-ка давай, расскажи еще, что там ваша религия о кошке говорит? У нас в Библии про кошку – ни слова! А у вас – любимица Пророка, значит?

– У Мухаммеда была любимая кошка – Мусса, один глаз голубой, другой зеленый. Сама белая, как хлопок. Пророк ее очень любил, даже во время проповедей держал на руках, она ему силы придавала. Говорил: кошка как пастырь, молитве не мешает, а помогает. Если кошка на его одежде засыпала, он никогда ее не тревожил, а однажды, когда он вместе с ней на скамейке сидел, Мусса на его халате заснула. Что делать? Ему на молитву срочно надо! – Теймураз воздел руки к потолку. – Пророк – раз ножом, и полу халата отрезал. Чтобы кошку не разбудить. Вот как уважал. Она его однажды от змеи спасла. Змея спряталась на потолке и готовилась напасть, кошка ее первой увидела, прыгнула и придушила.

– Ты смотри, – поразилась Галя, – я и не знала, что кошки на змей могут охотиться, думала, только мышей ловят.

– Что вы, Галя! У нас, когда землетрясение было, кошки людей будили и силком из дома выгоняли. Кто послушался – живым остался.

– Чудеса! Теперь понятно, почему я так кошек люблю, – Галя хлопнула себя по лбу, – у меня же бабушка – татарка. Ладно, раз такое дело, бери кота. Какого хочешь.

– Я Мартина хочу, – Теймураз поднялся. – Он самый лучший.

– Это почему? – удивилась Галя. – Василий на снимках солиднее выходит, он и крупнее, и пушистее.

– Нет, мне Мартин нужен. У него на лбу знак Пророка.

– Знак Пророка? Это пятно белое, что ли?

– Ну да, оно как буква М, Мухаммед, значит. Таким кошкам у нас особый почет.

– Слушай, а ведь точно – М! Мы же из-за этого даже хотели его Мишкой назвать, но Мишка уже был, поэтому придумали «Мартин». Да бери, ради бога! Когда в мечеть?

– В двенадцать.

– Тогда его поймать заранее надо, чтоб на фотосессию не слинял. Сейчас позавтракаю, а то я тут с ночи развлекаюсь, да схожу в подвал. Они раньше одиннадцати не уходят, а сегодня еще и дождь, если не кончится, скорее всего, вообще не пойдут. Так что жди, принесу.

Теймураз, совершенно счастливый, ушел. Галя допила чай, подхватила пакет с кошачьими вкусняшками (сама сушила им вкусные белые сухарики) и направилась в подвалы.

В подвалах царили тишина и пустота. Пустые кюветы, нетронутые, полные еды, миски, ни звука, ни шороха.

Галя не то чтобы удивилась или испугалась – не поняла. Где все? Перешла из одного подвала в другой, потом в третий, четвертый – никого. В пятом показалось, что из-за угла мелькнул белый кошачий хвост, подошла ближе – пусто, ошиблась.

Что за ерунда? Где кошки? Поспрашивала рабочих во дворе – никто не видел

– Дождь же, сидят по своим норам.

– Так нет никого в норах!

– Позови. Они тебя по голосу знают.

Вернулась в Большой Кошачий, долго выкликала «Кис-кис! Пуся! Бихар! Василий!», все клички перечислила, ни один не отозвался. Как сгинули. Вот тут Галя перепугалась. Жуть какая-то… Без кошек Эрмитаж чувствовался совершенно пустым. Несмотря на милицию, охрану, сотрудников, туристов. Все люди как будто бы стали декорациями, немыми, картонными, убери – ничего не изменится.

Как только Галя вышла из подвала, он моментально зажегся десятками желтых и зеленых огоньков – кошки высунули мордочки.

– Давайте быстренько поедим, – облизнулась Пуська. – Два раза приходила, больше не зайдет.

– Ага, давайте! – Батон кинулся к миске.

– Не сметь! – страшно рыкнул Бен Ладен. – Не подохнете! Нас тут нет! А ты, – он мотанул за загривок припавшего к полу Батона, – на подкожном жиру год жить можешь.

– Бенечка, – мяукнула Маркиза, – ну хоть капельку! Так пахнет. Аж кишки сводит.

– Первому, кто подойдет, эти кишки выпущу, – еще злее известил Бен Ладен. – В военное время отказ от выполнения приказа – смерть. Всем ясно?

Огоньки немедленно погасли, хвосты втянулись, снова наступила полная тишина.

Галя вошла во дворец, пошла по этажам, заглядывая в каждый угол: вдруг случилось невероятное и кошки все как-то просочились сюда? Сколько раз прорваться пытались! И сидят теперь тише мыши. Заглянула на галерку к элите – пусто. Ни Ники, ни Бен Ладена. Даже увальня Батона, которого трактором с места не сдвинешь, и того нет.

Кинулась в свою кандейку, где, запертые в клетках, томились кандидаты на плановую экзекуцию, отворила дверь, зажгла свет. Все на месте.

Фу-у-у…

И что это означает? Судя по всему, единственное: кошки не пропали. Они СПРЯТАЛИСЬ. Почему? От кого?

Или…

Ушли? Почувствовав какую-то опасность? Только что Теймураз о землетрясении рассказывал…

Надо бежать к директору. Срочно.

Метнулась в административный подъезд, ворвалась в приемную:

– Маша, мне срочно к директору!

– Он занят!

– Да иди ты, занят… – оттолкнула секретаршу. – Тут вопрос жизни и смерти!

Небываемое бывает?

Директор стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Первый раз в жизни он не понимал, что должен делать. Совершенно. Странные события, произошедшие буквально за последние несколько часов, выглядели совершенно невероятными. Им невозможно было найти объяснения. Никакого. Ни мистического, ни практического, ни даже умозрительного.

Он попробовал привести их в некую систему – так всегда работать проще: в любой системе существуют внутренние законы, и их при некотором размышлении вполне можно понять. Или хотя бы уловить.

Итак. Все началось с внезапно сработавшей сигнализации. Причин не нашли. Дальше неизвестно как оказавшаяся на ступенях лестницы восковая фигура Петра. С раздавленным тараканом на ладони. Понятно, что кто-то ее туда принес. Зачем? С какой целью? Хотели украсть? Глупо, это невозможно. Намеревались воскресить легенду об оживающем императоре? Вопрос тот же: зачем? И – кто? И зачем таракан на руке? Откуда в Эрмитаже тараканы? Ни одна из видеокамер не показала ничего даже минимально подозрительного – пустые залы, аналогично – переходы и лестницы. (О том, что Пётр лично ему махнул с трона рукой, директор предпочел не вспоминать вообще, убедив себя, что это было не более чем нервной галлюцинацией.)

Следом за загадкой Петра шла тайна фигурки кошки Бастет из Египетского зала, найденная возле императора в коридоре. Почему именно Бастет? Как ее извлекли из закрытой стеклянной витрины? И куда делся скарабей, вмурованный в ее лоб на века?

Спешно вызванные хранители прочесали все коллекции, отчитавшись еще одним ЧП: из скифского собрания исчез кот.

Если в Эрмитаж все же… вопреки очевидному… проникли воры…

Странные воры, однако! Вся добыча – скарабей да скифский кот.

Чем могут быть связаны меж собой восковой Пётр, египетская кошка и скифский кот?

Голова молила о пощаде – грозила взорваться. Трезвонил мобильный, заглядывала в дверь встревоженная секретарша, из приемной слышались голоса подчиненных, давно ожидающих приема. Несколько раз просовывала голову главбух, стуча по наручным часам и тряся требующими подписи документами. Он не реагировал. А потом вдруг распахнулась дверь и буквально ворвалась художник-реставратор Галина. Он даже не успел удивиться, хотя страшно не терпел, когда кто-то врывался вот так, бесцеремонно. Откровенно поморщился, она не обратила внимания.

– Пропали кошки. Все до единой. Что-то должно случиться.

– Что, – не понял он, – какие кошки?

– Наши, эрмитажные. Дворовые. Подвальные. Элита. Все эрмики. Все.

– Что значит – пропали?

– То и значит. – Галя бухнулась в кресло – ноги не держали. – Во всем Эрмитаже нет больше ни одной кошки.

– Куда ж они делись? – директор никак не мог сообразить, о чем, собственно, речь.

– Вы меня не слышите? – тоскливо спросила Галя. – Кошки ПРОПАЛИ. Испарились. Исчезли. Аннигилировались. Растворились. Как вам еще объяснить?

– А как вы сами это объясняете? – директор растерялся. – Этого же не может быть?

– Не может, – кивнула Галя. – Но есть. Кошки всегда перед землетрясением из домов выбегают.

– Ерунда какая-то. – Дмитрий Борисович откровенно смешался. – Может быть, вы плохо искали? Причем тут землетрясение? Наша зона, насколько мне известно, не сейсмоопасна.

– Вы уверены? – теперь Галя смотрела на него с нескрываемым сожалением, как на упрямого недотепу. – А где тогда кошки?

– Откуда мне знать? – директор рассердился. – У меня кроме кошек дел… – чиркнул по шее ребром ладони, сметывая за плечо крыло белого шарфа. Увольте меня от своих глупостей, идите работать и не устраивайте панику.

– Хорошо, – Галя поднялась. – Я пойду. Только потом не говорите, что вас не предупреждали.

– Обещаю, – кивнул директор, подталкивая ее к двери.

Снова остался один. Налил стакан воды. Выпил. Присел за стол.

Теперь еще и кошки. Какое-то кошачье безумие: египетская кошка, скифский кот, дворовые…

Кажется, улавливается связь? Да! Во всех случаях фигурируют кошки. Египетская, скифский. Дворовые. Кошки.

Нет, оборвал сам себя. А Пётр? Тупик.

Кошки. В своих многочисленных странствиях по Востоку он, конечно, наслушался всяких мистических историй о кошках.

Вернул шарф на место, вытер им мокрый лоб. Схватился за мобильный, тут же отдернул руку, словно боялся обжечься. Подумал и все-таки стал набирать номер.

– Андрей Владимирович, доброго дня.

– Вот это да, – пророкотала трубка. – Не иначе в лесу что-то сдохло! Чтобы Сам Ларионов! И вдруг позвонил! Ну, излагайте, монсеньор, какие проблемы в лучшем музее мира?

– Да я, собственно, – Дмитрий Борисович заерзал, подбирая слова. – Думаю, что-то давно не общались, как там наш главный по землетрясениям поживает?

– Какие у нас землетрясения? – хохотнул телефон. – Финансирование опять срезали. Ты-то как в кризис выживаешь? Национальное достояние пока не распродаёшь? А то гляди, один твой Рембрандт – наше годовое финансирование.

– Надо подумать. – Ларионову, наконец, удалось попасть в шутливую волну беседы. – Предсказывать-то научились? А то Рембрандта загоним, а толку от вас все равно никакого.

– Увы, – трубка вздохнула. – Японцы все обещают хотя бы за полчаса предупреждать, но пока лишь обещают. А тебя это что вдруг заинтересовало?

– Да так, к слову пришлось. Повидаться бы надо как-нибудь.

– С удовольствием! Когда?

– Ну… Дай подумать. Амстердам, потом Лондон. Вот! Из Праги вернусь и – обязательно.

– То есть годика через два? – в трубке расхохотались.

– Товарищ директор! – дверь распахнулась, на пороге возник старшина смены охранников, которого безуспешно пыталась вытянуть назад раздосадованная секретарша. – Скифский кот!

В огромных красных клешнях секьюрити действительно жалась зубастая пропажа.

– Из стены вылез, – сам себе не веря, доложил охранник.

– Как это из стены? – не понял директор. Бросил мобильник, осторожно, словно величайшую драгоценность, вытянул фигурку кота из потных ладоней. Оглядел, прижал к себе. – Где обнаружили?

– Да говорю же, не обнаружили! Сам явился. Прямо из стены. Точнее, из гобелена.

– Успокойтесь, – директор поморщился, будто унимал внезапную оскомину, – давайте по порядку.

– Да я уже все сказал – развел руками старшина. – Смотритель увидал, как он из гобелена вылезает. Говорит, сначала подумал – крыса. Или хомяк какой-нибудь. Мало ли кто из детей с собой пронес, а тот сбежал. А этот по стене ползет, не падает, потом вообще по воздуху, где-то в полуметре от пола.

– Смотритель где? – директор явно начал злиться: за кого его тут держат? За недоумка, которому можно любую чушь впарить?

– «Скорая» откачивает. Сердечный приступ. Кого угодно кондрашка хватит после такого. Да что я рассказываю? Камера же все зафиксировала, гляньте. – Не спрашивая разрешения, кинулся к монитору, экран которого, разбитый на десятки квадратиков, транслировал изображения с многочисленных видеокамер. Пощелкал клавишами, поерзал мышкой. – Хорошо, что резервную систему включили, боковая стационарная бы не взяла. А, вот.

Во весь монитор открылась шпалера «Королевская охота» – прекрасный образчик французской мануфактуры Бове конца семнадцатого века. На переднем плане два всадника, гарцующие на великолепных лошадях, чуть дальше другие охотники, пешие и конные. Роскошная растительность, огромные деревья, вдали величественный замок. На мануфактуре Бове такие гобелены из шерсти и шелка ткали сериями. Эта из «Маленьких охот». Тончайшая работа, шедевр, впрочем, в Эрмитаже иных и нет.

Мимо шпалеры проходят люди, кто-то останавливается, большинство торопятся мимо – в другие залы.

Залюбовавшись шпалерой, директор упустил момент, когда крайний слева куст вдруг стал шевелиться. Боковое зрение, однако, тут же уловило некую несообразность. Дмитрий Борисович взглянул в левый угол вердюры: пышный куст явно бугрился, будто изнутри ковер пытались пробить кулаком. И тут же прямо на пестрых листьях возник Скифский кот. Фигурка стояла в профиль, словно кто-то поддерживал ее снизу на ладони. Однако ни ладоней, ни каких-либо иных подпорок не наблюдалось. Кот торчал на вышитом кусту, казалось, накрепко приклеенный к ковру боком. Потом он двинулся по шпалере. Как бы если… кто-то, стоящий между «Королевской охотой» и стеной, держал фигурку на весу с помощью магнита. Передвинул магнит – фигурка тоже двинулась. Детские игры из серии «Занимательные опыты».

Но в зале гобеленов шпалеры висели вплотную к стенам! И потом, как кот появился на шпалере? Откуда? Из куста?

Директор промотал запись назад. Теперь уже он не сводил глаз с левого угла. Куст зашевелился, появился бугорок. И сразу – кот. Целиком. И тут же двинулся. Заскользил – вот правильное слово. Скиф именно скользил по гобелену. У края картины, не доходя до бордюра, отклеился от шпалеры, на секунду завис в воздухе сантиметрах в десяти от ткани, плавно опустился вниз, чуть ли не к самому полу, проплыл по воздуху еще с пару метров и осторожно улегся у плинтуса.

– Все, – растерянно вымолвил охранник. – Кино кончилось. Тут он его и подобрал.

– Стену за гобеленом проверили?

– Конечно, сразу же. Стена как стена, ничего подозрительного. Что это, Дмитрий Борисович? – жалобно и жалостливо спросил старшина. – Прямо чертовщина какая-то. Полтергейст. Может, нам экстрасенсов позвать? Пусть разберутся.

– Сами разберемся, – оборвал его Ларионов. – Спасибо, вы свободны. Идите, работайте.

Видно было, охранник хочет еще что-то спросить, даже не спросить – получить внятное объяснение, чтоб успокоиться, но директор уже вновь уткнулся в монитор.

Оставшись один, он раз за разом пересматривал запись, раздраженно отмахиваясь от просовывающейся в дверь секретарши.

Глава Эрмитажа не понимал ничего!

Осторожно взял фигурку кота в руки, легонько подбросил. Кот тут же приземлился в его бережные ладони.

– Летать ты не умеешь, – качнул головой директор. – Тогда объясни, как?

Кот привычно скалился и молчал.

– Как там Пётр на медали выбил: «Небываемое бывает»? В то, что обычные пехотинцы могут взять в плен два военных корабля, поверить куда легче, чем в твою левитацию. Или Пётр мне неспроста рукой махал? – нажал селектор. – Соедините меня с Галей, ну, этой, кошатницей, что приходила.

Галя страшно обрадовалась звонку. Не потому что первый раз за пятнадцать лет ее работы в Эрмитаже позвонил Сам. Нет! Она тут же поняла, что САМЫЙ УМНЫЙ И САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ ДИРЕКТОР нашел разгадку! И сейчас все встанет на свои места.

– Да-да, – обрадованно отозвалась она, – я здесь, Дмитрий Борисович, я слушаю!

– Кошки не объявлялись?

– Нет, – она даже не сказала это, просто помотала головой, будто он мог видеть.

– Вы меня слышите? Спрашиваю, кошки не вернулись?

– Нет, – хрипло выдавила Галя. – Сто раз проверяла.

– То есть, – он помолчал, – сейчас в Эрмитаже нет ни одной кошки.

И тут Галя вспомнила:

– Есть! У меня в кандейке пять штук в клетках сидят.

– То есть, кто-то все же вернулся? – Ларионов совершенно очевидно обрадовался.

– Нет, – Галя вздохнула еще тяжелее. – Этих я вчера поймала, сегодня хотели в клинику вести на кастрацию, но вы же запретили.

– Я?!

– Ну да. Ничего не выносить. Охрана всех предупредила.

– А, это. Ваших кошек это вряд ли касается.

– Значит, можно? Ой, спасибо! А то я думаю, вдруг и они исчезнут. Я тогда скажу, что вы разрешили?

– Пожалуйста. Только попозже, когда гости разойдутся. – Положил трубку, открыл бар, набулькал коньяка. Нюхнул, поморщился, задвинул бокал на полку, закрыл бар. – Этим не поможешь. Что день грядущий нам готовит? Какой черт день! Тут каждую минуту сюрпризы. Как будто Пандора мешок свой трясет…

Голодный бунт

Котофанка Галя заглядывала в подвал каждые полчаса. Или еще чаще. Сначала просто звала «кис-кис», потом пыталась выманить кошек на разные вкусняшки, третий раз пришла конкретно за Мартином.

– Мартин, Мартюшечка, мальчик мой, выходи! Тебе на работу пора! Теймураз тебя в мечеть возьмет. У его брата свадьба, хотят с тобой сфотографироваться. Говорит, если Мартина не будет, свадьбу придется отменять.

Никто никогда не узнает, каким усилием воли Мартин не отозвался на этот зов.

Потом Галя забегала уже просто так и все время проверяла миски, в которых с самого утра лежала нетронутая еда.

Время давно перевалило за полдень, а кошки сидели совершенно голодные. И это при том, что кроме полных мисок обворожительный запах источали Галины сухарики и принесенные ею же кошачьи лакомства, которые дворовые видели только по большим праздникам.

– Я, наверно, с голоду умру, – жалобно сообщила Морковка. – Я и так тощая, а сейчас вообще кишки к позвоночнику прилипли.

– А у меня уже голодный обморок, – пожаловалась Маркиза. – На лапы встать не могу, все перед глазами кружится.

– Мои тоже жалуются, – доложил заглянувший на разведку Рубик. – Гюльчатай ноет, что в глазах от голода темно, а Синеглазка плачет, что шерсть из хвоста выпадать начала. Но мы держимся! Хотя, честно говоря, когда я сейчас к вам по лазу пробирался, сам несколько раз головокружение почувствовал.

– А ну хватит! – рявкнул Бен Ладен. – Что за разговорчики? Баб еще могу понять, но ты – мужик! Головокружение он почувствовал. Мои когти почувствовать не хочешь?

– А сколько еще нам до штурма ждать? – спросил Пуша, тоже пробравшийся в Большой Кошачий.

– Этого никто не знает, – задумчиво проговорила Пуська. – В том-то и беда. Это может случиться в следующую минуту, а может – через пять часов.

– Почему через пять? Как через пять? – заволновались кошки. – Мы так долго не выдержим!

– Потому что через пять часов музей закроется, не оставят же они котов в клетках еще на сутки.

– Через пять часов ша штурм уже идти будет некому, – обреченно вымолвила Маркиза. – Вымрем от голода.

– Вообще-то даже в период наступательных боевых действий армию полагается кормить. Я бы сказал, особенно в период наступательных боевых действий. Причем штурмовым батальонам дают усиленное питание, – гордым тоном всезнайки высказался Василий.

– А мы – штурмовой батальон? – поинтересовался Фигаро.

– А я вообще фотосессию пропустил, может, главное событие в жизни, – грустно вздохнул Мартин. – Меня сегодня лично в мечеть звали.

– Ты что, мусульманин разве? – удивился не присутствовавший при Галином визите Пуша. – Никогда бы не сказал.

– Почему обязательно мусульманин? Мечеть – историческое здание, памятник архитектуры, а я там никогда не был. В Исаакии фотографировался, в Казанском тоже, даже у Спаса-на-Крови снимался, про мечеть даже не думал. Я вообще на ту сторону Невы ни разу не перебирался. А здорово было бы мимо Петропавловки проехать, Ростральные колонны вблизи увидать. И не пешком, заметьте, мне личный лимузин подавали. А так – ни себе, ни людям. Галя сказала, что без меня вообще и свадьба не состоится. Я-то ничего, стерплю, а молодых жалко. Как бы невеста с горя в Неве не утопилась.

– Ничего, – утешила Пуська, – не переживай. На твой век еще свадеб хватит, вон они как подорванные женятся и женятся.

– А потом разводятся, – хмыкнула Маркиза. – Я из-за этого на улице оказалась. Сначала сюси-пуси, любовь-морковь, давай котеночка заведем, пока ребеночка нет, потом в телефонах друг у друга копаются: кому это ты пишешь? А с кем ты о встрече договариваешься? Бах! Наш брак был ошибкой, разойдемся по-мирному. И котенок уже никому не нужен. Неделю шлялись по разным компаниям, вот тогда я точно чуть от голода не сдохла – еды-то не оставили! В форточку вылезла, чуть с карниза не сорвалась, когда до помойки добежала, думала – большего счастья в жизни и быть не может.

– Очень трогательная история, – смахнула слезу Пуська. – Но у тебя хотя бы была возможность добраться до помойки…

– Между прочим, в самое голодное время женщинам и детям всегда первым давали еду, – сообщила Морковка. – Так положено. Чтобы род не прервался.

– Нас это не касается, – напомнил Трофим. – Значит, и закон этот не работает. Вообще, хватит душу бередить, неужели потерпеть не сможем для благого дела? Вспомните, каково сейчас нашим товарищам в застенке перед лицом неминуемого членосечения?

– Не думаю, чтобы они тоже отказывались от еды, – высказался Гоа. – Перед операцией всегда дают усиленное питание.

– Ага, только оно в горло не лезет, – хмыкнул Бихар.

– Мне – лезло, – возразил Гоа. – Я подошел к вопросу философски: если нельзя изменить ситуацию, надо поменять свое отношение к ней. Операция была неизбежностью, а неизбежность всегда лучше встречать сытым.

– Ну да, дадут сигнал к штурму, а у нас ноги не идут, – слезливо проканючил молчавший доселе Батон. – Война войной, а обед по расписанию!

– А ну заткнулись все! – крикнул Бихар. – Бен Ладен говорить будет. А тебе, Батон, вообще давно пора на голодовку сесть, идешь, пузо по полу волочится, как у беременной кошки.

– Значит, так, – зловеще начал Бен Ладен, – я так понимаю, это бунт? Пораженческие настроения? За вражеский сухарь вы готовы продать свои ум, честь и совесть? Предать товарищей?

– Что вы, что вы, – залебезила Пуська. – Просто у меня, все знают, строгая диета. При моем заболевании очень важно принимать пищу по часам. Но я готова потерпеть.

– Вот, – немного смягчился Бен Ладен, – берите пример. Конечно, как командир я должен заботиться о наиболее слабых. Поэтому женщин и детей все же придется накормить.

– А стариков? Старики самая незащищенная категория, – прошамкал Тихон. – Гуманность любого общества…

– Заглохни, а? – вежливо прервал его Бен Ладен. – Договорить дай.

– Пожалуйста, пожалуйста, – тут же сдался Тихон. – Я просто хотел напомнить.

– Думаешь, командир без тебя не знает? – ухмыльнулся Бихар. – А ну все тихо!

– Продолжаю, – высокомерно произнес Бен Ладен. – Поскольку детей среди нас нет, то остановимся на женщинах и стариках. Я принял решение. Сегодня еду с кухни разносит новенькая. Кто-нибудь с ней знаком?

Все промолчали.

– Я так и думал. Судя по ее поведению, к кошкам она равнодушна. За три дня работы не поинтересовалась ни нашими именами, ни нашими привычками. Даже то, как грубо она наваливает в миски еду, говорит о ее полном пренебрежении к своим обязанностям.

– Морду расцарапать, да и все, – проворчал Фигаро.

– Лучше колготки располосовать, пусть вся в стрелках ходит! – предложила Маркиза.

– Отставить, – приказал Бен Ладен. – Сегодня нам это на руку. Через пару часов новенькая понесет вечернюю порцию. Как только наблюдатели у амбразур ее заметят, тут же дают сигнал. И по этому сигналу женщины и старики немедленно приступают к еде. В результате, пока новенькая дойдет до подвала, миски должны быть пустыми, а женщины и старики сытыми. Она вновь наполняет миски, и когда Галя заходит в подвал, что она видит? Те же самые полные миски, словно бы никто ничего не ел. То есть нас по-прежнему нет!

– Гениальный план, – выдохнула Маркиза. – Вы отличный стратег!

– А до какого возраста кот считается как дети? – дрожа от волнения, спросил Гоа. – Мне полтора года, по людским меркам я – ребенок младшего школьного возраста.

– Еще вякнешь, до старшего школьного не доживешь, – пригрозил Бихар.

– Можно вопрос, – вежливо спросил Трофим. – В миски накладывают еду из расчета на все население подвалов, если едят только женщины и старики, то они элементарно не смогут справиться с таким количеством пищи. Да после вынужденного голодания это просто вредно.

– Чего это мы не справимся? – сварливо выкрикнула Морковка. – Да я такая голодная, что десять порций смету!

– В этом и опасность, – пояснил Трофим, – от переедания может произойти заворот кишок. Если же половина мисок останется полными, это будет выглядеть весьма подозрительно, и новенькая непременно доложит об этом по инстанциям. Может быть, все же каждый быстро съест свою утреннюю порцию? Вечерние, конечно, трогать не станем для поддержания конспирации.

– Мудро, – задумчиво вымолвил Бен Ладен. – Пожалуй, ты прав. Назначаю тебя советником. Хотя… Я убежден, и мой личный опыт подтверждал это не раз: голодный кот – злой кот.

– Так к моменту штурма мы снова будем голодными! – хохотнул Батон. – Я вообще всегда голодный.

– Решено, – подвел итог Бен Ладен. – Едят все. Но! Только по моему сигналу. И отдельно предупреждаю наблюдателей, прошу передать по цепочке во все подвалы: если вдруг новенькая появится вместе с Галей, все отменяется.

Плохие новости

Шонхайд тщательно готовилась к встрече с котрифеем: разговор должен быть коротким, предельно четким и результативным. Ничего лишнего, только самая суть. Сначала пришла мысль поручить вести беседу Лираю, все-таки оба – ученые, может быть, скорее поймут друг друга? Потом вспомнила, как иногда заносит Лирая, если тема оказывается ему близка, как трудно бывает его остановить, и решила не рисковать. Лучше сама. Поскольку все равно спрос с неё, никаких неожиданностей позволять нельзя.

Велик, ох, велик был соблазн выйти на связь с Альвисом, все рассказать, попросить совета, но это означало признаться в собственной несостоятельности и вопиющих просчетах руководства кэльфами. Вздохнула, попросила Снотру и Лирая зайти к Богарди и сама отправилась туда же.

Богарди сидел у себя, и по его лицу Шона поняла, что пока она репетировала план беседы, случилось что-то еще.

– Что?

– Три новости, обе плохие.

– Мимир?

– Скарабей. Он нашелся.

– Отлично! Что ж тут плохого? А вторая?

– Сначала спроси, где он нашелся…

– И где?

– В кармане у котриатора. Кэльфята засунули.

– Зачем?

– Говорят, чтоб не потерялся. Подобрали на полу, когда фигуру уносили, ну и запихнули в карман.

– Ну так… Надо срочно жука оттуда вытащить.

– Поздно. Его уже реставраторы нашли. Их котрифей отправил посмотреть, не пострадал ли котриатор, мундир сняли, скарабей выпал.

– Так… – Шона помолчала, откровенно боясь спрашивать о второй новости. Взяла себя в руки. – Еще что?

– Скифский кот. Его тоже нашли. На полу в галерее гобеленов.

– Как он там оказался? Мы же договорились…

– Кэльфята. – Богарди обреченно махнул рукой. – Услышали, вернее, подслушали, что надо Скифа вернуть. Ну и вернули. Помощники! Себя прикрыть догадались, а кота так понесли. Смотритель увидел, как фигурка прямо из шпалеры вылезает, потом по воздуху движется… Успел тревожную кнопку нажать. Тут же охрана прибежала, кэльфята кота бросили прямо на полу и наутек. Смотрителя «скорая» увезла, Скифа котрифею отнесли. Весь процесс камеры засняли.

– Куда ж твоя служба смотрела? Кто кэльфятам разрешил?

– А кто им не разрешил? Сама знаешь – Закон.

Закон в отношении детей действительно запрещал ограничивать их свободу. Даже в мелочах. Это было непреложное правило воспитания у эльфов, кэльфы, понятно, применяли его у себя. Испокон веку считалось, что дети должны весь путь взросления проходить самостоятельно. Исключение было единственное: малышам запрещалось проявляться среди людей.

– И наказывать не за что, – развел руками Богарди.

– Наказывать? – Шона горько усмехнулась. – Это слово вообще не из нашего лексикона.

– Так-то оно так, если б только это…

– Они еще что-то натворили? Давай уже, выкладывай, что у нас на сладкое…

– Сара. Они ее выпустили.

– Зачем?

– Говорят, плакала, клялась, что во всем раскаивается, хочет искупить, знает, как Мут-Сохмет утихомирить.

– Сара? Мут-Сохмет? Час от часу не легче. Что, интересно, еще в ее дурную голову взбрело?

– Кэльфята не очень поняли, она им честное слово дала, что ничего плохого не сделает. А честное слово для них, сама знаешь…

– Ну да, как для нас всех. Абсолютная гарантия, – Шона горько усмехнулась.

– Сейчас Снотра с ними воспитательную работу проводит, обещали исправиться.

– Знать бы, что они понимают под «исправиться»… Может, запереть их до утра вместе с Сарой?

– Так нет уже Сары, и след простыл.

Бочком вошли Лирай и Снотра. Похоже, уже и Лирай все знал.

– План менять надо? – осторожно поинтересовалась Снотра. – Ни Скифа, ни скарабея. Один Голциус остался.

– Ну, Голциус десятка Скифов и скарабеев стоит, – заносчиво произнес Лирай. – Я знал, что прятать.

– Уймись, – осуждающе укорила Снотра. – Для котрифея, думаю, ценность равнозначна. Что делать-то будем?

– К котрифею все равно надо идти, – вымолвила Шона. – Из-за Мимира.

– И придется объяснять про Скифа, скарабея, котриатора.

– Да, теперь придется…

– Ничего страшного, – осторожно вставился Богарди. – Видеозапись стереть – плевое дело. А людям – мы же решили – потом все равно память заблокируем.

– Кому? – грустно спросила Шона. – Всему Эрмитажу? Охране, смотрителям, врачам, реставраторам? Нам ведь даже неизвестно, кто еще в курсе!

– Есть такая практика, – Лирай замялся, – «Завеса места». То есть создается завеса памяти над определенным местом в ограниченный период времени. Тогда никто из присутствующих там в этот период не может вспомнить, что именно происходило. То есть цепь событий стирается.

– У всех?

– У всех. Допустим, с нуля часов прошедшей ночи до ноля часов ночи наступающей.

– Ты владеешь этой практикой? – у Шоны в глазах появилась надежда.

– Увы, – развел руками Лирай. – Теоретически знаю, практиковать не пробовал. Во-первых, для этого нужно получить особое разрешение…

– Чье?

– Котриарха.

– Считай – получил. Во-вторых?

– Во-вторых, нужна предельная концентрация магической силы. Нашей, даже если мы соберемся все вместе, не хватит.

– Зачем тогда ты нам это рассказываешь? – рассердилась Снотра. – Зачем душу травишь?

– Затем, что надо обращаться к эльфам. Все честно рассказать, главным образом об опасности для Мимира, Альвис соберет экстренный Совет, а магической силы Совета, сами знаете, хватит на сотню дворцов.

– А расстояние? – с сомнением качнул головой Богарди. – Где мы и где Совет…

– Что для них расстояние? Фантом создадут да жахнут.

– Расстояний для них не существует, – подтвердила Шона. – Выходит, все же надо обращаться к деду.

– Постойте, – вдруг спохватилась Снотра. – А гости? Они тоже позабудут все то, что сегодня видели? Это же…

– Еще раз придут, – отрезал Лирай. – Это для общего развития полезно.

Скарабей

Головоломка не решалась. С какой стороны ни подступись – тупик. Пётр, Бастет, Скифский кот, исход живых котов, пропажа скарабея…

С последним, пожалуй, проще всего, крохотный жучок, закатился куда-нибудь под ковер или за плинтус. Может, при вечерней уборке отыщется. Если уже кто-то из гостей не подобрал. Не догадаются ведь, что из коллекции, решат, что такие же гости обронили. В карман, да и домой. И все, нет скарабея.

– Хоть ты бы чего-нибудь намекнул, – директор тоскливо уставился на зубастого кота, мирно стоящего посередине стола. – Волшебник ты, что ли? От бабушки ушел, от дедушки ушел, в стену залез, из шпалеры вылез. А в воздухе как держался? – застывший экран монитора показывал картинку Скифовой левитации. – Куда шел? Откуда? Чего делать собирался?

Кот молчал.

– А вы, Пётр Алексеевич, – продолжил директор, – вас каким ветром с трона снесло и на лестницу занесло? Чего на месте не сиделось? Погулять вышли? Сказали бы, я б сопроводил. Негоже императору одному ночью без сопровождения… Хотя вам всегда на условности плевать было. А мне-то теперь что делать прикажете? Объявить во всеуслышание, что да, Пётр по ночам оживает и по дворцу разгуливает? Нагулялись? Руки-ноги целы?

Выщелкал на экране монитора квадратик, отвечающий за Петровский зал. Увеличил. В немом кино показывали двух реставраторов, копошащихся возле Петра. Император сидел без мундира в одной белой рубахе. Видно, после осмотра фигуры его уже стали одевать. Точно. Один из реставраторов снял мундир с соседнего стула, встряхнул. Тут же бросил обратно и стал оглядываться по сторонам, словно бы что-то искал. Потом присел на корточки, зашарил ладонями по ковру. Второй тоже оторвался от работы и присел рядом. Теперь они шлепали руками вместе.

Что-то потеряли? Что? Пуговица с мундира отлетела? Первый реставратор вдруг резко, не вставая, так что почти лег на ковер, переместился к углу, что-то накрыл ладонь, поднял, показывая второму. Камера смотрела прямо на них, лица реставраторов выражали крайнюю степень удивления. То, что лежало в ладони первого, переместилось в ладонь второго. Теперь они, склонившись, разглядывали ЭТО вместе, оживленно переговариваясь.

«Два что у них там?» – директор заволновался. Не отрываясь от экрана, попросил секретаршу:

– Свяжитесь со смотрителем Петровского зала, узнайте, что там реставраторы на полу нашли?

Видимо, ровно в этот момент интерес к находке у реставраторов пропал. Один из них сунул найденное в карман своего халата, еще раз тщательно встряхнул мундир, и они принялись за облачение императора. Вошел смотритель. Короткий диалог. Смотритель что-то говорит в рацию.

– Дмитрий Борисович, они какого-то скарабея нашли, из кармана Петра выпал, – доложила секретарша.

– Скарабея?! – если бы сейчас было сказано, что из кармана императора выпал орден Андрея Первозванного, честное слово, директор удивился бы меньше. И – меньше обрадовался.

– Пусть ничего не трогают, – приказал он. – Я иду к ним.

Отмахнулся от толпы в приемной – потом! – и почти бегом припустился к Петру.

– Скарабей, скарабей, – тихо бормотал себе под нос. – Навозный жук. Чуть ли не любимейший символ египтян. Олицетворение живородящей природы. Никто его не рожает, никто не высиживает. Является в мир сам по себе. Из воздуха и света. И сам излучает свет и тепло. У солнечного бога Хепри голова скарабея. Трудяга. Катает и катает задними лапками свой навозный шарик, причем всегда с востока на запад, вровень с солнцем…

Как он оказался в кармане мундира? Пётр положил или сам запрыгнул? Пётр Египтом интересовался, несомненно, и мифы о скарабее слышал. Значит, не мог не знать, что именно скарабей должен сопровождать человека в царство мертвых и там помогать ему очиститься от всех гадостей, что человек успел натворить при жизни. То есть обновиться. И тогда обновленный человек способен воскреснуть для новой жизни.

Так-так-так. Значит, Пётр Алексеевич решил вернуться? С помощью скарабея? Стало быть, за ним ночью и ходил? Так зачем отбирать жука у Баст? Просто изо лба выдирать? В Египетском зале других скарабеев полно, вполне можно подходящего выбрать.

Ну, хорошо. Забрал скарабея, думал, что тот, как жуку и положено, поможет ему преодолеть все препятствия. А скарабей не помог. Скорее, наоборот – взял да и стреножил императора. За Бастет рассердился?

Я бы тоже рассердился: зачем такую красавицу обижать?

А если рассердился, отчего обратно не улетел? Навозники ведь в этом смысле уникальны: могут летать, почти не раскрывая надкрылий. Все законы аэродинамики к черту! И он не просто летает, а еще и по пути следования мух отлавливает! А муха, она же просто исчадие ада. Движется хаотично, без всякой системы, попробуй угадай, куда через миг развернется. Скарабей как-то угадывает. Какую-то уникальную систему наведения природа для навозника сотворила.

Американцев это очень интересовало. Пытались разгадать полет скарабея, чтоб применить в управлении ракетами «земля-воздух». Не один десяток лет бились – без толку.

Так. Скарабей летает, не используя крыльев. Скифский кот мог так же лететь? Кажется, появляются какие-то общие ниточки. Может, удастся размотать клубок?

Значит, Бастет для скарабея, скарабей для Петра.

Скифский кот. Он в эту цепочку не вписывается. Хоть и летает как скарабей.

Ладно-ладно, сейчас увижу скарабея и все пойму.

Если б в тот момент Дмитрий Борисович мог услышать себя со стороны, то, скорее всего, повернул бы назад и вызвал врача. Но директору было не до этого.

Почти бегом ворвался в Петровский зал, сильно озадачив реставраторов: чтобы глава Эрмитажа вот так – запыхавшись, шарф на одном плече болтается, вот-вот сорвется, очки запотели, лоб потный, руки дрожат…

– Где? – требовательно протянул руку. – Скарабея!

Реставратор достал из кармана жука, вложил в мокрую ладонь директора.

– Как обнаружили?

– Случайно, – пожали плечами мужчины. – Тряхнули мундир, он из кармана и вывалился.

– Сам знаю, видел, – развернулся на каблуках и рванул обратно.

– Раз видел, чего спрашивать? – пожал плечами один из реставраторов.

– Я вообще не представлял, что он может в таком состоянии находиться. Броненосец же, и вдруг из-за какого-то навозного жука…

– Нет, братан, не прав. Для него это не просто жук – экспонат, он же в этом смысле на всю голову двинутый. Помнишь, выставку в Казань возили? Клинок один занятный был, мы его реставрацию закончили уже после того, как экспозицию отправили. Можно было на выставке и без него обойтись, но уж больно клинок завидный! Наши эрмитажники поездом ехали, давайте, говорим, довезем. Он взвился как ужаленный: вы в своем уме? Такую ценность в поезд? Без охраны? Не, ну а как еще? В самолет же с ним не пустят – холодное оружие. Так что ты думаешь, чтобы клинок довезти, он сам от самолета отказался, поехал на машине, и клинок этот всю дорогу из рук не выпускал, водила говорит, так на коленях и держал. А ты говоришь – из-за жука…

Освобождение

– Похоже, про нас вообще забыли, – печально сказала Марфа, – тут без всяких операций просто с голоду лапы протянешь.

– Возьмите мое, – предложил Мимир, – я что-то не хочу.

– Издеваешься? – рыкнул Техас. – Кто тебя учил так с женщинами обращаться?

– Извините, – стушевался Мимир, сообразив, что сморозил явную глупость. – Я забыл про клетку…

– Как? Как можно забыть про клетку, если ты в ней сидишь? – Техас разозлился. – Ты ненормальный?

– Нет… Не знаю, – Мимир сник. – Я как лучше хотел.

– Не кричите на него, Техас, – примирительно сказала Лилит. – Он же маленький!

– Маленький? – хмыкнул Филя, находящийся к Мимиру ближе всех. – Да он здоровый, как кабан! По крайней мере, больше меня и больше Техаса. Смотри, в клетке не помешается!

Только тут и все прочие увидели, как котенок действительно вырос еще больше. Даже свернувшись клубком, он едва умещался в клетке.

Сам Мимир, услышав слова Фили, только сейчас догадался, почему так затекли лапы и ноги и почему он никак не может удобно пристроить хвост.

– Ёк-макарёк, – выдохнул пораженный Техас. – Это кто ж ты такой? Как? Слушай, ты это случайно или петушиное слово какое знаешь? А до какого размера дорасти можешь? Если в клетке помещаться перестанешь, то что? Лопнет клетка? Ты же тогда сможешь выскочить и наши клетки открыть. Давай-ка, поднатужься!

– Это как-то само собой… – Мимир восхищенно оглядывал свои огромные лапы, в два раза вытянувшийся хвост, трогал себя за бока и грудь, ощущая силу, неизвестно откуда вливающуюся в тело. Больше всего его радовало, что цвет шерсти совершенно выровнялся и был одинаково красным. – Я стал Красным котом, – шептал сам себе Мимир. – Я вырос!

– Что ты там бормочешь? – подозрительно спросил Техас. – Заклинания? А меня вырастить можешь?

– И меня! И меня! – немедленно закричали Лилит с Марфой.

– А меня не надо, – отказался Филя. – У меня кости старые, могут не выдержать.

– Долго копаться будешь? – поинтересовался Техас. – Общество просит. И ждет.

– Да не умею я! – Мимир, наконец, отвлекся от созерцания собственного тела. – Что пристали? Я даже не знаю, как так вышло.

– Шкура, – сплюнул Техас. – Ладно. Тебе жить. Так, девки, повторяем план. Все помните?

– Да. Мы должны громко кричать, как будто ты умер.

– Филя. Твои действия?

– Да какие у меня действия? Орать несолидно, бегать по клетке лень. Хочешь, буду головой о стенки биться. Я умею.

– Тогда тебя первого выпустят. Нет, лучше лежи молча и страдай от горя. Вот жизнь! Засадили в двойную тюрьму без окон, без дверей, день, ночь – ничего не понятно.

– А какая разница? – зевнул Филя. – Скорей бы уж все кончилось, а утром или вечером – неважно.

– Есть разница, – зыркнул на него Техас. – Если уже вечер, то нас никуда не понесут. Покормят, если не забудут, конечно, и до утра куковать оставят. А если еще день, то надо быть начеку.

– Солнце уже зашло, – сообщил Мимир.

– Откуда знаешь? – встрепенулся Техас.

– Я всегда знаю, где солнце, – сказал Мимир, с удивлением обнаружив в себе это, доселе неведомое ему самому, качество. – Вижу, что зашло. Дождь и темно.

– Ну-ка, ну-ка, – заволновался Техас. – А что ты еще сможешь увидеть? Что там котофанка Галя сейчас, например, делает? Вдруг уже к нам идет?

Мимир напрягся, закрыл глаза. И неожиданно совершенно отчетливо увидел небольшую рабочую комнату Гали, ее саму, закидывающую что-то в сумку, а рядом с ней еще двух незнакомых женщин.

– Они в четырех клетках, – говорит Галя, – Я Техаса возьму, он самый бешеный, кто-то из вас большую переноску с двумя кошечками понесет, а третьей придется две клетки нести – котенка-найденыша и Филю. Котенок легкий, маленький еще, а Филя – старичок, не надорветесь. Машина прямо у выхода, нести недалеко.

И вдруг в глазах Мимира все спуталось, поплыли густые черные пятна, перекрывая и картинку в голове, и пространство в комнате. В ушах тонко зазвенело и забумкало, словно по голове с двух сторон стучали молотками. Потом во лбу что-то взорвалось, и Мимир отключился.

– Эй, серый, ты окочурился, что ли? – услышал он через некоторое время голос Техаса. – Или в астрале завис?

Мимир тряхнул головой, открыл глаза. Вроде, ничего не болело, звенеть и бумкать перестало, и окружающее вполне различалось.

«Все кэльфы умеют видеть на расстоянии особенным внутренним зрением, – всплыл в голове один из уроков Лирая. – Дело это непростое, и учиться ему нужно очень осторожно и постепенно. На сей счет есть особые приемы безопасности. Я тебя потом им обучу.

– А сейчас? – спрашивает Мимир.

– Сейчас – рано. Это надо делать на практике. Вырастешь, покраснеешь, тогда и эта способность проявится. И даже не думай пробовать сам. Это очень, очень опасно».

Вот он и вырос. И покраснел. И видеть начал. И чуть не умер.

– Бабушка, – едва слышно пискнул Мимир, – Лирай! Заберите меня отсюда!

– Очнулся, телепат? – обрадовался Техас. – Чего ты там пищишь? Галю видел?

– Видел, – кивнул Мимир. – Она и еще две тетеньки сюда идут. Клетки в машину выносить.

– Опа! – Техас даже присел от неожиданности. – Девки, готовность номер один! – и повернулся к Мимиру. – Смотри, если соврал – придушу!

Мимир никак не отреагировал, он никогда в жизни так не уставал! Единственное, на что хватило сил, свернуться как можно более компактным клубком, чтобы стенки клетки не впивались в бока. Ему было все равно, кто и куда идет, кого и куда понесут. Придушит или не придушит его Техас. Он хотел одного: спать. И вроде как тут же заснул, по крайней мере, двигаться совсем не мог, но все происходящее видел и слышал.

Заскрипел дверной замок, и тут же заголосили Марфа и Лилит. Более омерзительного звука Мимир в жизни не слыхал. Кошки не мяукали и не кричали, они вопили – со скрипом, скрежетом, визгом, как будто кто-то один без конца открывал и закрывал старую несмазанную железную дверь, а кто-то другой ерзал по стеклу острым зазубренным топором. От этих звуков деревенел затылок и ломило зубы.

Котофанка Галя, оглушенная и испуганная, включила свет и тут же зажала ладонями уши. Женщины, стоявшие за ней, не рискнули входить в комнату и стояли в коридоре, вытягивая шеи и тоже зажимая головы.

– Тихо вы! – прикрикнула на кошек Галя. – Что случилось? – увидела лежащего без движения Техаса, еще больше перепугалась. – Техасик, солнышко, что с тобой? – Отняла руки от ушей и тут же зажала снова. – Да хватит орать! Сама вижу, что ему плохо.

Кошки не унимались. Они просто вошли в раж. Похоже, собственный дуэт доставлял им ни с чем не сравнимое удовольствие. Лилит, решив добавить убедительности, стала бросаться на клетку, словно пыталась взять ее на таран, Марфа подпрыгивала, доставая горбом вздыбленной спины до верха переноски.

– Галя, что это с ними? – стоящая первой в дверях женщина в белой куртке даже попятилась назад.

– Похоже на кошачье бешенство, – сказала из-за ее спины третья. – Эти две – новенькие, им прививки ставили?

– Ты сама и ставила, – отмахнулась Галя. – Знаешь же, мы новеньких без прививок в стаю не пускаем.

– Тогда так, – третья оттолкнула вторую, сдернула с себя длинный кожаный плащ и быстро накинула его на бесноватую клетку.

Не ожидавшие такой подлости, совершенно не подготовленные к ней теоретическими наставлениями Техаса, кошки замолчали.

– Фу, – выдохнула Галя, – спасибо, Ириш. Сразу видно – ветеринар. Первый раз такое вижу и слышу.

– Может, с голодухи? Ты когда их кормила?

– Утром… нет… ночью. Потом не до того было, я ж весь день по подвалам шарилась. Ладно, давай берем клетки и пошли.

– Стой, а с этим что? – показала ветеринарша Ира на Техаса. – Он, кажется, того…

– Может, они как раз из-за этого орали? – предположила Белая куртка, все еще стоя в дверях. – Типа, помощь товарищу просили?

– Вроде ночью совершенно здоров был. – Галя открыла клетку, осторожно тронула Техаса ладонью. – Теплый. Живой, значит.

– Глаза посмотри.

– Давай сама смотри, кто у нас доктор?

Галя бережно подняла Техаса двумя руками и перенесла из клетки на стол. Кот выглядел совершенно безжизненным – лапы болтаются, хвост висит, голова, не поместившись на женских руках, тяжелым яблоком бумкнулась вниз и задержалась на весу исключительно благодаря шее.

– Ну что с тобой, малыш? – склонилась над ним доктор.

– А это не заразно? – настороженно поинтересовалась Белая куртка, еще глубже утягиваясь в коридор.

– Да кто ж его знает… Галя, можешь как-то свету побольше сделать? Лампа есть?

– Есть, есть, – засуетилась Галя, доставая с полки старую настольную лампу. – Сейчас включу.

Ветеринарша подошла к раковине, принялась мыть руки, Галя возилась с лампой.

– Ай! – услышали они за спиной крик Белой куртки. – Брысь! Стой!

Обернулись одновременно и увидели пустой стол, ошарашенно-испуганное лицо держащейся за косяк женщины, наливающуюся быстрой кровью вертикальную полосу на ее запястье.

– Понятно, – хмыкнула доктор. – Артист! Надо же так притвориться… Маш, что, он прямо на тебя, что ли, прыгнул?

– Ну да, – женщина с отвращением наблюдала за пламенеющей царапиной. – Я даже не поняла, что произошло. Он как мячик на столе вдруг подпрыгнул и – на меня.

– Да не на тебя, – Галя махнула рукой, – в дверь! Ты просто ему проход загораживала. Ир, руку ей перекисью обработай, вон стоит. Ну Техас… Вот что значит – вольный кот. А эти-то, эти, – она сняла плащ с клетки кошек, – массовку, видно, изображали.

Марфа и Лилит выглядели совершенно спокойными, даже расслабленными. Лилит вылизывала правую лапу, Марфа просто сидела, умильно склонив черную головку набок.

– Хочешь сказать, они все заранее отрепетировали? – недоверчиво спросила Маша, дуя на царапину. – Вы со своими кошками совсем чокнулись, прямо за людей их держите.

– Иногда мне кажется, что они намного умнее, – задумчиво проронила Галя. – Я бы, например, до такого спектакля не додумалась. Ладно, давайте хоть этих унесем. Техаса все равно ловить бесполезно. Держи Филю, – вставила клетку с котом в руки Белой куртке. – Ира, ты котенка бери, а я уж как-нибудь с этими артистками.

– Ни фига себе котенок! – присвистнула доктор. – Ты этого кабана котенком называешь?

Галя подошла к дальнему углу, где определила место найденышу, и… чуть не выронила клетку с кошками.

– Это… вообще не он… Тот был котенок… Маленький… Окрас такой интересный – половинка серая, половинка рыжеватая. И пятнышко белое вот… – она увидела на холке Мимира то самое белое пятнышко, изрядно разросшееся, распахнувшее крылья. – Ничего не понимаю. – Беспомощно взглянула на женщин. – Не мог же он за ночь так вырасти? И цвет поменять?

– Ты ничего не перепутала? – Галино беспокойство передалось ветеринарше. – Сама-то в порядке?

– Как я могла перепутать? Его Маргоша в клетку сажала, я чуть позже пришла. Крохотулька был, вот такой, – она показала собственную ладонь. – А этого смотри как разнесло, аж стенки расперло, разве бы мы такого сюда впихнули?

– Вот это котяра! – восхищенно выдохнула Белая куртка. – Лось! А цвет какой! Пламя! В жизни таких не видала. Галь, если он еще грамм сто прибавит, стенки не выдержат. Смотри, спокойный какой, вокруг тамтарарам, а он спит.

– Техас тоже вроде как спал. Ир, может он заболел? Это вообще найденыш, кто знает, где его носило. Бывает у котов водянка?

– У котов все бывает, но тут, по-моему, не тот случай – кости хорошо просматриваются, а когти, когти смотри какие! По размеру как раз. Может, без тебя кто приходил, котенка забрал, а этого посадил?

– Откуда, ключи только у меня, это ж моя кандейка.

– Его из клетки доставать надо, тесно ему, спина затечет, лапы.

– Только, чур, без меня! – Белая куртка юркнула за дверь. – Мне одной травмы хватит.

– Может, не будем рисковать? – остановилась Галя. – Довезем до больнички, там и выпустим. Держи кошек, я этого бегемота понесу. – Приподняла клетку, охнула. – Ничего себе, килограмм пятнадцать, не меньше! Все, пошли, пока еще какой сюрприз не нарисовался.

Столкновение

Техас мчался по пустым коридорам, взлетал на какие-то лестницы, проносился по анфиладам, нарезал круги через огромные и маленькие залы. Он никогда не был во дворце и, конечно, представления не имел, какой он огромный. Несколько раз Техас упирался в совершеннейшие тупики и стремительно разворачивался, однажды, разогнавшись, чуть не врезался в громадное зеркало, решив, что это проход. Когда же, наконец, в очередной раз проскочил мимо громадной каменной ноги, через которую перескакивал уже трижды, понял: заблудился.

Остановился, отдышался. Погони не было. Надо включить интуицию, решил он, и крайне осторожно, не попадаясь никому на глаза, найти выход. Как опытный и мудрый охотник, кот знал: людские шаги он способен услышать сильно загодя, значит, успеет и спрятаться. Оглянувшись, запрыгнул на подоконник, посмотрел вниз.

Отсюда, с высоты, он не мог разобрать, в какой из дворов выходят окна, но то, что под ним именно двор, а не набережная, понял сразу: на набережной всегда вереница машин, а значит – огней. Там, куда он смотрел сейчас, было практически темно. Судя по редким огонькам, мерцавшим далеко внизу, забрался он высоко. Может, даже на самый последний этаж. Стало быть, надо держать направление вниз.

Прислушиваясь и принюхиваясь, Техас бесшумно двинулся по коридору.

Шона, закончив сеанс связи с Альвисом, вышла к Снотре и Лираю. Кивнула: «Все в порядке, завеса будет».

Разговор дался ей нелегко. Несмотря на то, что Альвис приходился ей родным дедом, в эльфийском сообществе он был всего лишь одним из старейшин. Уважаемым, почитаемым, но – одним из. И от того, насколько она сумеет его убедить в необходимости такого неординарного шага, зависело все: судьба Мимира, кэльфов, дворца. До последних минут она не говорила деду о Мимире, боялась, что Альвис, горюющий о безвременно погибших Ронни и Тьютти, узнав об опасности, угрожающей последнему в роду Красному коту, выйдет к старейшинам с совсем другим предложением: закрыть колонию кэльфов в Петербурге и настоит о немедленной эвакуации всего их сообщества. Мимир, конечно, будет спасен, но все остальное – потеряно. Поэтому Шона изворачивалась, как могла, но что ее изворотливость по сравнению с магическими способностями деда?

– Наговорилась? – спросил он. – А теперь давай правду.

И пришлось рассказать все.

Идею визита к котрифею Альвис одобрил: когда сработает завеса, встреча в памяти все равно сотрется. Над проказами кэльфят лишь посмеялся – тоже ничего страшного, просто растут детишки, ни о котриаторе, ни о Скифском коте наутро никто не вспомнит. Единодушие дворовых в вопросе освобождения соплеменников обрадовало: не зря вы их просвещаете, толк есть. А вот пробуждение Мут-Сохмет встревожило: не надо в этом вопросе полагаться на котрифея, сами возьмите из его кабинета все, что нужно, и напоите это чудовище. Да не теряйте время, разделитесь: Шона с Богарди должны идти с котрифеем за Мимиром, а Снотра с Лираем в это же время к Сохмет.

– Да, Шона, извини, но напомню: не забудь взять шарф. Мимир как можно меньше должен быть на виду.

Все это Шона и рассказала.

– Значит, благословил? – обрадовалась Снотра.

– Похоже. А ведь о шарфе я, действительно, чуть не забыла… Богарди, где сейчас котрифей?

– Идет по коридору к себе от Петровского зала, несет скарабея. Улыбается.

– Пошли?

Двинулись не торопясь: пусть котрифей насладится обретением скарабея, немного успокоится и придет в себя, тогда встреча пройдет легче.

Директор и в самом деле понемногу приходил в себя. То ли волшебный жук влиял таким успокаивающим образом, то ли туманный сумбур в голове начинал понемногу рассеиваться.

В конце концов, главное, что ничего не пропало и ни один экспонат серьезно не пострадал. Даже скарабей нашелся. Реставраторы вправят его обратно в темечко Бастет, Скифский кот вернется в коллекцию, восковая персона, слава богу, цела, а кошки – кошки вернутся. Мало ли куда их унесло? Захотят есть, прискачут как миленькие. То есть все будет по-прежнему, и кошмар сегодняшнего дня забудется, как страшный сон.

Он шел легко и свободно, с удовольствием оглядывая картины на стенах, изящные столешницы, монументальные вазы. В Эрмитаже Ларионов знал каждый уголок. С детства. И каждый – любил. Для него дворец был не домом, не местом работы, не средой обитания, хотя и всем этим, конечно, тоже. Он был его воздухом, его кислородом: отбери возможность дышать им, и он умрет. Медленно и мучительно, как умирают люди, лишенные способности жить.

Техас, директор и кэльфы неумолимо приближались к общей точке, будто бы кто-то невидимый сматывал их пути в узелок, неумолимо притягивая друг к другу. Но если кэльфы шли навстречу котрифею совершенно осознанно, то дороги директора и Техаса собирались пересечься абсолютно помимо их воли.

Техас, спустившийся на второй этаж, вжавшись в стену, прислушивался к шумам и шорохам, готовясь преодолеть последний, как ему представлялось, спуск по широкой мраморной лестнице. Вроде ничего не настораживало, и он уже занес лапу, чтобы ступить из тени на мягкую дорожку, ведущую к ступеням, как вдруг где-то сбоку, в проходе между залами, ощутил чье-то чужое присутствие. Не услышал, не учуял, а именно ощутил.

Кто-то или что-то бесшумно, но неумолимо приближалось. Оно ничем не пахло, не издавало звуков, но оно было! Вот оно вывернуло из-за угла в освещенный коридор, двинулось по нему, приближаясь. Расширив глаза, Техас пялился в то место, откуда чувствовалось приближение того, незнамо чего, но в коридоре никого не было! Кот проморгался, встряхнул ушами, снова уставился в коридорный просвет. Пусто. И тем не менее НЕЧТО подходило все ближе.

Никогда не боящийся никого и ничего, без оглядки бросающийся на любого врага, хитрый, умный, опытный, отважный… Техас страшно перепугался. Сделал стойку, напрягся изо всех сил и громадными прыжками бросился к лестнице.

– Это Техас? – остановилась Шона.

– Он! – подтвердил Лирай.

– Значит, кандейку открыли и клетки уже несут на улицу… Я к дворовым! – на ходу крикнула Шона. За ней припустился Богарди.

Ровно в этот момент ничего не подозревающий директор вывернул из-за угла к лестнице. На вытянутой ладони он держал скарабея, о чем-то с ним тихонько переговариваясь.

Последний перед вожделенной лестницей прыжок Техаса получился особенно удачным и длинным. Он летел как снаряд, мощный и стремительный. Директор не успел увернуться, Техас уже не мог отвернуть. Тело кота проскользнуло совсем рядом, лишь слегка задев вытянутые пальцы директорской ладони. Но этого, однако, вполне хватило, чтобы подскочившая рука сбросила скарабея. Не понимая, что произошло, директор отшатнулся, увидел уносящуюся серую кошачью спину и – обрадовался: ну вот и кошки вернулись! И тут же спохватился: скарабей! Затоптался на месте, боясь в полумраке наступить и раздавить жука, опустился на колени, зашлепал руками по полу, вытащил из кармана мобильник, включил подсветку.

– Скарабей, – звал он, – скарабеюшка, ну куда ты подевался? Иди к папе!

Снотра с Лираем застыли рядом, наблюдая за поисками котрифея. Не видя их, он ползал на четвереньках, с каждым разом расширяя круг поиска.

– Да вот же он! – Снотра, наклонившись, подняла голубого жука, мирно лежащего возле ее левого башмака. – Хватит ему волнений на сегодня! – и забросила скарабея в оттопырившийся карман котрифеева пиджака.

– Зачем? – схватился за голову Лирай. – Что ты наделала? Надо было жука ему под руку подтолкнуть.

Снотра и сама уже поняла, что совершила беспримерную глупость, снова метнулась к карману, но котрифей поднялся с колен, снял очки.

– Надо включить полный свет, – сказал вслух. Смахнул пот со лба, надел очки, понял, что они тоже запотели, сунул руку в карман за платком.

Снотра и Лирай, волнуясь, наблюдали за этой рукой, слабо шевелящейся в кармане – именно там лежал сейчас скарабей. Рука стиснулась в кулак, разжалась, снова собралась.

Осторожно, как загипсованный, котрифей вытянул кулак из кармана. Раскрыл ладонь. Скарабей тускло сверкнул в угасающем свете мобильника.

– А я, дурак, не верил, что ты летаешь, – котрифей ласково погладил жука пальцем. – Думал – сказки. Ты молодец. Даже подкрылки не выпустил. Сейчас папочка тебя спрячет…

Достал носовой платок, бережно завернул в него скарабея и сунул во внутренний нагрудный карман.

– Вот так. Тебя же египтяне всегда вместо сердца мумиям вкладывали. Тебе же тут привычнее, правда? Давай мы с тобой немножко передохнем. – Уселся на ближнюю ступеньку лестницы, обхватил руками голову и застыл.

Противоядие

Ну что ж такое! Опять не заметила, как осталась в лаборатории одна! Все разошлись, а она со своей китайской подставкой как дурак с фантиками!

Маргарита Владимировна поднялась из-за стола, размяла затекшие плечи, взяла сумку. В ней что-то откровенно булькнуло.

Портвейн! Забыла совсем про эту гадость. Не домой же тащить! Вылить в раковину, и всех делов! Отвинтила пробку, в нос сразу шибануло сладкой противной вонью.

Как мы это пили? И ведь нравилось! Или ничего другого не было? Один пузырь на компанию, а куража – как у роты пьяных солдат. Молодость, молодость. Промчалась быстрее «Сапсана», не догонишь, в последний вагон не запрыгнешь, только глазом моргнуть – уже и хвоста не видно.

Подошла к раковине и прямо на столешнице рядом увидела кошку. Серую, некрасивую, какую-то облезло-худую, с жалким вытертым хвостом.

– Ты кто? Откуда взялась?

Хотела погладить, опустила руку на тощий хребет и ничего не почувствовала. Удивилась, повела ладонью – рука прошла сквозь кошачье тело и уперлась в стену.

– Господибожемой… У мня опять глюки что ли?

Кошка по-прежнему сидела на краю столешницы и пристально смотрела на Маргариту Владимировну. Скорее, даже не на неё, на пластиковый бутылёк в ее руках. Взгляд желтых глаз был требовательным, жадным, кошка даже шевелила усами от нетерпения.

– Вова говорил, что кошки портвейн любят, – растерянно проговорила Крюча. – Я ему не поверила. Зря, может? Ты вообще кто?

«Сара», – возникло в голове имя. При этом Маргарита Владимировна могла поклясться: рот серой гостьи оставался закрытым. Да и с чего ему открываться? С каких пор кошки умеют говорить?

– Сара? Тебя так зовут?

Кошка совершенно явственно кивнула.

– И чего ты, Сара, хочешь? Выпить? Давай налью.

Поражаясь сама себе, ощущая мурашки, покрывшие все тело, Маргарита Владимировна все же плеснула портвейна в раковину. Вино моментально стекло в сливное отверстие, а кошка недовольно зашипела и ощетинилась.

– Да ладно, ладно, извини. – Крюча засуетилась, не сводя глаз с гостьи, будто кошка приклеила ее к себе немигающим желтым взглядом. – Сейчас найду тебе какую-нибудь плошку.

«Пойдем», – прозвучал в голове приказ.

– Это ты мне? – стало жутко до озноба, но не выполнить команду почему-то и мысли не возникло. – Куда пойдем?

Кошка спрыгнула со столешницы и подошла к двери. Тронула ее лапой, пару раз мотнула хвостом-веревкой.

– В коридор? Ага, правильно. Я же все равно домой собиралась. Сейчас эту гадость уничтожу и пойдем.

Хотела перевернуть бутылку, чтоб разом вылить содержимое, и поняла: кисть не слушается. Держать портвейн – держит, вполне крепко, а опрокидывать отказывается. Со страху, что ли? Перехватила пластик другой рукой, вторая кисть закоченела ровно так же.

– Нельзя выливать? – сообразила Крюча, взглянув на кошку. Та снова настойчиво стукнула лапой по двери. И снова голос в голове: «Пойдем».

– Ну ладно, пойдем, – безропотно согласилась Маргарита Владимировна и открыла дверь.

Кошка неторопливо, можно сказать, гордо шествовала в паре метров впереди, хвост вертикально торчком, усы врастопырку, не оглядываясь – настолько весь ее вид источал абсолютную уверенность в том, что Крюча послушно трусит следом.

Она и трусила, перебирала ногами как сомнамбула, крепко сжимала в руках пластик с портвейном, совершенно не понимая, куда идет, зачем, почему. Сказали – надо, вот и пошла.

На коридорном повороте Маргарита Владимировна замешкалась, поправляя сбившийся в ботинке носок, и кошка тут же оказалась рядом, причем – сзади. Словно конвоировала. Дождалась, пока Крюча снова наденет туфлю, и тут же снова оказалась впереди.

Пожалуй, если Маргарите Владимировне позволили бы сейчас задуматься, задав вопрос, что происходит, она вряд ли бы даже стала отвечать – настолько была поглощена самим процессом следования за кошкой. Причем ее совершенно не смущала кошкина прозрачность – вроде как идет нормальная обычная серая кошка, разве что чересчур зачуханая и тощая, а сквозь ее тело, как сквозь запыленное стекло, просвечивают плиты пола, стены, лестничные перила.

Наконец, стало ясно, куда они идут: перед входом в Египетский зал кошка настороженно остановилась, принюхалась, припала на передние лапы, видимо, осматривая представшее перед глазами пространство, не обнаружив ничего подозрительного, шагнула вперед, увлекая за собой Маргариту Владимировну коротким приказом: пошли!

Теперь сквозь кошачье тело просвечивал Древний Египет – сонный, тихий, загадочный и непостижимый. Сама Сара не отразилась ни в одной витрине, будто бы волшебным даром видеть ее тщедушную фигуру обладала лишь Маргарита Владимировна.

Вдруг кошка остановилась, вздыбилась, выгнувшись подобием вопросительного знака, оскалилась, сердито зашевелив усами, и требовательно взглянула на спутницу. Маргарита Владимировна огляделась: они стояли рядом с гранитным изваянием Мут-Сохмет. Богиня была недвижна и величава: прямой стан, гордо вздернутая голова, равнодушные руки на коленях. Возле левой руки, привычно сжимающей Анх, поблескивало что-то маслянисто-темное.

Маргарита Владимировна подошли вплотную, склонилась, рассматривая рваную лужицу. Вблизи, увеличенная очками, лужица смотрелась темно-красной, как застывающая кровь.

– Что это? Краска? – удивилась Крюча. – Кто набезобразничал? Вот же паршивцы… – обернулась к кошке. – Ты меня специально сюда привела – показать? Умница! Надо охране сказать, чтоб уборщицы, когда придут, осторожно все вычистили.

«Сама», – сказали в голове.

– Что – сама?

«Лей!» – голос звучал настолько повелительно, что Маргарита Владимировна машинально уставилась на лицо Сохмет: не богиня ли с ней разговаривает.

Нет, богиня оставалась по-прежнему бесстрастной. Зато кошка, встав на задние лапы, совершенно определенно указывала на бутылку с вином.

«Лей!» – снова стукнулось в голове.

– Ты хочешь, чтобы я… вино…

И тут в голове прояснилось, всплыла слышанная сто раз легенда о неурочном пробуждении страшной Мут-Сохмет, которое несет неисчислимые беды и смерти, вспомнилось, что перед этим ужасным событием на коленях богини проявляется красный налет – предвестник несчастий.

Уже не сомневаясь, Маргарита Владимировна наклонила бутылку и стала потихоньку лить густую сладкую жидкость прямо на кровавое пятно.

Портвейн размыл налет, образовав на коленях Сохмет лужу раза в два больше первоначальной. Крюча еще даже не успела испугаться, что сейчас он неминуемо прольется на пол, как лужица вдруг ужалась, превратившись в идеально ровный круг, в центре появилась воронка, закручивающаяся все сильнее, из самого жерла воронки выстрелил ручеек и, вопреки всем законам тяготения, устремился вверх по платью Мут-Сохмет к ее голове.

Маргарита Владимировна завороженно смотрела на это чудо: вот ручеек проскочил меж грудей, достиг шеи, не потеряв ни капли, скользнул под подбородком и проявился на лице, ровно на том месте, где у богини предполагался рот. Горло Мут-Сохмет дернулось, словно она сглотнула.

«Лей!» – прервал наблюдения Натальи Владимировны новый оклик в голове.

Наклонив бутылку, она снова лила, портвейн бежал вверх, и Сохмет глотала!

Последние капли стукнулись о гранит, обмелевший ручеек утягивался ко рту, оставляя после себя лишь сладкий шлейф запаха.

– Напилась? – вырвалось у Натальи Владимировны. – Не хочешь больше? А то смотри, я и сбегать могу.

Встряхнула бутылку, пара запоздавших капель шлепнулась на пол.

Колени Мут-Сохмет, как и вся фигура, сияли холодной гранитной чистотой. От красного налета не осталось следа – он втянулся в камень, как в вату.

Маргарита Владимировна оглянулась, ища глазами кошку, – никого. Пустой зал, спящая коллекция, тусклый сигнальный свет. Обычное состояние любого эрмитажного зала ночью.

– Сара, – тихонько позвала она. – Сара, ты где? Выходи, не прячься, Мут-Сохмет теперь не опасна.

Тишина звенела комариком собирающейся перегореть лампочки. Возле статуи Мут-Сохмет стоял тяжелый сладкий запах пролитого дешевого вина.

«Как в забулдыжной забегаловке», – подумала Маргарита Владимировна. Ощутила в руке пустой пластик, источавший этот самый запах и – ужаснулась.

«Это все я натворила? Я разлила тут портвейн? А где же кошка? Да какая кошка? При чем тут какая-то кошка? Господи, что со мной? Не лишай меня разума, пожалуйста…»

«Ступай домой, – ласково прозвучало в голове. – Ты все сделала правильно. Так надо. Ступай домой и – забудь». Голос был ласковым, домашним, он как бы гладил голову изнутри, орошая вскипевший мозг прохладным приятным душем, вымывая из него страх и непонимание.

Маргарита Владимировна спокойно вернулась в лабораторию, собрала сумку, оделась, сполоснула под струей воды воняющий чёрт-те чем пластик, бросила в урну. Свет, сигнализация, пост охраны.

Вечер выдался прелестный. Отмытый до хрустального блеска многодневным дождем город сверкал крышами, шпилями, реками, каналами, окнами, витринами, улыбками, боками троллейбусов и атласными лентами асфальтов. Истосковавшиеся по людям звезды висели прямо на электрических проводах спелыми виноградинами.

Безветренное влажное тепло ластилось к щекам, бережно приглаживало волосы. Ехать в такую погоду на общественном транспорте представлялось совершеннейшим кощунством, и Маргарита Владимировна пошла пешком. Шла по Дворцовой, Невскому, Большой Морской, Гороховой, любуясь таким спокойным, чистым, умиротворенным и прекрасным городом – своим городом.

Дома заглянула к спящей маме, кивнула зависшей перед монитором дочери, забралась в постель. Кошки тут же пристроились рядом, тихонько мурлыча и ласково поглаживая ее лапами, в которых совсем не было когтей. Заснула быстро и спокойно. Ей снился Эрмитаж, какая-то огромная, во всю стену, картина с привычным сюжетом склонившейся над младенцем Девы Марии. В левом углу полотна жевали свежую траву лошадь и корова, рядом с ними лежала красивая серая кошка, с пушистым хвостом и яркими желтыми глазами. «Это ты, Сара?» – спросила Маргарита Владимировна. Кошка хитро прижмурилась, махнула лапой и улыбнулась.

Последний рубеж

Техас огромными прыжками мчался по лестнице, еще по одной, не рассчитав расстояния, с последних ступенек скатился кубарем, вскочил, отряхнулся и ринулся к дверям. Проскочил рамку и лбом впечатался в прозрачное дверное стекло. Затравленно огляделся, ища выход.

– Ах ты, засранец хвостатый! – услышал над собой голос охранника. – Пробрался все-таки! Где прятался весь день, а? Теперь домой хочешь? Давай, выметайся скорее, пока никто не видит. Смотри, еще раз сюда заберешься, точно хвост прищемлю!

Дверь открылась, и Техас наконец оказался на воле. Вдохнул полной грудью ночной холодок, огляделся, нет ли какой опасности, и бросился в родной подвал.

В подвале было пусто. Техас принюхался: по ощущениям, кошек вокруг было полно, но ни одна не показывалась.

– Эй, – позвал Техас, – вы где?

– Техас! Техас! – прошелестело по помещению, и одновременно во всех углах зажглись кошачьи глаза.

– Ты откуда? – удивленно спросил Бихар.

– Оттуда! – грубо рявкнул Техас и прильнул к ближней миске: он был смертельно голоден!

– Да погоди ты жрать, – хлопнул его по хребту сильной лапой Бен Ладен. – Мы тут в засаде сидим, ждем, когда Галя вас в клетках понесет.

– Уже несет, – не отрываясь от миски, сообщил Техас. – Сейчас от шока отойдет и прибудет.

– А остальные где?

– Где-где, в переносках сидят, ждут своего счастья.

– Галя одна?

– Втроем. Три бабы, три клетки.

– Отлично! – Бен Ладен приосанился. – Батальон, готовность номер один! Передать по цепочке! Все помнят? Рассредоточиваемся вдоль стен, сливаемся с окружающей обстановкой. Штурм по моему сигналу. Буря и натиск! Шум и ярость! Психическая атака! Орать, не жалея глоток, первая задача – сбить противника с ног и напугать. Потом вступаем в ближний бой. Драться, не убирая когтей. Авангард добивает поверженного противника, арьергард освобождает пленников. Как только узники окажутся на свободе, операция прекращается, все разбегаются по местам.

– Ну ты… – утоливший первый голод Техас с уважением взглянул на Бен Ладена, – стратег! Где обучался?

– Да как-то так, – Бен Ладен заскромничал. – По знаниям я давно десятка полководцев стою, только войны подходящей не случалось. Все больше по мелочи.

– Полундра! – ворвался в подвал большой черный кот. – Котофанки идут!

– Кто это? – ревниво напрягся Техас.

– Наши, – успокоил его Бен Ладен. – Кэльфы.

– Кэльфы? – Техас кругом обошел вошедшую вслед за черным котом красивую белую кошку, прищурился и добавил загадочно: – После боя лучшее достается победителю…

– Вы не оглохли? Котофанки идут! – нервно повторил Богарди.

– Да в курсе, – махнул лапой Бен Ладен. – Не видишь, что ли? – кивнул на Техаса. – Разведка уже донесла.

– Все готовы? – спросила Шона. – Второго шанса не будет…

– По местам! – приказал Бен Ладен.

Кошки одна за другой потянулись к лазам. Последним телепался Тихон. Через пару минут в подвале остались только Пуська и Мурка. Одна по состоянию здоровья, вторая – по глубокой беременности.

На улице Шона и Богарди заняли отведенное им место за квадратной массивной урной. Двор выглядел совершенно пустым. Однако если хорошо приглядеться, кое-где вдоль стен почти у самой земли посверкивали настороженные огоньки кошачьих глаз. Такие же светлячки висели на ветках деревьев. Штурмовой отряд был на «товсь».

В тени под деревом тяжело вздыхал Тихон.

– Тихон, может быть, вам не участвовать, – пожалела Шона, – все-таки возраст?

– Лучше один раз напиться свежей крови, чем всю жизнь хавать мертвую кашу, – гордо прошамкал Тихон. – И потом, – он погрустнел, – отряд не заметит потери бойца…

В это время котофанки с клетками уже подходили к служебной лестнице второго этажа. Первой шла Белая куртка с Филей. Кот вел себя совершенно спокойно, лениво наблюдая за уплывающими назад стенами и окнами. Кошки во второй клетке, тесно прижавшись друг к другу, тоже притихли. А вот самой Гале с каждым шагом становилось все тяжелее: казалось, странный рыжий кот все рос и рос, и в новомодной импортной переноске не осталось уже и крошечки свободного места.

– Погодите секунду, руки перехвачу, – попросила Галя, – сил уже нет этого лося нести.

– Смотри, как клетку расперло, – повернулась доктор, – того и гляди по швам треснет!

– Не успеет, – легкомысленно отмахнулась Галя, – через минуту в машине будем.

Схватила клетку двумя руками, пытаясь взять поудобнее, в это время практически окоченевший от неподвижности Мимир тяжело дернулся, раздался хруст, и задняя стенка переноски вывалилась из пазов. Вместе с ней на пол шлепнулся Мимир. Встряхнулся и, прихрамывая, юркнул за ближний угол.

– Стой! – беспомощно пискнула Галя, все еще обнимающая пустую клетку.

– Ага, – хохотнула Белая куртка, – сейчас он тебя послушается, вернется и сам залезет в камеру!

– Да что ж за день такой, – Галя всхлипнула, – как заколдованный! Все наперекосяк! Сдались мне эти кошки, своей работы будто нет. Все! Ноги моей больше возле них не будет! Пусть живут, как хотят.

– Так, может, и этих выпустим? – иронично поинтересовалась докторша. – До кучи?

– Ты что?! – вытерла слезы Галя, – хоть кому-то добро сделаем.

– Хорошее добро, – хихикнула Белая куртка, – что ж ты разъяснительную работу не провела? Глядишь, серый с рыжим прониклись бы и сдались добровольно.

– Все равно поймаем, – буркнула Галя. – Пошли.

– Пойдем, навозник мой ненаглядный, – директор поднялся со ступенек, прижал руку к груди, ощутив под ладонью бугорок укутанного в платок скарабея. – Предупредим охрану, что кошки во дворце. Вот, оказывается, куда они пропали! Переселились. Надоело им жить в подвалах, решили поменять свой социальный статус. Вопрос: как они сюда пролезли? Все пятьдесят? И где прятались днем, если их никто не видел. Что скажешь, скарабей? Ты же волшебник! Ну-ка, помоги папочке с отгадкой!

В такое позднее время Дмитрий Борисович редко ходил по Эрмитажу. На работе, конечно, частенько засиживался допоздна, но в служебном крыле, в своем кабинете.

В полутьме резервного освещения дворец выглядел загадочно и таинственно. Стоило прислушаться, как со всех сторон налетали скрипы, шорохи, масса иных странных звуков, похожих на тихое перешептывание. Все это директора совершенно не пугало, в отличие от большинства, он совершенно точно знал: дворец живой. И его отдельная самостоятельная жизнь не прекращается ни на секунду. Уважая дворцовые тайны, он никогда даже не пытался выяснить происхождение этих многочисленных непостижимых звуков, знал: если дворец захочет, откроется сам. Не захочет – все равно ничего не поймешь, как ни старайся.

Проходя мимо лестницы, спускающейся в Египетский зал, он вдруг почувствовал какой-то странный запах и совершенно явственное шевеление во внутреннем кармане.

– Думаешь, надо зайти? – спросил скарабея, продолжая принюхиваться.

Ларионов мог поклясться: так в Эрмитаже не пахло никогда! Из Египетского несло, как из открытой двери дешевой рюмочной. Запах налетал волнами, словно где-то открывали и закрывали дверь

«Неужели охрана бесчинствует? – директор не столько разозлился, сколько удивился. – Да нет, не может быть! После вороха сегодняшних происшествий… – он похолодел. – Неужто что-то еще?»

Мимир, так неожиданно и счастливо спасшийся из узилища, остановился уже за вторым углом, сообразив, что за ним никто не гонится. Некоторое время попрыгал, разминая затекшие лапы, покрутил головой, возвращая подвижность шее, покрутил хвостом. Тело казалось непривычно большим, но вполне послушным. Очень хотелось посмотреть, где сейчас бабушка и что она делает, но, живо помня о том, что с ним произошло после первого сеанса ясновидения, решил не рисковать. В конце концов, взрослый Красный кот, а именно таким себя ощущал сейчас Мимир, не должен игнорировать кэльфийские Законы и Правила. Наоборот: он обязан быть для всех примером! И он будет.

Сейчас тихонько проберется домой, войдет к бабушке. Она удивится, обрадуется, может быть, даже немножко пожурит, ну и ладно! Потом разглядит, каким он стал, обнимет и скажет: «Ты совсем взрослый, Мимир!»

И он направился в родную галерею гобеленов, заставляя себя шествовать достойно, размеренно и не подпрыгивать! не подпрыгивать! Он же не маленький котенок!

Подошел к знакомой шпалере и уже практически поднеся лапу к волшебному завитку, вдруг вспомнил. Просто в голове стрельнуло: Сохмет! Как же он забыл? Началось-то все с неё! Бабушка говорила… И Лирай, и Снотра… Если Мут-Сохмет не утихомирить – всему конец. Она неуёмная, Сохмет, если начнет бесчинствовать, всё вокруг сожжет-спалит-разрушит. А боится Мут-Сохмет только Красного кота. У кэльфов всегда были красные коты. Рождались редко, раз в сто лет, и если б папа с мамой не погибли, то папа Ронни эту ужасную каменную кошку враз бы усмирил! Как всегда раньше. Но папы нет. Поэтому все так хотели, чтобы Мимир поскорей вырос. Он же и есть тот самый Красный кот! Значит, теперь на него вся надежда!

Он уже ходил к Сохмет, когда был совсем маленьким, страшная богиня смеялась над ним вместе со всеми и приклеила его к полу. Было страшно, очень, особенно после того, как Сохмет сказала, что послала гонцов к крысиному королю.

Но теперь-то! Он, Мимир, настоящий Красный кот! Большой, сильный, смелый! Он должен напугать Мут-Сохмет и спасти мир от этой злобной, ужасной, кровожадной кошки!

И тогда он придет к бабушке и скажет ей, как она всегда раньше говорила ему, когда он был маленький: не бойся! Я победил Сохмет. И бабушка прижмет его к себе и подарит волшебный шарф. Чтобы он стал настоящим кэльфом.

Мимир развернулся и припустил в Египетский зал.

Атака

Галя отворила дверь, пропуская женщин с клетками, спрыгнула со ступенек.

– Вперед! – на весь Петербург рявкнул Бен Ладен.

– Мяу! – услышала Галя душераздирающий кошачий вопль. И страшно обрадовалась: кошки вернулись!

Они действительно вернулись! Темные тени грозными снарядами неслись на нее со всех сторон – справа, слева, сбоку, сыпались тяжелыми камнями с высоких деревьев, бескрылыми птицами прорезали воздух над головой. Все это странное и страшное движение сопровождалось дикими кошачьими воплями, по сравнению с которыми концерт, затеянный Марфой и Лилит в кандейке, казался теперь райской музыкой.

– Спасите, помогите! – испуганно голосили сзади ветеринар Ира и Маша, чья белая куртка выделялась в сумерках особенно ясно и поэтому служила главной мишенью для сошедших с ума животных.

Кто-то вцепился сзади в Галин плащ, добравшись острыми когтями до самой кожи, кто-то спрыгнул с дерева на плечо и, вцепившись в берет, сорвался вместе с ним на землю, большинство орущих, визжащих и вопящих кошек тяжелыми ядрами колотилось в ноги. После очередного сильнейшего тычка под колено Галины ноги подломились, и она рухнула на землю, оказавшись немедленно облепленной кошками, как незадачливый грибник в лесу мошкарой. Только и успела, что закрыть ладонями лицо, чтобы не выцарапали глаза.

Кошки бегали по ее телу, мяукали, фыркали, царапали когтями плащ. Впрочем, ни одна из них ни разу не коснулась ни Галиных голых рук, ни беззащитной головы, ни открытых ушных раковин.

Сжавшись в комок, Галя обмирала от ужаса, совершенно не понимая, что произошло с ее милыми, добрыми, любимыми кошками. Скорее всего, они все одновременно заболели бешенством, доктор зря отмахнулась от этой идеи, Марфа с Лилит в кандейке орали не просто так! Или кошек накрыла какая-то другая зараза. Вот почему они все сегодня прятались! Каждый кошатник знает: больная кошка всегда уходит от людей.

Но почему вернулись? Да еще так? Будто специально сидели в засаде, поджидая их выхода…

Сбоку навзрыд голосила Маша:

– Уйдите, твари, не трогайте меня! Милиция! Охрана! Мамочка!

Первой пришла в себя доктор. Видимо, на ее фланге нападавших оказалось существенно меньше. Она присела, стряхнула себя Синеглазку и Морковку, отодрала от пальто Фигаро, вцепившегося в кожаный рукав. Кошки кружили рядом, задрав хвосты и сверкая глазами, явно давая понять, что их боевой дух еще не иссяк, и они готовы к новому, еще более масштабному маневру.

– Вы что, с ума сошли? – неуверенно поинтересовалась ветеринар Ира. – Я, значит, вас лечу, бесплатно, заметьте, обихаживаю, корм у спонсоров клянчу, глажу, вычесываю, а вы? Машка, кончай голосить, и так в ушах звенит, – повернулась она к Белой куртке.

– Боюсь, – донесся откуда-то из-под земли голос. Сожрут нафиг! – Маша лежала у самых ступенек в позе эмбриона, на ее белой, как неурочный сугроб, куртке гордо восседали четыре кошки – Пуша, Гоа, Гюльчатай и Рубик.

– А ну брысь, – махнула на них доктор. – Кыш, кому говорю!

Кошки нехотя спрыгнули с тела и уселись рядом.

– Галя, а ты где? – позвала Ира. – Живая?

Галя шевельнулась, по-прежнему ощущая на себе тяжесть нескольких кошачьих тел. Сильнее зажала глаза и вдруг ощутила на тыльной стороне ладони мокрый и шершавый кошачий язык. Кто-то старательно и нежно лизал ее руку. Расширила пальцы и в щелку увидела Тихона.

– Тиша, ты мой дорогой, защитить решил?

Тихон муркнул и лизнул ее еще раз, словно говоря: не серчай, так получилось. Мы не со зла.

Галя села, и сразу на ее коленях оказалась Маркиза. Она, как обычно, тянула шею, требуя немедленной ласки.

– Да идите вы все! – взрыднула Галя и встала, сбросив недоуменно мяукнувшую кошку.

Поле боя представляло собой почти мирное зрелище: три женщины, вокруг множество самых разных кошек – сидящих, стоящих, некоторые даже уже и успели прилечь. Общую картину чуть-чуть портили останки переносок, но на огромном пространстве двора они смотрелись разве что приготовленным к выносу безобидным мусором.

Шона и Богарди, высматривающие Мимира, тщательно обследовали двор: мало ли, выскочил из клетки в суматохе, от страха где-нибудь спрятался, маленький же, не понимает, что случилось. Забился в какую щель, помощи ждет.

Обойдя двор несколько раз, наткнулись на спасенных Марфу и Лилит, уже вовсю любезничающих с Мартином.

– Где котенок, что с вами сидел?

– Котенок? – расширила глаза Лилит. – Котище! Он за ночь в тигра вымахал!

– Он еще во дворце на лестнице сбежал, – сообщила Марфа. – В клетке не помещался, она прямо на ходу развалилась.

Мимир сбежал? Шона с Богарди переглянулись и рванули во дворец.

Доктор помогла подняться Белой куртке, отряхнула прилипшие мокрые листья.

– Почти не испачкалась, надо же!

– Ну да, и почти жива, – плаксиво отозвалась Маша.

– Глянь, – ветеринар удивленно разглядывала подругу, – и у тебя ни одной царапины! Аккуратные какие! Что ж это было, а, Галь? Психическая атака?

– Похоже, – тоскливо отозвалась Галя. – Своих спасали. Все, пошли, видеть их не могу!

Из самой глубины подвала раздался призывный кошачий крик. Еще один.

– Чего это они? – снова испугалась Белая куртка.

– Отбой трубят, – предположила доктор, – победа.

– Точно, – кивнула Галя, – смотрите, домой потянулись.

Действительно, кошки одна за другой разворачивались к подвалу, прислушивались к доносящимся оттуда воплям и бегом неслись к лазам.

– Странно, однако, – проронила, наблюдая за этим перемещением, Галя. – Кошки убегают, а коты на месте. Смотрите, Мартин, Пуша, Гоа, Бен Ладен, Рубик… Да все коты и ухом не ведут! Женщин, что ли, прикрывают?

– Нет, тут что-то другое. Техас, я видела, первый унесся, – возразила доктор.

– Техас? Единственный из всех? – Галя задумалась. – Кажется, я поняла: наверное, Мурка рожает. Завтра увидим. Техас, он все-таки отец…

– Ты вообще – того? – покрутила у виска Маша. – Скажи еще, при родах присутствовать собрался.

– После сегодняшнего я уже ничего исключить не могу, – вздохнула Галя.

– Знаешь, мне все чаще кажется, что не мы им, а они нам честь оказывают, когда рядом с нами живут, – кивнула доктор.

Сидевший в центре котовьего круга Бен Ладен встал, потянулся, выгнув спину. И гортанно мяукнул.

Тут же поднялись все остальные коты и гуськом направились к подвалу, но не к тому, где находились кошки, к другому, дальнему, поменьше.

– Куда это они? – снова обеспокоилась Белая куртка.

– Кто ж их знает, – пожала плечами уже совершенно успокоившаяся Галя. – Может, разбор полетов у них. Сейчас будут особо отличившихся награждать орденами и медалями.

– Ты что, серьезно?

– А то! – хохотнула Галя, и вместе с ней облегченно расхохоталась ветеринарша Ира.

– Да ну вас! – отмахнулась Белая куртка и тоже рассмеялась. – Поехали, отметим это дело, надо стресс снять!

Коты один за другим втягивались в подвал. Бен Ладен внимательно следил за количественным составом своих бойцов. Последним прихромал Тихон.

– Все? Никого не забыли?

– Там за дверью – новенький, – прошамкал Тихон. – Я ему велел подождать.

– Что за новенький?

– Тот, черепаховый, из второй клетки.

– Пусть заходит.

Филя аккуратно пролез внутрь, огляделся.

– Кто таков? – строго спросил Бен Ладен.

– Филипп, – с достоинством представился Филя. – Я – домашний.

– Раз домашний, домой иди, – крикнул Бихар. – Спасли тебя – радуйся.

– Вообще-то я добровольно на операцию шел, – сообщил Филя. – Чтоб из дома не выгнали. Но раз у вас тут такая веселуха, я домой не вернусь. С вами останусь – чего раньше времени в старики записываться? Примете?

Коты переглянулись, пошушукались. Сегодня они были добрыми.

– Ладно, оставайся! Только давай все подробно по чесноку: где жил? Как? С кем?

Довольный Филя только открыл рот, как в подвал ввалился усталый и очень довольный Техас.

– Семеро! – выдохнул он. – Все в меня, как на подбор.

– Кто? – немедленно слюбопытничал Фигаро. – Коты? Кошки?

– Какая разница? – прошамкал Тихон. – Коты, кошки… Во-первых, у новорожденных это не разберешь, а во‑вторых, все – наши!

Завеса

Глава Эрмитажа шел строго на запах. И чем ближе подходил к его источнику, тем сильнее недоумевал: почти весь зал уже прошел – никого. И главное, ничего не слышно! Не могут же они пить совершенно бесшумно, даже если без тостов, чокаться-то должны!

Вот и последние несколько метров, дальше выход.

Тут, в углу, возле гранитной статуи Мут-Сохмет пахло уж совсем неприлично – откровенным перегаром.

– Была б ты живой, – обратился директор к недвижной богине, – точно бы подумал – напилась!

И тут же окутался такой волной вони, что непроизвольно зажал нос.

Хотел достать платок, вспомнил, что в нем – скарабей, махнул рукой.

– Похоже, тут недавно гуляли, на пол, что ли, разлили? Типа, где пьют, там и льют? – Обошел со всех сторон постамент, внимательно разглядывая пол, – сухо. Поднял голову вверх и тут же закашлялся – так пахнуло перегаром.

– Милая, – он поправил запотевшие очки, – а ведь похоже, что это от тебя вином разит? Вот же черти! – засмеялся. – Наверно, кто-то легенду вспомнил о кровавой богине. Налет на коленях и все такое. Чем там тебя боги усмиряли? Красным пивом? Видно, в наших широтах красное пиво – редкость, напоили бормотухой. Дешево и сердито.

Сообразил, что только что сказал и – осекся.

Как можно напоить гранитную куклу?

А Пётр, оказавшийся на лестнице? Тоже одна из эрмитажных легенд…

А Скифский кот, поправший законы тяготения?

А летающий скарабей?

А исчезнувшие кошки? С чего это он решил, что они вернулись? Где? Одна, перепуганная, неслась, может, и неслась, потому что – единственная осталась?

Снова стало тоскливо и тревожно. И обретение скарабея уже не казалось счастливой случайностью, напротив, виделось угрожающим знаком: скарабеев-то с усопшими в мир мертвых отправляют…

– Ну, чего мне еще ждать? – поднял он голову к бесстрастной богине.

Мимир в это время вприпрыжку сбежал с лестницы, пронесся по залу и притормозил ровно напротив Мут-Сохмет. Выгнул спину, вздыбился и зашипел, показывая Великой и Ужасной всю свою стать.

– Ага, – услышал он незнакомый мужской голос. – Вот и Красный кот. Как же я о нем-то забыл? Что, дружок, пришел Мут-Сохмет усмирять?

Мимир обернулся на голос и буквально в шаге от себя увидел котрифея. Он стоял в самом углу, практически сливаясь со стеной, используя ее, судя по всему, как необходимую подпорку, чтобы окончательно не сползти на пол.

Выглядел котрифей странно: от всегдашней привычной стати и располагающего спокойствия остались лишь запотевшие на переносице очки. Белый шарф, сорванный с шеи, комком топорщился из кармана, протягивая к полу длинный белый язык. Длинные тонкие пальцы котрифея беспрестанно двигались, сжимаясь и разжимаясь с сухим болезненным хрустом.

Мимир застыл, соображая, что же делать? Как себя вести в подобной ситуации – он совершенно не представлял. Развернуться и сбежать? Но тогда он не исполнит своего предназначения и Мут-Сохмет уничтожит дворец. Разделаться с ней прямо при котрифее? Как?

Только тут Мимир сообразил, что абсолютно не знает, что именно и как он должен приказать Сохмет, чтобы она успокоилась и заснула. Наверное, существуют какие-то особые слова? Или специальные практики? Лирай с ним это еще не проходил. Кот растерянно переводил глаза со статуи на котрифея, нервно облизывался и молчал.

– Мимир! – вдруг донеслось до него с лестницы. – Мимишка! – оглянулся и увидел черного кота и белую кошку, несущихся к нему с противоположного конца зала.

– Бабушка! – обрадовался Мимир. – Богарди! Я здесь!

Из своего угла оторопевший директор наблюдал, как к огромному Красному коту подскочили еще две такие же огромные кошки – белая и черная. Явно не эрмитажные, таких гигантов ни среди дворовых, ни среди элиты не водилось. Кошки явно радовались друг другу, подпрыгивали и терлись боками. Потом в одну секунду вдруг все заволоклось перламутровым сверкающим туманом, и на месте кошек оказались куклы. Живые. Белокурая красавица с огромными синими глазами в строгом брючном костюме, суровый мужчина в военном камуфляже и рыжеватый веснушчатый парнишка-акселерат, длинноногий и нескладный. Куклы о чем-то разговаривали на непонятном директору языке, блондинка все обнимала и ощупывала подростка, словно пыталась убедиться, что с ним все в порядке.

Потом они вдруг все трое развернулись к директору.

– Здравствуйте, господин котрифей, – склонила голову красавица. – Не пугайтесь, мы вам не снимся. Мы – настоящие.

– Кто? – едва шевеля губами от изумления, переспросил Дмитрий Борисович. – Как вы меня назвали?

– Котрифей.

– Котрифей… – он попробовал это слово на вкус. – А вы, простите, кто?

– Мы – кэльфы. Но для вас, наверное, более привычно называть нас эрмитами.

– Эрмиты? Так вы и правда существуете?

– Можете меня потрогать, – красавица улыбнулась и протянула директору крошечную изящную ручку.

Он слегка коснулся ее пальцев, и в этот момент что-то ослепительно сверкнуло, будто под потолком взорвалась молния.

– Началось! – услышал Ларионов чьи-то слова. – Завеса!

Дворец ощутимо вздрогнул, стена за спиной директора зашаталась, в глаза просыпался сверху какой-то мусор.

«Землетрясение, – обреченно подумал он, – не зря кошки сбежали…»

Теперь молния разорвалась будто бы прямо в голове. Директор на секунду даже ослеп, а когда вновь открыл глаза, обнаружил себя почему-то стоящим в углу Египетского зала рядом со статуей Мут-Сохмет.

Как я тут оказался? – удивился он. – Вроде к себе в кабинет шел. Надо же, задумался. О чем думал-то? А, ну как же! Завтра же коллеги из Каирского университета приезжают, вот почему меня сюда занесло. И чего тут проверять? В Эрмитаже всегда полный порядок!

Легко взбежал по ступенькам, решив пройти к себе через улицу. Вышел в фойе. В лицо из открытой входной двери ударил свежий влажный воздух.

– Дмитрий Борисович, – обернулся на звук его шагов охранник, – гляньте, какой чудо! В жизни ничего похожего не видал. Северное сияние, что ли?

Директор вышел на крыльцо. Пространство над головой сияло серебряными и голубыми всполохами. Они множились, перетекали друг в друга, собирались в разноцветные пучки и тут же взрывались миллионами, нет, миллиардами крошечных разноцветных искорок. Словно где-то высоко-высоко, далеко за Млечным Путем на какой-то неведомой галактике гремел грандиозный салют, и отблески от него долетали сюда, на земное небо.

С набережной доносились восторженные крики гуляющих, ликующие гудки автомобилей.

Последняя, особенно яркая голубая волна бесшумно разгладила небо, собралась в синий пенный поток и втянулась, как в океан, в темный горизонт, постепенно утягивая за собой розовые, зеленые и фиолетовые отсверки. Тут же, как истосковавшиеся по воле, посыпались крупные звезды, и от их света воздух моментально наполнился теплым перламутровым сиянием, будто на город опустили невесомую прозрачную кисею.

– Ничего себе, – лицо охранника выражало абсолютный восторг. – Видали, Дмитрий Борисович? Кто не видел – ни за что не поверит! Вы-то весь мир объездили, наверное, еще и не такое помните, а я – первый раз. На Севере три года служил, ни разу, представляете! Обидно даже было. Зато сейчас… – он крутил головой, не находя слов. – Эх, дурак, сфоткать не догадался!

– Не переживай, в голове-то осталось!

– Думаете?

– Уверен. Голова наша, брат, такое хитрое устройство, я бы даже сказал, волшебное, что если ты хоть краем глаза что-то где-то углядел, она это навсегда сохранит. Пользоваться плохо умеем, вот в чем дело.

– Я-то точно! Память как решето. Мне б к волшебной голове золотой ключик! – хохотнул охранник. – Узнать бы, где продаются.

– Друг мой, – Ларионов хитро прищурился. – Вы где работаете?

– Тут, в Эрмитаже…

– Вот именно, в Эрмитаже! По сторонам чаще глядите, тут этих золотых ключиков – на каждом шагу!

Охранник машинально крутнул головой, изучая ближние стены, а когда повернулся, рядом никого не было. Лишь далеко впереди, в арке, вроде бы мелькнул чей-то силуэт, но тут же исчез, скрытый серебристой завесой, все еще окутывающей Эрмитаж.

Content

Наталья Нечаева
Внук котриарха

Знамение

Каста прикасаемых

Военный совет

Побег

Найденыш

Беда

Кошачье братство

Клетка

Великая и ужасная

Запретная любовь

Сонное царство

Благословленные Фрейей

Патруль

Изгнание

Проказы

Бомбист

Котриатор

Сговор

Прозрение

Сны о чем-то большем

Шишенька

Красный кот

Жажда знаний

Преступление и наказание

Тактика и стратегия

Тоска

Привидение

Гнев котрифея

Нечаянная радость

Без вины виноватые

Ностальгия

Заветы пророка

Небываемое бывает?

Голодный бунт

Плохие новости

Скарабей

Освобождение

Столкновение

Противоядие

Последний рубеж

Атака

Завеса