Гаяне Аветисян

Танго вдвоем. Сборник рассказов

Танго вдвоем

I

Я приехал в Сингапур чуть раньше Мари, чтобы встретить ее непременно с бледно-лиловой орхидеей. Она просила меня об этом, уговаривая примерно с месяц. Мари собиралась отметить свое тридцатилетие на острове, где дикая магнолия в цвету, и по такому случаю пригласила меня, своего единственного друга детства, который не покинул Армению навсегда. Поначалу я отпирался, как только мог, придумывая нелепые отговорки, но, в конце концов, согласился и вписал в свой плотный рабочий график тропический рай на острове Сентоза. Я уже бывал здесь на гастролях и оставил в своих воспоминаниях сожаление о том, что многое из того, что можно было бы посмотреть, не увидел из-за нехватки времени. Зная абсолютную непредсказуемость Мари, я приехал на день раньше еще и потому, чтобы спокойно побродить по старым кварталам города.

Мари – танцовщица. Она живет в Сиднее, очень тоскует по прошлому, в котором остались мелодия южного танго, похожая на жгучую паприку, и кусочек затемненного Еревана, где прошло наше детство. Я и Мари выросли в одном дворе, учились в одной школе и мечтали уехать в далекие края. Я выбрал музыку, она – танец.

Для меня карьера музыканта складывалась удачно. После предложенного контракта с Берлинским симфоническим оркестром мне не пришлось старательно карабкаться на музыкальный Олимп. Я жил на две страны и это меня устраивало больше любой эмиграции, так как где бы я ни был – меня мучительно тянуло обратно домой. У Мари сложилось все иначе. Во время гастрольной поездки в Аргентину она познакомилась с танцором из бедной провинции и оставалась с ним до тех пор, пока не поняла, что в людях разбирается не так уж хорошо, как танцует. Позже она переехала в Буэнос – Айрес. Когда ей посчастливилось увидеть международный фестиваль танго, мой мобильник всю неделю разрывался от восторженных сообщений. Ее удивила японская пара (ты бы видел, как танцуют самураи!). Танец, который был так любим в период между двумя мировыми войнами, стал вновь набирать популярность во всем мире. Мари цеплялась за любую работу, но ей хотелось танцевать. «Знаешь, – говорила она мне, – эмиграция не так уж хороша на самом деле. В ней много грусти». Я знал и продолжал надеяться, что Мари вернется домой, пока не получил неожиданное известие о ее переезде в Австралию. Оно огорчило меня так же, как и переезд других моих однокашников. Мы продолжали общаться, и, возвращаясь в Ереван, я все чаще выбирал для своих прогулок старые улицы города. Они постепенно исчезали, утрачивая свой первоначальный вид, и вместе с ними исчезали ереванские дома, привычные моей памяти. Их разрушала не стихия, их разрушало несогласие людей, которые, несомненно, любили свой город. Когда на своем пути я встречал еще уцелевший знакомый дом, то искренне радовался ему, как если бы встретил старого друга.

Мари постоянно жила в мире киношных фантазий, обожала Аль Пачино и говорила, что непременно встретит своего Фрэнка. Все будет так, как в фильме «Запах женщины»: в Нью-Йорке в роскошном ресторане к ней подойдет, если не сам Аль Пачино, то очень похожий на него сеньор.

– Извините, сеньорита, вы танцуете танго? – спросит он.

Я по-детски ревновал ее ко всему Голливуду, задавая дурацкие вопросы:

– Мари, почему ты выбрала Аль Пачино? Почему его, а не другого? Вон тот парень, рядом с ним. Его, кажется, зовут Чарли? Очень симпатичный.

– Элементарно, Ватсон, – кокетничала она, притворно отвечая голосом лондонского сыщика.

Я абсолютно не умел танцевать и панически боялся той части тусовочных вечеринок, когда под нежную мелодию ретро комнату освещали только тающие свечи в подсвечниках. Готов был весь вечер пиликать на скрипке самое популярное в мире танго, только чтобы не танцевать. Мари пыталась научить меня нескольким «па», но перспектива обучения техники шага и поворота меня нисколько не прельстила. Я незаметно капитулировал и оставался по-прежнему лишь верным исполнителем, заменяя собой предполагаемый танго-оркестр. Сам танец был не простым, и нужно было очень постараться, чтобы не ошибиться. Смельчаки, конечно же, находились. Чаще других в нашей веселой компании появлялись Артак, одноклассник, увлекающийся борьбой самбо, и Тигран, которому было все равно, чем заняться, лишь бы не ходить в школу. Тигран, который был постарше нас, представлял класс нуворишей, и когда мы довольствовались лишь хлебом с баклажановой икрой, он приносил всевозможные деликатесы, от чего наши посиделки становились просто пиршескими. Мари напяливала на себя вечерние наряды своей бабушки и вполне сносно накладывала на лицо архаичную пудру. Мне доставляло истинное удовольствие наблюдать за танцующими парами, давя в себе приступы смеха, как давят виноград на винодельне. Мари не обижалась, продолжая подражать героиням любовных мелодрам.

– Крис, ты не знаешь, как называется это танго? – Мари называла меня на английский манер.

– Не знаешь? «Потерявший голову». Правда, здорово? – Она смотрела мне прямо в глаза, немного откинув голову и приподняв правое плечико.

Я сильно смущался, поначалу мне казалось, что я ей нравлюсь. Позже осенило – нравиться Мари означало то же, что соперничать с точным выбором Френсиса Копполы. Я, конечно, не мог позволить себе таких смелых фантазий. Повзрослев, я наконец понял, что ей нужен был всего лишь восхищенный зритель в ее придуманной игре, и я для этого подходил идеально.

Площадкой для игры чаще всего выбирался зеленый дворик старого Еревана на улице Павстоса Бюзанда. На этой улице, с палисадниками и внутренними двориками, дома имели традиционные каменные фасады, арочные проходы во двор и деревянные балкончики с узорчатыми металлическими балюстрадами. Это был кусочек дореволюционного Еревана, города с особняками, доходными домами, гостиницами, банками, гимназиями и. т. д. Все старые улицы Еревана были переименованы неоднократно, но дома из черного туфа и тенистые зеленые дворики еще хранили память о прежних хозяевах. Когда кто-либо из старожил пытался вспомнить почти забытую историю Эриванской губернии – время происходящего не датировалось, а просто говорили – «при Николае», имея в виду императора Российской империи. Сам же город называли городом садов – повсюду росли персики, абрикосы, гроздями свисавшие с ветвей, яблоки, сливы, каштаны, тута и, конечно же, виноград.

Дворик на Бюзанда был выбран не случайно. Здесь жила бабушка Мари, которая, к нашей безмерной радости, почти всегда была «выездной» в соседний Тифлис (так она называла грузинскую столицу), и просторная комната на втором этаже дома переходила в наше распоряжение. Тут было много вещей, поражающих своей стариной, но более всего меня занимал рояль из красного дерева. Старые вещи хранят в себе истории, неведомые другим; и, прикасаясь к клавишам, я прикасался, видимо, к одной из них. Над старинным инструментом висела картина Васнецова «Преферанс». Я подозревал, что эта картина появилась здесь не случайно, и как-то спросил об этом у Мари, но она только пожала плечами:

– Откуда мне знать? У бабушки было столько поклонников! Ты ведь знаешь, она у меня красавица.

Я был в том возрасте, когда женская красота не пробивает сознание, не волнует душу, а лишь вызывает любопытство. Всматриваясь в лица со старых фотографий, я не находил ничего необычного, кроме как принадлежности фамилии к дворянскому роду. В иные времена такая привилегированность утаивалась. Сейчас же деньги стали слабой утехой для богатых, и иные, в угоду пустому тщеславию, отказываясь от своих крестьянских корней, приобретают потомственность известных родословных, а вместе с нею ордена св. Георгия, Андрея Первозванного и прочие. В доме на Бюзанда все было неподдельным, поэтому предметы старины казались особенными.

За стеклянными витражами мебели лежали редкие пластинки фирмы «Колумбия» и «Одеон». Чтобы позабавить нас, Мари ставила одну из них. Это была другая эпоха, другие голоса, другая мелодия. Это было время страшных войн и печального танго.

Для нас же Ереван оставался по-прежнему веселым, несмотря на отсутствие света, газа, пугающие талоны на хлеб и очереди возле американского посольства. Мы по-детски были счастливы в старом квартале затемненного города, выходя из которого попадаешь в иной, удивительный мир, будто выходишь из легкого, прозрачного транса.

II

Сингапур, 1938 год

Эмми успела выпить утренний кофе, когда в дверь постучали. Перед ней стоял малайский мальчик– посыльный. Он принес записку от Мэтта. Мэтт просил встретиться возле отеля на Бич Роад сегодня же, ровно в полдень. «Как же он торопится, – подумала Эмми, – впереди еще столько дней». Она только что собиралась сходить на пляж. Какое восхитительное море должно было быть с утра! Эмми с сожалением сложила вещи в пляжную сумку и посмотрела на часы. Нужно будет поторопиться, наверняка Мэтт придет не один. Он привез ее из Нью-Йорка в тропики для очень рискового дела. Она еще смутно представляла свою роль в предстоящей авантюре, но точно знала, что пребывание на этом острове будет связано не с риском заблудиться в мангровых зарослях или подружиться с азиатским тигром.

Эмми и Мэтт знакомы почти год. Они познакомились прошлым летом на авиашоу. Она не сразу обратила внимание на невысокого коренастого парня в светлой тенниске.

– Хотите полетать? – спросил тот, немного смущаясь, и тут же представился, – меня зовут Мэтт. Смею предположить, что вы мечтаете покорить небо. Могу порекомендовать вам лучший авиаклуб.

Избегая случайных знакомств, Эмми не любила знакомиться самой, но этому парню она почему-то улыбнулась. Нет, все совсем не так. Она предпочитает сидеть рядом с пилотом. Ее отец – военный летчик.

Эмми родилась в американской семье, все мужчины которой выбирали военную профессию: морскую или воздушную. С детства она была окружена ореолом мужской красоты и благородства. Девиз военных – «не для себя, а для страны» – был вбит в сознание Эмми, как ежедневная молитва для верующего, а свои первые неуверенные шажки в магическом мире танца она сделала под гимн американских ВМС.

Мать Эмми была актрисой мюзиклов на Бродвее, к сожалению, не всегда успешных. Когда она оставалась без работы, более всего сожалела, что недостаточно богата и уезжала в Монтевидео, к своей подруге Салли. Летом она забирала с собой Эмми. Она никогда не была строга к Эмми и предоставляла ей полную свободу выбора интересов, друзей, развлечений. Уругвайское лето у тети Салли было ярким, необычным, подобно танцу, который Эмми впервые увидела в Монтевидео. Это было танго. Притягательное как шаманская сила.

Мэтт, казалось, только присматривался к Эмми, и первая встреча на авиашоу легко перешла в приятельские отношения. Он ненавязчиво приглашал ее на пикники, поужинать в японский ресторан, поиграть в гольф. Научил шотландскому висту, несмотря на то, что Эмми не любила карточных игр. Карты ее не занимали, и во всем, что было связано с ними, она подозревала простое шулерство. «Напротив, – уверял Мэтт, – карточные игры развивают мышление, наблюдательность». Побеждает тот, кто умеет наблюдать. Если Эмми хочет стать интересной в общении, она непременно должна научиться играть в карты. Эмми и сама толком не знала, чего же ей хотелось в восемнадцать лет, но с Мэттом было интересно. Он заметно отличался от всех ее друзей. Немного настораживал пронзительно-оценивающий взгляд, когда Эмми танцевала танго со своим партнером Марком, но она не придавала этому особого значения, полагая, что сам танец обладает необъяснимой магией. Мэтт был приятно удивлен, когда узнал, что Эмми не только хорошо танцует, но знает еще и японский. Она брала частные уроки у господина Акио? Мэтт сразу же взял эту новость на заметку и очень скоро предложил ей поездку на Гавайи и в Сингапур. Он сказал об этом за ужином, когда бутылка шампанского была распита до конца. В Сингапур? Эмми никуда не ездила дальше Уругвая. Она мечтательно посмотрела сквозь хрустальное стекло бокала и сказала, что подумает. Еще через неделю она старательно складывала вещи в кожаный саквояж. Мэтт пообещал незабываемое путешествие.

На Гавайях они пробыли всего три дня, и теперь она в лучшем отеле Сингапура. Прежде ей никогда не приходилось жить в отелях подобного класса. Сюда съезжались важные господа с важными дамами. Она охотно подружилась бы с ними, если бы не Мэтт, который просил этого не делать.

Эмми притронулась к старинному гардеробу, потянула на себя дверцу. Она остановила взгляд на кремовом шифоне, платье с глубоким вырезом на спине и легкой драпировкой спереди. Мягкий, спокойный цвет, элегантный покрой. Вырез на спине чуточку откровенен, но он необходим, ведь ей теперь придется играть роль другой Эмми. Как же все это не похоже на танго, в котором нет ни капельки притворства. Она прошла в ванную комнату, наполнила ванну горячей водой, достала флакончик с лавандой – жаль, что не пришлось окунуться в море. Мысли ее все время крутились вокруг предстоящей встречи. Интересно, кого приведет сегодня Мэтт? Он предупредил, что ему нужна леди. Леди? Танго и леди? Если бы он видел, как его танцуют в портовых кабаках…И все же она согласилась стать леди всего на пару месяцев.

Когда Эмми прикрыла за собой двери гостиничного номера и спустилась вниз, было без двух минут двенадцать. Она на мгновение задержала взгляд в зеркальном отражении холла и, подправив широкополую шляпу, улыбнулась услужливому портье, торопливо распахнувшему перед ней двери: «Прошу, мисс».

Как же здесь все замечательно! Ей определенно нравились тропики. Пахучий сад отеля поражал контрастностью цветов и деревьев. Особенно выделялись изысканные, экзотичные орхидеи – в своих полутонах они несли в себе бледную английскую аристократичность.

Мэтт был не один. Рядом с ним стоял очень симпатичный молодой человек. Он с восхищением смотрел на Эмми. Мэтт в секунду перехватил его взгляд и остался доволен: да, Эмми – то, что надо.

– Хэлло, Эмми! – весело воскликнул Мэтт, – познакомься, Дэвид– мисс Адамс, моя приятельница.

– Зовите меня просто Дэви, – Дэвид с нежностью посмотрел на Эмми и мягко пожал ей руку. – Как поживаете, Эмми? Не хотите ли прокатиться? На этом острове есть много замечательных мест, которых не сыщешь во всем Нью-Йорке.

Молодой человек явно преувеличивал достоинства местных джунглей. Выдержав паузу, как и полагалось леди, она тихо произнесла: «Благодарю вас, Дэви». Эмми улыбнулась и посмотрела на Мэтта. Она помнит, какую роль ей придется сыграть.

Дэвид учтиво открыл дверцу роскошного автомобиля. Он вел себя так, будто был давним приятелем Эмми, приехавшей к нему на выходной уикенд. Машина плавно покатилась мимо стройных веерных пальм к берегу океана. Сингапурские пейзажи напомнили Эмми уругвайское лето. Те же солнце, море, песок. Только лица торговцев – китайцев, малайцев, индийцев – выдавали координаты совсем другого материка. Дэвид несколько раз останавливал машину, чтобы получше рассмотреть здания в викторианском стиле, старинные очертания восточных храмов, красочные лабиринты узких улочек, хижины, покрытые тростником, рыбацкие лодки. Он хорошо знал остров. Он здесь родился. Когда семья переехала в Англию, ему исполнилось семнадцать. В Бристоле он закончил университет. Теперь Дэвид практикующий адвокат, приехал в Сингапур по делам. Он увлеченно рассказывал об истории острова, пиратах, о том времени, когда остров был еще необитаем. «Не на этом ли острове искали сокровища капитана Флинта?» – пытался острить Мэтт. «На острове нет тигров? – Казалось, это обстоятельство беспокоило его больше собственной безопасности. – А как насчет длиннохвостых макак и белобрюхого морского орла?». Дэвид вежливо улыбался: «Есть и макака, и морской орел».

Возле развилки, там, где дорога поворачивала в сторону рощи, он остановил машину. «Не голодна ли Эмми? Рядом с рощей, в малайской деревне, пекут банановые лепешки и отменно готовят рыбу. Эмми никогда не ела банановых лепешек? Так почему бы их не попробовать? Это очень вкусные лепешки». Они оставили машину и дальше пошли пешком. Дэвид повел их через рощу, чтобы придать предстоящему угощению некую таинственность. С высоты кокосовой пальмы на них смотрела маленькая обезьянка. «Вот и макака!» – Эмми незаметно подмигнула Мэтту.

Малайская деревня – это несколько рыбацких хижин, разбросанных на берегу океана. Соломенные хижины по сравнению с европейской частью города казались заброшенным местом или временным пристанищем рыбаков. Женщины в разноцветных тюрбанах занимались хозяйством, рядом с ними возилась детвора, мужчин и вовсе не было видно.

Дэвид подошел к одной из хижин и, поговорив о чем-то со смуглой девушкой в длинной просторной блузке, вернулся обратно.

– Я попросил приготовить рыбу и лепешки, нам не придется долго ждать. Пойдемте вон туда. – Он показал рукой в сторону невысокого раскидистого дерева, похожего на зеленый шатер. Под ним оказались огромные пни вокруг самодельного деревянного стола. Стол был укрыт желтыми листьями, на которых красовались папайя, маленькие бананы, рамбутаны.

Эмми и Дэвид присели рядышком, Мэтт – напротив. По его лицу промелькнула еле заметная улыбка. Два голубка – ну просто идиллия. Какое хорошее начало! Банановые лепешки в малайской деревне – это романтично.

III

На следующий день утренним поездом из Бангкока приезжала Мари. Я не видел ее лет пять, не считая той фотогалереи, которую она ежемесячно обновляла на фэйсбуке. Благодаря современным технологиям у меня появилась возможность отслеживать ее иммигрантскую жизнь в режиме реального времени. Она уже успела выставить новые снимки путешествия по Малайзии, и я отметил рядом с ней улыбающиеся детские рожицы и смуглое лицо пожилого мужчины, одетого в строгий костюм и светлую шляпу. Эта странная фотосессия на фоне старых городских кварталов напоминала, скорее, рекламный ролик велорикш – разных конструкций и цветовых гамм, они были почти на всех фотографиях.

Железнодорожный вокзал Сингапура, в отличие от ультрасовременного аэропорта Чанги, оказался намного скромнее – небольшое старое здание и всего две транспортные ветки. Казалось, здесь остановилось время. Мне пришла на память картинка из английского детектива – британский подданный, одиноко стоящий на перроне с бледной орхидеей в ожидании поезда. Он волнуется, так как появление грациозной леди на этом вокзале небезопасно. За выступом здания прячется господин полицейский. У него в руках фотография. Он зорко следит за джентльменом. Полицейскому кажется подозрительным аристократичная бледность англичанина и нетерпеливое поглядывание на часы. Странная нервозность. Бледная орхидея, конечно же, знак…

Я не успел пофантазировать в удовольствие, так как услышал шум приближающегося поезда. Не помню, когда в последний раз был на вокзале, кажется, в прошлом веке. Поезд уже прибыл из Бангкока, и Мари бежала мне навстречу. Она совсем не изменилась, осталась прежней, как летний ветерок в горах, прикосновение которого вызывает легкое волнение. В нежных объятиях я ощутил аромат духов, знакомый еще с юности. Мари сияла от счастья.

– Как хорошо, что ты приехал и про орхидею не забыл. Как же приятно тебя снова увидеть, Крис! Мы поедем в гостиницу. Я только оставлю свои вещи, а потом отправимся ужинать к моему другу. Его зовут Генри. Очень милый человек. Но это еще не все, тебя ждет сюрприз, – огорошила Мари в первую же минуту встречи.

Я предполагал, что мое пребывание на острове будет продиктовано ею, и все же не ожидал в первый день нашей встречи оказаться в гостях у незнакомого мистера Генри. Кто он? Не тот ли мужчина с фотографий?

Мы поехали в отель «Раффлз», где заранее был забронирован номер для Мари. В Сингапуре есть множество первоклассных современных отелей со смотровыми площадками, но Мари выбрала старинный отель, расположенный в саду с тихими двориками и фонтанами. Зная Мари, я не удивился такому выбору. Это был один из немногих отелей, который, по слухам, хранил в себе не только дух старой британской колонии конца 19 века, но и массу таинственных историй. Я никогда не выбирал подобные гостиницы из-за того, что не люблю оставаться даже в дорогих апартаментах, предпочитая пешие прогулки. В любом городе, тем более в мало знакомом, всегда можно увидеть что-то интересное.

Подъехав к отелю, мы сразу попали в атмосферу старины самого здания, построенного в классическом колониальном стиле и, конечно же, его сада с тропическими цветами. Поднимаясь по ступенькам, застланными персидским ковром, меня, как и на вокзале, не покидало ощущение другого времени.

Пока Мари смахивала дорожную пыль и приводила себя в порядок для предстоящего ужина, я вышел на балкон, чтобы не оставаться одному в комнате. Маленькие фонтанчики в саду напомнили Ереван. Я обрадовался мысли, что через месяц снова увижу его старые улицы.

– О чем задумался? Мы уже опаздываем.

Мари стояла совсем рядом в нарядном синем платье. Оно ей очень шло. Легкая бижутерия оттеняла и делала его элегантным. Она посмотрела вглубь сада и тихо, почти шепотом, спросила:

– Крис, в этом саду растет цветок бессмертия. Знаешь ли ты, как он называется?

Я несколько секунд стоял в недоумении, но увидев смешинки в глазах Мари, понял, что это был тест на проверку. Как я мог забыть ее дурачества? Мы оба, не сговариваясь, мысленно оказались на одной и той же улице. И в этом не было никакой мистики. Мы неосознанно тянулись в лабиринты ушедшего детства. Ведь наши мысли – не всегда работа разума, порой это всплеск разбросанных частичек души, собирающихся непостижимым образом.

– Ты не поверишь, Мари, но я тоже думал о нашей улице. Какая чепуха, правда?

– Вовсе нет, все так и должно было быть. Я ведь говорила, что сегодня тебя ждет сюрприз. Пойдем скорее. Здесь невежливо опаздывать. Пойдем же.

Она подтолкнула меня к двери и потянула за руку. Спускаясь по лестнице, я успел отметить внешнюю респектабельность некоторых постояльцев отеля. И те, кто был в вестибюле, и те, кто выходил из машин, выглядели как на дипломатическом приеме. Наверное, здесь отмечается важное событие, – подумал я.

Дом, куда нас пригласили, находился на Армянской улице (Armenian Street). Собираясь в Сингапур, я предчувствовал какую-то связь предстоящей поездки с армянством, но не видел никаких причин для этого. Мари всегда сдержанно относилась к нашим соотечественникам и не искала с ними дружбы. Я не стал проводить параллелей между этой улицей и моими смутными догадками и даже не выразил удивления по поводу названия улицы, хотя как армянину мне следовало бы это сделать. (Как?! И в Сингапуре есть армянская улица?) Эта историческая улица города была сохранена сингапурцами, несмотря на то, что после второй мировой войны здесь почти не осталось армян. Дома на ней не выглядели как традиционно армянские. Не было ни привычных арочных проемов, ни каких– либо орнаментных рисунков на фасаде. Мистер Генри при первом поверхностном знакомстве тоже никак не напоминал армянина. В его внешности угадывалась смесь разных культур: раскосые глаза и смуглая кожа выдавали малайское происхождение. Он прекрасно говорил по-английски и вел себя очень радушно.

Я незаметно разглядывал комнату, предположив, что именно в ней находится нечто в качестве сюрприза, как мне казалось, музыкального. «Если раньше на этой улице жили армяне, то, возможно, остался какой-нибудь музыкальный инструмент», – рассуждал я. Я не коллекционирую старинные инструменты, но люблю армянскую фольклорную музыку, ее пахотные «оровелы», песни скитальцев.

Мистер Генри, как называла его Мари, спросил меня о Ереване. Меня это немного напрягло. Я поинтересовался, бывал ли он когда-нибудь в Армении? Он ответил, что нет, хотя одну улицу Еревана знает – улицу Свердлова.

Я посмотрел на Мари. У нее был такой интригующий вид, будто ее уличили в сокрытии государственной тайны. Я ничего не понял, кроме того, что речь шла об улице Бюзанда, так как именно она называлась улицей Свердлова в прежние времена. Да, это та самая улица, где жила бабушка Мари. Быть может, и дом ему хорошо знаком? Неужели мистер Генри и бабушку знал? Но как это возможно? Я немного растерялся, так как Мари неожиданно стала моргать накрашенными ресничками. Ситуация становилась подозрительно забавной, и я предпочел глоток джин-тоника.

IV

Сингапур, 1938 год

Мэтт первым сделал ставку в игре и не прогадал. Игра была ему по душе, и ее начало обещало успешное продолжение. Он очень искусно передал милую мечтательницу Эмми респектабельному Дэвиду и со спокойным сердцем уехал в Гонолулу. Он не стал говорить Эмми о своем отъезде, сославшись лишь на неожиданную занятость. Никто не должен был знать о его перемещениях в этой части Тихого океана.

Эмми перестала считать дни, как это делала в Нью-Йорке и увлеклась Дэвидом, вряд ли понимая степень опасности своего присутствия в Сингапуре. Дэвид казался необычным и очень достойным. Ему было двадцать семь – невысокого роста, статный, с тонким, нежным лицом, особую привлекательность которому придавало сочетание темных волос и глубоких синих глаз. Его мягкость, такт, любознательность и ум располагали к интересному общению. Он представил ее своей единственной кузине Агнесс. Семья Дэвида в пролом принадлежала к числу почитаемых семей города – дед был одним из руководителей горнодобывающей компании. После переезда родных в Англию остался дом, где жила только кузина. Дом был двухэтажный, просторный с большой залой для праздничных приемов, спальнями, комнатами для гостей. Кроме всего прочего он выделялся еще и чудесным садом с цветочной оранжереей.

Эмми легко вошла в круг новых знакомых, посещая закрытые клубы и вечеринки. Рядом с ней всегда был Дэвид, совершенный во всем. Переводы с японского, отправка писем, встречи для передачи каких-то бумаг были поручениями необременительными, и оставалось еще много времени для развлечений. Первый месяц пролетел так незаметно, что даже отсутствие Мэтта не вызывало тревоги. Она ни разу еще не пожалела о том, что согласилась на это авантюрное путешествие.

Воспоминания о родителях вызывали смешанные чувства. Мать очень спокойно приняла известие об отъезде дочери. Ее дочери исполнилось восемнадцать, и она вольна делать все, что захочет. Отец был зол, считая, что Эмми поступает опрометчиво, собираясь так далеко в такое опасное время. Мир стоял на грани большой войны. Он с подозрением отнесся к ее новому знакомому. Кто он, этот никому неизвестный Мэтт? Почему дочь выбрала его, имея достойный, приличный круг общения? Интуиция военного человека подсказывала об опасности, хотя об истинной причине этого путешествия он все же не догадывался. Впрочем, как и сама Эмми.

Поначалу все, что связывало ее с Мэттом, казалось закономерным. Знакомство на авиашоу, встречи, потом предложение уехать с ним на остров. Когда он говорил, что она непременно должна сыграть роль леди, его слова представлялись пустой забавой. Ей совершенно не подходила эта роль. Эмми американка – и этим все сказано. Она видела этих чопорных, надменных леди в спектаклях на Бродвее, куда приводила ее мать. Но там был театр.

– О чем ты говоришь? Притворяться? Как это делают актрисы? – возмущалась Эмми.

– Не совсем, хотя притворство, поверь, лучшее качество женского характера. В женской прямоте нет ничего хорошего, – отвечал спокойно Мэтт. Всякий раз, когда приходилось переубеждать в чем-то Эмми, он это делал с завидным упрямством. Быть может, поэтому Эмми в конце-концов соглашалась.

Не мечтает ли Эмми о театре? Нисколько. Проживать многократно чужие жизни на сцене ей не представлялось интересным. Тогда Мэтт заговорил о рисковом деле, о тайной миссии. Она должна ему помочь. Он сказал, что это важно для Америки, что у нее все получится. Ведь она дочь военного летчика. «Для Америки?» – переспросила Эмми. Вероятно, последний довод оказался убедительнее остальных. Вдали от родного дома она часто вспоминала слова Мэтта – «это важно для Америки». Напрасно отец рассердился. Когда он узнает об истинных мотивах поспешного отъезда дочери, то удивится такой смелости.

Спускаясь по лестнице, Эмми по-прежнему заглядывала в большое зеркало вестибюля. Каждый новый день был не похож на предыдущий. Она останавливалась всего на несколько секунд, чтобы спросить себя – кем ей придется стать сегодня? С Дэвидом было просто: ей не приходилось играть веселую, непосредственную мечтательницу. Она была такой, какая есть на самом деле, и свою первую встречу с ним вспоминала теперь с улыбкой. В танце Эмми старательно примеряла на себя интригующий образ волнующей страсти. Этот образ удавался лучше других, к тому же у нее был замечательный партнер, испанец Уго. В обществе хозяев города и военного начальства, она преображалась: взгляд становился задумчивым, на вопросы отвечала кивком головы или короткими, вежливыми словами. Театральные наряды, дорогой портсигар, игра в вист были всего лишь составляющими другой игры, условия которой она приняла не зная ее правил. Роль аристократки удавалась едва ли. Ее никто не называл леди, кроме маленького мальчика-малайца, посыльного. Только он услужливо и даже застенчиво говорил ей: «Да, моя госпожа, слушаюсь, моя госпожа». Ее это забавляло, она рассказывала мальчику об Америке, учила американскому произношению и покупала английский шоколад.

Эмми полюбила песчаный берег Сингапура и пронзительный крик морского орла. В утренние часы она приходила сюда после утомительного клубного вечера, чтобы смыть с себя липкую смесь человеческого лицемерия. Она выбирала самые безлюдные места и часами любовалась океаном. Здесь можно было помечтать о Дэви. Мысль о скором расставании вызывала грусть. Эмми все еще надеялась, что однажды все изменится, и эта вынужденная конспирация обернется свободой для нее и Дэви. Он по-прежнему оставался надежным и заботливым, но никогда не говорил ей слов, которые заставили бы волноваться.

Как-то ей приснился сон, будто она танцует танго на белой яхте посреди синего океана с марионеточной куклой, одетой в костюм цвета маренго и черную шляпу, края которой были надвинуты на глаза. Эмми танцевала в сильном напряжение – от куклы исходила опасность. Проснувшись, она с облегчением вздохнула. Никогда еще не приходилось испытывать такого волнения во сне, даже в детстве после прочитанных на ночь страшилок. Она увидела оранжевое солнце, лодки с рыбаками и немного успокоилась. Сон казался странным предупреждением. Эмми стала осторожней, подозрительней, неуверенней. Почему ей приснилась кукла? Быть может, кто-то из знакомых оказался в образе марионетки? Нет, она бы узнала. Танго – танец, в котором трудно не узнать партнера даже во сне. Она поделилась своими мыслями с Дэви. Тот только рассмеялся.

– Кукла? Все это чепуха, мало ли что может присниться?

– У меня плохое предчувствие, Дэви.

– А ты думай о хорошем. Скоро парусные гонки. Будет лучше, если ты перестанешь ходить на берег и побудешь какое-то время в отеле.

– За мной следят?

– На этом острове следят за всеми. Здесь много официантов, горничных, продавцов, рабочих. И все они, представь, потенциальные осведомители, так что тебе лучше побыть в тени. Мы не должны с тобой видеться до условленного дня. Если что-либо изменится – я дам знать.

Эмми задел тон, которым говорил Дэви. В последнее время он что-то не договаривал, был резок, сух. Это был совсем не тот Дэви, который еще совсем недавно смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

Просидев два дня в отеле, Эмми снова отправилась на берег. Она не могла больше оставаться взаперти и думать только об одном – что же будет? На завтра Сингапурский яхт-клуб организовывал парусные гонки. Один из предполагаемых яхтсменов прибыл на пассажирском лайнере «Сантос Мару» и остановился в отеле «Раффлз». За ним ведется наблюдение. Он располагает очень важными документами – чертежами самолета-разведчика. Это был офицер японской разведки, окончивший американскую военную академию в Вест-Пойнте. Эмми должна будет понаблюдать за ним на берегу, сделать несколько фотоснимков, а вечером в клубе привлечь внимание танцем. По слухам японский офицер имел только одну страсть – танго. Те, кто устроил за ним охоту, рассчитывали, видимо, расставить западню с помощью магического танца. Эмми понимала всю серьезность положения и очень волновалась. Вдруг ее заподозрят? Возможно, за ней уже следят. Что же будет, если она провалит задание?

Морской воздух постепенно рассеял тревожные мысли над прибрежной полосой океана. Эмми вспомнила, что собиралась заглянуть в китайский квартал. Ей нужны были сухие лепестки дурмана. Тетя Салли как-то поделилась необычным секретом применения этих лепестков. Достаточно было зашить их в маленький марлевый мешочек и приколоть к платью с изнаночной стороны чуть выше талии, чтобы аромат лепестков, обладающий легким наркотическим свойством, остался на руке партнера. Почему бы не воспользоваться маленькой женской хитростью? – думала Эмми, представляя свою жертву в слегка одурманенном состоянии. Она пока что незнакома с японским офицером, но сегодня вечером в клубе непременно его увидит. Только вот Дэвид почему-то запаздывает. Прошло три дня, а от него ни единой весточки. Эмми посмотрела на часы. Пожалуй, времени еще достаточно.

Она отправилась в китайскую лавку по самой короткой дороге. Хозяин лавки заранее приготовил лепестки дурмана и ее любимые сладости, которые она покупала только здесь. Завидев ее издали, он вышел ей навстречу.

– Какое хорошее утро, мисс, – китаец поклонился с почтением.

– Да, господин Ли, вероятно, сегодня не будет дождя, – ответила Эмми, улыбаясь.

– Большая редкость для этих мест. У меня для вас есть хороший товар. Не хотите ли посмотреть?

Китаец Ли всегда приберегал для Эмми самое лучшее. Он знал, что эта красивая иностранка имела утонченный вкус настоящей леди.

Это были превосходные разноцветные дождевые зонтики, обтянутые прекрасным шелком. Эмми, перебирая мягкие, нежные шелковые тона, спрашивала хозяина лавки: «Может быть, этот? Или этот?». Наконец, она выбрала розовый.

Эмми возвращалась в отель по той же улочке, рассеянно разглядывая прохожих. Ее мысли были заняты предстоящей встречей с Дэвидом. Возможно, последней. Оставалась всего неделя до ее возвращения в Америку.

«Мисс Адамс?»– услышала она мужской голос из проезжающей рикши. Эмми обернулась и увидела управляющего банком, господина Хью Стерна. Это был замечательный человек: очень образованный, добродушный, благородный. К Эмми относился по-отечески, с большой симпатией. У Хью было взволнованное лицо, в руках он держал газету. Вероятно, что-то произошло.

– Добрый день, Эмми. Вы не читали утренних газет? – по его тревожному тону было понятно, что новость была не из приятных.

– Еще нет, мистер Стерн. Я была на берегу моря, сегодня восхитительный день, не правда ли? – улыбнулась Эмми. Управляющий банком знал, что Эмми, как и большинство ее сверстниц, не читает газет и не переносит запаха типографской краски за чашкой утреннего кофе. Но сегодня исключительный случай.

– Вот, взгляните, что пишут, – Стерн протянул газету.

Со средней полосы англоязычной газеты на Эмми смотрел Мэтт. Его фотография была помещена прямо под заголовком. Прочитав первые два абзаца, она посмотрела на Стерна с недоумением. Мэтта обвиняли в шпионаже в пользу японской разведки. Все это казалось чьей-то намеренно злой шуткой.

– Да-да, я тоже не поверил своим глазам, когда прочитал обо всем этом. Вы, кажется, были знакомы? – спросил он осторожно.

– Да… немного, – ответила Эмми растерянным голосом, – думаю, здесь какая-то ошибка.

– Должен вас предостеречь Эмми. Это очень серьезно. Вы не можете всего знать, дорогая. Поверьте, такая авторитетная газета не стала бы печатать материал, не имея на то серьезных оснований. Вам лучше себя поберечь, – Стерн ясно давал понять, что Эмми должна исчезнуть, иначе ей придется давать показания по делу ее приятеля, обвиняемого в шпионаже.

– Благодарю вас, Хью, – Эмми впервые назвала его по имени. Она казалась растроганной.

– Всегда рад помочь вам, милая Эмми. Мне очень жаль.

Управляющий банком догадывался о миссии Эмми Адамс в Сингапуре. «Бедная девочка», – думал он, провожая ее встревоженным взглядом.

V

Мое предположение относительно музыкальных инструментов оказалось ошибочным. Генри поведал нам историю, связанную с его детскими воспоминаниями, которая внезапно оборвалась, и вот уже долгие годы он ищет ее продолжение, собирая по крупиночкам фотографии, письма, марки, газетные сообщения и другие «улики» в деле прямо-таки детективном. Из-за давности событий разыскать героев этой истории не представляется возможным, и Генри пытается восстановить ход событий через третьи лица.

Героиня его поисков – танцовщица Эмми Адамс из Нью-Йорка, которую Генри все время называл «моя госпожа» и никак иначе. Когда иностранка, остановившись в сингапурском отеле «Раффлз», появилась в поле зрения десятилетнего мальчика, тот работал посыльным и имел возможность видеть ее очень близко. «Она была настоящей леди», – признался Генри. Какой смысл он вкладывал в это слово – я не понял, но, видимо, мальчик сильно привязался к своей госпоже. Детская привязанность переросла во что-то большее после того, как Эмми стала учить его танцу, и с этого дня мир для маленького Генри перевернулся. Он вспоминал об этих уроках танца с поэтической чувственностью, как о каком-то мираже – берег океана, палящее солнце, следы босых ног на белом песке…

Мистер Генри выразил уверенность, что американка Эмми после своего внезапного исчезновения чудесным образом оказалась в Ереване, в доме на улице Свердлова и какое-то время проживала там под именем Эммы Адамян.

Его предположение показалось мне невероятным. Из Сингапура в Армению? Каким образом? Я выразил искреннее удивление, но мистер Генри продолжал настаивать на своем.

Сообразив, что на меня, судя по всему, возлагаются серьезные надежды на то, что только я смогу пополнить «показания», касающиеся не столько самой улицы и дома, сколько личности госпожи Адамс, я вежливо поинтересовался доказательствами проживания Эмми Адамс в Ереване.

Генри обрадовало мое соучастие. Он улыбнулся, произнес: «одну минутку» и исчез в соседней комнате. Воспользовавшись его отсутствием, я обратился к Мари:

– Это и есть тот сюрприз, о котором ты говорила?

– Да, Крис. Думаю, что вся эта история связана с моей бабушкой. Пойми, для меня это важно. Я просто обязана помочь Генри. Больше всего бабушка не любила равнодушных людей. Я хотела рассказать тебе обо всем этом раньше, но ты бы мне не поверил, и я решила, что будет лучше, если ты сам все услышишь от Генри.

– Мари, я не собираюсь подрабатывать частным детективом. Да тут и детективы уже не помогут, разве только археологи. Почему бы тебе не поговорить со своими родителями? Ведь они лучше нас знают все, что происходило в прошлом веке в вашей квартире. Мало ли, кто там мог жить под фамилией Адамян?

– Я не хочу вмешивать родителей в эту историю. Мама и слушать не станет, а отец просто рассердится.

– Я бы тоже не стал ворошить прошлое. Представляешь, какой случится переполох, если Эмми Адамс, она же Эмма Адамян, окажется твоей бабушкой. Откуда нам знать, зачем твоя бабушка так часто ездила в Грузию и привозила мандарины. Может быть, именно в мандариновой кожуре находились яд и шифровка? А ты в итоге окажешься еще и внучкой шпионки. Тебе это надо?

– Ты говоришь глупости, Крис.

– Почему?

– Элементарно, Ватсон, – рассмеялась Мари, – моя бабушка никогда не была Эммой Адамян и никак не могла быть Эмми Адамс. Я видела фотографии этой американки.

Генри принес деревянную шкатулку, альбомы и пачку старых писем. Он вытащил из пачки пожелтевший конверт и протянул его мне. На нем действительно стоял тот самый адрес, где жила бабушка Мари. Письмо было адресовано Агнесс Саркисян, но его в конверте не оказалось. Я вопросительно посмотрел на Генри. Он поспешил пояснить:

– Да, письма нет, остался только конверт, но я почти уверен, что Эмма Адамян и есть Эмми Адамс. Госпожа Эмми дружила с Агнесс и после своего исчезновения, вероятно, прислала ей весточку о себе. Посмотрите фотографии. Это Эмми Адамс и Дэвид, ее приятель, брат Агнесс.

Потихоньку вживаясь в образ сыщика Пуаро, я стал внимательно рассматривать фотографии. Для полноты ощущений не хватало только лупы. Эмми Адамс, несомненно, была красива. Я задержал свой взгляд, любуясь редкой женственностью, которая просматривалась во всем ее облике. Да, в такую леди, да еще учительницу танго, не влюбиться было бы преступлением.

– Как же к вам попал этот конверт? – спросил я, оторвавшись наконец от фотографии.

– Я сам принес письмо Агнесс. Она при мне распечатала конверт и прочитала письмо. Я слышал, как она говорила прислуге: «Это письмо от Эмми». Конверт остался лежать возле цветника, и я его взял. Я собирал все, что имело какое-то отношение к моей госпоже. Наверное, от отчаяния, что больше ее не увижу. Вот эти фотографии мне разрешила взять Агнесс, когда уезжала из Сингапура навсегда. Я помогал ей собирать вещи.

– Агнесс вам ничего не рассказывала?

– Я бы не посмел у нее спросить о госпоже.

– А что же Дэвид? Он как-то разыскивал Эмми, обращался в полицию? Кем он был? Женихом, другом?

– Этого я знать не могу. Помню, Дэвид посылал ей орхидеи с открытками. Я приносил эти цветы в отель.

– Вы говорите, что она неожиданно исчезла. Возможно, вы заметили какую-нибудь особенность в ее поведении?

– Перед исчезновением моя госпожа два дня просидела в отеле. Это было странно, так как утренние часы она проводила обычно на берегу. Я решил, что она приболела, и постучал к ней в номер, чтобы спросить, не нужна ли ей помощь. Она открыла дверь, улыбнулась, но в ее глазах была грусть, какая-то тревога. На следующий день я помогал рыбакам чинить снасти. Она опять сидела на берегу и смотрела куда-то вдаль. Я еще подумал, что она скучает по дому и скоро уедет. Мое сердце меня не обмануло.

Мне стало жаль Генри. Его сентиментальность вызывала сочувствие. Но что мы имели? Какой-то старый, пожелтевший конверт. Если бы осталось письмо, тогда, возможно, прояснилось бы больше. И все же я не понимал, зачем ему все это. Несколько дополнительных штрихов к давным-давно забытой истории. Я спросил у него, не хочет ли он написать книгу воспоминаний. Он ответил, что ничего подобного. Единственное, что его волнует – это судьба Эмми. Когда конверт попал к нему, он ничего не знал об Армении. Он не знал, что есть такая страна. Спустя годы он узнал о ее трагической истории от одного армянина. После этого, он стал беспокоиться еще больше. Что если Эмми потерялась и попала в чужую, опасную страну?

– Мне было бы спокойней, если бы я был уверен в том, что моя госпожа благополучно добралась до Америки. Америка была единственной страной, где она могла быть в абсолютной безопасности – сказал Генри.

Какую именно трагическую страницу нашей истории он имел в виду, я не стал уточнять, их было несколько. Возможно, ему хотелось поверить в обратное, поверить в то, что Эмми Адамс никогда не была в Армении, чтобы не думать о том страшном, что могло с ней произойти.

За ужином мы больше не говорили об Эмми Адамс и ее приключениях, а только нахваливали хозяина дома, который оказался прекрасным кулинаром. Мясо, приготовленное по – австралийски, было просто спасением, так как роль господина Пуаро оказалась для меня слегка утомительной. Помнится, великий сыщик все время что-то перекусывал. Я же с утра успел выпить только кофе.

Пока Мари с дотошностью заслуженного кулинара расспрашивала у Генри секрет приготовления необычного соуса, я уплетал второй кусок – ничто так не радует меня в кулинарных изысках, как хорошо прожаренный кусок мяса. На десерт мы восхищались оригинальным суфле и турецким кофе. Генри специально для нас приготовил его в турке, пояснив, что научился готовить именно так в доме одного фермера, разбогатевшего на опиуме. Он рассказал нам о Сингапуре, которого больше нет. Сейчас это образцовое государство со строгими порядками. Но так было не всегда. Были времена, когда, например, в Чайнатауне (китайский квартал) реальная власть принадлежала китайским кланам и гильдиям. Британская администрация не контролировала местные дела, и этот квартал был средоточием борделей, игорных и опиумных притонов.

От китайских баронов прошлого века разговор перешел на тему армянской диаспоры в связи с тем, что съезжались гости предстоящего юбилея. Тигран и Артак из Лос-Анджелеса, Сона из Марселя и Ани из Мельбурна. Мари похвасталась, что в организации праздника ей очень помог Генри, которому она была бесконечно благодарна. Мы выпили за его здоровье и стали прощаться, так как мобильник Мари разрывался от поступающих звонков.

– До завтра! – сказали мы ему.

– До завтра, – ответил Генри, улыбаясь.

Следующий день еще не наступил, но уже готовил удивительную встречу с друзьями.

VI

Сингапур, 1938 год

Эмми бежала по узким улочкам китайского квартала, будто за ней гналась целая армия полицейских. Все, что она только что узнала, навеяло ужас, какой только возможен на краю пропасти. Она оказалась в ловушке, которую готовила сама. Волнение, набирающее силу всю последнюю неделю, вырвалось мгновенно. Не может этого быть! Мэт работал на японскую разведку? Но ведь он американец. Что если все это ложь? Возможно, у него появились враги, и они ему мстят? Эмми не хотела верить в произошедшее.

Она не понимала куда идет, пока не остановилась перед храмом в европейской части города. Сюда приходила Агнесс. Здесь верующие ищут защиты у высших сил. Она потянула на себя дверь, тихо вошла и остановилась возле иконы с Мадонной. В храме не было ни священнослужителей, ни прихожан, и в этой тишине Эмми искренне порадовалась за монахинь, живущих в безопасном миру, не ведая страха и смятений. Она зажгла свечу и в молитве просила послать ей спасение.

Выйдя из храма, Эмми немного успокоилась. Ей нужно было срочно повидать Дэвида. Только он способен был все объяснить. Она завернула на соседнюю улицу и направилась к дому, в котором жила Агнесс.

Агнесс возилась с цветами в своей любимой оранжерее. Цветы делали ее счастливой, это было заметно издали. Многие считали ее странной, причудливой, из-за того, что она не переехала в Европу, привлекательность которой была очевидна.

Агнесс, увидев Эмми, идущую по садовой дорожке, поспешила ей навстречу.

– Эмми? Не ожидала тебя увидеть. Как хорошо, что ты пришла.

– И я рада тебя видеть, Агнесс.

– У тебя все в порядке? Ты кажешься немного бледной. Пойдем в дом, я заварю чай, как ты любишь.

– Да, милая Агнесс, от чая не откажусь. Дэвид не появлялся?

– Нет еще, видимо, задержали срочные дела. Завтра парусные гонки, и, возможно, он приедет уже сегодня. Обещал меня взять с собой. Ты пойдешь с нами?

Если бы об этом ее спросили еще вчера, она бы ответила – «Конечно!» Но сейчас она в растерянности, она действительно не знает, что сказать.

Эмми попыталась улыбнуться, так как увидела встревоженный взгляд Агнесс.

– Что с тобой? Ты чем-то взволнована. Из-за Дэвида? Он приедет, обязательно приедет, – пыталась успокоить ее Агнесс.

– Пустяки. Немного волнуюсь перед завтрашним днем. Мы приглашены с Дэвидом на ужин, там будут важные люди. Танго такой танец, понимаешь, он необычен во всем.

Агнесс немного терялась, когда речь заходила о непонятном танце. Она не ходила в клубы, а в гостях обычно сидела в каком-нибудь неприметном углу. Дружба Эмми и ее кузена поначалу казалась привлекательной, но однажды, увидев Дэвида в подавленном состоянии, она перестала так думать. Он был не похож на себя. Что-то прятал в ящике письменного стола и закрывал его на ключ. Был раздражителен и молчалив. Она слишком хорошо знала его, чтобы не заметить в нем эту перемену. Вероятно, он что-то скрывал. Она не сразу поняла, что в случае с Эмми его определенно связывал не только мужской интерес. Вот и сегодня Эмми кажется очень взволнованной.

– Эмми, оставайся у нас. Я провожу тебя в комнату Дэви. Тебе нужно прилечь. Чай почти готов. Я принесу его наверх.

Эмми послушно поднялась вместе с Агнесс, ей действительно хотелось остаться одной. У нее было не так уж много времени. Если приедет Дэви – она спасена. Он обязательно ей поможет. Она привыкла слушаться его и доверять. Его уверенность вселяла надежду, как монастырская стена, за которой только спасение. А если нет? «О, боже, что же делать?» – думала Эмми, поднимаясь наверх по лестнице. Уютная, домашняя обстановка дома не могла не вызвать легкой досады. Ей так захотелось домой, в Нью-Йорк.

Она прилегла на диван, закрыла глаза. Так думалось лучше. Агнесс принесла на серебряном подносе чай, сладости и тихо вышла из комнаты. Какая заботливая у Дэви сестра! Сколько в ней мягкости, кротости.

Чай с травами немного успокоил. Теперь Эмми должна сосредоточиться и принять правильное решение. Мэтт еще в Нью-Йорке говорил о какой-то афере, о больших рисках. Вероятно, кто-то был настроен на серьезную игру, в которой Эмми была всего лишь «шестеркой». Почему Мэтт выбрал ее? Не потому ли, что она была дочерью военного летчика? Что теперь будет, если отец обо всем узнает? Слова Мэтта о том, что все, что они делают, важно для Америки прожигали сознание. Теперь ей грозила опасность. Предупреждение мистера Стерна только подтверждало эту мысль. И если до сегодняшнего дня у нее оставались какие-то сомнения, то теперь все сошлось, как в карточном пасьянсе.

Вечером можно было уехать в Малакку, оттуда пересесть на пароход до Сан-Франциско. Что если полиция ее уже разыскивает? Эмми с ужасом подумала о том, что нужно зайти в отель, чтобы забрать самое необходимое. И тут она вспомнила, как однажды ей удалось подсмотреть за Дэвидом, который в считанные минуты преобразился в совершенно другого, непохожего на себя, человека.

Эмми подошла к платяному шкафу, открыла его. Какой же Дэви щеголь! Сколько модной одежды! Костюмы, шляпы, сорочки, галстуки… Почему бы не воспользоваться мужской одеждой? Конечно, трогать чужие вещи без разрешения хозяина ужасно, но Дэвид не рассердится, когда узнает причину такого внезапного вторжения в его гардероб. Пожалуй, она выберет вот этот плащ и эту шляпу. Плащ довольно длинный – то, что надо. Эмми примерила плащ, надела шляпу и подошла к зеркалу. В мужском наряде ее трудно будет узнать. Осталось изменить лицо. У Дэви должны были быть театральный грим, накладные усы и очки с толстой оправой, которые он выписал себе из Лондона. Все это, вероятно, где-то в комнате, надо поискать. Книжный шкаф и письменный стол в первую очередь. Она быстро просмотрела ящики, натыкаясь на какие-то бумаги, чертежи, фотографии. Один из ящиков был заперт. Футляр с очками лежал на средней полке возле книг, все остальное в шкафу.

Она постояла еще немного у окна, потом взяла сумку с вещами и спустилась вниз. Возле ограды никого не было, Агнесс возилась с цветами. «Увижу ли я ее когда-нибудь?» – подумала Эмми, подходя к цветочной оранжерее.

– Эмми, дорогая, куда же ты? – Агнесс пыталась уговорить ее остаться. Она приготовит чудесный ужин. Дэви приедет.

– Нет, милая Агнесс. Не могу. Срочные дела. – Эмми растерянно улыбалась. Ей так не хотелось лгать.

– Значит, увидимся завтра на берегу? – несколько раз повторила Агнесс.

Эмми ничего не ответила, она продолжала улыбаться, будто раскаивалась в том, что не могла сказать правду. Зачем Агнесс втягивать в опасные игры? Дэви это не понравится. Пусть лучше онани о чем не догадывается.

Попрощавшись с Агнесс, Эмми выбрала самую глухую улочку, чтобы незамеченной подойти к отелю. Возле отеля никого не было. Не было ничего, что бы указывало на опасность. Ни полицейских, ни каких-либо подозрительных людей. Ее никто не остановил. Казалось, что утреннюю газету успел прочитать только один человек – банкир Хью Стерн. Эмми с облегчением вздохнула. Ей, кажется, не придется переодеваться.

Она быстро поднялась в свой номер, пробыла там совсем немного и, спускаясь по лестнице, по привычке заглянула в зеркало. В последний раз. Выйдя из отеля, она оглянулась вокруг себя, ища глазами посыльного мальчика. Мальчика нигде не было. Как жаль, что она не сможет угостить его сладостями, которые так и остались лежать в ее сумке.

Приехав на вокзал, Эмми узнала, что поезд на Малакку отправляется через полчаса. Она взяла билет и вышла на перрон.

– Мисс, купите цветы, – перед Эмми стоял подросток с огромной корзиной цветов. Она выбрала бледно-лиловую орхидею.

Прощай, Сингапур!

VII

С утра на острове стояла сухая теплая погода, что само по себе было большой редкостью для здешних мест. Я решил прогуляться по белоснежному пляжу, заглянуть в отдаленные уголки зеленых тропиков, посетить спа-центр, где можно было понежиться в цветочной ванне и получить удовольствие от первоклассного массажа. Это был последний день моего пребывания в Сингапуре. Вечером меня ждал ужин в ресторане с друзьями, праздничным тортом, веселой музыкой и скрипичным соло. Я захватил с собой скрипку, подготовив несколько коротких композиций на тему старинной скрипичной музыки в стиле Венецианской школы.

Я шел по берегу моря, разглядывая отдыхающих и живо представляя своих друзей, метающихся от одной достопримечательности к другой в суматохе огромного мегаполиса. Мари очень хотела, чтобы и я примкнул к этой экскурсионной лихорадке во главе с мистером Генри, но я вежливо отказался, сославшись на уже имеющуюся договоренность с моим коллегой по симфоническому оркестру. Я, конечно же, соврал, так как ясно представлял себе этот утомительный сингапурский марафон. Генри непременно вернулся бы к ностальгической песне своего детства – госпоже Эмми Адамс, а мне из вежливости пришлось бы выслушивать мелодию печали и тоски. Если бы я был писателем, тогда, возможно, имело бы смысл. Но я музыкант. Возможно, я еще не так стар, как Генри, чтобы жить прошлым, или же не способен на сильные чувства, как он, и все же мне был непонятен смысл этого странного поиска.

Побродив по зеленым оазисам острова, я зашел в маленький ресторанчик выпить зеленого чаю. Прямо напротив меня готовилась фаршированная рыба на углях, но, несмотря на соблазнительный запах удивительных здешних специй, я не стал заказывать ничего другого, кроме чая. Этот остров был когда-то рыбацкой деревней, где также готовили рыбу на углях. Я смотрел на поваренка, который ловко жонглировал острием ножа, нарезая овощи, и одновременно просматривал полученные сообщения. Раздосадованная Мари «телеграфировала», что они собираются ко мне на остров. Тигран хочет покататься на канатке и на монорельсовом поезде. Я тут же представил знакомую картинку детства, когда мы все вместе отдыхали в Цахкадзоре и отписал, что «сожалею», но не успеваю. Оставалось совсем немного времени до ужина, а я должен был еще зайти в спа-центр и в гостиницу за подарком для Мари. Подарок я купил у продавца антиквариата, который был так же стар, как и его товары. Я случайно набрел на него в длинной веренице ремесленных лавок китайского квартала. Старик говорил по-английски, и мы разговорились. Я объяснил, что мне нужно старинное украшение для подарка. Он сказал, что дарить даме старинное украшение благородно и показал мне некоторые образцы. Мое внимание привлекли причудливые серьги-шандельеры с кремовыми и черными жемчужинами. Одна из них, стилизованная под райский цветок с зеленым аметистом мне очень понравилась. «У нее нет пары?» – спросил я у старика. Он покачал головой и тут же пояснил: «У этой серьги своя история. Она давно в моей коллекции, большая редкость». Я вспомнил, что Мари никогда не носила серьги в паре, а только лишь одну в левом ушке. Ей так больше нравилось. Я купил эту сережку, так как знал об особом отношении Мари ко всяким украшениям с историей.

Ничего не зная об истинной истории этого украшения, я придумал свою – про пиратов и захват морского фрегата, на котором находилась юная китаянка императорских кровей. Ее красивую головку украшали серьги, одна из которых находилась теперь в правом кармане моего пиджака. Сережка пропала, и, как водится в сказках, ее нашли бедные рыбаки. Мари обожала любые фантазии, и, сославшись на ювелира, я легко мог представить эту историю как подлинную.

Ужин был заказан в одном из ресторанов отеля. Такой выбор я объяснил себе прихотью мистера Генри. Ему, конечно же, не терпелось окунуться в иллюзорную атмосферу прошлого. Здесь когда-то останавливалась Эмми Адамс, сюда он приходил с орхидеями для нее. Ее внезапное исчезновение, видимо, осталось незамеченным и оставило след, по которому шел только Генри.

Пока я стоял в холле, мои друзья по инерции рассматривали предмет гордости сингапурцев с его шикарными апартаментами. Мне не удалось увидеть всех сразу из-за того, что гости разбрелись по интересам. Интересных мест в отеле было на целую познавательную экскурсию. История основания самого отеля, связанная с фамилией братьев Саркис, настолько поразила всех, что гордость за диаспору переполнялась через край. Резвясь, как малые дельфины, и выныривая из разных мест отеля, они примечали меня двумя английскими фразами – «Вау! Тебя просто не узнать!», «Привет, старина, как ты вырос!».

Я отвечал по-армянски, вставляя немецкие слова для поддержки общего настроя, отмечая про себя, что выросли и изменились все, особенно девочки. Ани располнела и приобрела вид степенной дамы. Строгий костюм цвета национального флага Австралии ей очень подходил. Она была замужем за австралийцем, жила под Мельбурном с двумя малышками. Сона обосновалась в Марселе и теперь работала в одном из парфюмерных магазинов. На ней было элегантное черное платье стиля Шанель и смехотворная маленькая шляпка. Я нисколько не сомневался, что в ее маленькой сумочке находился флакончик духов известнейшей марки. Артак и Тигран представляли собой готовый «продукт» современного фастфуда. Они так разошлись ввысь и вширь, что напоминали двух вышибал из модного ресторана. Артак пристроился водителем и развозил продовольственную снедь по торговым точкам. На нем были очень стильные джинсы и майка с американской символикой. У Тиграна, благодаря родственным связям, процветал собственный бизнес. На нем была ковбойская шляпа и красный платок на шее. Не хватало только ковбойских кожаных сапог, шерстяных чапсов из коровьих или козьих шкур и хромированного пистолета с костяной рукояткой. За всеми этими прикидами просматривалось чье-то дирижерство. Меня, видимо, не предупредили из-за боязни того, что я мог появиться в чухе, широких белых штанах, громадной овечьей папахе и чарыхах. Пытаясь угадать, как будет выглядеть именинница, чье появление ожидалось с минуты на минуту, я рисовал в своем воображение наряд, олицетворяющий тропики.

Гостей собралось человек двадцать. Все было предусмотрено заранее. Я оказался за одним столиком с танцевальной парой из Кельна. Неплохой немецкий как всегда выручил. Узнав, что я из Армении, Эльза поинтересовалась местом пристанища Ноевого ковчега. Я рассказал библейскую притчу об Араратских горах, приводя цитаты из Ветхого Завета, чем произвел сильное впечатление. Кроме школьных друзей, Мари пригласила своих новых приятелей, тем самым собрав компанию очень симпатичную. Метрдотель безошибочно рассаживал гостей за столики, демонстрируя виртуозность своего любимого дела. Сам ресторан, сверкая хрусталем и серебром, был безупречен для самого изысканного вкуса. Я ничего не знал о праздничном меню, так как все держалось в строжайшем секрете, но очень рассчитывал на морские деликатесы.

Когда Мари появилась перед гостями, я понял, что грубо ошибся, представляя ее на ужине в ярких цветах сингапурского попугая. Она была в черном парчовом платье-бюстье. Черный цвет был ее любимый. Облегающая юбка до колена была расшита золотой нитью. Верх платья – полупрозрачный с открытым декольте. Волосы были гладко собраны в пучок. Она выглядела так стильно, будто сошла с обложки модного журнала. И все же, во всем этом шике ей чего-то не доставало. Я подошел к Мари и сказал, что к этому платью подошли бы королевские подвески. Она удивленно смотрела на меня, подозревая явный подвох, до тех пор, пока я не достал коробочку с единственной серьгой. Мари, как я и предполагал, сразу же продела ее в левое ушко. Серьга смотрелась изумительно.

– Крис, дорогой, как мило! Какой чудесный подарок! Какая старина. У этой серьги, наверное, есть история?

Я решил продлить интригу и тихо, чтобы никто не мог меня услышать, произнес:

– Это удивительная история. Я обязательно тебе ее расскажу.

Генри смотрел на Мари немного растерянно.

«Неужели, ревнует?!» – подумал я.

С моего столика хорошо просматривалась середина зала, где собирались танцующие пары. Я не сомневался, что главным танцем «сингапурского бала» будет танго – польское, немецкое, аргентинское. Когда мистер Генри и Мари вышли танцевать, я понял, что танго не имеет возрастного ценза. С некоторым любопытством и даже завистью я наблюдал за ними и за всеми парами, танцующими с профессиональным шиком. В их числе, к сожалению, не оказалось моих одноклассников. Под ковбойские хлопки Тиграна, они резво веселились, что наводило на мысль – а не связан ли был его бизнес с разведением овец? Пару раз им удалось и меня затащить в свой круг, но я не задержался, отдав предпочтение волшебным устрицам.

Моя скрипка пролежала нетронутой до конца вечера, пока не появился праздничный торт. По договоренности с Мари именно я должен был встретить шедевр местных кулинаров скрипичным соло. На столах горели свечи. В этом удивительно-красивом полумраке я взял смычок и стал играть мелодию любимого Корелли. Я полностью погрузился в музыку – так случается всегда, когда играешь гениев – и увидел комнату, непохожую на этот зал. В ней тоже горели свечи, и тоже играла моя скрипка…

VIII

Вернуться в Армению мне удалось только после венских гастролей. Стоял теплый сентябрь, его бархатистость рисовала узоры на зеленых листьях деревьев. Я окунулся в сплошное очарование ереванской осени, не переставая перезваниваться и переписываться со своими друзьями. Звонил мистер Генри, чтобы выразить восхищение моим исполнительским искусством. Он очень сожалел, что не успел этого сделать на юбилее Мари. Я воспринял эту вежливость как звоночек к действию. Уезжая из Сингапура, я пообещал Мари разыскать затерявшийся след Эмми Адамс в Ереване, но понятия не имел, как это будет выглядеть в действительности. Куда идти? Кого и о чем спрашивать? Ключи от квартиры на Бюзанда я легко мог взять у родственников Мари. Но что я должен был там искать, и с какой стати? Все эти вопросы меня нисколько бы не волновали, если бы не мистер Генри. Я по-человечески сочувствовал ему, понимая, что наша встреча в Сингапуре меня обязывает и зная, что благодарность – то качество, которое прививается с детства, подобно вирусной прививке.

Я не стал предпринимать каких-либо конкретных действий сразу же. Нужно было осторожно распутать клубок давней истории, ухватившись за одну единственную нить. В сингапурском аэропорту Мари умудрилась подложить в мою сумку конверт со старыми фотографиями и газетными вырезками. Представляю, с какой болью отрывал от себя Генри эти смехотворные «улики», которые для меня ничего не значили. Забросив конверт в ящик письменного стола, я сосредоточил свои мысли на Марии Тер-Осиповой. Так звали бабушку Мари. Порывшись в своей детской памяти, я ничего особенного не нашел. Красивая, доброжелательная, с мягкими манерами благородного воспитания; Мария Тер-Осипова достойно несла фамилию своего знаменитого рода. По просьбе Мари, я ни о чем не должен был расспрашивать ее родственников, чтобы не прослыть в городе сумасшедшим скрипачом. Под честное слово мне была доверена старая записная книжка Марии Тер-Осиповой, которую я тоже забросил в ящик письменного стола.

Найти тех, кто мог бы меня заинтересовать, не составляло особого труда. Наверняка кто-то еще оставался в Ереване, кто мог бы поведать мне о прежних жителях дома на улице Бюзанда. Повод, с которым я мог подойти, нашелся сам после той шумихи, которая образовалась вокруг сноса старых домов. Я вспомнил домработницу Сюзи со смешным прозвищем – «мадам Бовари». Я понятия не имел, откуда прилипло к ней это прозвище, считая, что из-за внешнего сходства – выразительные темные глаза, легкий румянец на щеках, черные волосы, убранные на затылке и соответствующий стиль одежды. Мне так хотелось угадать ее тайну, что в классе восьмом я дважды прочитал роман великого классика, но кроме каких-то внешних совпадений так ничего и не нашел. Она представляла собой тот тип деревенских девушек, которые перебираются в большой город в поисках счастья. Я знал о ней только то, что зарабатывала она себе на жизнь мытьем окон и уборкой квартир. Видимо, для мытья окон нужен был особый талант, так как, по слухам, простой деревенской девушке удалось закрепиться в столичном городе благодаря именно окнам, которые преображались настолько, что даже самые взыскательные ревнительницы чистоты оставались довольны блеском прозрачных стекол. Пару раз я сталкивался с ней в доме на Бюзанда, куда она приходила с большой серой сумкой. Видимо, в ней она прятала колдовские составы чистящих веществ. О ней ходило множество разных слухов, и, зная об этом, я без труда навел справки у бывшей однокурсницы и под предлогом генеральной уборки пригласил «Бовари» на свою холостяцкую квартиру.

Сюзи пришла в положенное время и сразу же приступила к работе, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я незаметно наблюдал за ней, перебрасываясь короткими вежливыми фразами и обдумывая «ход конем». Применив маленькую хитрость, можно было расположить ее к доверительному разговору. Откровения за чашкой кофе самые подходящие – решил я, запасаясь бразильской арабикой и жасминовым чаем на случай, если «мадам» предпочтет его. Меня забавлял тот факт, что эта скромная женщина с нелепым, как мне казалось, прозвищем мыла окна в моей квартире. Она, конечно же, изменилась, как и все мы, но осталась по-прежнему привлекательной. Я обратил внимание на ее руки и не увидел обручального кольца. Впрочем, она могла его не надеть, предположил я. Ни за что бы не поверил, что это воплощение скромности и трудолюбия могло быть не замужем.

Дождавшись, когда она закончит мыть единственное окно на кухне, я предложил ей выпить со мной чашку кофе. Она молча кивнула головой в знак согласия. Посадив ее в мягкое кресло, я стал заваривать арабику и одновременно заговорил о нашем городе, старые кварталы которого готовились под снос. Я притворно возмущался, приводя в пример средневековую архитектуру Европы, сохраненную патриотичными европейцами. Она продолжала молчать: видимо, эта тема была ей глубоко безразлична. Тогда я признался, что помнил ее еще мальчишкой и видел на улице Бюзанда, куда приходил к своей однокласснице. Я назвал номер дома и номер квартиры. Помнит ли она ее хозяйку, Марию Тер-Осипову? Сюзи совсем не удивилась моему вопросу и ответила, что помнит всех, кто жил на этой улице и у кого ей приходилось работать. Прежние хозяйки ей очень нравились. Они были намного требовательнее теперешних, и все же каждая из них была интересна по-своему. Это были особенные дамы. Теперь таких нет. Она до сих пор помнит свои ощущения, когда впервые приехала в Ереван и попала в дома, так непохожие на те, среди которых выросла. Ее удивляло все: старинная мебель, картины, редкий фарфор, столовое серебро, книги. Бабушку Мари она помнила хорошо. У нее была занятная квартирка со всякими старинными вещичками, и Сюзи очень осторожно стряхивала пыль, боясь уронить на пол какую-нибудь из причудливых безделушек, рассматривая каждую, как выставочную.

– Помнишь, над роялем висела картина? Она мне очень нравилась, – подхватил я тему антиквариата, так как хорошо представлял себе и сами вещички, и саму квартиру.

– Картина? Да, конечно помню.

– У нее еще была редкая коллекция пластинок. Помню, как мы дурачились под мелодию старинного танго. Ты танцуешь танго?

– Я? – переспросила Сюзи. Видимо, ей никто никогда не задавал подобных вопросов. Она засмущалась, покачала головой и, чтобы смягчить мою бестактность, ответила:

– Старые пластинки достались ей от прежней хозяйки, как и картина.

Это признание оказалось для меня неожиданным. Я ничего об этом не знал.

– От прежней хозяйки? А как ее звали? Она что-нибудь рассказывала о ней? – неожиданно перебил я Сюзи, выдавая себя с потрохами.

Сюзи посмотрела на меня удивленно.

– Нет, ничего не рассказывала. Правда, я слышала от других, что прежняя хозяйка этой квартиры была большой любительницей развлечений – карты, танцы. Ты, наверное, помнишь хромого Торгома? Он жил в доме напротив.

– Конечно помню, – соврал я.

– Я к нему тоже ходила убираться. Он любил рассказывать всякие небылицы. Не знаю, стоит ли говорить об этом сегодня?

– И что же рассказывал хромой? Она танцевала только с ним?

Сюзи весело рассмеялась. Я пододвинул вазу с эклерами поближе, так как знал, что эклеры способны разговорить даже немую. Она взяла эклер, откусила кусочек, облизнула крем и, посмотрев мне прямо в глаза, скороговоркой выговорила:

– Он говорил, что она была американской шпионкой.

– Шпионкой?

– Да, именно так.

– И об этом никто не догадывался кроме него одного? Невероятно. Какая интересная история! Что же стало с этой шпионкой?

– Откуда мне знать? Торгом был большим выдумщиком и рассказывал нелепые истории обо всех соседях.

Я понял, что пора ставить жирную точку в нашем разговоре о старом доме и стал спрашивать Сюзи о ней самой. Как ей живется в непростых условиях Еревана, есть ли у нее семья, дети. Она простодушно призналась, что живет одна, но очень хотела бы встретить доброго, благородного человека. Такое откровение меня удивило, ведь я был уверен, что Сюзи представляет собою редкий образец хранительницы домашнего очага.

Вечером я спустился в кафе в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых. Я нарочно сел за столик, который хорошо просматривался со всех сторон, чтобы меня заприметили сразу же от входной двери. Не успел я допить кружку пива, как кто-то сильно хлопнул меня по спине.

– Паганини! Какая встреча! Ты давно приехал? Почему один?

Так меня называл только Сергей, завсегдатай этого кафе. Он, как и я, учился в консерватории, но на отделении вокала. Доучившись до третьего курса, бросил учебу, женился на длинноногой манекенщице, уехал в Израиль, потом вернулся обратно, но учебу так и не продолжил. У него был замечательный голос, ему пророчили карьеру оперного певца. Теперь он пел в кругу подвыпивших друзей и занимался бог знает чем.

Мы заказали еще пива и крабов. Сергей не очень любил рассказывать о себе, поэтому говорил в основном я. Моя сингапурская встреча его нисколько не впечатлила, он очень поверхностно знал моих школьных друзей, не считая Мари. К ней он относился немного иронично, но с большой нежностью. Я не стал ничего рассказывать о Генри, о его почти детективной истории, но всячески старался направить разговор в нужное мне русло. Я знал, что самый близкий друг Сергея, Авет, жил в старом квартале города и всегда хвастался своей пропиской, называя себя истинным ереванцем. Когда мы заговорили о сносе старых домов, Сергей стал возмущаться тем, что город меняется не в лучшую сторону, и если не остановить эту строительную истерию, ереванцы совсем скоро не узнают своего родного города. На этой эмоциональной ноте, я подвел разговор к воспоминаниям о нашем детстве и к старым жителям этих самых несчастных домов. Мы вспомнили всех и, конечно же, «мадам Бовари».

– Какое нелепое прозвище! И откуда оно у нее? – спросил я его с напускным безразличием.

– Так ты ничего не знаешь? Банальная история. В деревне, где жила «мадам», практиковал некий учитель математики. Сфера его увлечений ограничивалась не только высшей математикой. Понятно, что после скандальной истории ей пришлось бежать в город. Ты ведь знаешь, деревенские нравы не то, что городские.

– А почему «Бовари»?

– Элементарно, Ватсон, – рассмеялся Сергей, передразнивая Мари. – Учителя математики звали Флобер.

– А…

Я чуть не поперхнулся от досады на самого себя. Мне и в голову такое не могло придти. Ведь я ее сравнивал с героиней романа.

– Да, действительность намного проще, чем мы о ней думаем, – промямлил я первое, что пришло в голову.

– А почему ты спрашиваешь? У тебя к ней личный интерес?

– Нет, не к ней. Меня интересует совсем другая особа. Точнее не меня, а одного хорошего человека. Я пообещал ему разузнать о ней все, что смогу. Но дело, по-видимому, гиблое. Прошло много лет и следы ее затерялись. Она жила в той же квартире, где жила бабушка Мари.

– А этому хорошему человеку зачем?

– Она его память.

– Ты говоришь загадками. Что значит память? Кто такая?

Я вкратце рассказал Сергею об Эмми Адамс, о том, как старый пожелтевший конверт стал предметом чужой тайны.

– Послушай, я, кажется, смогу тебе помочь. Есть один старичок, который пишет книгу о Ереване. Его зовут Виген. Он знает много интересного о жителях старых кварталов. Понимаешь, город – его фишка. Он может часами рассказывать о нем. Я с ним знаком, могу порекомендовать, – предложил мне Сергей.

Я сразу же согласился не раздумывая, так как после разговора с «Бовари» еще не решил, куда мне идти дальше.

На следующий день я сидел в кабинете Вигена, заставленного книгами, фотографиями, старыми рукописями и письмами. Такое количество «доказательств» добавило мне уверенности, и я посмел предположить, что выйду из этого кабинета с достоверными фактами. Его предупредили, что меня интересует конкретный адрес, поэтому он сразу же приступил к своему рассказу. Дом на ул. Бюзанда ему был хорошо знаком, как и его жители. Виген был сыном крестьянки. Он помогал матери развозить продукты по частным домам. Они привозили сюда молоко, мацони, яйца, сезонные фрукты. Перед самой войной в квартире жил известный врач вместе со своей супругой. Они были богаты, бездетны и вели жизнь достаточно яркую. Разъезжали, принимали гостей, устраивали шумные веселые застолья. В доме собирались известные люди, так что разговоров вокруг этой семьи, да и других жильцов, было много. После войны они уехали в Америку навсегда. Только фамилия у них была другая. Эмму Адамян Виген не помнил.

Чем дольше я слушал рассказ о жильцах старого квартала, тем больше терялся в догадках. А была ли Эмми Адамс вообще? Или все это сон, фантазия мистера Генри?

Я показал Вигену ее фотографию. Виген взял со стола лупу, потом положил ее обратно на стол, достал очки и стал внимательно разглядывать фотографию. Через пару минут он с сожалением развел руками и покачал головой.

– Так вы ищете эту леди? Она, должно быть, иностранка? Должен вас огорчить. Нет, ее здесь не было, быть может, у вас неверный адрес? Поверьте, такая девушка, появись на улицах нашего города, не осталась бы незамеченной. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я понимал и знал о трагическом, предвоенном времени, о том, что многих подозревали в шпионаже, не говоря уже об иностранцах. Виген предложил посмотреть старые фотографии, среди которых была фотография известного врача и его жены. Он достал потертый альбом в красном замшеватом переплете, подаренный ему знакомым фотографом. Врач и его жена выглядели самодовольными, сытыми буржуа. Маленькая, полноватая, с очень выразительными черными глазами и колючим хитрым взглядом, женщина была полной противоположностью Эмми Адамс.

Заметив растерянность на моем лице, Виген пытался меня успокоить.

– Не расстраивайтесь. Разыскать человека только по фотографии не так-то просто. Возможно, в этой истории имеет место случайность, если только у вашей леди не было способностей к перевоплощению. Например, в невидимку, – пошутил он.

Весь оставшийся вечер я просидел в одиночестве, нанизывая мысли на ту единственную нить, с помощью которой можно было распутать клубок старой истории. Что я имел? Возможно, предчувствие Генри его подвело, и ожидание какой-либо весточки от госпожи Адамс породило в голове мальчика фантазию о созвучности фамилий и имен. Странно, что Виген так и не вспомнил Эмму Адамян. Ведь именно она, если верить адресу на конверте, отправляла это письмо. Что же мне делать дальше? Генри остался в Сингапуре и ждет хороших новостей, которых у меня нет. Я решил не торопиться и на все сообщения Мари отвечал только одним словом – «стараюсь».

Рыжая осень окутала мягким, теплым светом, и всем другим развлечениям я предпочел пешие прогулки. Днем я спускался по каскаду, выходил к оперному театру и шел дальше, выбирая старые улицы города. Вечером бродил по Еревану, освещенному ночными фонарями и яркими рекламными щитами. Я смотрел на этот сплошной, блестящий поток огня, вспоминая город своего детства, погруженный в абсолютный мрак. Разве только звезды и луна никогда ему не изменяли. Неужели все так и было? – спрашивал я себя. Дом на Бюзанда я умышленно обходил стороной, чтобы не думать больше об Эмми Адамс и Генри. Дел было не так уж много, и я вошел в привычное русло спокойной, размеренной жизни, которую мог себе позволить только в Ереване.

К концу октября мою осеннюю идиллию неожиданно прервал ночной телефонный звонок. Звонил Генри. Он был очень взволнован и за что-то пытался меня благодарить. Спросонья я ничего не мог понять и уже готовился признаться в том, что Эмми Адамс не жила по тому адресу, который остался на старом, пожелтевшем конверте.

– Вы помните подарок, который подарили Мари? – неожиданно прервал он мои мысли.

– Конечно. Старинная серьга с зеленым аметистом, – ответил я, заподозрив неладное в его словах. Что если украшение было краденным?

Голос Генри куда-то пропал, я подумал, что, вероятно, еще сплю, но услышав его снова в телефонной трубке, понял, что это не сон.

– Это были ее серьги. Я не мог их не вспомнить. Она их никогда не снимала. Представляете, через столько лет она вернулась. Это невероятно, но ваш приезд в Сингапур оказался для меня знаковым, – продолжил он.

Она вернулась? Кто? Эмми Адамс, старинная серьга или его память? Я потихонечку стал забывать эту историю, и ее внезапное возвращение сбило меня с толку. Я плохо соображал, повторяя одну и ту же фразу – «Я рад, мистер Генри, очень рад». Но с какой стати мне было радоваться? Мистера Генри меньше всего интересовало мое состояние, он торопился рассказать мне нечто особенное.

Оказалось, что продавец антиквариата, у которого я купил сережку, рассказал Генри ее историю. Американка Эмми Адамс заметно выделялась в общей толпе сингапурцев, и не запомнить ее было невозможно. Она приходила в лавку, принадлежащую его отцу. Отец был с ней любезен чуточку больше, чем с остальными покупателями. После ее исчезновения, он предположил, что с девушкой случилось несчастье, и думал так до тех пор, пока однажды в лавке не появился моряк, предложивший свой товар – несколько жемчужин, среди которых была и эта серьга. Увидев серьгу, китаец обомлел. Он прекрасно знал, кому она принадлежала, и попросил объяснить, откуда она у него. Моряку нечего было скрывать. Тот рассказал, как все было. В Малакке на пристани он стоял с друзьями, когда к ним подошла взволнованная леди и попросила купить эту серьгу. Она очень торопилась на пароход; ей нужны были деньги, чтобы уехать в Америку. Никто не захотел взять серьгу, так как у нее не было пары. Помощник капитана, который случайно проходил мимо, видимо, пожалел ее и дал ей денег, а серьгу оставил моряку. «Что мне было с ней делать? У меня есть невеста, но я не могу подарить ей только одну сережку», – закончил он свой рассказ. Хозяин лавки щедро заплатил ему. Он все еще надеялся, что Эмми Адамс вновь появится в Сингапуре.

У меня не было оснований не верить Генри, хотя все, что он мне рассказал, казалось невероятным.

– У вас хороший вкус, Крис, – сказал он мне на прощанье, намекая на мой удачный выбор украшения, – теперь я спокоен за Эмми, теперь я знаю, что она добралась до Америки.

Он ничего не спросил об улице Свердлова. Меня это, конечно, удивило, но то, что я услышал от него, взволновало настолько, что, пожелав ему спокойной ночи, я так и не смог заснуть, возвращаясь мысленно к этой необычной истории. Кто же был отправителем письма из Еревана? Мне почему-то вспомнилась записная книжка бабушки Мари. Она лежала в ящике письменного стола. Там не было и намека на Эмми Адамс, но были другие адреса. «Что если взять “грузинский след’’?», – предположил я, примеряя на себя образ опытного сыщика. Эта мысль понравилась настолько, что до самого рассвета я изучал адреса с пометкой «Тифлис» пока не выбрал фамилию Асатиани. Асатиани Варвара Николаевна.

IX

В грузинской столице я не пробыл и двух дней. Уточнив старый адрес из записной книжки, я направился в Душети, любуясь красотами Базалетского озера. Меня встретил сын Варвары Николаевны – Давид. Есть люди, которые располагают к себе своим исключительным обаянием. Таким был Давид. В его внешности угадывалась некая аристократичность. Он был высок, худощав с благородными чертами красивого лица. На вид ему не было и шестидесяти. Меня нисколько не смущало то, что он обращался ко мне на «вы».

Мы сидели в садовой беседке, сплошь укрытой виноградником, и пили вино. Осень в горах вызывает в моей душе ощущение праздника, особенно ее цветовая палитра – от золотистого до темно-бархатисто – синего и пурпурного.

– Я очень люблю этот старый дом. Он меня возвращает в прошлое. Порой кажется странным то, что я так детально помню некоторые обстоятельства: помню, кто как был одет, кто как говорил, – признался мне Давид. – Тетя Маша с моей матушкой были закадычными подругами, обе выросли в Тифлисе, обе принадлежали к известным родословным и очень этим гордились. Моя мать в девичестве носила фамилию Баратаева.

Я вежливо поддакивал. Ничего не подозревая об истинных причинах моего приезда, он стал рассказывать о княжеской фамилии Баратаевых и о тете Маше. Так он называл Марию Тер-Осипову. Давид оказался на редкость интересным рассказчиком, приправляя тонким юмором коротенькие истории. Одновременно он раскалывал толстое полено, чтобы разжечь костер для предстоящего шашлыка. На завтра были заказаны хинкали, которые, как он уверял, в этих краях готовят мастерски, и о моем планируемом отъезде на вечер не могло быть и речи.

Я никак не решался спросить об Эмми Адамс, боясь нарушить ту атмосферу открытости, которая сразу же установилась между нами, как только я представился, и с нетерпением ждал той минуты, когда в моих руках окажется семейный альбом, всегда сопутствующий воспоминаниям.

В старом альбоме оказались интереснейшие фотографии двух родословных. Родители Давида встретились в Петербурге еще студентами. Мать училась на лингвиста, отец осваивал профессию врача.

На одной из фотографий я увидел улыбающуюся девушку, одетую в белое платье. В руках она держала огромный букет лилий. Фотография была поблекшей. Девушка чем-то напоминала Эмми Адамс, только одета была более чем скромно – без красивой шляпы и модного платья. Одним словом – совсем не леди.

– Знакомые лица? – спросил Давид, увидев выражение моих округлившихся глаз. Вероятно, оно было очень забавным, так как он повторил вопрос:

– Эту фотографию вы уже где-то видели?

– Я видел очень похожую. Откуда она у вас?! – воскликнул я так, будто передо мной лежала скрипка Страдивари.

– С прошлого века. Матушка никогда не выбрасывала фотографии и мне не советовала. Говорила, что их нужно хранить. Фотография очень старая, 1939 года. Это Эмми, американка, приятельница моей мамы.

– Эмми Адамс? – спросил я удивительно легко, будто речь шла о нашей общей знакомой.

– Да, она, – осторожно ответил Давид, видимо, не ожидая такой осведомленности.

Я с любопытством разглядывал лесную поляну, покрытую луговыми цветами. Пейзаж показался знакомым.

– Это Армения, Зангезурские горы, рядом с Татевским монастырем, – подсказал Давид.

– Да, да, конечно, это Татев. Как же Эмми…, – я не успел договорить, так как он меня опередил.

– История удивительная. В нашей семье ее рассказывали всякий раз, когда речь заходила об Америке. В Армению Эмми попала из Персии по странному стечению обстоятельств. Помню, как мама шутила на этот счет: «Эмми перепутала океаны и оказалась на Кавказе».

– Перепутала океаны? – Я заставил себя рассмеяться.

– Именно так. Она собиралась плыть в Америку, но по ошибке села не на тот пароход и поплыла в обратном направлении. Потом была Персия, Армения, Грузия. Только перед самой войной она вернулась на родину.

– Как же ей удалось добраться до Америки?

– С высокими покровителями можно добраться и до луны. Сейчас я вам кое-что покажу.

Давид вышел из беседки и пошел к дому. Через несколько минут он вернулся с книгой.

– Читаете по-английски? – спросил он.

Я кивнул головой. Это были рассказы Скотта Фицджеральда.

– С этой книгой она не расставалась до своего отъезда. А эта открытка – свидетельство того, что она добралась до Америки. Прочтите, что в ней написано – Давид протянул мне открытку, и вот, что я прочитал:

«Дорогие мои, я в Нью-Йорке! Мне до сих пор не верится, что я наконец дома. Смотрю на океан и вижу ваши горы с зарослями цветущего граната и дикого миндаля. Мне никогда не забыть той сказочной лилии, которую я впервые увидела возле Татевского монастыря, горных васильков, пахнущих медом и голубых колокольчиков, ниспадающих с отвесных скал. Я скучаю по тому спокойствию и счастью, которое испытала в вашем волшебном краю».

Эмми

Спокойствию и счастью? Как жаль, что Генри ничего не знал и был так далек в своих опасениях.

– Можно взять открытку? – спросил я осторожно.

– Конечно, берите.

Давид не задал мне ни единого вопроса. Казалось, его нисколько не удивил мой интерес к старой фотографии. Так ведут себя, только если знают больше, чем могут услышать.

Прежде, чем заговорить, я вытащил сингапурскую фотографию Эмми из правого кармана куртки.

– О!.. – воскликнул Давид. – Эмми? Невероятно…

– Она была танцовщицей, – ответил я с определенным намеком на то, что он не все знает.

– Что вы говорите? – Давид лукаво улыбнулся.

Последовательного рассказа у меня не получилось, так как мысли все время путались между Сингапуром и Ереваном. Давид внимательно слушал, слегка прищурив глаза. Когда я рассказал историю серьги, которую купил в китайском квартале Сингапура, он громко рассмеялся.

– Фантастика! Какой неожиданный поворот событий! Отличный сюжет для мелодрамы.

Мельком взглянув на сингапурскую фотографию, он спросил, указывая на Дэви:

– Кто этот джентльмен?

– Это Дэвид, приятель Эмми, возможно, жених. Его дед, из сингапурских армян, был достаточно влиятельным человеком на острове. И очень богатым. Но со временем вся семья переехала в Англию.

Я стал рассказывать об армянской диаспоре Сингапура, похваставшись тем, что в городе до сих пор сохранена армянская улица.

– Неужели ваши родители ничего не знали о ее бегстве? – спросил я Давида.

– Возможно, что-то и знали. Помню как-то вышел спор. Друг нашей семьи утверждал, что Эмми работала на одну из разведок в Малайзии. В те годы к иностранцам относились с большим подозрением и мои родители ему не поверили. Теперь, когда вы рассказали эту историю, возможно, внезапное исчезновение из отеля имело серьезные основания.

– Думаете, Эмми была шпионкой? – произнес я глупейшую фразу, о которой тут же пожалел.

– Не знаю. Могу только предположить, что она была причастна к истории, которую кроме нее одной вам уже никто не расскажет, – ответил Давид, посмотрев на меня очень выразительно.

Я смутился от того, что моя конспирация неожиданным образом раскрылась, и стало понятно, что Мария Тер-Осипова имела к моему приезду лишь косвенное отношение.

Угли в мангале потихоньку остывали. Давид, переводя разговор совершенно в другую плоскость, озабоченно сказал – «Пойдемте делать шашлык, костер уже погас».

После шашлыка мы гуляли в окрестностях Душети до самой ночи. На следующее утро пришла соседка Нино и принесла чудесные хинкали. Я мысленно благодарил Эмми Адамс за ее письмо, отправленное под фамилией с армянским окончанием. Иначе мне не пришлось бы узнать вкус настоящих хинкал и увидеть Нино. Пока Давид ходил в погреб за вином, мы успели обменяться многозначительными взглядами, будто обменялись обычной любезностью:

– Послушай, Нино, а ты красивая.

– Знаю. Да и ты вроде ничего.

X

Через неделю я уезжал в Германию, и мне снова захотелось увидеть дом на улице Бюзанда. Меня не оставляло тревожное предчувствие, что в следующий свой приезд вместо старого дома я увижу огромный вырытый котлован. Для своего визита я выбрал вечернее время, когда улицы становятся немноголюдными. День выдался дождливым, тяжелые тучи обещали грозу, но я все же решил не откладывать свой визит.

Поднявшись по деревянной лестнице и открыв скрипучую дверь, я вошел в полупустую квартиру. Темные, наглухо закрытые шторы, делали комнату непривычно мрачной. Я открыл окно, чтобы впустить немного вечерней прохлады и зажег свечи, стоящие на рояле. Картины Васнецова, как и коллекции редких пластинок, на прежнем месте не оказалось. Рядом с проигрывателем лежала единственная пластинка. Я осторожно взял ее. Это было старое аргентинское танго. Не зная, чем себя занять, я решил послушать давно забытую мелодию и, поставив пластинку, встал возле открытого окна. Как только заиграла тягучая бандеона, свечи, горящие на рояле, потухли. Ненастье, видимо, разгулялось не на шутку, так как от сильного ветра с шумом закрылось окно, и комнату озарила яркая вспышка молнии. То, что случилось потом, можно было назвать легким помутнением сознания, так как я оказался в другом измерении и как бы со стороны наблюдал и чувствовал то, что происходило со мной. Так бывает во сне.

Я танцевал на ярко-освещенной поляне, явно ощущая прикосновение чьих-то тонких прохладных рук и нежный цветочный аромат, как от пролитой капельки дамского парфюма. Я не видел лица своей партнерши, но успел разглядеть абсолютно роскошное чуть прозрачное платье изумрудного цвета, покрытое сверкающими кристаллами. Они притягивали будто магнит. Я не мог ни остановиться, ни заговорить. Я вел ее по всем правилам танго, легко выполняя повороты и шаги, что само по себе было странным – в реальности я запутался бы уже на втором повороте. Она танцевала волшебно, чуть касаясь моих ног острием туфель. Когда ее тонкий каблучок опустился на мой ботинок, я вдруг увидел причудливые серьги-шандельеры с белой и темной жемчужинами и зеленым аметистом. Кто эта женщина? Неужели она? Несмотря на яркий солнечный свет, я так и не смог увидеть лица незнакомки, так как она очень ловко прятала его в резких поворотах головы. Мелодия проникала внутрь меня самого, и то, что происходило с нами можно было назвать необычным флиртом. Это был танец-обещание.

Только я подумал об Эмми, как картинка исчезла. Я стоял возле закрытого окна. «Что это со мной?» – подумал я. Галлюцинация? Что за чертовщина? Я очень пожалел, что пришел один. Будучи абсолютно несуеверным, мне все же показалось, что в комнате кто-то прячется. Я не мог больше оставаться ни минуты и, наспех закрыв двери, спустился вниз.

Мне не хотелось возвращаться домой, и я остановил машину возле зеленого сквера. Сквер был абсолютно пуст, видимо, сильный ливень разогнал последних прохожих. Я остался в машине, не переставая думать об Эмми Адамс. Трудно было вообразить, что я когда-либо окажусь во власти танца. То, от чего я так старательно убегал, настигло меня в доме, который в скором времени исчезнет навсегда. Как же я был близорук, когда иронизировал, когда посмеивался над бедным Генри. Я никак не мог понять, зачем ему все эти поиски. Тот кусочек счастья, который пригрезился ему в детстве – следы босых ног на горячем песке и волнующий ритм танца – он отчаянно пытался вернуть. Что за блажь такая? Я вдруг осознал простую истину. Генри не мог идти рядом с Эмми Адамс и, чтобы не потерять ее, выбрал путь, идущий вслед.

Не знаю, сколько бы мне пришлось просидеть так в машине, если бы не звонок мобильника. Звонила Мари.

– Привет! Ты где? – спросила она.

– Я? Как где? Дома, конечно, – соврал я.

– Ты настоящий враль. Зачем ты придумал эту дурацкую историю про пиратов? Серьга принадлежала не принцессе. Теперь я это точно знаю, – голос Мари казался строгим.

– И я знаю, – ответил я невозмутимым тоном.

– Ты не обижен на меня, Крис? Я отдала твой подарок Генри. Он так счастлив, – сказала она уже мягче.

– Я подарю тебе другой и тоже с интересной историей, – попытался отшутиться я.

– Да, история классная. И все ведь началось с танго. Ты помнишь, что говорил Фрэнк?

– Фрэнк? – я стал считать до десяти, чтобы не сорваться. Мне не хотелось ссориться с Мари.

– Фрэнк говорил: «Танго – великий танец. Это не жизнь. Если ошибся, танцуй дальше» – произнесла она заученную фразу.

Я ничего ей не ответил. В этой истории я постоянно ошибался во всех своих предположениях, и только сегодня, танцуя в старом заброшенном доме, я ни разу не ошибся. Вероятно, это и было настоящее танго, когда действительность кажется галлюцинацией. И если бы можно было повернуть время вспять, я стал бы самым послушным учеником танго, в котором, уверен, главное не шаги, как мне когда-то казалось.

В телефонной трубке раздались гудки, вероятно, Мари не дождалась, пока я досчитаю до десяти. Я совершенно не расстроился и твердо решил, что по возвращению из Германии съезжу в Душети и приглашу Нино в Татев. В Зангезурских горах я подарю ей огромную охапку полевых цветов – лилий, васильков, колокольчиков. Мы будем бродить по горным тропинкам, окруженные тем спокойствием и счастьем, которые остались в памяти Эмми.

Бархатный дождь

Запах ее шелковых волос стал частью его жизни с первого дня знакомства.

В то весеннее утро дождь, слегка накрапывая, заставлял прохожих раскрывать черные зонты или вставать под навес. У нее не было зонта, и она, зажмурив глаза, смело подставила лицо навстречу мартовскому дождю. Дождь весело барабанил по пушистым ресницам и, стекая по щекам, исчезал за кромку бархатного воротничка.

Он не сразу увидел девушку с зажмуренными глазами, а только тогда, когда впереди идущие машины стали поочередно тормозить. Его новенький «Опель» послушно встал в шеренгу разноцветных машин. От нечего делать он стал смотреть по сторонам и увидел девушку, стоящую без зонта прямо напротив своей машины. Странное поведение делало ее непохожей на остальных, и он, из любопытства, стал разглядывать ее.

Почувствовав пристальный взгляд, она улыбнулась, как улыбнулась бы своему давнему другу. Он не стал улыбаться в ответ, а только приоткрыл дверцу машины. Черные зонты, стоящие рядом, чуть приподнялись, но девушка успела впорхнуть и сесть на переднее сиденье, прежде чем закрылась дверца машины.

Она сидела совсем близко, и можно было разглядеть ее профиль, но он не стал этого делать, а только прислонился к сиденью, протянув руку вдоль бархатного воротничка, чтобы проверить, хорошо ли закрыта дверца. Он нечаянно прикоснулся к мокрым волосам, почувствовав нежный запах весны. Ему показалось, что он везет не девушку с остановки, смело мокнущую под дождем, а целую охапку весенних полевых цветов. Так он узнал, как пахнут ее волосы.

Возле метро девушка попросила притормозить и, поблагодарив его кивком головы, выпорхнула из машины. Он не спросил ее имени, но память о шелковых волосах не давала ему забыть ее в течение последующих дней, пока они снова не встретились.

Он не был мечтателем из тех, кто свою мечту превращает в грустную иллюзию; и поэтому для первой встречи выбрал уютное кафе на втором этаже старой гостиницы. Гостиница обычно пустовала из-за неприглядного вида и отсутствия современных удобств, чего нельзя было сказать о маленьком кафе, где на горячем песке выстраивались чашки с горьким кофе. Здесь продавались лучшие пирожные в городе. Их выпекала пожилая женщина, живущая напротив гостиницы. Каждое утро она приходила сюда с коробкой свежевыпеченной сдобы. У нее всегда было несколько минут, чтобы разглядеть посетителей. Совсем молоденькие девушки ели пирожные так, как едят их только в юном возрасте, и пожилая женщина, отметив удовольствие на их лицах, радовалась вместе с ними. Иногда она спрашивала себя – что делают эти юные существа здесь, в этой старой гостинице, да еще в компании мужчин намного старше себя? Увиденное не давало ей покоя; к сладкому запаху пирожных примешивалась какая-то непонятная горечь. «Нет, что-то тут не так», – говорила она себе. Сладкая приманка на столиках была для нее единственным заработком. Совсем маленькой она помогала матери просеивать муку и лепить пирожки. У нее не было пластилина, чтобы вылепить медвежонка или куклу, и она лепила пирожки. После школы пошла работать на кондитерскую фабрику и проработала там до пенсии. А теперь приносила свои пирожные в эту старую гостиницу. Многих посетителей кафе она знала по лицам, некоторых по именам. Новички сразу привлекали ее внимание. Как, например, вот эта девушка за первым столиком и ее спутник.

Девушка сидела чуть наклонившись, придерживая кусок шоколадного бисквита двумя руками, чтобы не запачкать прозрачную шифоновую блузку. Мужчина, напротив – сидел неестественно прямо, будто прирос к стулу. Улыбаясь, он смотрел на девушку, любуясь тем, как она ела. Пожилая женщина не стала особенно приглядываться к ним, лишь отметив про себя то, что мужчина любуется не только девушкой, но и ее пирожными. И только проходя мимо, она услышала обрывок разговора.

– Ты так красиво ешь. На тебя приятно смотреть. В тот день на остановке ты мокла под дождем. Тебе не было холодно?

Дождь был теплым, – ответила она.

– Да, дождь был теплым, – повторил он.

– Бархатным, – рассмеялась девушка.

Ему нравилось в ней абсолютно все, особенно та легкость, с которой она говорила, ела и улыбалась. Одним словом – юность, не претендующая на белоснежную фату и отношения, в которых не было ничего, кроме скучных обязательств.

Старая гостиница и запах шелковых волос переплелись во что-то большее, чем обычный флирт, и он перестал думать о других женщинах. Ее семнадцать лет не соответствовали его сорока, но вмещали в себя все, что было у него до нее с другими женщинами и возвращали его в забытое прошлое.

Летом они сменили старую гостиницу на домик в пригороде Майами. Фирменные пирожные заменил им пирог с лаймом, а маленькое кафе – кубинские и мексиканские рестораны с открытыми верандами. Ей нравилось кормить пеликанов рыбными крошками, развлекаться в шоу с дельфинами и морскими черепахами и слушать уличных музыкантов. Ему – наблюдать за заходящим солнцем, обнимая шелковые волосы, пахнущие весной.

Он говорил ей, что здесь красиво.

Она, пожимая плечами, отвечала: «Здесь нет бархатного дождя». И они оба смеялись, вспоминая старую гостиницу.

Осень выдалась дождливее обычного. Работы оказалось невпроворот; он находился в постоянных разъездах, и девушка снова вышла на остановку без зонта, но уже в осенний дождь. Дождь лил как из ведра, и машины проезжали мимо. Девушка хотела уйти, но тут подъехал мотоциклист в черной куртке и, окинув небрежным взглядом, крикнул: «Карета подана!».

Девушка обрадовалась мотоциклисту больше, чем обрадовалась бы самой дорогой иномарке. Крепко обняв его спину, она спрятала мокрое лицо в мягкой кожаной куртке. Они поехали по скользкому асфальту навстречу резкому ветру, не боясь холода и дождя, оставляя за собой огромные лужи и торопливо идущих прохожих. В сумке через плечо зазвонил телефон, но его мелодии предпочли песню ветра и дождя, обещавшую счастье, в котором не было ожиданий, повторений и ошибок. Счастье, похожее на дегустационный зал с множеством разнообразных вин, каждое из которых хотелось попробовать.

Мотоциклист тоже не был мечтателем из тех, кто свою мечту превращает в грустную иллюзию, и они очень быстро оказались в комнате с огромной старой софой, колючим кактусом и почерневшей кофеваркой. В ванной девушка нашла наполовину использованный шампунь и большое махровое полотенце.

Мотоциклист без шлема и кожаной куртки выглядел вполне симпатично. Открыв кран с горячей водой, он стал набирать ванну.

– Сейчас приготовлю ванну по-египетски. Ты знаешь, что добавляли в воду для египетских цариц?

Девушка пожала плечами. Она не читала книг.

Телефон продолжал звонить, и от этого сумка набухала и становилась назойливо-неприятной, а потому и незамеченной. Крохотный мобильник хотел помочь тому, кто так настойчиво звонил из кабины серебристого «Опеля», ехавшего в сторону аэропорта, но сумка оставалась застегнутой наглухо. Из ванны доносились то всплески воды, то приглушенный женский смех. Звонки через несколько минут прекратились и повторились только через неделю.

Запах ее шелковых волос стал частью его жизни, и он не мог думать о других женщинах. Он пытался ее разыскать, когда приезжал всего на несколько дней из очередной командировки, но ее мобильник молчал, и он, по привычке, шел в старую гостиницу, заходил в кафе, заказывал горький кофе, надеясь на случайную встречу.

Может быть, и она захочет его увидеть именно здесь?

Однажды, выходя из гостиницы, он увидел проезжающий мотоцикл. Парень в шлеме и девушка с распущенными волосами летели навстречу ветру. На улице шел по-осеннему злой дождь. Он хлестал по лицу колючим холодом, мешая разглядеть девушку. И лишь мысль о шелковых волосах делала его почти бархатным.

Цветы чертополоха

Варино сердце застряло в горах, где Карабахские и Мровские хребты сближаются друг с другом, где климат мягче и люди добрее. А вокруг столько лесов! Здесь и дуб, и граб, и липа с ясенью. На лесных полянах – тюльпаны, лилии, фиалки, лесная роза. Вокруг горные речушки, озера, роднички. Необыкновенно красивый край! И нет ему равного. Не потому ли зачастили гости из далеких стран? Приедут, посмотрят на эту красотищу, пошепчутся меж собой, будто чудо какое увидели. А карабахцу и невдомек: он-то это чудо каждый день видит.

«Ни мира, ни войны», – скажут гости. Скажут и уедут. И слова эти словно разбитые хрусталики разлетятся повсюду.

– Слышали? Опять приграничные районы обстреливают.

– И что этим азерам нужно? Неужели мало собственной нефти?

– Территории им нужны. Хотят вернуть семь районов.

– Не семь, а пять

– А я говорю – семь.

– Пусть только сунутся. Карабахцы воевать умеют.

– Пусть попробуют.

– Кому-то выгодно, чтобы люди жили в постоянной вражде.

– Не дай бог, не дай бог быть снова войне.

– А я слышала, что скоро наступит конец света.

– Да замолчи ты, типун тебе на язык. Думать о хорошем надо.

– Вот ты и думай, а я пойду, дел у меня много.

– И у меня… и у меня…

Варя никого не слушает и о войне не думает. Живет себе в старом прогнившем доме. У нее свое хозяйство – немного земли, куры, индюшка, две козы, пчелы.

Любит Варя свой родной край. Нравится ей гулять по лесу и не боится ни медведя бурого, ни дикой козы, ни рыси. Только если вдруг зайчик пробежит или белка на дереве притаится – кажется ей все чудным. Знает Варя всякую тропинку, заросшую полевыми цветами, что ведет к старинному монастырю Дадиванк.

В начале весны здесь появляется пряная дикорастущая зелень. Умелые хозяюшки добавляют к ней немного огородной зелени, лесного щавеля, сушеного кизила и пекут лепешки с зеленью. Пекут непременно на костре, чтобы получились с привкусом дыма, и кушают очень горячими. Летом собирают ежевику – крупную, сочную, сладкую. Осенью – терпкий кизил и орехи.

В лесной гуще над самым обрывом прячется чертополох, тот самый, что отпугивает всякую нечисть. Верит Варя в его колдовскую силу, но никому об этом не рассказывает.

Многое с годами забывается, но в то последнее лето, перед самой войной, солнце светило ласково, цветы росли повсюду. Чертополох примечали издали – колючий, с фиолетовыми и розовыми головками. Как же случилось, что так больно укололась она в то последнее ласковое лето?

«Сходи к Дади (Дадиванк), найди место, где растет розовый чертополох. Как дойдешь до обрыва – пройди его верхом, сверни налево, потом еще метров сто до лесной гущи. Там и ищи. Цветок срежешь в жаркий полдень, да смотри, чтобы никого вокруг не было. Наберешь родниковой воды возле реки Тартар. К кочевникам не подходи, не заговаривай, от этой саранчи держись подальше»…

Слово в слово помнила Варя наказ старой Айкуш. Уговорила отца взять с собой на высокогорное пастбище. Схитрила: сказала, что растет там лечебная трава. Соберет для матери; невмоготу смотреть, как задыхается та от кашля. Всего-то на денек-другой. Не потеряется, не заблудится. «Хорошо, хорошо», – только и сказал отец, а когда стали собираться, позвал Ашота, соседского сына, ехать с ними на сенокос.

Выехали ранним утром. Только начало светать, как уже повсюду раздавались голоса погонщиков: «Эй, дорогу, дорогу!». Дорога в этих местах не асфальтированная: то проваливается куда-то, то застревает огромным камнем так, что приходится останавливать машину. Отец по обыкновению ругает власти Апшерона: мол, такие-сякие, все гребут под себя, а в Карабахе нет даже нормальных дорог. Карабах называют жемчужиной – так оно и есть, только потемнела она с годами. Обещают какие-то перемены, смотрят на Москву с надеждой, собирают подписи, выходят на мирные митинги. И все равно тревожно.

Страшно было Варе одной, не сразу нашла она волшебный цветок. «Растет цветок в недобрых местах», – вспоминались слова Айкуш. Как же укололась она так неосторожно? Тот ли голос, что пел где-то рядом, напугал ее? Ах, как екнуло и зачастило у нее сердце, хоть и старалась казаться спокойной, ничего, мол, не случилось. Знала, что рядом идет сенокос, и поют там парни, поют лучше всех. И каждый был хорош и красив, как само их пение. Залюбовалась цветком, будто приворожили ее, и не заметила, как кто-то подошел сзади.

– Больно укололась? – Ашот взял за руку, – давай посмотрю.

– Ты что, шпионил за мной? Отец послал? – рассердилась Варя.

– А ты думаешь, он тебя одну оставит без присмотра? Очень нужно за тобой шпионить! Я к роднику за водой.

Варя спрятала цветок в сумку. Ну, вот. Ничего не получилось. Сказала же Айкуш, чтобы рядом никого не было. Она спустилась с Ашотом к роднику и тоже набрала воды. Придется возвращаться вместе с ним. Знал бы отец, для чего она напросилась в эти места, рассердился бы: «Я тебе покажу, отобью у тебя охоту к гадалкам ходить».

Через два дня смотрела Варя, как колдовала Айкуш над цветком, заговаривала на счастье, удачу, чтобы суженый приснился. Корневища нарезала на деревянной доске, заваривала в родниковой воде – от нечисти, порчи.

Верила Варя в магическую силу цветов. Нравилось ей смотреть на колдовские обряды. Приносила домой воду заговоренную, расставляла по углам, сухие цветы прятала под подушку. Знал бы отец!

Суженый приснился в солдатской гимнастерке. Айкуш сказала: «Быть войне, вижу нечисть разбежалась черной саранчой по солнечным полянам и шелковым лугам. Любит она все зеленое и нападает неожиданно. Тут и розовый чертополох не поможет». Ей не поверили. Что это старая выдумывает? Только разве остановить было саранчу проклятую?

Пыталась Варя угадать имя солдата, но не сумела разглядеть лица, только помнила солдатскую гимнастерку. И все чаще стала думать о соседском сыне – Ашоте. Он ли ей приснился? Втайне ото всех относила ружья охотничьи к Айкуш, чтобы стреляли те без промаха. Как же верила она в колдовскую силу чертополоха! Как же она верила…

Столько лет уже прошло с тех пор, а цветок чертополоха до сих пор у Вари. И сейчас, когда приходит она к Дадиванку, вспоминается тот единственный день перед самой войной, когда парни на сенокосе пели так красиво.

Где же они теперь, эти парни, что ушли и так долго не возвращаются?

Эльфы и бабочки

В связке Вариных ключей появился новый, когда она поняла, что нашла, наконец, себе подходящую работу. Ключ заметно отличался от остальных продолговатым концом и сложной резьбой. Да и сама дверь, к которой Варя подходила каждое утро, была сделана под старину и вполне соответствовала дому, где когда-то жил и работал известный писатель. Теперь здесь был музей. Писатель оставил после себя множество незаконченных рукописей, писем, хранящихся в книжном шкафу – таком же старом, как и пожелтевшие письма. В доме было две комнаты и маленькая кухня. В кабинете – диван, кресла, письменный стол, книжный шкаф. Книги стояли на верхних полках, а рукописи и письма находились в обычных папках в нижней части шкафа. Многие письма были уже опубликованы, и Варя могла не доставать их из папки, а прочесть книгу о жизни писателя, лежащую на столе и написанную им же. Жизнь писателя казалась Варе такой же старинной, как и мебель в его кабинете. Другие люди, другие отношения, другие ценности. Проходя мимо большого овального зеркала, она представляла себя среди них, мысленно примеряя их наряды и прически. Варя подолгу рассматривала лица с фотографий и внимательно прочитывала письма, пытаясь угадать мысли, оставленные между строк навсегда. Она спешила сюда каждое утро, чтобы попасть в мир неизвестный и притягательный, огороженный дверью, ключи от которой могли доверить только ей одной. Во всем этом она видела знак судьбы; и ключ со сложной резьбой казался ей ключом к разгадке, которую она искала в письмах, как опытный графолог ищет характер в сложном почерке. В письмах пожелтевших, никому уже ненужных, распечатанных и прочитанных. Среди писем были неотправленные, неоконченные, неподписанные. Последние особенно волновали Варю, так как давали ей возможность пофантазировать. Кто эти люди, чьи имена остались неизвестными? И почему они остались в тени? Поклонники писателя? Как распознать в письмах конкретного человека, его боль, печаль, радость или разочарование?

Варя по многу раз перечитывала все письма, и одно из них показалось ей загадочнее остальных. Неподписанное женское письмо на тонком прозрачном листочке, в нижнем углу которого была нарисована бабочка. Судя по этому листочку, можно было предположить, что бабочка что-то обозначает в символике, понятной только ей и ему. В своем письме она благодарила его за стихи, присланные ко дню рождения, и называла его добрым эльфом.

«Музыка занимает большую часть дня, но она не мешает мне быть рядом с Вами. Для обычных людей с их привычным мышлением мы разделены судьбой, но не для бога. Вы стали для меня добрым эльфом. Мы редко видимся, но Вы появляетесь тотчас же, стоит только мне о вас подумать. Наши души давно подружились, и я так рада, что этого никто не может увидеть. Я боюсь человеческой зависти; зависти, которая способна разрушить все».

Варе казалось, что она прикоснулась к чужой тайне. Прикоснулась, как прикоснулась бы к чужому тайнику, не зная, есть ли там драгоценности. И она стала сверять почерк письма с другими письмами, разбирать черновики; прочла всю переписку, напечатанную в книге, но не нашла ничего интересного. Будто этой женщины вовсе и не было. Тогда она стала внимательно прочитывать стихи, опубликованные в небольшом сборнике. Что-то подсказывало, что именно в этом томике стихов она найдет разгадку тому, что так ее взволновало. Разгадку она нашла на предпоследней странице. Всего четыре строчки.

«Ты бабочка для эльфа.

Для меня всего лишь призрачное счастье бытия,

Как среди нот безликих, нота та, что не звучит

Для тех, кто не услышит».

Конечно же, эти стихи были написаны ей. Но кто она? Его тайная любовь или женщина надуманной мечты? Почему счастье было призрачным? И что за неуслышанная нота?

Варя обрадовалась, как обрадовался бы частный сыщик в надежде получить приличный гонорар в поисках преступной связи. Но всякую ли тайную связь можно назвать преступной? В его воспоминаниях об этой женщине не было написано ни строчки. Толстая книга о жизни писателя была подобна неподошедшему дрожжевому тесту. В ней не было тайн, лишь только перечень событий и разноликое содружество близких ему людей. Книга лежала на самом видном месте – на письменном столе – и была доступна каждому, кто заходил в музей. Ее можно было перелистать, посмотреть фотографии: семейные, близких друзей, высокопоставленных чиновников, но среди них не было ни одной женщины, похожей на бабочку. И Варя снова и снова всматривалась в женские лица, пытаясь угадать в них лишь одно.

* * *

Весна наступила стремительно, застав Варю врасплох. Она была так занята собственными мыслями, что с удивлением посмотрела на веточку мимозы, оставленную кем-то из посетителей. В музей заходили чаще из любопытства, и только немногие были знакомы с семьей писателя. Варя не запомнила, кто именно принес цветы. Она заметила их только после того, как ушли посетители. Хотела наполнить водой хрустальную вазу, но передумала и достала из книжного шкафа другую – китайскую – предмет антикварной роскоши. Ваза голубого цвета напомнила Варе ее далекое детство, пианино с белыми слониками на счастье, и ее мысли ухватились за прошлое, в котором время остановилось, как в старом календаре.

Всю жизнь Варей владела страсть к старинным вещам, которую не разделяли ни близкие, ни друзья. Маленькой, она заходила в магазин антиквариата, где находилось множество чуть запыленных красивых вещей, и подолгу любовалась ими, как любуются драгоценными камнями в ювелирном магазине.

Учительница музыки, к которой она приходила два раза в неделю, жила рядом с магазином в одноэтажном доме с маленьким двориком, засаженным кустами жасмина и роз. Варя занималась музыкой по настоянию строгого отца, и самые скучные гаммы старательно разучивались дома лишь для того, чтобы после притронуться к старинному роялю учительницы. Рояль одиноко стоял посреди большой светлой комнаты с тюлевыми занавесками на окнах, так как комната не была обставлена мебелью. Несколько картин на стенах, в углу – маленький круглый стол на трех изогнутых ножках и кресло с бахромой. И оттого, что комната была пустой, старинные вальсы звучали легко, наполняя ее красивой мелодией. Учительницу музыки звали Еленой Георгиевной. Женщина средних лет, с чуть поседевшими светло-русыми волосами и светло-карими глазами одевалась всегда нарядно и душилась духами, запах которых напоминал Варе жасмин, цветущий у калитки. Поэтому, уходя домой, Варя не сразу открывала калитку, а только чуть погодя, немного постояв возле пахучих цветов жасмина.

Елена Георгиевна была человеком спокойным. Она не ругала Варю за то, что та часто сутулилась, не расслабляла рук или скрещивала ноги под роялем, а только аккуратным почерком записывала в дневнике все свои замечания. И Варя старалась все исправить. Ей не хотелось расставаться со своей любимой учительницей, старым роялем и магазином антиквариата, куда можно было заглянуть на несколько минут. Когда-то нарядный дом учительницы притягивал Варю все равно, что магнит. Дом был как бы продолжением магазина, где продавались редкие дорогие вещи. Елена Георгиевна не только казалась особенной, но и все, что окружало ее, было так не похоже на будничную суетливую жизнь работающего города. Она жила одиноко, и ее одиночество было очень привлекательным. Всегда ухоженная, опрятно закрытая накрахмаленными белыми воротничками или кружевами; она заметно отличалась от многих других женщин. Глаза Елены Георгиевны, будто золотые солнечные лучики, согревали все, к чему бы они ни прикасались. К картине ли на стене, к бархатной ли шкатулке на круглом столике или к раскрытой нотной книге. Она порой задерживала взгляд на шкатулке дольше обычного, и в эти минуты какие-то тайные мысли наполняли его светящейся нежностью.

Почему Варино сознание нырнуло так глубоко, и образ учительницы музыки появился рядом с веточкой мимозы? Она подошла к окну, раздвинула шторы, посмотрела на тусклые окна, чуть пропускающие яркий весенний свет, и поставила китайскую вазу обратно в шкаф.

* * *

Домой Варя возвращалась с зеленой веточкой мимозы. Она неторопливо шла в сторону метро, специально придерживая шаг. Дома ее никто не ждал. Сидя на жестком сиденье электрички, она почему-то пропустила свою остановку и вышла только на предпоследней.

Варя посмотрела на зеленеющие деревья, промокшего от дождя воробушка, потом прошла еще два квартала и оказалась перед огромным газетным киоском, пестреющим разноцветными обложками журналов. Она выбрала самый яркий и стала разглядывать свадебную фотографию на обложке журнала. Платье невесты было сплошь из тонких кружев. Варя задержала свой взгляд на нем и уже хотела положить журнал на место, как вдруг в окошке появилась седеющая голова.

– Возьмите. Журнал особенный. Мы только сегодня получили. У нас такие не издаются. Здесь и советы очень хорошие, и астрологический прогноз на все случаи жизни, и японские кроссворды. И про интим, конечно, – без этого сейчас никак. Газеты брать будем?

Варя не собиралась ничего покупать, но вместо того чтобы отойти от киоска – достала из сумки деньги и протянула их продавщице.

– И еще вот это, – продавщица протянула газетный вкладыш, составленный из объявлений.

– Сейчас все продают свое нажитое, точнее наворованное. Сплошной антиквариат. И вам что-нибудь, да и пригодится.

Домой Варя шла обычной дорогой. От остановки метро надо было пройти маленький сквер с песочницей и детскими качелями, потом повернуть налево и пропустить три дома. Следующим был дом с железными воротами, за которым росло абрикосовое дерево. Дерево выросло из случайно брошенной абрикосовой косточки. Оно простояло несколько лет одиноко, за изгородью, пока рядом с ним не был построен дом мастера Дро.

Дро был редким человеком. Талантливым, казалось, во всем. Он одинаково искусно готовил шашлык и выделывал тонким узором золото. Выбрав себе ремесло ювелира, он ни разу об этом не пожалел. Если в городе намечалась богатая свадьба, то сваты жениха спешили именно сюда, а потом уже в дом невесты. И невеста знала, что украшения, сделанные мастером Дро, – единственные в своем исполнении. Он любил свою работу еще и потому, что мог при случае сказать: «Пусть наши армянские невесты будут самыми красивыми и счастливыми. Моя семья родом из Западной Армении, с озера Ван. В тот день, когда нам пришлось покинуть родные места, наши соседи выдавали замуж свою единственную дочь. Девушка была очень красивой…»В этом месте он обычно замолкал и прятал глаза. Никто ни разу так и не услышал ничего более об этой свадьбе, но все понимали, что молчание Дро было сильнее слов, которых он не мог выговорить.

Теперь в этом доме жила Варя. Дом сильно изменился с тех пор, как был продан своим хозяином, хотя и назывался по-прежнему домом мастера Дро.

С самого детства Варя была предоставлена самой себе. Родители, артисты цирка, часто гастролировали, а приходящая домработница появлялась только по вторникам и субботам. Добросовестно выполняя свою работу, она баловала Варю, жалела ее, думая, что девочка тоскует по родителям и очень переживала, что не может ей их заменить. Пока Варя разучивала новые музыкальные пьесы, на блестящей клеенке кухонного стола незаметно появлялись то воздушный яблочный пирог, то вишневый шоколадный торт, то творожные печенья. Старые носовые платки были быстро заменены на кружевные; одежда регулярно простирывалась и тщательно отутюживалась, придавая девочке опрятный вид. Когда Варя окончила школу, домработница больше не приходила, и Варе приходилось самой делать всю домашнюю работу. У нее плохо получалось то, что ежедневно делали тысячи женщин. Она сердилась, когда подгорала лепешка, предназначенная для пирога, плохо взбивались яичные белки, а белое белье, замоченное вместе с цветным, покрывалось линялыми пятнами. К третьему курсу обучения на филологическом факультете университета, Варя поняла, что домашний труд – самый сложный и вмещает в себя несколько профессий одновременно: повара, прачки, гладильщицы, посудомойщицы и другие. Вначале она еще доставала толстую тетрадь с кулинарными рецептами и всевозможными полезными советами, оставленными на память домработницей. Но со временем поняла, что ей не хватает таланта и, с присущей ей легкостью, перестала думать о вкусной еде и накрахмаленных платках. Ей больше нравилось ездить на природу, гулять под дождем или встречать рассвет. Природа казалась более совершенной в отличие от людей с их непостоянством чувств, мыслей и желаний. Она не зачитывалась красивыми романами, предпочитая им коротенькие новеллы, где горькая правда жизни могла изящно уместиться в миниатюрной жанровой сцене. Вот почему Варя ухватилась за эту загадочную историю с бабочкой. Историю, которая могла стать тоже коротенькой новеллой.

* * *

Дома Варю ожидало приятное известие – сразу два письма. Почтальон не стал дожидаться Варю, и почтовые конверты застряли в дверной щели. Всякий раз, получая письма, Варя с удивлением рассматривала наклеенные марки. Ее родные и друзья жили далеко, а она у себя на родине – такой изменчивой и малоузнаваемой. Она не понимала, что же означает жить у себя на родине без родных и друзей. И таких, как она, становилось все больше. Им присылали письма, деньги, приезжали погостить.

Год назад сын соседки приехал навестить мать и сестру. Мальчик был невезучим прямо с колыбели. Плохо учился в школе, потом работал грузчиком – опять же плохо. Ходил бледный и скрюченный. Мать часто говорила: «Невезучий ты у меня. Поступил бы в какую-нибудь партию. Не можешь работать, так хоть говорить научись». Он не стал поступать в партию, а предпочел ей людей, попавших в темный тоннель. В поисках света они искали тот огромный рынок сбыта, где можно было продать талант, природную смекалку и трудолюбие. У него ничего этого не было, и он мог предложить только свое невезение. Оно и привело его в Мексику. На родину приехал в мексиканской шляпе, загорелый, с отросшими волосами – хоть косы заплетай. По такому случаю мать устроила шикарное угощение. Ее сын, ее невезучий мальчик живет в Мексике! Она по-настоящему была счастлива и не спрашивала его о том, чем же он там занимается без знания языка и профессии; добрые ли люди его окружают, не обижают ли, скучает ли по дому. Она не задавала ему лишних вопросов. А через неделю провожала его, улыбаясь. Она знала, что вдали от родины у него есть то, что неспособна дать сыну даже его родная мать – везение.

Получая письма, Варя внимательно разглядывала марки. В этих чужих городах, оказывается, жили везучие люди. Письмо из Марселя было коротеньким: родители живы-здоровы, работают; получила ли Варя деньги? Из Праги – начинено приторной меланхолией. В новой жизни подруги не осталось ничего от прошлого. Новые города не помнят твоих обид, новые друзья не предают, а к новому языку и порядкам можно привыкнуть. Можно переписать свою биографию, и тебе поверят. Если же ты не можешь с чем-то смириться – лучше уехать куда-нибудь далеко. Новые декорации – проверенное лекарство от землетрясений, войн и социальных перемен.

Варя отложила письма и стала перелистывать журнал. На предпоследней странице была помещена коллекция бабочек. Варя улыбнулась. Она вспомнила стихи – «Ты бабочка для эльфа». Да, действительно, бабочки красивы. Женщина, которой была посвящена эта строчка, казалась ей изящной, грациозной и незащищенной, как бабочка. В газетном вкладыше было много разных объявлений. Предлагали «антиквариат», – как выразилась продавщица киоска. Старинный рояль по такому-то адресу привлек Варино внимание. Адрес показался знакомым. Улицу она знала хорошо. Когда-то здесь жила учительница музыки. Неужели это был тот самый рояль?

Варю встревожило газетное объявление. Какое странное совпадение! Ведь она только утром вспоминала Елену Георгиевну. Проверить адрес было просто. В самой отдаленной комнате дома, всегда закрытой, собралось много ненужного хлама, который не выбрасывался из-за того, что со временем мог пригодиться. Он накапливался годами, и здесь были вещи мастера Дро. Среди прочего хлама были и старые записные книжки. Варя достала ключ из серванта и прошла по застекленной веранде, чтобы спуститься в сад. Только оттуда можно было попасть в эту комнату. Проходя мимо абрикосового дерева, она увидела бабочку, сидящую на бело-розовом цветке. Бабочка вспорхнула и подлетела к комнатной двери. Она спокойно сидела на двери, пока Варя открывала ее, а потом влетела в комнату и села на большую коробку из-под печенья. Варя не стала подходить к коробке, чтобы не спугнуть бабочку. Ей было приятно присутствие маленького живого существа в этой запыленной комнате. Перебирая старые вещи, она с удивлением рассматривала их так, как если бы могла услышать от них занятные истории о своих хозяевах. Коробку из-под печенья она раскрыла последней, заметив с сожалением, что бабочка уже улетела. В ней были старые письма, открытки, фотографии, записная книжка, дневник, ноты и детские рисунки.

Варя с интересом стала листать дневник, отметив про себя красивый почерк учительницы. В середине она обнаружила листок из прозрачной бумаги, сложенный вчетверо. На ней тем же почерком было написано – «Чайковский. Времена года». Варе показалось, что она уже где-то видела такой же листок. Только вот где? На обложке дневника был записан адрес учительницы. Адрес был тот же, что и в газетном объявлении. Продавался рояль, к которому прикасались и Варины руки. Она помнила то детское восхищение, когда, нажимая на клавиши, слышала мелодию рояля. Ей захотелось подойти к нему, перебрать клавиши, оказаться в доме, где она училась урокам музыки.

Взяв с собой тоненький листочек, она поднялась наверх и подошла к телефону. Она только спросит, можно ли прийти посмотреть рояль. «Да, конечно можно», – мужской голос в телефонной трубке оказался приветливым, и Варя заговорила с ним так, как если бы знала его давно. Он не был знаком с хозяйкой дома? Жаль, ей хотелось бы что-нибудь о ней узнать. Дом продавали родственники? Они ничего не забрали из вещей, и теперь новый хозяин дома их продает? Да, в воскресенье утром она зайдет посмотреть рояль.

После разговора с незнакомым человеком она почувствовала страх. Ей предстоит встретиться со своим детством. Как давно это было? Варя взяла листочек прозрачной бумаги и призадумалась. Ведь этому листочку, наверное, будет лет двадцать. И она снова подумала о том, что где-то уже видела точно такой же листочек.

* * *

В пятницу с утра, как обычно, Варя стояла возле дверей музея. Она неторопливо вошла в дом, проверила все ли в порядке и только потом подошла к большому зеркалу. Сегодня в музее, со слов Нины – единственной родственницы писателя, которая всегда предупреждала Варю о предстоящих визитах заранее, должны были появиться важные гости из Америки. Наверное, кто-нибудь из тех, кто знал писателя еще при жизни. Хорошо бы! Знакомые писателя делились своими воспоминаниями, даже не подозревая, что их внимательно слушают Варины уши, а ее мозг запоминает все до мелочей, чтобы потом заняться дедукцией. Ей хотелось как можно скорее закончить свое расследование. И она по крупиночкам собирала все, что как-то могло коснуться тайны писателя, о которой, возможно, никто даже не догадывался.

В мыслях своих она уже начинала писать новеллу и отчетливо видела героев, идущих рядышком. Их чувственность, внезапно появившись, загорелась от нежного пламени свечи, зажженной в светлом храме. Свеча горела медленно, оставляя возле себя расплавленный воск с сюжетом запутанным или простым – предстояло еще разгадать.

Варя, убедившись в своей привлекательности, отошла от зеркала, посмотрела на часы и прошла на кухню. Кофеварка красного цвета и такие же чашечки лежали на столе. Рядом стояли какие-то пакеты. Это Нина предусмотрительно завезла их с вечера: кофе самого лучшего качества, домашняя выпечка и ликер.

Варе захотелось развернуть пакет, от которого исходил соблазнительный запах ванили, но услышав голоса в прихожей, она вернулась в гостиную. Гостями оказалась милая пожилая супружеская пара. Мужчина первым протянул руку Варе.

– Зовите меня просто Джон. На самом деле у меня длинное имя. А это моя жена Белла. Когда-то, давным-давно, мы очень хорошо знали этот дом. Тогда он был шумным, говорливым, веселым. Теперь здесь музей, a вы, стало быть, хранительница всего этого?

Гостья из Америки держала в руках огромный букет бело-розовых роз.

– Мы с Джоном не были здесь тридцать лет. Как быстро пролетело время! Вот здесь стоял рояль, и Джон играл для всех нас. Нина, а где же рояль?

Пожилая дама растерянно посмотрела вокруг себя, потом прошла в следующую комнату и оттуда на кухню, где Нина набирала воду в хрустальную вазу для нежных роз.

Джон тем временем разглядывал фотографии на стене. Варя стояла совсем близко и могла наблюдать за ним.

– Вот здесь мы с Бэллой. Хорошие были времена. Вас, наверное, удивляют такие вот снимки. Они кажутся старомодными и неестественными из-за большого количества людей? Вы обратили внимание на лица? У всех счастливые лица. Какие-то просветленные. Время было другим. О нем сейчас говорят очень плохо, и говорят те, кто толком ничего не знает. Люди же со старых фотографий попали уже в другое измерение и способны опровергнуть какую-либо несправедливость только знаком, который всегда с трудом распознается.

Джон рассматривал фотографии одну за другой, будто искал кого-то. Потом попросил показать старый альбом. Быстро пролистав страницы, он остановился на одной фотографии – курортный снимок, Карловы Вары. На снимке было несколько человек.

– Этот снимок сделан мною. Тогда я только учился фотографировать и боялся, что ничего не получится. Мне очень хотелось сфотографировать одну девушку. Она отдыхала с нами в пансионате, а жила в Праге. Вот посмотрите, вот она.

Джон повернул фотографию так, чтобы Варя могла ее разглядеть.

– Правда, хороша? Просто ангел. Я влюбился мгновенно, как это и бывает. Познакомились очень забавно: она стояла возле фонтанчика и ела мороженое, когда я проходил мимо. Я подошел к ней и, неожиданно для самого себя, предложил подержать мороженое, чтобы она выпила воду из фонтана; мое предложение ее очень рассмешило – так мы и познакомились. Естественно, через несколько дней надо было привлечь ее внимание чем-то возвышенным, и я решил подарить ей открытку со стихами. Я выбрал, как мне показалось, самые нежные и назвал их своими – «Ты бабочка для эльфа…» Вам они, наверное, знакомы?

Варя кивнула.

– Мои родители были близки с семьей писателя, и в то лето мы отдыхали все вместе. Конечно, вся эта авантюра со стихами быстро раскрылась, но благодаря именно ей чудесная девушка Яна иногда появлялась в нашей компании. На самом деле я далек от поэзии. Я музыкант. Играю на скрипке и рояле. Яна через две недели уехала в Прагу с автографом писателя и единственным сборником его стихов, а мне осталась только ее фотография. Когда уезжал в Америку ничего с собой не взял – думал, что в новой жизни будут новые радости. Вы, наверное, не поверите, но эта девушка оставила о себе память, которую не смогло стереть даже время. Вот так вот эта фотография попала в альбом. Я могу ее взять?

Варя растерянно посмотрела на фотографию:

– Конечно можно, но только об этом лучше сказать Нине.

Джон заговорчески улыбнулся.

– Нет, Нине мы говорить ничего не будем. Это будет наша с вами тайна.

– Тайна? – Варе показалось, что это и есть тот самый знак, о котором говорил Джон. —

Я никому не расскажу о том, что Вы взяли фотографию. Только и мне хотелось бы вот о чем вас расспросить. Кому были посвящены стихи о бабочке? Вы, наверное, знаете?

– Бабочке? – Варин вопрос явно застал Джона врасплох. Он ответил не сразу, а лишь немного погодя, прищурив глаза и как-то странно посмотрев на Варю.

– Была женщина, которая никогда не появлялась в этом доме в отличие от множества людей, самых разных по воспитанию и происхождению. Писатель не был горделивым, и его обожали поклонницы. Но вместе с тем у него была тайна, в которую он никого не посвящал. Он, как мне кажется, любил только одну женщину, которая была ему очень дорога, и которую он боялся потерять. Знаете, людская молва разбила не одно любящее сердце. Люди ведь очень жестоки, когда чье-то счастье не вмещается в их заскорузлое сознание. Вы слишком молоды, чтобы понять то, о чем я говорю. Все это горько сознавать, но это действительно так. Да, все свои стихи он посвящал ей, других он просто не писал. Ведь он прозаик, и стихов у него – маленький сборник.

– Вы знали эту женщину? Знали ее имя или как она выглядит?

– Нет, имени ее я не знал и никогда не видел. Знал только то, что она была как-то связана с музыкой. Быть может, пианистка. В этой комнате действительно стоял рояль. Когда собирались гости, я обычно наигрывал какую-нибудь мелодию, чтобы развлечь друзей писателя. Шопен, Рахманинов, Чайковский нравились ему больше, чем современная песенная музыка. Когда я играл Листа, его «Рапсодию», он подходил к роялю и с какой-то нежной тоской смотрел на клавиши. Мне казалось, что в эти минуты он видел только ее. Не удивляюсь тому, что рояль продан. Ревность заставляет людей совершать самые необдуманные поступки. Этот рояль напоминал всем о ней. Она для всех оставалась невидимкой, и ее реальное отсутствие вызывало необъяснимую ревность у родных и друзей. Всем хотелось сплетен, но кроме музыки и стихов она им ничего не оставила.

Джон хотел еще что-то сказать, но в эту минуту в комнате появилась Белла.

– Я приготовила кофе так, как готовят только американцы. Неужели вы не хотите его попробовать?

И, посмотрев на раскрытый альбом, добавила:

– Ты становишься сентиментальным в поисках своей утраченной молодости.

Она не стала разглядывать фотографию, а только обратной стороной положила ее в альбом, закрыла его и передала Варе.

Джон встал, смеясь и протестуя.

– Я уже столько раз это слышал. Пойдемте, Варя, кофе – лучшее средство от сентиментальности.

Маленький столик на застекленной веранде был уже накрыт и стоял между диваном и двумя креслами. Варя села на край дивана, в самый его угол. Сюда приглашали только близких, и поэтому музей на какое-то время закрывался. Кофепитие располагало к доверительным разговорам, и Варя приготовилась к тому, что ее память, подобно губке, начнет впитывать все то, что может показаться интересным. Надо было только все запомнить.

* * *

Вечером, сидя в кресле у себя дома, Варя спокойно приводила свои мысли в порядок. Она сделала несколько заметок в блокноте и теперь пыталась обобщить услышанное. Джон рассказал ей о женщине, которая оставила вместо сплетен о себе только стихи и музыку. Как интересно он выразил свою мысль. Еще он говорил о ревности. Значит, женщина была реальной, а не вымышленным образом. Иначе зачем было ее ревновать? И если писатель скрывал свои чувства, то выдать их могли только ее письма. Конечно, письма. Вероятно, они были прочитаны кем-то еще. Одно письмо сохранилось. Это был тот самый листочек с нарисованной бабочкой. А где же остальные?

Варя порылась в сумке, чтобы достать эту единственную улику, но вместо нее достала листочек, который нашла в коробке из-под печенья. Она развернула его и прочитала: «Чайковский. Времена года». Нет, не то. Из внутреннего кармашка она достала другой листочек, который взволновал ее сразу же, как только она его увидела. Два листка лежали рядом, как одно целое. Та же бумага, тот же красивый, аккуратный почерк. Совпадение? Что говорил Джон? Она была как-то связана с музыкой? Странные сомнения закрались в Варину душу. Она еще раз сверила почерк и призадумалась. Попыталась вспомнить уроки музыки, комнату, где стоял рояль. Возможно, одна маленькая деталь что-то и прояснит. Ведь кто-то же приходил к Елене Георгиевне, и Варя должна была запомнить хотя бы какие-то лица. Но эти лица были размыты ушедшим временем, и образ учительницы музыки заслонял их прозрачным светом Вариного детства.

Весь следующий субботний день Варя провела за городом, чтобы больше не думать о тайне, ей не принадлежащей. Только на природе вместе с воздухом, напоенным ароматами пришедшей весны, она почувствовала себя абсолютно свободной. И в воскресенье утром, счастливая и немного взволнованная, Варя открывала калитку, за которой, как и прежде, цвели кусты жасмина и роз. Как давно она здесь не была!

Двери дома были распахнуты, и на пороге стоял зеленоглазый мужчина, лет тридцати пяти, в светло-зеленой спортивке. Он удивленно посмотрел на Варю, потом, что-то вспомнив, жестом руки пригласил ее в дом.

– Хорошо, что вы меня застали. Я собирался на утреннюю пробежку. Знаете, никак не могу заставить себя вставать рано, этак часиков в шесть, семь. Люблю поспать в утренние часы. А вы не бегаете по утрам? Может быть, составите компанию? Потом попьем кофейку. Я его привез из Кубы. Вы ведь не торопитесь?

Варя хотела сказать, что нет ей никакого дела до утренних пробежек нахального молодого человека, но не стала грубить, а только резко ответила:

– Тороплюсь.

Зеленые глаза улыбнулись, потом стали такими же строгими, как и Варины карие.

Варя прошла в гостиную, где стоял старый рояль учительницы, подошла к нему, набрала несколько аккордов на память и, повернувшись к незнакомцу, сказала:

– Это рояль моей учительницы. В детстве я приходила сюда заниматься музыкой. Ваше объявление я увидела в газете. Случайно, потому что не читаю газет. У Елены Георгиевны не было родных, и вот теперь вы стали хозяином дома и продаете этот рояль?

Зеленые глаза снова улыбнулись.

– Случайное объявление в газете? Думаю, что это не совсем так.

Я ведь сразу заметил, что вы чем-то встревожены, будто ищите что-то важное для себя. Угадал? Вас как зовут?

– Варя.

– А меня Роберт. Хотите холодный сок? Сейчас принесу.

Варя осталась одна в гостиной. Здесь почти ничего не изменилось, будто и не было этих двадцати лет. Только со стен исчезли картины и большой портрет Елены Георгиевны. Те же кресла, тот же маленький столик с изогнутыми ножками.

Роберт принес сок и сел напротив Вари.

– Я ведь не ради денег продаю все это. Мне нужно освободить дом от любой вещички, чтобы начать ремонт. Я хочу здесь все перестроить под офис. Хотим создать корпоративное сообщество.

Варя кивнула головой в знак согласия, будто представляла чьи-то интересы на переговорах, затем, повернувшись в сторону соседней комнаты, спросила:

– А что еще осталось из вещей? Может быть, какие-нибудь письма?

– Письма? Не знаю, – Роберт пожал плечами.

– Остались книги и всякая другая мелочь, возможно, и письма. Надо посмотреть.

Он провел Варю в соседнюю комнату, где в коробках лежали собранные вещи, а на подоконнике – стопка книг. Варя наугад взяла маленький томик со стихами. Книга была подписана самим автором.

К большому удивлению Роберта, девушка вдруг засуетилась, положив книгу в сумку, и поблагодарив за сок, мгновенно исчезла за дверью, пообещав, что непременно зайдет через день, чтобы приобрести рояль.

Роберт так и остался стоять на пороге дома до тех пор, пока странная девушка совсем не исчезла за калиткой сада. Посмотрев на часы и поняв, что потерял тридцать минут драгоценного утреннего времени, он не стал перегружать психику ненужной информацией, чтобы не дать ей «зависнуть», как перегруженный компьютер, а лишь закрыл двери и, обогнув дом, побежал по узкой улочке, ведущей к зеленому парку. В конце концов, девушка пообещала прийти еще раз.

* * *

Тем временем Варя торопилась в музей. В книге с дарственной надписью она обнаружила два исписанных листка. Она бы ни за что не стала читать их в доме своей учительницы, да еще и при свидетеле, так как считала эту тайну только своей. Любопытство ускорило ее шаги, и очень скоро она прочитала, наконец, долгожданное письмо-улику. Вначале наспех, лишь для того, чтобы убедиться в том, что не ошиблась, потом стала перечитывать так внимательно, будто сама получила это долгожданное теплое письмо, письмо родному человеку.

В мемуарах не было ни одной фотографии, ни одного воспоминания об этой женщине. Но почему?

Она снова перелистала толстую книгу о жизни писателя и с какой-то неприязнью стала рассматривать женские лица. Варя представила их здесь, возле рояля, перешептывающихся в злобной ревности. Теперь никого из них уже нет, а если кто и остался, то вряд ли вспоминает учительницу музыки, жившую в тихом доме на окраине города. Нет и самого рояля. Варю вдруг осенила чудесная мысль. Почему бы рояль Елены Георгиевны не перетащить сюда? И это надо сделать сию же минуту, чтобы никто другой не смог бы его перекупить.

Через час Варя снова стояла на пороге дома учительницы. Она, не раздумывая, вошла в прихожую и, столкнувшись с Робертом, спокойно сказала:

– Помогите мне перетащить этот рояль в музей, где я работаю. Это очень важно, поверьте. Деньги я заплачу.

Роберт не очень удивился ее появлению, но последняя фраза, видно, ему не понравилась и он, сделав притворно-озабоченное лицо, ответил:

– Перетащить? Вдвоем? Вы думаете, что этот рояль такой же легкий, как и бабочка?

Произнося слово «бабочка», он заговорчески посмотрел на Варю.

Варя не растерялась.

– При чем тут бабочка! Я только хотела попросить вас помочь мне организовать перевозку рояля, – произнесла она уверенно, но сама подумала о другом. Неужели он что-то знает?

– Хорошо, хорошо, я вам помогу, если вы мне расскажите, наконец, за кем мы гонимся и кого ищем.

– Я не могу вам рассказать свою тайну.

– Тайну? Однако как много тайн вокруг одного томика малоизвестных стихов. Ведь вы нашли то, что хотели? Верно?

– Да. А как вы догадались?

– Обладаю телепатическими способностями. Ваше поведение вызывает множество вопросов.

– Каких?

– Вы работаете в музее писателя?

– Да.

– Знали его лично?

– Нет.

– Ищите наследников?

– Никого я не ищу.

Варя сделала обиженное лицо.

– Хорошо. Оставьте адрес музея и свой телефон. Я все организую сам.

Роберт первым протянул руку, чтобы попрощаться, так как не привык к длительным деловым переговорам.

Варя осталась довольна тем, как складно все получилось. Ей ничего не придется предпринимать.

Во вторник к полудню рояль привезли в музей. Его установили на месте старого возле окна. Варя вся светилась, будто нашла утерянную драгоценность.

Роберт, напротив, был серьезен и молчалив. Он ни о чем не расспрашивал Варю, а только внимательно рассматривал старый семейный альбом. На одной фотографии его зеленые глаза остановились, и он показал ее Варе.

– Эта фотография мне хорошо знакома. Точно такая же стояла на нашем комоде в рамке из плотного картона. Сейчас такие рамки уже не делают. Это Карловы Вары. Моей маме здесь девятнадцать. Она была знакома с писателем, который подарил ей вот этот томик стихов. Знаете, я ведь не случайно оказался в этом музее.

Варя замерла. Она не ожидала такого поворота событий. Девушку с фотографии показывал ей Джон и говорил, что зовут ее Яной.

– Значит, ваша мама была знакома с писателем?

– Да, была знакома. Более того, они какое-то время переписывались, потом неожиданно мама появляется в этом городе. И знаете, у кого она останавливается? Не догадываетесь? У Елены Георгиевны.

Варя растерянно посмотрела на фотографию. Что он еще знает? Может быть, спросить о Джоне? Нет, пусть расскажет все сам.

– Они подружились? Расскажите. Мне все интересно. Я ведь очень любила свою учительницу, даже старалась ей во всем подражать. Она была необыкновенно хороша собой.

– Возможно, но я не так много знаю, как вам показалось. Мама не любила рассказывать о себе, о своих друзьях. У нее был золотой кулон, покрытый мелкими бриллиантами, подаренный Еленой Георгиевной. Кулон был похож на бабочку. По рассказам мамы, у Елены Георгиевны была большая коллекция редких украшений, выполненная одним известным ювелиром. Имени его я не знаю, но он был известен всему городу.

– Да, это действительно так. Его звали Дро. У него многие заказывали свои украшения.

– Заказывали? Эта коллекция украшений была подарена Елене Георгиевне. Подарена самим ювелиром. Вам это ни о чем не говорит? И знаете, что интересно? Многие из украшений были выполнены в форме бабочек.

Варя слушала Роберта, и ее тайна, которую она бережно хранила в своей душе, казалась ей уже маленькой и незначительной. Как многого, оказывается, она не знала. Ведь она живет в доме ювелира Дро, там, где много лет назад рождалась коллекция украшений, обрамленных миниатюрными бабочками. Варя вспомнила бархатную шкатулку учительницы, лежащую на маленьком столике. Ей захотелось рассказать о Джоне, возможно, он заинтересует Роберта, но она не стала этого делать. Она только спросила, знает ли он, кем был сделан этот пожелтевший снимок? Нет, этого он не знал. Не знал? Но почему?

Они проговорили еще с час, потом Роберт ушел, сославшись на срочные дела. Варя осталась одна. Она никак не могла привести свои мысли в порядок. Ей не хотелось больше думать о том, что еще совсем недавно поглощало все ее свободное время. То, что она искала, опять потерялось. Нити, казавшиеся такими прочными, вдруг оборвались. Чужое прошлое не вернулось, оставив Варе всего лишь несколько неразгаданных тайн.

* * *

К концу мая возле музея появились новые клумбы, разукрашенные яркими бутонами. К цветам никто не подходил, ими любовались издали. И только несколько бабочек, подлетая, нежно прикасались к лепесткам. За ними можно было наблюдать через тусклое оконное стекло.

Как-то Варя открыла окно настежь, чтобы бабочки смогли залететь внутрь, но они по-прежнему оставались возле цветов, беззаботно кружась и вальсируя. Варя стояла возле открытого окна, и ее вдруг безудержно потянуло на улицу. Из старого мира вещей, огороженных чьим-то прошлым, никому уже не интересным, ей захотелось убежать, уйти в настоящее, которое находилось совсем рядом, всего лишь за окном. Мимо музея проходили люди, и никто из них не оглядывался назад.

Почему бы не найти новую работу? – подумала Варя и отчетливо представила себя в доме Елены Георгиевны, перестроенном под корпоративное сообщество, которое возглавит Роберт.

Существуют знаки судьбы, о которых говорил Джон. Их трудно распознать, потому что они прячутся в наших желаниях. Мы часто им не доверяем, отмахиваемся от них, суетимся и потом теряем. Их находит кто-то другой или вовсе никто не находит. А мы продолжаем жить привычной для нас жизнью.

Варя по-прежнему приходила в музей, и прежде чем открыть дверь, вытаскивала связку ключей, чтобы выбрать ключ с продолговатым концом и сложной резьбой. Но теперь, открывая дверь, она на какое-то время оставляла маленькую дверную щелочку. Через нее никому не удалось бы пройти. Разве что только пролететь.

Как в старые времена

Старость подкралась незаметно, и он принял ее забывчивость и печальную глухоту со смирением верующего человека. Просыпаясь в своем обветшалом доме, он уже не радовался наступившему дню, а только удивлялся тоненькой полосочке света, проникающей сквозь плотные кружевные шторы. Ему совершенно был непонятен новый день даже весной, когда вокруг дома зеленый цвет травы и белый цвет распустившихся почек наполняли воздух ароматной нежностью.

Внук подарил забавный телефон с резкой назойливой мелодией, который можно было таскать с собой повсюду, и общение с родными приобрело для него несколько необычную форму. Сын звонил из Испании:

– Отец, я в Коста Даурада. Здесь бирюзовое море, золотистый пляж. Чудесные места, совсем другая жизнь. Понимаешь, Европа!

Он смущался. Действительно, откуда же ему было знать о Коста Даурада?

Младшая дочь с семьей жила в Бейруте и говорила примерно то же:

– …Здесь совсем другая жизнь. Понимаешь, Восток!

Двоюродная сестра звонила из Канады, друг из Глендейля. Все пели одну и ту же песню – «как вас жаль, вы даже не представляете, как живут нормальные люди». Он снова смущался. Ведь он так любил Армению.

Старшая дочь по какому-то недоразумению никуда не уехала. По средам, со строгим выражением лица приходящей прислуги, приезжала с провизией, готовила еду, убирала дом. Она была чистюлей и очень этим гордилась.

– Лампочки опять перегорели. Везде окурки. Мог бы быть и поаккуратнее. Была бы жива мать!

Она ни о чем не расспрашивала, только раздраженно отвечала на вопросы: «Как живут? Да как можно жить в нищей, блокадной стране? А не дай бог опять война, так куда же бежать? Разве упрямые карабахцы отдадут хотя бы клочок своей земли? И сколько же можно так жить?».

Он пытался успокоить дочь, переводя разговор на внуков: «Как дела у Гора? Осваивает восточные единоборства? У Ани занятия английского? По-прежнему мечтает уехать в Америку? Что муж? Звонит из России?». Дочь в ответ кивала головой: «Да, звонит; у детей все нормально». И все же она была всем недовольна: «Все плохо, отец. Да в этой стране по-другому быть и не может», – говорило ее молчание.

Он уходил в сад, садился на маленькую скамейку под тень инжирового дерева и смотрел в сторону Арарата. Грустью прошедших дней оттуда возвращалось что-то очень далекое…

Послевоенный сорок шестой год выдался урожайным. Мать и соседка Сона только и занимались соленьями, вареньями.

– Сона, кто эти люди?

– Репатрианты.

– Почему они плачут?

– От счастья. Им дали землю, армянскую землю.

– Из каких стран приехали?

– Из далеких.

– Зачем?

– Говорят, на чужбине плохо.

Слово «чужбина» звучало с оттенком горечи – проживает чужую долю, не свою. Клочок родной земли, поросший сорняком, казался счастливым талисманом и обрабатывался с особой нежностью. Отсюда был виден Арарат – за колючей проволокой, по другую сторону реки Аракс. Армению называли завораживающей, околдовывающей те, кто видел ее древние монастыри и храмы, дивные абрикосовые сады, виноград, причудливо растущий на скалах.

Что же с ней произошло? Храмы ли порушены, сады ли высохли? Он ничего не понимал, и в своем одиночестве, в этой растерянности, тщетно искал чьей-нибудь поддержки. Калитка во двор не запиралась, но старый дом обходили даже нищие. Разве что память врывалась к нему порой стремительно неожиданно…

– Сынок, соседи видят тебя возле дома приезжих из Румынии, поговаривают об их дочери. Приглянулась она тебе что ли? Как зовут?

– Татевик.

– Имя красивое, только рано тебе еще жениться. Не ходи туда больше. Родным может не понравиться то, что ты стоишь возле их дома, а сватов засылать для тебя еще не время.

Мать притворялась. Она знала о семье приезжих из Румынии много больше, чем казалось…

– Сона, что за шум возле дома соседей? Умер кто?

– Хозяина забрали. Считай, что умер. Оттуда не возвращаются.

– Тише ты. Несчастные! Помнишь, как радовались, когда только приехали?

– Как же не помнить? Землю целовали. Ведь им пообещали рай.

– Выходит, обманули?

– Да кто ж теперь знает?

– Как же теперь им одним?

– Госпожа из Румынии не очень-то и общительна. Трудно будет ей с таким характером. Говорят, брат ее умнее оказался – эмигрировал в Америку. Даст бог, поможет.

– Дядя Татевик эмигрировал в Америку?

И он выбрал для первого свидания американское кино, трогательную историю любви бродяжки Чарли и слепой цветочницы. Но Татевик только смеялась над бедняжкой Чарли. Вот умора!

Дни закружились веселой, разноцветной каруселью, и не было страха упасть. Немного кружилась голова, но он продолжал упрямо не замечать наставлений матери.

– Ты неразумен, так себя не ведут. У тебя ничего не получится. Сона говорит, что они уедут, они обязательно уедут из Армении навсегда. Ты ведь знаешь, у них дядя в Америке. Он поможет им выбраться отсюда.

– Откуда? Они что, сидят в зловонной яме?

– Не дерзи матери! Да пойми ты, наконец, не простят они того, что случилось с их отцом.

После ссоры, мать хмурилась. Парон из Америки казался огненной лавиной, накрывающей безупречное чувство к Татевик. Как же он понимал бродяжку Чарли! И все же мать оказалась права. Разноцветная карусель неожиданно остановилась. Веселый аттракцион закончился в жаркий августовский день.

– Я уезжаю в Румынию. Не знаю, приеду ли когда-нибудь.

Солнце кололось острыми иголочками. Очень хотелось пить. И все же он различил в ее словах нотки превосходства. Она счастлива и горда тем, что уезжает? Уезжает в хорошую страну? Он принял это как предательство. Однако мысль, что это предательство только к нему, скоро сменилась другой – это предательство было и к древним монастырям, и к винограду, растущему на скалах. Так он был обманут в своих лучших ожиданиях.

Когда наступила осень, он опять увлекся, но на этот раз историей Армении. Днями просиживал в библиотеке или дома с книжкой в руках. Мать перестала хмуриться.

– Что читаешь, сынок?

– Книги.

– Вижу, что книги. Хоренаци? Бюзанд?

– Да, мама. Еще Геродот, Ксенофонт, Страбон… Древние мыслители в своих трудах рассказывают об Армении.

– Да, сынок, конечно.

Мать поддакивала, была рада тому, что сын, наконец, образумился. Лучше книжки читать, чем попусту терять время на глупости.

Новое увлечение переросло в тревожное чувство. Он уже не мог не думать о прошлом Армении. Ему снились разгромленные, бегущие парфяне и римляне. Воины великих империй сдавались под натиском прославленного Тиграна II, уступая всю Месопотамию, а заодно и почетный титул «царь царей». Армянские земли простирались от Палестины до Каспия.

– Сынок, не заболел ли?

Мать, обеспокоенная, уговорила его съездить к родственникам на Севан. Отдохнешь, позагораешь. Она в очередной раз спасала сына, не зная, что в окрестностях озера давно уже велись археологические раскопки и найдены тысячи наскальных изображений. Мастера-камнеписцы древности оставляли свои автографы – тонкие орнаменты рисунков: будь то охота на птиц и зверей или веселое застолье с музыкантами.

– Сынок, что это ты привез?

– Черепки. Я подружился с археологами.

– Лучше бы рыбу привез, сынок, лучше бы рыбу.

Он объездил всю Армению, собирал старину, когда же встречал туристов, то непременно вызывался в проводники. Вы этого не знали и не слышали? Я покажу, я расскажу. Все остальное, что происходило вне этой страсти, его не занимало – какие-то детали, штрихи, не связанные между собой. Он старался приобщить детей к тому, чем был увлечен сам, но встречал непонимание и смех.

– Ма, отец притащил чей-то череп. Наверноe, какого-нибудь пастуха.

– Не трогайте, дети. Мало ли какая зараза на нем.

Он не обижался, только почему-то смущался, краснел, торопливо разбирая рюкзак. Ведь он так любил Армению!

Мать постарела, плохо соображала, но по-прежнему поддакивала и жалела его. Как и прежде вместе с соседкой Соной готовили соленья, варенья.

– Сона, кто наши новые соседи?

– Из Сирии.

– А те прежние, что в Канаду уехали, вернутся ли?

– Конечно, нет. Если и приедут, то только посмотреть на Арарат.

– Что за мода такая смотреть на Арарат. Помнишь Мукуча, что дом этот строил?

– Как же, конечно помню. Чудом спасся от турецкой резни. Помню, как абрикосовые саженцы рассаживал, говорил, что деревья переживут его и останутся внукам.

– Его дети, кажется, во Францию перебрались? И что людям на одном месте не сидится?

– Да кто теперь поймет! Мир будто перевернулся…

Мир действительно перевернулся, и старый дом опустел. Здесь больше не готовят соленья, варенья. Родные голоса переплелись с луговыми цветами, а те, что слышны, звучат на иных диалектах. Только странно вдруг телефон зазвонит, распугает птиц на абрикосовых деревьях. За поворотом возле соседнего дома тишина. Дом опять продан, и в ожидании новых хозяев, воробушек резво чирикает на металлической ограде. Как в старые времена.

Лучшая из профессий

Белая легковушка, наполненная звонкими голосами, спускалась по серпантину горной дороги. Кроме водителя в ней сидело еще три человека. Обычный журналистский рейд на заданную тему. Тема была хоть и банальна, но с горчинкой: о том, возможно ли, чтобы профессия влияла на судьбу? Вопросы были подготовлены заранее, и нужно было лишь не ошибиться в выборе интересных людей с незаурядной счастливой судьбой. Для репортажа был выбран районный центр, где в дачном поселке жили предполагаемые герои.

Пока водитель легковушки старательно объезжал ухабины разбитой дороги, молодые люди комментировали увиденное. Никому не хотелось жить в деревне. Какая, наверное, тоска родиться и всю жизнь прожить на скудном клочке земли без городских удобств и развлечений!

Журналисты Майя и Арсен, перебивая друг друга, поддерживали шумный диалог. Оператор Овик иногда вставлял нужную репризу, и только водитель машины молчал. Он сам был родом из деревни, поэтому не спорил с молодыми.

В дачном поселке журналистов ждали в большом каменном доме с цветущим садом и бассейном. Хозяин дома, писатель, пригласил своих друзей, людей известных и успешных: режиссер театра, актриса, художник. Все герои репортажа были людьми счастливой судьбы, благодаря именно своей профессии. Им не впервые приходилось выступать перед телевизионной камерой и делали они это также искусно, как и то, что составляло суть их интересной жизни.

Когда легковушка подъехала к большим железным воротам, на просторной веранде дома за большим овальным столом сидели люди, чья судьба могла стать примером для подражания. Актриса кокетливо перешептывалась с режиссером, тогда как художник смотрел в сторону леса, очевидно, придумывая новый сюжет картины. Писатель, увидев гостей, поспешил им навстречу. Радушный хозяин пригласил всех в дом, предлагая холодные напитки и кофе. Официальную часть встречи было решено отложить к полудню, и за философскими разговорами о жизни перейти в сад на маленький пикничок.

Майя немного волновалась, так как впервые оказалась в гостях у настоящей знаменитости. Со школьных лет она мечтала стать журналистом, так как была абсолютно уверена в том, что только профессия может изменить судьбу человека. А профессия журналиста тем более. Новые встречи, новые люди и, быть может, новый поворот судьбы?

Арсен мечтал о карьере журналиста-международника, и всякая новая встреча с именитостью была для него очередной подсказкой на экзамене под названием жизнь. Он старался подражать людям успешным, не повторяя чужих ошибок.

Только Овик безучастно относился к подобного рода разговорам, думая лишь о том, как удачно отснять очередной материал. Ему безразличны были чужие судьбы, профессии и характеры, так как с детства его интересовала материальная сторона жизни, и никакие убедительные доводы не могли изменить единственного мнения – любая проблема решалась с помощью денег и создавалась из-за их отсутствия.

Водитель белого жигуленка, наспех выпив кофе, распрощался со всеми до вечера. В соседней деревне жила его мать, и он решил проведать ее, пока в цветущем саду каменного дома отснимут последние кадры на заданную тему.

На шум хриплых тормозов и нескольких коротких гудков возле старого дома никто не вышел. Хозяйка дома, пропалывая огородную грядку огурцов и помидоров, никого не ждала. Имея шестерых детей, она доживала свой век одна, никого не обременяя своей старостью. Дети со своими семьями жили в разных местах, и только младший сын Ваган изредка приезжал навестить мать, да еще старшая дочь, что жила в соседнем районе. Несколько сот земли и почерневший дом были для нее единственным пристанищем. Она жила правильно, как жили ее родители, односельчане, и другой жизни себе не представляла. Пропалывая грядку сухонькими морщинистыми руками, она думала о своих внуках: «Хорошо, если бы приехали! Прошлым летом всю шерсть перемыла, одеяла китайским шелком перелицевала. Теперь постель у нее королевская! Стены в спальне сама побелила, осталось потолок покрасить». – А в чемодане под кроватью она хранила новые вещи из тех, что ее соседка привозила из приграничного района. – «Когда-нибудь и они пригодятся. Девочки так быстро растут! Неужели доживет до внучкиной свадьбы?». Мысли о свадьбе прервал мужской голос:

– Мам! Мама! Ты где?

Она повернулась в сторону калитки и увидела сына, идущего навстречу.

– Сынок! Ваган!

Крепкие мужские руки обняли ее, и она только на миг спрятала свое лицо, уткнувшись в мягкую фланелевую рубашку сына.

– Сынок, как же это я не услышала?

Она улыбнулась виноватой счастливой улыбкой.

– С дороги, наверное, устал, проголодался. Пойдем в дом, сейчас соберу на стол.

Mать засуетилась возле печи, и, как только щепки разгорелись, спустилась в погреб за мацуном и яйцами. В погребе было прохладно, темно. Она приоткрыла дверь, чтобы впустить тонкую полоску дневного света и стала отбирать яйца, что лежали сверху широкой плетеной корзины. Руки дрожали от волнения, всякий раз, когда случалось что-то неожиданное, а ноги, казалось, идут не по деревянному, а по ватному полу, проваливаясь куда-то вниз. Она не обращала внимания на болячки, прогоняя их своим безразличием. Крепкой ей уже не быть. Зачем спорить с возрастом? Да и много ли радостей ждать? Только бы дети были здоровы и счастливы. Только им было бы хорошо.

Ваган тем временем растянулся на старенькой тахте – как когда-то в детстве. Уставший, он приходил домой, весело пригоняя отару овец с верхних пастбищ. Тогда он мечтал о городе. Горы он любил всем сердцем, и все же рассказы сверстников о городских соблазнах волновали его воображение. Ему хотелось настоящих рисковых приключений, чьи следы можно было бы скрыть только на ничейных улицах большого города.

В город он попал, сдав успешно экзамены в политехнический, но его авантюрным мечтам не суждено было осуществиться. Именно поэтому он так любил приезжать в отцовский дом, где родился, вырос и искал лишь тихого уединения и материнской ласки, как в детстве.

Сейчас мать приготовит его любимую яичницу. Кажется, что пустяк. Но, только не для Вагана.

В детстве мать готовила яичницу на костре в глубокой сковородке из толстого чугуна. Он ел прямо из сковороды, доставая ее кусочками хлеба. Это в городе едят вилкой. И жарят яичницу на газе или плите. Но это уже совсем не то. Настоящую яичницу готовят на костре и едят руками.

– Сынок, о чем думаешь?

Мать торопливо расставляла еду.

Ваган улыбнулся. На печке стояла глубокая сковородка из толстого чугуна.

– О тебе, мам джан, о тебе. Беспокоюсь я. Как ты тут одна?

– Одна? Да разве я одна? Со мной вот эти стены, что меня стерегут. Наш сад. Посмотри на инжировое дерево, посмотри, как оно выросло. А ведь его ты посадил. А розы! Как они разрослись! А вон маленькое гранатовое дерево. Наш сад не дает мне скучать. У меня все хорошо. Расскажи лучше о себе. Как дети? Как Наира?

– Скучают. Приветы тебе передают. Я их через месяц привезу. Я ведь по делам здесь. Журналистов привез.

Сказал, будто сожалея о чем-то. Материнское сердце не обманешь. Ее сын,

Ваган, работает шофером, развозит людей. А ведь у него есть специальность. Жаль, не пришлось ему применить свои знания.

– Журналистов? – переспросила мать.

– И что же журналисты хотят узнать? Что в наших краях есть такого интересного?

– Да тут недалеко писатель живет. Он своих друзей пригласил. И все, между прочим, известные люди. Вот о них и снимут фильм.

– Известные люди, говоришь? Значит, о простых людях фильмы уже не снимают?

– Да ладно тебе, мам. Ведь эти журналисты совсем еще дети. Что они знают о жизни?

– Твоя правда, сынок. Только детям и надо рассказывать о жизни. О дороге освещенной, с которой нельзя сворачивать.

Ваган знал и не спорил с матерью. Да и ей самой не хотелось говорить о чужих. Пусть живут своей жизнью, жизнью известных людей. А она лучше о внуках поговорит. Куда ведь интереснее!

За разговорами спустились в сад. Лето только начиналось, и земля была уже прогретой, можно было босыми ногами прикоснуться к ее теплу. Кажется, ничего не изменилось; разве что инжир подрос и розы разрослись. Ваган подходил от дерева к дереву, мысленно возвращаясь в свое детство. Тогда жизнь казалась простой и понятной, подобно молодому деревцу. Весной оно расцветало, а к осени приносило плоды. И так было каждый год, пока ствол дерева не разрастался, становился толще, а ветки сухими. Тогда уже ни солнце, ни вода не могли вернуть былую стройность. Он посмотрел на мать. Она была по-прежнему красива, красотой старого человека. Глаза остались такими же теплыми, материнскими. И множество мелких морщинок не делали лицо некрасивым. Он подумал о журналистах, совсем еще детях, которые пытаются разобраться в судьбах людей взрослых. Возможно ли прочитать судьбу по морщинкам? Или за ними скрывается то, о чем обычно не говорят?

– Мам, хочу спросить тебя. Ты счастлива?

Старая женщина удивленно посмотрела на сына.

– Я? Не знаю, сынок. Никогда об этом не задумывалась. А почему ты спрашиваешь о счастье?

– Помнишь, ты рассказывала о том, как тебя сватал городской парень? Ты могла бы жить в городе. Получить образование и профессию. Твоя судьба могла сложиться по-другому. Намного лучше.

– Лучше?

Мать посмотрела на сына с грустью. Но через минуту глаза ее вновь потеплели, и она с легкостью ответила:

– Я бы ничего не стала менять в своей судьбе, сынок. Ничего.

Поздним вечером белая легковушка ехала обратно в Ереван. Майя с Арсеном обменивались короткими фразами. Сюжет получился отличный. Оказалось, все герои отснятого фильма были людьми счастливыми. Их счастье было запрограммированным. Что может быть лучше известности и поклонения? Цветы, аплодисменты, признание простых людей. Об этом ведь многие мечтают.

Майя была немного взволнована. Писатель подарил книгу с автографом, а художник пригласил посмотреть новые картины. Все герои сюжета говорили искренне. Единственное, о чем они умолчали, так это о том, что всякая известность имеет свою изнанку, на которой красота приобретает весьма расплывчатые формы. Порой, даже уродливые.

И только Ваган всю дорогу молчал. Он думал о своей матери. Когда дорожные фонари затухали, в смотровом окне появлялось ее лицо. Оно с тревогой смотрело на Вагана, предупреждая его об опасности. Но как только машина выезжала на освещенную дорогу – глаза ее вновь наполнялись мягким светом. Они смотрели из-под множества маленьких морщин, не делающих ее лицо некрасивым, потому что каждая из них была материнской.

Обида

Узорчатые двери старой церкви были широко распахнуты в ожидании обряда венчания, и священник делал последние приготовления, проверяя все ли на месте. В самой церкви ничто не указывало на предстоящее празднество: ни строгие лица служителей, ни дымчатая пелена холодного базальта, почерневшего от постоянного горения свеч, ни отсутствие пышных белых цветов. Солнечный свет веселого июньского дня проникал сквозь оконные отверстия, осторожно прикасаясь к алтарю теплом греховного мира.

Тереза стояла возле самых дверей, не решаясь войти. Она, стесняясь своих обрубленных ног, тесно прижималась к костылям – единственной опоре в ее непростой жизни. Солдатская гимнастерка и штаны остались в память о карабахской войне вместо неполученной медали, и она не снимала их даже в жаркую погоду.

Тереза приходила сюда, чтобы ее увидели. Кто? Этого она не знала и все же приходила в выходные или праздничные дни именно сюда, потому что только здесь, возле церкви, ее сердце успокаивалось, как только черная обида, оставшаяся еще с конца войны, прилипала к деревянному кресту на церковной двери. И ноги уже не казались уродливыми. Они становились такими, какими были до войны, – с мягкими коленками и тонкой розовой кожей. Тогда она их прятала под ситцевые юбки, а в холодную погоду одевала в теплые шерстяные чулки.

Только однажды, перед самой войной, ей удалось примерить шелковые чулки, но только примерить. Носить ей не разрешили.

– Выйдешь замуж – тогда и носи, – говорила ей мать.

Но через месяц неожиданно загорелся дом бригадира Сурена от попавшего снаряда, потом привезли погибших соседских сыновей.

В ненастную погоду, когда на небе появлялись сердитые тучи, было непонятно – пойдет ли дождь или посыпятся колючие снаряды, которые тоже были похожи на дождь. И становилось ясно, что осенью свадеб не будет.

Терезе захотелось увидеть войну, увидеть какого она цвета, чтобы потом нарисовать ее в своем альбоме, где она рисовала желтые одуванчики, бабочек и зеленый берег реки.

Однажды в лесу она набрела на потухшие, но еще теплые угли от костра возле большого папоротника. Тереза присела на смятую траву. Высокие деревья с широкими стволами и разросшими ветками закрывали все небо, и ей показалось, что она сидит в зеленом шалаше. Она достала из сумки хлеб с сыром, но поняв, что ей не с кем будет разделить еду, положила все обратно в сумку. Тереза так и заснула, положив под голову свои нехитрые пожитки, а проснувшись, увидела чистое голубое небо. Она, забыв о колючем дожде, улыбнулась ватным облакам, оранжевому солнцу и пошла в сторону солнечной поляны.

Вдруг, где-то за спиной, раздался грохот разорвавшегося снаряда. Тереза посмотрела в сторону желтой поляны, где мирно росли одуванчики. Одуванчики взлетели вверх огромным букетом и плавно опустились на землю. Осколки снаряда оставили на поляне черные оспины, и она перестала казаться такой уж солнечной.

В своем альбоме Тереза нарисовала войну желтой акварелью. Потом она несколько раз меняла этот цвет на более темный, пока не оказалась там, где война не имела цвета. На самом деле война оказалась бесцветной с запахом свежей крови, которую Тереза пыталась остановить всякий раз, когда привозили раненых бойцов.

После войны ей долго пришлось привыкать к себе. Она не смотрелась больше в зеркало, а только изредка доставала тонкие шелковые чулки, как единственную память о беззаботном довоенном времени, пытаясь представить себя счастливой. Но обида, наглухо застрявшая в ее сердце колющей болью, возвращало ее из прошлого…

Шум подъезжающих машин заставил Терезу оглянуться. Разукрашенные машины остановились за изгородью, и свадебная процессия стала приближаться к церкви. Как только Тереза увидела невесту в кружевном белоснежном платье, она сразу же отошла от двери, спрятавшись за широкую колонну. Праздничное шествие снималось на камеру.

Из-за колонны можно было разглядеть жениха и двух ангелочков, несущих шлейф длинной фаты. Родители жениха заметно выделялись среди праздничной толпы; особенно будущая свекровь – в дорогом парчевом костюме.

Яркие наряды, дорогие украшения, модные прически и даже цветы казались в этот день особенными. Тереза не из простого любопытства разглядывала людей. Здесь, возле церкви, на то время, пока обида отпускало сердце, можно было нарисовать себя в свадебном платье. Нарисовать не акварелью, а своей мечтой. Ее подвенечное платье было сплошь из белых лилий. И волосы медового цвета, мягкие как шелк, были украшены тоже лилиями. В своих мечтах она видела себя очень красивой.

Обряд венчания Тереза знала наизусть. Она снова подошла к двери и осторожно, чтобы ее никто не заприметил, стала наблюдать издали за тем, что происходило возле алтаря.

К ней подошел сторож Георгий:

– Ты что прячешься? Подойди ближе.

Георгий с грустью посмотрел на девушку. Он ведь тоже мечтал о веселой свадьбе для своих детей, но, увы! Когда старшую дочь похитили, был даже рад. Теперь вот и он иногда заходил в церковь, чтобы посмотреть на чужое счастье.

Прозвучали последние псалмы, и в дверях появилась камера. Она скользнула мимо Терезы, но ее будто пригвоздило. Тереза продолжала стоять, опустив голову, и не спряталась за колонну, как прежде. Появились счастливые молодые. Им принесли двух белых голубков. И теперь они должны были выпустить их туда, откуда пришло благословение.

Один голубок, тот, что был в руках жениха, поднялся высоко вверх, а второй, из рук невесты, неожиданно улетел в сторону и сел на плечо Терезы. Голубок послушно сидел на ее плече, и Тереза улыбнулась. Она была счастлива! Улыбнулся и сторож Георгий. Но толпа, разукрашенная и праздничная, почему-то не захотела разделить с Терезой ее маленького счастья. Она поспешила в сторону основных церковных ворот и торопливо растворилась в дорогих иномарках. Тереза еще какое-то время продолжала стоять возле церкви, прижимая теплое живое существо возле самого сердца. Она нежно поглаживала голубка, боясь посмотреть на небо. Потом, опираясь на костыли, медленно пошла прочь.

Тереза вдруг поняла всем своим существом, что ее увидели. И увидели намного раньше. Еще до начала войны.

Пение ангелов

Старое охотничье ружье висело на кошенильно-красном ковре возле решетчатого окна, и когда солнце поднималось над кустами крыжовника, бледные контуры узора, вытканного простой грубоватой пряжей, становились ярче. И ружье, и ковер были частью той памяти, которая застревает тихой печалью. Местами кружевная, местами залатанная – она никуда не уходила за порог каменного дома, хозяйку которого звали Арпи, что означает «солнце».

Арпи родилась перед самой войной в солнечный июньский день сорок первого. Своего отца она впервые увидела лишь спустя три года после победы. Отец вернулся из плена постаревшим, измученным и стал единственным человеком, который баловал свою маленькую дочь, а та, из своего почти сиротского детства, вынесла твердую уверенность, что нет большего счастья, чем нежность опаленной родительской души.

Когда отца выслали в лагеря, как бывшего военнопленного, Арпи перестала играть в детские игры. Она ничего не знала о той несправедливости, перед которой человек бессилен, о вселенском зле, которое подобно внезапной стихии обрушивается на беззащитных. Мать была уверена, что это кара Господня, но при этом никак не объясняла, за что же отец небесный так наказывал. В теплые дни она брала с собой Арпи к святым местам, чтобы вымолить прощение за грехи, которые не совершала. Дорога к полуразрушенной часовне была долгой, – сначала через лес, а уже потом по отвесному склону горы до самой вершины. Когда-то здесь совершались таинства, теперь же все было в полном запустение. Только огрызки догоревших свеч свидетельствовали о том, что Господь милосерден. Иначе кто бы сюда приходил? В часовне не было ни одной иконки, даже крохотной, и Арпи все время спрашивала:

– Где же наш отец небесный? Где он?

Мать доставала восковые свечи, аккуратно ставила их в ряд, крестилась и беззвучно шептала – «во имя отца, сына…». Так они стояли, пока воск не расплавлялся до конца, потом выходили из темной, прохладной часовни и шли к роднику. Луговые цветки наполнялись соком, птицы щебетали не переставая, белка прыгала с ветки на ветку.

– Ты спрашиваешь, где отец небесный? Повсюду. Это он сотворил небо и землю, и все, что есть на земле. Видишь, луг за виноградником? Говорят, там ангелы поют. Кто услышит их пение, тот и счастье свое найдет.

Запали слова матери в самое сердце маленькой девочки, и однажды, когда мать задремала возле родника, спустилась она на этот самый луг и стала прислушиваться к шелесту трав. Как же ей хотелось услышать пение ангелов! Долго она сидела на лугу, пока не услышала грустную мелодию, доносившуюся оттуда, где речка пряталась между скал. Побежала она к речке и увидела пастушка. Это он пел песню – печальную будто слеза, застывшая на щеке. Арпи спряталась за скалу, но мальчуган с васильковыми глазами заприметил ее и улыбнулся. Так у Арпи появилась своя маленькая тайна. И к какой только хитрости она не прибегала, чтобы вновь оказаться здесь…

Чем старше становилась Арпи, тем меньше оставалось надежд на то, что вернется отец. Стали поговаривать, что оттуда, из лагерей этих, не возвращаются. Мать отчаянно пресекала разговоры о врагах народа, кричала, что муж у нее не враг, а герой. Врагами оказались свои, иуды окаянные. Но чем отчаянней она кричала, тем тревожнее становилось за дочь. Что если дочь замуж никто не возьмет? Сколько ты не кричи, все одно всех не перекричишь.

Жениха для Арпи присоветовала далекая родня, когда узнали родственнички, какое приданое готовят невесте. Что отец у нее враг народа – так кому какое дело, если мать невесты ничего не пожалела, все свои кровные потратила, чтоб злопыхателям неповадно стало. Драконовый ковер в качестве оберега от злых сил, пятиметровый карпет с причудливым цветочным рисунком, швейная машинка «Зингер» и два сундука, набитые «штучным» товаром, перевесили чашу весов, на которой остались пустые разговоры.

Жених оказался никакой – кривенький, будто контузило куда, да и по годам староват. А уж как его нахваливали! И такой, и сякой – повезло невесте, горя знать не будет. Свататься пришли хоть и разодетые, но с одним единственным кольцом из потускневшего золота. Будущая теща затаила обиду. Но куда денешься? Согласие свое дала и возненавидела зятя с первой же минуты. Старый, кривой, да еще и скупой. Разве о такой долюшке мечтала она для своей единственной дочери? Другие вон заискивают перед своими зятьями хотя бы первое время, но она даже разок не смогла улыбнуться. Свадьбу приличную играть не стали. Приехал жених со сватами на грузовике, посидели в доме у невесты с часок и уехали.

Новая жизнь не стала для Арпи счастливой. Не было в ней любви. Достаток в доме не радовал. Все чаще вспоминала она васильковые глаза. Думала и о ребенке, но проходило время, а кроме пересудов дрянных людишек ничего так и не прибавилось. «Да на тебе проклятие лежит за отца твоего», – как-то в сердцах обронила свекровь. Арпи ничего не ответила, а только поняла, что дом этот не станет родным ей во век. Чужими людьми были, чужими и останутся. Никому Арпи не раскрыла своего сердца, разве что Господу в той самой часовне, куда водила ее мать. Здесь не звонили колокола, не пахло ладаном, но где-то совсем рядом пели небесные ангелы.

Муж Арпи ко всему был безразличен, не человек, а дерево сухое. Ни о чем не догадывался, пока сосед как-то в разговоре возьми, да и не намекни: «Что это жена твоя зачастила к старой часовне? Одна, да через лес в гору. Как бы чего не случилось». – Говорит вроде с сочувствием, а глаза у самого смеются. Тут-то мужичка и проняло. На что это сосед намекает? Что выросли на голове у него рожки? Окутала ревность ненавистью. Стал размахивать кулаками, пока не схватила Арпи ружье, что висело на ковре. Приставила дуло прямо к сердцу благоверного и сказала спокойно: «Убью, если еще раз тронешь». Не испугался кривенький мужичок, нет, а только понял, что защищает Арпи не себя. Значит, прав был сосед. Иначе не посмела бы она на мужа ружье наставить. После этого случая он разом притих, напросился в егеря и стал почти отшельником. Домой приходил редко, то зайчатины принесет, то дикого кабана. Поставит мешок с добычей в углу комнаты, посидит молча, посмотрит на располневшую, похорошевшую жену и обратно в лес. Осенью, когда зачастили дожди и леса оделись туманом, он ни разу так и не заявился. Арпи заволновалась. Мало ли что могло случиться? Какой-никакой, а муж. Искали всей деревней. Пропал, словно в воду канул. Только ружье осталось возле лесничего домика.

Мать Арпи, узнав о том, что зятек ненавистный сквозь землю провалился (лучше бы сдох!) приехала за дочерью незамедлительно, собрала все, что так долго берегла для счастливого замужества и прокляла ненавистный дом на глазах у изумленных соседей. Свекровь Арпи с перепугу залезла в сарай и не выходила, пока нагруженная машина не отъехала от дома на километр.

В конце зимы у Арпи родился здоровенький, крепенький мальчик. Дали ему имя деда – Саро. О ее злополучном замужестве никто больше не вспоминал, будто его и вовсе не было, а ребенок родился от духа святого. Только охотничье ружье, случайно прихваченное вместе с ковром, осталось единственным напоминанием о чужом доме. Рождение сына обернулось для всех божьей благодатью. Мать даже подобрела оттого, что в доме снова зазвучало имя, что пропало в чужих лагерях, да так и не вернулось. Знала она, что грех дочери ляжет тяжелым камнем на всех, но ни разу ее не попрекнула. Только любопытство не давало покоя. Кто же отец ребенка? Как же дочь любит его, если ни на минуту не отпускает сына от себя.

– Саро! Где же ты, мальчик мой, где ты прячешься?

– Саро, отойди от тонира, хлеб еще горячий, пусть остынет.

– Саро, брось немного пшена курам и принеси полено.

Когда мальчик подрос, Арпи пошла работать на ферму. Дояркой она была на зависть. Другую такую еще поискать надо было. Работала день и ночь, от сверхурочных не отказывалась, если кого надо было подменить – с радостью. А все потому, что задумала она дом построить – каменный, просторный. Мать во всем поддакивала: «Правильно, доченька. На мужчин надежды никакой. Лучше все самой».

Арпи старалась быть со всеми приветливой, веселой. Материнство сделало ее еще более стойкой, мудрой, заполнило душу нежным светом до самых краев. Сын, тем временем, вырос, и в его чертах угадывалось то, что оставалось для многих тайной. Только Арпи могла знать, откуда у мальчика необычные васильковые глаза и русый цвет волос. Отслужив армию, Саро вернулся домой повзрослевшим, возмужавшим. Как же Арпи любовалась им, когда тот брал отточенную косу и шел в поле косить траву, когда садился за руль старого грузовика и лихо гнал его по ухабистой дороге. Он мечтал поступить в архитектурный, и даже сделал несколько эскизов для будущего дома. Арпи договорилась с прорабом, нашла совестливых рабочих, уже был заказан кирпич и цемент.

Все бы хорошо, кабы знать завтрашний день. Тот пришел неожиданно грозовыми тучами, напугал Арпи. Сосед ее, Егиш, объяснил, что пришли перемены, и это к лучшему. Но видно, сосед чего-то не понял. Арпи по наивности своей еще надеялась, что все обойдется, что люди поймут друг друга, договорятся. Но когда Саро взял старое охотничье ружье – стало ясно, что нет никакой надежды на мир. Она попыталась его отговорить – не ходи сынок, там убивают. Но Саро не послушал свою мать и вместе с другими парнями ушел в горы. Арпи была уверена, что через день Саро вернется, если не через день, так через недельку точно. Что им в горах со старыми ружьями делать?

Он появился только через месяц – заросший, похудевший. Глаза темные, будто и не васильковые. На дворе было пасмурно, моросил дождь. В вечерних сумерках она едва ли узнала своего светлоглазого Саро. Как же он изменился! Что за странный тулуп на нем? И что это он прихрамывает? Засуетилась Арпи, быстро растопила баньку. Пока вода нагревалась, зарезала курицу, достала из кладовки маринады, стала еду готовить. Саро хоть и улыбается, пытается шутить, а о том страшном, что пришлось увидеть, ничего не рассказывает. Повесил охотничье ружье на драконовый ковер и говорит: «Вот тут ему и место. С дракончиками». Всю ночь Арпи не сомкнула глаз, все смотрела на спящего сына, а ранним утром, как только туман оторвался от земли, пошла провожать его до самой трассы. Сын весело помахал рукой, когда в машину садился. Да разве материнское сердце обманешь?

С этого самого дня все говорили только о войне, а война эта, что горе-косарь – порубила, покосила рожь зеленую, не созревшую… Ей бы колоситься на радость всем.

Опустели дома, почернели чудные карабахские сады, люди спасались бегством от танков, расстреливающих детей и стариков. Арпи никуда не ушла. Не было никакого страха умереть. Она думала только о сыне. Что если снова появится? Пусть на несколько часов, как тогда, в тот ненастный вечер.

Так Арпи и осталась в старом, неотстроенном доме ждать сына. Она запретила себе даже думать о плохом и ждала его долго еще после войны. Верила, что жив, что не пропал бесследно, как другие, что не в плену. Она брала фотографию Саро и ездила к высокому начальству в город, расспрашивала героев-фидоинов и тех несчастных, кто был прикован к инвалидной коляске. Не встречал ли кто его? Он у нее такой приметный – крепкий, как горы, в которых родился, и с глазами василькового цвета. Она знает, что сын жив. Мало ли что случилось, потому и дорогу забыл домой. Вон, в мирной жизни чего только с людьми не случается. Теряются, а потом долгие годы ищут друг друга. А тут война была.

В день Победы Арпи с удивлением рассматривала военную технику, выставленную на параде. Она не испытывала ни чувства гордости, ни чувства защищенности. Она только спрашивала себя: «Кто эти люди, что придумывают смертоносное оружие? Ученые-изобретатели? Преступники или безумцы?». Она вспоминала своего мальчика, который ушел в горы с одним единственным старым ружьем, и думала о том, что если бы не было этих современных «убийц», не было бы и страшных войн. Что это за земля такая, на которой люди исчезают бесследно? Арпи больше не строила иллюзий насчет того, что люди смогут друг с другом договориться. Нет, не смогут. Не смогут, пока существуют преступные миллиардные сделки, пока существует заказ на войну.

Мать как-то сказала ей: «Не ищи сына, забыла про грех свой что ли?». Сказала, будто выстрелила из охотничьего ружья. Да нет, не забыла. Помнила Арпи и грех свой, и тот майский день, когда бежала от ненавистного мужа к другому, родному. И вот теперь, когда та тропинка заросла колючками, она каждый год в конце мая брала восковые свечи и шла к старенькой часовне. Она отчаянно молилась, потом шла собирать маки, тюльпаны, голубые васильки. Она набирала огромный букет душистых луговых цветов – разве есть еще что-либо краше? – и возвращалась домой. Ставила цветы в вазу и чувствовала, как наполняется душа той потерянной любовью, которая осталась там, где луг цветет и ангелы поют.

Сицилийский штрих

Лаврентий Павлович был застенчивым от природы. То ли генетика подвела, то ли воспитание. Всякий раз, когда его называли по имени и отчеству малознакомые люди, появлялся страх и неловкость, будто он что-то сделал не так. С самим тезкой его родители были незнакомы и сына своего назвали Лаврентием ни в честь политического злодея, а в честь прадеда по отцовской линии. В детстве Лаврентий Павлович был просто Лаврушечкой, но повзрослев и выбрав профессию учителя, стал жертвой постоянных насмешек и курьезных случаев. Он преподавал географию в старших классах, и самые нерадивые ученики, получив очередную двойку, за глаза называли его «Берия», хотя фамилия у него была совсем другая. Такое сравнение было оскорбительным, но на людях он не выказывал своего неудовольствия, пытаясь казаться воспитанным и снисходительным.

Как-то, в начале мая, аромат белой сирени настолько oдурманил воображение физрука, что тот в присутствии хорошенькой практикантки стал рассказывать старый анекдот, концовку которого знал весь педагогический коллектив – «Попытка – не пытка. Не правда ли, Лаврентий Павлович?». В этом месте рассказывающий физрук повернулся бы, конечно, к нему, и все начали бы хохотать.

Убегая от очередного розыгрыша, Лаврентий Павлович вышел на школьный двор и, чертыхаясь, стал ругаться, не замечая рядом стоящего сторожа. Сторож не имел привычки первым вступать в разговор, так как сильно заикался, но услышав знакомые слова, он, опешив от неожиданности, медленно произнес:

– Ты са-ам сэ-во-лочь. И имя т-во-е сэ-во-лочь.

Лаврентий Павлович не стал оправдываться, а только махнул рукой и снова пошел в учительскую за географическими картами и большим глобусом. Чтобы он делал без этих разрисованных карт? И разве может сравниться невежество глупцов с огромным миром незнакомых стран, городов, морей и маленьких речушек? Вот где настоящая жизнь! Здесь можно мечтать и жить мечтой. И как было бы хорошо куда-нибудь съездить!

В учительской кроме практикантки никого не было. Она сидела возле глобуса, рассматривая его с интересом школьницы перед предстоящей контрольной по географии. Было бы невежливо вот так просто забрать глобус, но звонок уже прозвенел, и надо было торопиться. В другой раз он, конечно, рассказал бы какую-нибудь занятную историю, но только не сейчас, нет. Ведь в его плохом настроении была отчасти виновата и она. Девушка явно приглянулась учителю физкультуры, иначе он бы так не рисовался перед ней. И что в этом особенного? Разве так трудно привлечь женское внимание? Конечно, он не стал бы рассказывать анекдоты, а рассказал бы ей об острове Св. Лаврентия в Беринговом море, об эскимосах – оленеводах, например. Куда ведь интереснее и познавательнее. И как бы сожалея об упущенной возможности, он молча взял глобус и пошел в класс.

В классе все было как обычно. Первые парты готовились к следующему уроку математики, а последние к раздаче игральных карт.

Поставив глобус на стол, Лаврентий Павлович стал медленно развешивать карты, тем самым давая понять всем, что он уже в классе. Потом, резко повернувшись, он посмотрел в сторону последней парты и сухо произнес:

– Амирян! К доске.

Рыжеволосый Арман, в помятых джинсах и сандалиях на голую ногу, нехотя вышел из-за парты. Он подошел к карте и, взяв указку, стал что-то высматривать на ней. Первые парты зашипели: «С – С-С»….

Арман не обладал даром угадывания и обвел указкой американский материк. Затем уверенно произнес:

– Здесь живет много армян. Когда я окончу школу, то тоже поеду в Америку и буду жить там. В Америке живет мой дядя, крупный бизнесмен. У него есть магазин и хим. чистка.

– И это все, что ты знаешь об Америке?

Лаврентий Павлович грустно посмотрел на ученика.

– Нет, не все. Америку открыл армянин. Его звали, как и моего американского дядю, Христофором.

Ученики рассмеялись. Лаврентий Павлович жестом руки остановил смех и раздраженно спросил:

– Кто-нибудь знает тему сегодняшнего урока?

Отличница Асмик встала и четко произнесла:

– Сицилия. Остров в Средиземном море. Столица – Палермо.

– Достаточно, Асмик. Продолжит Арман. Надеюсь, на этом острове у тебя нет родственников, и ты туда не собираешься?

– Нет, родственников нет, – вздохнул Арман, – но я с детства знаком с Сицилией по фильмам. Это очень хороший остров, и главная его достопримечательность – мафия. Если бы мой дядя жил в Палермо, я бы поехал к нему обязательно.

В классе опять рассмеялись.

– Садись, Арман, и передай родителям, что они могут тебя отправлять в Америку прямо завтра. Школу тебе заканчивать не надо.

Лаврентий Павлович подошел к глобусу, посмотрел на него с той нежностью, с которой смотрят на новорожденного и начал свой рассказ.

– Сицилия занимает территорию примерно такую же, как и Армения. Большую часть острова занимают горы. Климат средиземноморский, растительность степная и кустарниковая, по склонам гор – широколиственные леса. Являясь аграрной областью, она дает большую часть урожая лимонов, апельсинов, мандаринов по всей Италии. В отличие от Америки ее открыл не армянин Христофор, как было замечено ранее. Древними жителями Сицилии были сиканы и сикулы.

Лаврентий Павлович посмотрел на детей и понял, что дети его не слушают.

Им действительно была ближе и понятней сицилийская мафия из остросюжетного итальянского кино. Греки, римляне, карфагеняне школьников не интересовали. Совсем немногие из добросовестных детей, конечно, вызубрят учебный текст, чтобы забыть его уже через день и снова подсядут к телевизорам. А там – сицилийская мафия, с которой конкурировать просто невозможно.

Как же ее перехитрить? Ведь должен же быть какой-то выход? И выход нужно искать, конечно же, в педагогическом подходе, чтобы заинтересовать ребятишек. Сегодня же вечером он вытащит свои студенческие конспекты, проштудирует несколько полезных книг, чтобы дети слушали его, затаив дыхание.

До вечера оставалось несколько часов. Надо было еще успеть позаниматься с детьми, которым всегда трудно открыть учебник без посторонней помощи, и это за них должен был сделать Лаврентий Павлович. Частные уроки решали только часть земных проблем, но покупку шоколадного масла он решил не откладывать и поэтому решил зайти в ближайший супермаркет.

В супермаркете было уютно и немноголюдно. В отделе электротоваров светился маленький телевизор. На экране трое красавцев выясняли что-то на итальянском. Переводчик, сильно запаздывая, озвучивал речь на русском, и получалось нечто такое, что трудно воспринималось на слух и приходилось напрягать зрение. Один из красавцев вытащил пистолет, устроив такую пальбу, что переводчику надолго пришлось замолчать.

Продавщица электротоваров, сочувственно покачивая головой и повернувшись к покупателям, проговорила:

– Мафия. Представляю, как там страшно жить.

Все присутствующие с этим согласились и обрадовались, когда на светящемся экране появились новые кадры из детского мультика. Оказалось, что мафия не так уж страшна для стран, не соседствующих непосредственно с Италией, и ее легко уничтожить даже без пальбы. Нужно просто переключить телевизионный канал.

Лаврентий Павлович не любил телевизор, а если и смотрел, то только познавательные передачи о странах, городах, озерах и реках. И никакая мафия его не интересовала. Он вообще считал, что людям свойственно сильно преувеличивать, а потом свои наболевшие фантазии перекладывать на телеэкран.

В десятом часу вечера Лаврентий Павлович поднимался на седьмой этаж многоквартирного дома. Он намеренно не пользовался лифтом, чтобы быть уверенным, что критический возраст далеко за горами и ему не о чем беспокоиться. И все же одно обстоятельство такой спокойной жизни сильно удручало. Он был холост. Конечно, разные варианты женского кокетства и любопытства появлялись. Но это были всего лишь варианты, а ему нужна была та единственная, о которой мечтают немногие мужчины, лишь только потому, что мечты порой становятся реальностью.

В темной прихожей висела перегоревшая лампочка, и он сразу прошел на кухню, чтобы поставить чайник и забросить растаявшее шоколадное масло в холодильник. В его однокомнатной квартире всегда было прибрано, и грустные мысли о несуществующей жене потихоньку уходили за дверь. Он, как обычно, заварил чай покрепче и густо намазал хлеб шоколадным маслом. Сидя за пустым кухонным столом, Лаврентий Павлович, попытался представить рядом с собой незнакомую женщину и маленьких детей. Ведь он мог жить как все. Каким бы он был тогда? Более счастливым и радостным? О чем бы он думал и что бы его волновало? Возможно, ему пришлось бы оставить школу и заняться предпринимательством. И тогда пришлось бы сказать своему призванию – «прощай!». Нет, такая жизнь показалась ему слишком проблематичной и тоскливой. И он, с легкостью собирая крошки со стола, наспех прибрал кухню, чтобы не думать о том, чего нет, и уже вряд ли появится.

В маленькой однокомнатной квартире было множество книг. Они аккуратно лежали в старом книжном шкафу, на полках, письменном столе и подоконнике. Совсем старые книги достались ему в наследство от родителей, а новые были его собственным приобретением. Он стал просматривать книги, чтобы найти что-либо занятное и особенно интересное. Он искренне верил, что дети полюбят географию так же, как и телевизор. Лежа на мягкой софе, под тусклым светом настольной лампы, он сосредоточенно подчеркивал нужные абзацы текста.

В книгах действительно есть много интересного, и как жаль, что дети отвыкли читать. Настольная лампа вдруг стала мигать и свет потух. «Вот и хорошо», – подумал Лаврентий Павлович. – «Теперь мысленно нужно запомнить то, что я подчеркнул».

Он закрыл глаза и всего за несколько минут из своей комнаты попал на солнечный берег моря без визы, паспорта и багажа. На берегу было безлюдно, стояло несколько лодок, разрисованных красными, синими, желтыми полосами.

Он подошел к одной из них, сел в нее и поплыл. Ему хорошо была видна часть острова, застроенная двухэтажными домами и старинными особняками. Куда он попал? Где он? Он всматривался вдаль пытаясь угадать название местности, которую, наверное, с легкостью нашел бы на карте. Но, увы!

Тогда он решил подплыть к берегу с другой стороны залива и подойти к заброшенному замку, окруженному желто-зелеными полянами. Он подплыл к берегу, вышел из лодки и подошел к старому замку, посеревшему и почерневшему за столько-то веков. Средневековая архитектура, причудливая растительность, горы и море, все увиденное подсказывало ему о том, что он здесь никогда прежде не был.

Возле замка было несколько заросших тропинок. Выбрав одну из них, он стал подниматься вверх по склону. Он был абсолютно уверен, что в этой глуши никого нет, прежде чем увидел девушку, похожую на русалку. Она стояла на краю обрыва и смотрела вниз. Увидев незнакомого человека, девушка не испугалась и не удивилась, а только спросила:

– Вы кто? Как вы здесь оказались?

Он пожал плечами и в свою очередь спросил, очерчивая вокруг себя пространство:

– Италия?

– Сицилия, – ответила русалка. И, немного помолчав, добавила:

– Стефания.

Лаврентий Павлович тоже произнес свое имя, пропустив все согласные. Девушка переспросила:

– Лу-чиа-но? О…!! – восторженно пропела она.

– Грация, – пробормотал он. Впервые его имя нравилось и нравилось замечательной девушке – русалке. Оно прозвучало на итальянском очень по-доброму. Быть может, он родился не в той стране и не в то время? Он мог бы жить здесь, рядом со средневековым замком возле тихого моря, ловить рыбу.

Судьбе не свойственно мечтать, но порой и она выбирает из светлой палитры красок свой любимый цвет.

Лаврентий Павлович стоял на краю обрыва в чужой стране, и ему совсем не было страшно.

Улица

На этой улице не бывает шумной суеты даже в праздничные дни. Она поднимается от основной автомагистрали наверх к тупику, за которым виднеется заброшенный завод. Улицу можно пройти минут за двадцать от начала до конца. Она застроена пятиэтажками. Кажется, здесь заканчивается город.

Теперь весна, середина мая. В предвечерние часы улицу заливает мягкий свет, и пахнет сиренью. Улица тихая, только чьи-то каблучки беспокойно стучат возле маленького бара, каблучки милой девушки. Таких девушек принято считать веселыми, но у нее грустные глаза. Говорят, что они пользуются вниманием некоторых мужчин, но ведь улица тихая, редко кто заглянет в бар.

Девушке трудно, денег не хватает. Об этом рассказывает соседка девушки: «Ведь такая милая, скромная. Кто бы мог подумать? Ей бы выучиться, получить профессию. Ничему хорошему улица не научит». Ей поддакивают другие: «Когда женщина работает, ей незачем терпеть возле себя мужчину. Сама себя прокормит».

У девушки был жених, который доставил ей много огорчений, и когда они расстались – улица приняла ее. Она позаботилась о ее нарядах. Теперь у девушки модные туфли цвета хаки и большая кожаная сумка, в которой есть французские духи, помада, тональный крем. Однажды в бар завезли чешское пиво, посетителей стало побольше, и у девушки появились золотые сережки. Это обстоятельство послужило предметом зависти.

– С раннего утра мою полы и протираю окна, а что за это получаю? Гроши!

– А я? Стою в магазине до позднего вечера, отпускаю товар в долг и не знаю, отдадут ли.

– А мне каково? Муж не работает второй месяц. Дармоед. Две руки, две ноги, а работу найти не может. Настоящий мужчина должен работать.

– Эх, была бы помоложе…

– Замолчи! Даже думать не смей.

– Это почему? За гроши работают дураки. Я в прислугах уже второй год. Если бы видели, как живут хозяева! В настоящих хоромах. И никто в этом доме не работает. Деньги крутятся в заокеанских банках.

– Так ведь не у всех родственники богатые.

– Грошовая работа – удел бедных, что и говорить.

По улице проходят две женщины. Они останавливают прохожих, вежливо улыбаются, задают вопросы: «Почему мир несправедлив? Как вы представляете царство божье?». Прохожие в растерянности. Они ничего не понимают. Кто-то делает вид, что торопится, кто-то сердится. Улица не для того, чтобы рассуждать о царстве божьем. Все это кажется подозрительным.

Рядом с баром маленькая парикмахерская. Она появилась на месте старой аптеки, которая когда-то занимала часть территории детского сада. Лучше бы остался детский сад. Улица, как и прежде, наполнилась бы детским смехом. Теперь детишки сидят дома возле телевизоров и компьютеров, редко кто выходит на улицу. Разве что маленький Гуго, у которого нет ни телевизора, ни компьютера, ни игрушек. Он с раннего утра торчит возле булочной. Сюда приходит Сильвия, приносит горячие булочки с корицей. Одну булочку протягивает мальчику: «Возьми, поешь; знаю, что голодный, знаю, что сирота».

Сильвия сдает комнату приезжим из Ирана. Иранцы любят Ереван: можно зайти в бар, посетить модный клуб, одеться современно, не боясь осуждения. «И зачем только армяне уезжают в Америку?» – они спрашивают об этом Сильвию.

«В Америке люди получают пособия, – пытается объяснить Сильвия. – Американское правительство обеспечивает им старость. А здесь, в Армении, никак не могут определиться с прожиточным минимумом. Для одних – пожизненная картошка с соленьями, для других – поездка на выходные в парижскую Гранд оперу. Вот армянское правительство и оказалось в очень трудном положении. Ведь вы сюда приезжаете с большими деньгами, – продолжает Сильвия всякий раз намекая на то, что за комнату могла бы запросить и подороже. – А у наших денег нет. Чем мы хуже других?».

Иранцы соглашаются: «Да, в Армении без денег тоскливо как-то. Восточные базары, дорогие супермаркеты, масса развлекательных заведений. Для кого все это построено?». Но Сильвия и этому находит свое объяснение: «Она вот квартиру сдает в аренду, а правительство – всю страну. Как называют теперешних хозяев Армении? Инвесторами. Вот они и хозяйничают, как хотят».

«Кстати, ваших богатеев тут много, – добавляет она не без ехидства. – Жаль только ереванцев становится все меньше и меньше. Сколько народу-то уехало. – Сильвии горестно говорить об этом. – Вспоминают ли они свою улицу, снится ли она им?».

«Снится ли она, как снилась Баграту, когда тот, совсем мальчишкой, оказался в плену у азеров. Бежав из плена, двенадцать лет скитался по белу свету вдали от своего дома. Теперь он выходит на улицу, за которой тупик и заброшенный завод, выходит, чтобы убедиться, что это не сон. Он проходит ее пешком до основной магистрали, останавливает маршрутку, чтобы доехать до работы в другой конец города. По выходным заходит в бар, встретив милую девушку, – здоровается»:

– Привет, красавица, почему у нас такие грустные глаза?

Девушка не отворачивается. Она знает, что Баграт – герой карабахской войны и что он долго возвращался на эту, ничем неприметную, улицу. Девушка улыбается Баграту, чтобы не расстраивать. Сколько героев не вернулось с этой войны, чтобы каждый мог жить на своей улице. Сколько?

Как-то Баграт сказал:

– Что бы о тебе ни говорили, поверь, ты – счастливая. Ты живешь на своей улице.

Девушка молчит, потом соглашается и думает про себя: «Почему он не встретился мне раньше?» Ей впервые захотелось поверить мужчине.

Теперь весна, середина мая. И как же пахнет вокруг сиренью.

В горах

В карабахских горах радостно и спокойно. Здесь все подчинено тем неписаным правилам, которые передаются из поколения в поколение. То ли ветры приносят их из небытия, то ли звезды тихо опускают на землю. Священное писание знают даже те, кто не смог бы его прочесть: с детства слышат истину в мудрых словах старцев…

Он влюбился в смеющиеся веснушки и копну золотистых кудряшек сразу же, как только их увидел. Тут даже сравнивать было не с кем. Она, конечно же, была той самой тварью из священного писания. Собственно, само слово уже женского рода, а в устах его матери звучало как пронзительно! Никакие другие значимые выражения не прилипали к ней так, как это, и он продолжал грезить о том, что когда-нибудь станет для этих смеющихся веснушек единственной парой. Как написано в священном писании.

С самого начала все складывалось в его пользу. Рыжуха, так звали ее из-за цвета волос, жила со своей подслеповатой и глуховатой бабкой в заброшенном доме возле старой мельницы на самом краю обрыва. Появились они, в этой богом забытой глуши, откуда-то с далеких краев. Старуха на слово «пришлые» не обижалась и как-то проговорилась, что не чужая она вовсе, что ее прадед по материнской линии в князьях ходил, и что половина земель здешних принадлежала ее предкам еще при русском царе. Над ней, конечно же, посмеялись, мол, старушка совсем умом тронулась, но жилье все-таки дали.

Тропинка, что шла от родника, вела к самому дому, другая поднималась от реки по крутому склону через лес. Он выбрал вторую. Казалось, никто его не видел, и никто ни о чем не догадывался. Что может быть хуже ненужных пересудов? Разве только бабка могла догадаться. Стара ведь, но уж не настолько, чтобы все забыть. Была у бабули одна только слабость. Любила она с утра прихлебнуть стопочку домашней водочки. Для здоровья. Надо сказать водку она делала отменную. Из туты, кизила, сливы. Да и кормились они домашним хозяйством: кто водочки купит, кто яичек свеженьких, молока или сыра козьего. Пенсия была совсем крошечная, но даже из нее выкраивалось немного для внучки на будущее. То сервиз модный прикупит, то полотенце банное. А перина у них по местным меркам была прямо-таки царской. Видать, не напрасно вспоминала она русского царя. Подслеповатая и глухая, она кое-что еще соображала. Вот этот паренек, что ходит к ним, как же он смотрит на ее внученьку, как же он на нее смотрит…

Паренек со временем перестал прятаться от недоброй молвы и стал чаще заходить в дом на краю обрыва. То дров наколет, то коз отведет на пастбище, то туты натрясет. Так бы и остался в этом доме возле старой мельницы. Так бы и остался…Какие же они пришлые? Самые что ни на есть родные. Пытался сказать об этом матери, но та оставалась непреклонной. Нет, она и говорить об этом не станет. Вот отслужит армию, там и решат, кого в дом приводить. Невест много. Да еще с каким приданным! Ей ли торопиться? Зная крутой нрав матери, спорить не стал, промолчал. Перед самым отъездом в армию пришел напоследок попрощаться. Бабуля по этому случаю две рюмочки на стол поставила, но волнения своего скрыть не смогла. Как же так? Кто первым постучит невесту сватать, тому и согласие нужно дать. В священном писании об этом ни слова, но в здешних краях почитали за истину. Видать, не торопятся сваты приходить в дом на краю обрыва. Как же так?

Осенью стали приходить письма. Их приносил горбун в старой потертой сумке. Горбун так давно работал на почте, что, казалось, и сгорбился от своей единственной ноши. Один почтальон на три деревни. Шутка ли? Бабка уж как радовалась, на радостях водочкой угощала. А ему что? Водка была крепкой, градусов семьдесят. После одной только стопочки жизнь в горах казалась горбуну еще прекрасней. Он напрочь забывал о долюшке своей нелегкой, о том, что родился вот таким уродцем. О какой-то там библейской твари он и помышлять не мог после того, как самая распутная тварь во всей округе ему напрочь отказала. Давно примирился со своим одиночеством и не прислушивался к мудрым речам. Только горько усмехался.

Когда гор коснулись первые заморозки, стал горбун засиживаться в доме на краю обрыва. Выпьет рюмочку, потом вторую, посидит возле печи, погреется. Старушка ему свои байки рассказывает о русском царе, о том, что предок ее (тот, что князем был) вхож был в царские палаты. И многое другое, просто невероятное. Он все поддакивал: мол, верю, верю, конечно же, все так и было. А однажды три вязанки дров притащил, молочного поросенка и домашнего винца. Как раз к Новому году. Вот так горбун! Старушка засуетилась, обрадовалась. Добрый человек какой! А где же письма от солдатика? Неужто даже с Новым годом не поздравит? Горбун только пожимал плечами. Не знает он ничего.

К Рождеству пришла сваха местная: «Нет ли у старушки яичек для пирога?». – «Как же, конечно есть». – То да се, заболтались: «Что солдатик? Шлет ли весточки?». Тут старушка все и рассказала, что нет писем. «Случилось, может, что?». – «Да нет же, ничего не случилось», – успокоила сваха. Она только вчера с матерью солдатика говорила, спрашивала. Отправили его куда-то далеко, туда и письма, наверное, не доходят. Секретная часть.

После этого разговора старушка призадумалась. Что-то ее насторожило. Притворство свахи что ли? Какая еще секретная часть? Парень, конечно, хороший, добрый, но мать у него сущая ведьма. Невзлюбила она Рыжуху сразу же, как только узнала, что сыночек ее стал захаживать в дом на краю обрыва. Что только ни говорила! И голь перекатная, и безродная, и рыжая. А внучка у нее совсем не рыжая. Цвет волос такой золотистый, будто солнышко к ней прикоснулось. Пусть еще поищут такую красавицу! Конечно, взять с них нечего, это правда. Живут с божьей помощью. А что мать у него корыстная – так это все знают. Ну и бог с ними. Коли такое дело, к этому и добавить нечего.

Зима выдалась морозная, снежная. Крыша совсем прохудилась, отовсюду поддувало. Горбун и крышу починил. С виду хоть и неказистый, а руки крепкие, мозолистые. Стали горбуна местные парни доставать расспросами: «Чего это ты зачастил к старухе? Писем вроде бы уже нет, а ты все ходишь и ходишь». Подшутить решили над ним, а вышло нехорошо. Горбун сначала отмалчивался, потом вдруг разозлился и даже подрался. Поцарапали ему лицо сильно. После этого случая затаил он на всех обиду горше прежней. Напрасно рыжуха ждала писем, да и старушка напрасно ставила две рюмочки на стол.

Ближе к весне разразилась гроза, ливень не прекращался неделю. Дороги размокли – не пройти, не проехать. А тут еще к посеву нужно было готовиться, ждать пока земля просохнет. Всю зиму просидели возле печи. Как же надоело! После долгой зимней спячки, лес просыпался неохотно. На деревьях появлялись первые весенние цветки, воздух наполнялся нежным ароматом зелени. В горах весна особенная.

Рыжуха вышла на крылечко. Залюбовалась лесом, что по другую сторону речки. Будто картину какую увидела из тех, что в городских музеях висят. Да разве ж такую красоту акварелью напишешь? Какая-то шальная мысль кольнула сердце. Она быстро обулась в резиновые сапоги, надела куртку, повязала шаль и зажмурилась. Солнце что ли поздоровалось? Вокруг ни души. Да кто же в такую слякоть из дома выйдет? Встряхнула ведро с золой, три острых уголька положила в карман куртки и торопливо пошла к старой мельнице. Бабуля крепко спит– уж точно видит себя в царских хоромах, скоро не спохватится.

Стены мельницы были отмыты ливнем и блестели, как холстовый лист на солнце. Вспомнилось детство, городская художественная школа, выставочные залы картинной галереи. Как же было хорошо, и как же неожиданно все оборвалось. Там она писала акварелью, здесь у нее были угольки. Она прислонилась к полуразрушенной стене старой мельницы, прислушиваясь к шепоту орешника, боярышника, шиповника, кизила. Скоро, совсем скоро вокруг все расцветет волшебно, а пока она попробует нарисовать что-нибудь простым угольком.

Она так увлеклась, что не заметила Горбуна, протягивающего ей письмо. Он как-то странно на нее смотрел, будто ждал награды за то, что весточку хорошую принес. Но девушка продолжала рисовать лес, не обращая внимания ни на горбуна, ни на письмо. Горбун постоял немного возле нее, потом присел на камень – «Ничего, подождет. Куда торопиться?».

Он внимательно следил за Рыжухой. Она изредка оборачивалась в сторону леса, даже пару раз взглянула на Горбуна. Горбун на всякий случай улыбнулся, мол, привет, вот он я, письмо тебе принес. Напрасно. Ничего не видит, так уж увлечена рисованием. И как же ловко у нее получается! Несколько штрихов – и вот уже старая мельница будто ожила. Вот поляна лесная, вот и деревья. Горбун ничего подобного в своей жизни не видел. Чудо, да и только. Засмотрелся и забыл, зачем пришел. Письмо так и осталось лежать в старой потертой сумке.

Солнце уже пряталось за гору, когда последний штрих перенес красоту гор на стену разрушенной мельницы. Рыжуха заторопилась, – как же быстро летит время! Бабуля, наверное, заждалась, волнуется. Горбун так и остался сидеть неподвижно, словно прирос к камню: так все было необычно. Сидел бы и смотрел, как она рисует.

С того самого дня закружила Рыжуху весна, стала она страстью своей одержима. Забыла и про солдатика, и про посевную пору, забросила все домашние дела и только рисовала. Рисовала всюду и везде, где только получалось. На стенах старых, заброшенных, на огромных речных камнях, на скалах, высеченных ветром. Горбун ходил за ней как верный пес. Доставал черные угольки, разноцветные мелки, альбомы, акварельные краски, карандаши. Рыжуха неохотно рисовала в доме – все больше любила бродяжничать по окрестностям. Порой уходила на целый день и возвращалась только в сумерках. Старушка поначалу все ворчала, бранилась, потом поняла, что бестолку. Ох, и упрямая же у нее внученька! А тут еще такое дело выгорело – стал Горбун мастерить красивое обрамление для картин. Потом сам же отвез несколько картин в город на продажу. Когда бабуля увидела деньжата, хоть и небольшие, а все ж обрадовалась. Вместо обычных двух рюмок, выпила аж четыре. Как же хорошо, что внучкин талант заприметили. Как же хорошо!

Нравилось Горбуну быть полезным. Все, что ни делал, – в радость. Такие рамочки выпиливал, что и сам удивлялся. Откуда у него, неприметного, дар обнаружился? Он верил, что все, что с ним происходит не случайно. Какая-то невидимая цепочка событий выстраивалась, как если бы кем-то писалась сага гор. Он и сам не заметил, как стал предприимчивее, смелее. По-прежнему оставался молчаливым, но мысли, как пчелиный рой, жужжали в его голове.

Однажды, взяв с собой несколько картин, он остановился недалеко от храма Сурб Ованеса Мкртыча (св. Иоанна Крестителя). Ганзасар, что переводится как гора сокровищ, привлекала внимание туристов не только своей райской природой, но и монастырем 13 века на самой ее вершине. Согласно преданию, в усыпальнице храма была захоронена голова Иоанна Крестителя. Сей потрясающий факт побуждал многих приобрести какой-нибудь сувенир на память.

Один из туристов внимательно рассматривал картины, потом обратился к сопровождающему гиду. – «Ему хотелось бы купить эти картины». – «Все?». – «Да, все. А кто художник? Девочка из соседнего села? Нельзя ли увидеть остальные работы?». – «Он спрашивает не из любопытства. Он представляет благотворительный фонд помощи одаренным детям».

Горбун был не готов к такому повороту событий – не сразу понял, чего же от него хотят. Он и так был неохоч до всяких разговоров. А тут еще появился страх перед этим иностранцем. Что ему надо?

Он что-то промямлил невпопад. – «Как найти дом?». – «В соседней деревне, возле старой мельницы. Живет со своей бабкой».

Весь обратный путь Горбун прошагал так, будто гнались за ним черт с лешим. Он очень торопился, боялся, что его обойдут, опередят.

В доме над обрывом все было как обычно: старуха возилась в огороде, внучка жарила к обеду цыпленка. Он чуть не сбил старушку с ног. Она, преграждая ему путь, посмотрела в сторону калитки: «Кто это там за ним гонится?».

– Ты что такой взмыленный? Обидел кто? Сядь, поостынь маленько. Сейчас скажу внучке, чтобы воды холодной принесла.

Рыжуха принесла большую кружку родниковой воды. Он выпил все до последней капельки, потом вытащил несколько помятых денежных купюр и положил их на стол. Вот, выручка за картины.

– Что ж, все картины продал?

Старуха на радостях потянулась к бутылке. Вот и ладненько. За это грех не выпить. Она налила ему рюмку до краев, пододвинула поближе.

– Внученька, неси цыпленка, совсем уж проголодались. А ты, сынок, не молчи, расскажи-ка, кто все картины купил?

Горбун стал нехотя рассказывать, не привирая и ничего не утаивая. А так как говорил сбивчиво, нервно, старуха все время перебивала.

– Что, говоришь, этот господин пообещал? Приехать? Да, дело серьезное. Ну, так надо позвать кого-нибудь из наших. Как думаешь, кого? Кого-нибудь из начальства? Откуда мне знать, что за человек? Может, прощелыга какой.

Горбун молчал. «Начальство не придет, больно заносчиво. Ничего, ничего», – не унималась старуха. Что-нибудь, да и придумает.

Рыжуха казалась безразличной. Нет ей никакого дела до этого господина. Ей вольная жизнь дороже всего на свете! Старуха заулыбалась: «Все верно, внученька, княжеские гены не дадут себе прогнуться. Нечего бегать невесть за кем». Улыбнулся и Горбун. Ушла тревога, отпустил страх.

На следующий день странная новость облетела все село: «Какой-то богатый иностранец уж больно интересовался Рыжухой. Мать звонаря врать не станет, клялась на золотом крестике. Горбуна видели в момент получения денежных купюр. Вот ведь хитер! Кто бы мог подумать?!».

Ни свет, ни заря, как только прокричали первые петухи, весточка, пришедшая с горы сокровищ, быстро обросла новыми деталями и очень скоро была доведена до нужной кондиции. Слово из священного писания старательно просклоняли по всем падежам. К обеду, когда все мыслимые и немыслимые фантазии были озвучены, к дому возле старой мельницы подкатила свита царская. Эту фантазию чуть позже озвучила сама хозяйка дома. Иностранец, ни дать, ни взять, – ну, сущий клон русского царя. И пьет по-русски, и закусывает. Старушка с вечера все хлопотала. Чего только ни наготовила! Кур зажарила, голубцов штук сто завернула. Местное начальство в доме на краю обрыва представляли известная сваха и пастух.

Посмотрел гость рисунки и пообещал для Рыжухи обучение в заморских краях. Сказал, что девочка талантлива, богом отмечена. Старуха чуть рассудка не лишилась от таких слов и сразу же дала свое согласие.

Рыжуха в момент сговора была далеко и не могла ничего знать. Она увлеченно писалапортрет Горбуна. Тот сидел – ни живой, ни мертвый. У него даже фотографии приличной не было, а тут портрет… Это событие он посчитал также не случайным, а продолжением той красивой саги, что писалась в горах. Свой портрет он подарит, конечно же, Рыжухе. А кому же еще? Не оставлять же у себя. Засмеют или, того хуже, поколотят.

В воскресенье в горах пронесся ветер и чуть-чуть заморосило. Ничего примечательного не произошло, если не считать того, что ранним утром Горбун был запримечен в отчаянном состоянии. На него было больно смотреть. Он бежал за какой-то машиной не останавливаясь. Машину уж было не видать, а он, бедненький, все бежал и бежал…

Когда же наступила осень, и все вокруг стало слегка рыжим, приехал на побывку солдат. Всего-то на несколько дней. Цвет осени напомнил ему о смеющихся веснушках, будто эхо что-то прошептало шелестом опавшей листвы.

А в далекой Венеции ценителями прекрасного была замечена девочка с золотистыми волосами, пишущая акварелью. Среди многих ее работ одна была удостоена особого внимания. Называлась она – «Портрет горбуна.

В окрестностях Мегри

Генрих спустился по зеленому склону мегринского хребта на тропинку, ведущую к маленькому родничку. Он шел быстрым шагом, обходя густые заросли папоротника, под широкими листьями которого прятались нежные ростки сочной зелени. Здесь, среди развалин крепостей, церквей и пещер, начиналась заповедная зона. Охотиться было запрещено, но он знал несколько мест, где можно было подстрелить кабанчика или косулю. Трофейное ружье за спиной и грубая холстовая сумка – вот и все, что нужно было, вдали от привычного ритма повседневной жизни. Обо всем остальном позаботилась сама природа: переночевать можно было под звездным небом или в пещере, искупаться в одной из бурных горных речек, а утолить голод – ягодами ежевики, бузины или дикой хурмой. Когда Генриху надоедало одиночество, он спускался в одну из деревень, где можно было запастись вином, сыром и лавашем. Порой оставался ночевать на сеновале; если же охота удавалась – веселый пир с шашлыком длился до самого утра. Ему нравилось отшельничать в этом чудесном краю Зангезура, где поворот горного серпантина упирается в небо или резко уводит вниз, где природа настолько причудлива, что кажется дивной. И повсюду – сарьяновские краски!

Возле родника тихо, прохладно. Генрих сел на широкий камень, любуясь яркой палитрой осенних цветов – от желто-розового до багрового. В мягких лучах осеннего солнца платаны и дубовые деревья казались нарисованными. Генриха более всего поражала естественная красота дикого леса. Сравнивая ее с ухоженными деревьями окрестных деревень, он думал о Боге, о его величии и силе, о том, что красота, сотворенная им, ни с чем несравнима.

С нижней поляны, чуть левее родника, раздавались приглушенные голоса. Ему были видны макушки брезентовых палаток. «Туристы», – подумал Генрих. Они приезжаютсюда, чтобы увидеть Армению, о которой пишут, спорят и которую совсем не знают. Чтобы узнать ее, а в этом он был абсолютно убежден, совершенно недостаточно прочесть историю дренего мира и средневековья, научные труды известных ученых. Армению нужно увидеть, полюбить, и тогда она расскажет о себе сама, раскроет свои тайники в древних храмах, на старинных фресках, манускриптах.

Генрих набрал родниковой воды в пластиковую бутылку и пошел в сторону заболоченного участка, от которого по крутому спуску можно было быстрее добраться до трассы. «Уже конец сентября, пора возвращаться домой», – с сожалением думал он, скользя по шелестящему вороху осенней листвы.

Возле трассы не было никого, кроме двух подростков и маленького мальчика, лицо которого показалось Генриху знакомым. Мальчишки стояли возле деревянных ящиков, наполненных виноградом. Малыш что-то прятал под рваной рубашкой. Завидев Генриха, сразу же подбежал. «Это тот немой мальчик», – вспомнил Генрих.

– Что тебе нужно? – спросил он у мальчика.

Тот жестами пытался объяснить, что есть нечто важное. Показывая рукой в сторону гор, он закатывал глаза так, будто нашел сокровище. Сокровище? Сосед Генриха по мегринскому дому, Камо, рассказывал, что в Зангезурских горах полно сокровищ, оставленных персами еще с прошлых веков. Когда-то здесь жили богатые ханы, прятавшие драгоценности в горах. Об этом сосед знал достоверно от своей бабушки из Тебриза. Разговоры о сокровищах забавляли Генриха, но чтобы не обидеть Камо, он соглашался с ним. Да, конечно, в Зангезурских горах полно сокровищ. Просто ему еще не повезло, и он их не нашел.

Генрих достал несколько монет. Мальчик взял монеты, пересчитал и покачал головой. «Мало? Нужно добавить? Ай да мальчик! Какой хитрец!». Получив еще несколько монет, мальчик вытащил из-под рубашки старую немецкую марку.

Генрих растерянно посмотрел на марку, потом улыбнулся и, подмигнув малышу, сказал:

– Оставь себе.

Он неторопливо пошел вдоль шоссейной трассы. Мысли, навеянные чьей-то пропажей, вернули его в детство.

Генрих вспомнил себя маленьким мальчиком, вспомнил молоденькую фройлен Эльзу, учившую его немецкому языку. На самом деле учительницу немецкого звали Лизой. Елизавета Штерн. Девушка гордилась немецкими корнями, мечтала уехать в Германию и рассказывала всем о своей прабабушке Матильде фон Шейнфогель, чья фамилия принадлежала знатному баронскому роду. Эту историю доподлинно никто не знал, поэтому Лизе верили и слушали ее охотно. Когда она показывала немецкую открытку с изображением старого замка на опушке баварского леса – ни у кого не оставалось сомнений насчет голубых кровей Елизаветы.

Лиза была хорошенькой. Ее белоснежные накрахмаленные воротнички отличались безупречной чистотой. Она любил все немецкое – от Гете и Вагнера до строгой формы высших чинов Вермахта. Учительница немецкого не была строга, что касалось немецкой грамматики, но очень трепетно относилась к звучанию немецких согласных, произнося имя «Генрих» чуть приглушенно. Так появилось дворовое прозвище «немец». Оно казалось естественней фамилии Бакунц, никак не сочетающейся с белобрысой макушкой, голубыми глазами и скуластым лицом Генриха. «Этот мальчик армянин? Совсем не похож на родителей, скорее, на фройлен Эльзу» – шутили знакомые. Он не обижался на шутки взрослых, но когда подрос – стал с подозрительностью относиться ко всему немецкому, и даже улица Тельмана, на которой он жил с самого рождения и которую любил больше других улиц Еревана, казалась ему выбранной не случайно. Повзрослев, он так увлекся генетикой, что стал настойчиво искать тот самый доминантный ген, который оказался столь коварным. Не найдя ничего подтверждающего из теории наследственности, он готов был поверить в иной генетический код, но при этом никогда никому не задавал неудобных вопросов…

Теперь ему сорок два. Годы пролетели, и будто не было ничего: ни счастливого детства, похожего на рождественскую игрушку, ни доверчивой юности, порхающей как ночной светлячок, ни наступившей осторожной зрелости. Своей семьей он так и не обзавелся. Родители умерли, оставив в наследство просторную квартиру с высокими потолками на улице Тельмана, которую он продал, купив дом в окрестностях Мегри.

Однажды, на Рождество, он получил поздравительную открытку от фройлен Эльзы из Германии. На открытке не было ни замка, ни баварского леса. Лиза писала, что очень скучает по Еревану и надеется, что когда-нибудь вернется в розовый город. Так она его называла из-за облицовочного розового туфа.

Генрих ускорил шаги. Ему захотелось поскорее добраться домой. Он уже видел перед собой соседа Камо, торопливо идущего навстречу с бутылкой домашней водки. Чтобы он делал без своего соседа, на которого мог спокойно оставить свой дом и сад? В саду они разожгут костер из сухих веток и дров, бросят на угли картошку и желтые початки кукурузы.

– Ну, как сосед, нашел в горах сокровище? – спросит Камо и услышит привычное: «Куда там! Опять не повезло».

Генрих еще раз посмотрел в сторону далеких гор, где остались небесная лазурь и нежность охры осеннего леса. Как же там было хорошо!

Он остановил первый же, проезжающий мимо, грузовик и, на чисто зангезурском диалекте, крикнул водителю:

– Куда едешь, брат? В Мегри?

– Садись, садись, подвезу, – ответил тот добродушно.

Здесь цветет миндаль

I

Меня зовут Агата. Я живу в австрийском Граце с мамой, отчимом и собакой Джимми. Когда у меня плохое настроение, только Джимми терпит мои капризы, проявляя собачий интерес ко всему, что я рассказываю или откровенно сочиняю. Сочинительство – суть того, к чему я стремлюсь. Мне двадцать лет, и я мечтаю стать писателем. Еще не знаю, буду ли писать детективы или авантюрные романы, но уже вижу себя раздающей автографы. Мне нравится фантазировать и шлепать по клавишам компьютерной приставки.

Моя мама – флорист. В нашем доме много цветов, есть даже редкие сорта староанглийских роз. Отчим, которого мне позволено называть просто Дани, работает на заводе, а также волшебно играет на старой арфе, которая стоит в нашей гостиной. Когда мама украшает гостиную цветочной композицией, а Дани прикасается к струнам арфы, кажется, я попала в одну из тех сказок, которые читали мне в детстве.

Даниэль удочерил меня в семилетнем возрасте, и я получила фамилию Шмидт. До этого я жила в Армении и, по причине мне неизвестной, родного отца никогда не видела. Мама не любит вспоминать историю своей юности, связанную с моим появлением на свет. Она как-то призналась, что после переезда из Армении в Австрию решила начать жизнь с чистого листа, и что теперь мой отец – добрый, заботливый Дани.

Я же никогда не забывала своего детства, большую часть которого провела в Эчмиадзине. Двухэтажный каменный дом с пятью комнатами и фруктовым садом был зеркальным отражением дома, построенного еще в начале прошлого века моим прадедом в Карсе. Своего дедушку я помню плохо: он умер, когда я была совсем маленькой, и моим воспитанием занималась бабушка Гоар. Она была заботливой, готовила еду по старинным рецептам, и по этой причине вся кладовка была забита соками, компотами, соленьями, маринадами. Бабушка готовила гозинах, алани, вишневую настойку и мою любимую пахлаву. Наш эчмиадзинский дом был уютным и теплым всегда, даже тогда, когда газ пришлось заменить на дровяную печку, а вместо лампочек горели только свечи. Я старалась подражать бабушке: гладила носовые платки, вытирала мебельную пыль и мыла кофейные чашки. По воскресеньям мы шли в церковь. Помню строгое песнопение церковного хора и горящие восковые свечи, похожие на ночных светлячков. Мое присутствие в церкви было недолгим. Я незаметно проскальзывала сквозь толпу верующих, выбегала на церковный двор и шла к основной арке, за которой начиналась ярмарка. Тут было столько интересных вещичек! Мне некуда было спешить, так как бабушка оставалась до конца службы. Я с интересом рассматривала сувениры, потом шла на голубятню. Возле голубятни собиралась детвора. Мы кормили голубей и играли в догонялки. Было очень весело.

Нашу маленькую квартиру с низкими потолками в ереванских Черемушках я тоже помню, как и тех ребятишек с которыми дружила в детском саду. Мне запомнился суп, который назывался «спас», и который здесь, в Австрии, мама почему-то не готовит. Когда наша воспитательница, Аида Ашотовна, просила нарисовать маму, папу, брата или сестренку – я рисовала только маму, пока однажды моя строгая бабушка, разозлившись, не сказала: «Какая же ты упрямая ишачка! Не иначе как в своего отца, в кого же еще?». После такого неожиданного откровения я стала пририсовывать ко всем своим рисункам маленького ослика. С тех пор ослик стал моим талисманом. У меня набралась целая коллекция самых разных ишачков, а розового ослика я ношу с собой в сумке. Маму все это сильно удивляет, мне же напоминает о тайне моего рождения.

О своем отце я знаю немного. Он учился в Эчмиадзинской духовной семинарии и был очень красив. Мама говорит, что я похожа на отца пепельным цветом волос и серыми глазами. Возможно, это и так, но у нас нет ни одной его фотографии. Когда я пытаюсь представить своего отца, передо мной возникает один и тот же образ – высокий мужчина в черной сутане с капюшоном, похожий на одного из тех священнослужителей, которых я видела в детстве на воскресной литургии в Эчмиадзинском соборе.

II

На будущий год я собираюсь поступать в университет, и, чтобы успешно сдать экзамены, занимаюсь языками, много читаю. Дани говорит, что у меня исключительные способности к языкам и что выбор профессии на самом деле не так уж прост. Мало чего-либо хотеть, нужно еще и много трудиться. В нашей домашней библиотеке множество книг. Приключенческой литературе я предпочитаю старинный английский роман, возможно, из-за того редкого сорта роз, которые растут за моими окнами.

Мы живем спокойной, размеренной жизнью, в которой легкомыслие уступает благоразумию почти всегда. Мама заботится о здоровом рационе, Дани о спортивной форме, а я стараюсь не огорчать родителей необдуманными поступками. Даже собака Джимми придерживается всех правил, заведенных в нашем доме. Каждый год мы все вместе ездим отдыхать, чаще в Италию. Нам нравится побережье Адриатики и солнечная атмосфера этой страны. Там мы преображаемся настолько, что становимся немного сумасшедшими, но всего лишь на время отдыха. Когда я смотрю на карнавальные маски, мне приходит в голову мысль, что люди несвободны в той мере, в какой хотелось бы, поэтому придумали все эти маски. Мне тоже хочется выбрать одну из них.

Дани и мама против любого вранья. Они с детства внушают мне мысль о том, что любая ложь вредна для того, кто лжет. Лучше сказать правду, чтобы потом не раскаяться.

Мама постоянно следит за всеми событиями, происходящими в Армении. Она находит в интернете какие-то статьи и сопереживает тому, что там происходит. Дани ко всему относится с философским спокойствием и уверяет маму, что журналисты все преувеличивают. Такая у них работа – найти то, что представляется малоинтересным и сделать сенсацию. Помню, как однажды он спросил: «Не хотела бы ты поработать корреспондентом в какой-нибудь газете? Так начинали многие писатели». Я прислушиваюсь к советам Дани, хотя мама против. Она считает, что писательство для меня просто блажь, и нужно заняться языками, сделав карьеру лингвиста.

Когда я читаю книги об Армении, меня поражают памятники старины – монастыри, храмы, древние рукописи. Поражает сочетание пещерных гор и удивительной античной архитектуры. Если бы я осталась в Армении, возможно, стала бы археологом. Находить в горах то, что спрятано веками, представляется мне интересным.

Мой друг Лука показал старинную карту древнего мира. На ней Армения. Та Армения, которой больше нет, и которая оставила современникам тайну своего возрождения. Ее порой сравнивают с птицей Феникс. Это удивляет и радует, мне хочется увидеть свое родовое древо, связывающее меня с Армянским нагорьем. Я хочу знать, откуда тянутся мои корни. Из Араратской долины, Зангезура, Карабаха или берегов Вана?

Когда мама в очередной раз готовит пахлаву, я набираюсь смелости и напрашиваюсь к маме в помощницы, хотя терпеть не могу кухонную возню. Я старательно чищу орехи. Мы говорим об Армении. Когда готовишь пахлаву – это естественно, даже притворяться не нужно. Я спрашиваю о Егише. Егише– мамин двоюродный брат, художник. Его картина – «Просыпающееся утро на фоне Араратских гор» – висит в нашей гостиной. Мама говорит, что Егише очень талантлив, но вынужден продавать свои картины на городском вернисаже за гроши. «Наверное, по-прежнему стоит на вернисаже», – вздыхает мама. Мы вспоминаем бабушку, которой уже нет; ее пахлаву, ореховые трубочки, присыпанные сахарной пудрой. Мамины глаза немного увлажняются, и я спрашиваю маму, знает ли она что-нибудь о своих родовых корнях.

– О родовых корнях? – переспрашивает мама. Да, конечно. Предки по отцовской линии родом из Карса, по материнской – из Феодосии.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – мама, кажется, что-то заподозрила.

– Карс и Феодосия? Турция и Крым? – мой голос звучит немного разочарованно.

Мама пытается заполнить существующие пробелы в моих познаниях и рассказывает о постоянных войнах из-за которых армянские корни обрывались.

– Ты ведь читала историю Армении? – спрашивает она голосом строгой учительницы.

Я киваю головой. Вид у меня как у неисправимой троечницы. Мама ждет объяснений.

– Я хотела бы нарисовать свое родовое древо. Каждый человек должен знать о своих корнях, – говорю я уверенным голосом.

Мама понимает, что говорить о моих родовых корнях – значит говорить об отце.

– Больше этого я ничего не знаю, – говорит она спокойным голосом и берет растопленный мед, чтобы залить почти готовую пахлаву.

Я иду в свою комнату и возвращаюсь с картой древнего мира.

– Откуда у тебя эта карта? – спрашивает мама.

– Это карта Луки. Он мне дал на время.

Я говорю, что свою первую книгу хотела бы написать об Армянском нагорье, и для этого мне обязательно нужно съездить в Армению. Мама удивляется еще больше.

– Об Армянском нагорье? Ты хочешь поехать в Армению? – переспрашивает она.

Мама возвращает карту, торопливо хватаясь за противень с пахлавой. Она кладет его в духовку, и кухня наполняется ароматом индийского кардамона. Я понимаю, что мама больше ничего не скажет.

В социальных сетях я разместила свою детскую фотографию с мамой. Быть может, кто-нибудь откликнется? Я отчаянно хватаюсь за любую возможность разыскать своего отца.

После разговора с мамой понятно, что мои мысли прочитаны, и теперь она взяла тайм-аут. Ей нужно время, чтобы обдумать решение, которое она примет вместе с Дани. Все серьезные решения они принимают вместе.

Кажется, обстоятельства складываются в мою пользу. Пока мама размышляет, раздается телефонный звонок, который ставит жирную точку в маминых сомнениях. Звонит мой крестный из Америки, дядя Вилли. Он собирается в Армению.

Перед отъездом в Австрию, по настоянию бабушки Гоар, меня крестили обрядом армянской апостольской церкви. Бабушка утверждала, что крестным может стать человек, воспитанный в лучших традициях нации. Она выбрала талантливого коммерсанта – дядю Вилли. По мнению бабушки, он из ничего мог сделать приличный капитал. Как это ему удавалось – оставалось для всех коммерческой тайной. После таинства обряда крещения на моей шее появилась красивая цепочка с крестиком из золота самой высшей пробы. Мои крестины отмечались с особым шиком, который также можно было отнести к одной из лучших традиций нации. Было много разной малышни. Трехъярусный торт напоминал свадебный. Маленький джаз-оркестр соревновался с веселой ашугской мелодией. Общество взрослых, дружно выпивающих, закусывающих и танцующих, не обращало на нас никакого внимания. Мы бегали по всему ресторану, заглядывая на кухню и в подсобные помещения. В результате американское кружевное платье из белого атласа с розовыми ленточками, подаренное мне крестным, в конце праздничного обеда было испачкано греческими маслинами и аккуратно замазано воздушным кремом по рекомендации пятилетней Манэ. Я очень боялась, что бабушка заметит эту кляксу и рассердится, но все обошлось, и я поверила в то, что с этого дня у меня появился настоящий ангел-хранитель. «Ангел-хранитель должен быть у всякого христианина», – говорила бабушка. Он помогает ему и доносит до отца небесного все его заветные желания.

Вопреки моим опасениям, мой отъезд в Армению решился легко. В Ереван я поеду с мамой. Мама останется со мной всего на недельку, потом вернется в Грац. Наша поездка запланирована на май. Я бы хотела съездить летом, но мама говорит, что Армению нужно увидеть цветущей, и что месяц май для этого самый подходящий.

Старинные английские романы начисто забыты, и мой мозг старательно впитывает только информацию об Армении. С мамой я стараюсь говорить на армянском. Она постоянно исправляет мой, как она считает, неприличный акцент. Я не отчаиваюсь и ухожу к Джимми. Он не делает мне никаких замечаний. Настоящий друг, такой же преданный, как Амелия и Лука. Мы дружим с самого первого дня, как только я появилась в Граце. Моя застенчивость и незнание немецкого их нисколько не смутило. Они быстро подружились со мной, и теперь Лука говорит, что у меня безупречный немецкий. Как только он узнал, что я собираюсь в Армению, сразу же сказал:

– Я видел фильм об Армении. Там красивые горы, и там цветет розовый миндаль.

– И это все, что ты можешь рассказать? – спрашивает Амелия немного вызывающе, но при этом осторожно, так как Лука очень начитан. Он собирает древние карты и копается в античной истории.

Лука смотрит на Амелию пристально.

– Нет, не все. В античности армянские воины побеждали римлян. Тебе об этом ничего неизвестно? – обращается он к ней, и в его глазах появляется искорка лукавства.

Амелия смеется. Она догадывается, что Лука провоцирует ее на спор. Итальянская бабушка Амелии живет в Риме, но даже это обстоятельство не вызывает в ней любопытства к тому, о чем говорит Лука. Ей абсолютно безразличны римские войны. Ее поверхностные знания римской истории могли бы уместиться на страничке с размером в маленькую пиццу, которую она предпочитает всем радостям жизни и считает, что кулинарные рецепты – лучшее, что могли оставить римляне своим преемникам.

Я же думаю о той Армении, где красивые горы и розовый миндаль.

III

В Ереван мы летим ночью, и я ничего не могу разглядеть через толстое стекло иллюминатора. Во время посадки стали появляться тусклые очертания горного ландшафта зданий, мерцающие огоньки города. Мы оказались в новом международном терминале, построенном по европейскому образцу с очень красивым современным дизайном. Вокруг нас тихо, спокойно, никакой суеты. Мы получаем багаж и спускаемся к автостоянке. Нас никто не встречает, так как мама никого не предупредила. Мы останавливаем такси и отправляемся в Эчмиадзин.

– Давно не были в Армении? Откуда приехали? – спрашивает водитель.

Он смотрит дружелюбно, будто знает нас давно.

– Из Австрии, – отвечает мама.

– Ты говоришь по-армянски?

Этот вопрос адресован мне. Я киваю головой: «Да, конечно, я ведь армянка». Мои слова на армянском звучат подчеркнуто важно. Мама улыбается – прежде ей не приходилось слышать от меня ничего подобного.

Водитель оказался разговорчивым. Всю дорогу, пока мы ехали в Эчмиадзин, он рассказывал об Армении, Карабахе, об армянском спюрке.

– Будущее Армении как густой туман, закрывающий горы. Не знаешь, разойдется ли, – произносит он с грустью.

Сравнение с густым туманом мне нравится. Я запоминаю его для своей будущей книги, одна из глав которой вырисовывается по дороге в Эчмиадзин.

Возле нашего дома таксист протягивает нам визитку.

– Возьмите, если нужна будет машина – обращайтесь. Я отвезу вас в любой уголок Армении.

Последующая неделя становится неделей встреч со всеми, кто знал маму и помнил меня маленькой. Мы гуляем по новым кварталам Еревана. Встречаемся с Егише, который так и остался стоять на вернисаже вместе со своими картинами, будто время для него остановилось. В маленьком кафе рядом с вернисажем мы едим лаамаджу(мясные лепешки) и пьем сухое белое вино. Егише все время что-то рассказывает, шутит. Мамины глаза блестят то ли от выпитого вина, то ли от воспоминаний, подогреваемых солнечным светом весеннего дня. Я смотрю на Егише и думаю об отце. Знал ли он его? Был ли знаком? Я притворяюсь, что мне безразлично, о чем они говорят, и со скучающим видом разглядываю прохожих. На самом деле ловлю каждое слово и не слышу даже намека на забытую всеми историю моей мамы.

В монастырь Хор Вирап мы отправляемся вместе с маминой подругой Сатик. Тетя Сатик и мама дружат еще со школы. Они все равно, что родственные души – мама говорит, что у них нет тайн друг от друга. Тетя Сатик живет в Эчмиадзине совсем рядом, на соседней улице, и работает в городском архиве. Мама, судя по всему, возлагает большие надежды не только на дядю Вилли, но и на тетю Сатик. Надежный тыл мне обеспечен.

Возле монастыря, в мрачном подземелье которого по преданию томился Григорий Просветитель, я делаю несколько зарисовок Арарата, до которого рукой подать. Вид на гору великолепен, но меня удивляет пустынный пейзаж: серо-бурая выжженная земля и безлесая холмистость у подножья горы по другую сторону колючей проволоки приграничья. Все это никак не сочетается с прекрасной легендой о Ное. Хочется увидеть чудесную картинку с пронзительно-сарьяновскими красками. Кажется, Арарат все еще ждет, все еще надеется на возвращение армянских абрикосовых садов…

Наша квартира в ереванских Черемушках продана; и после прогулок мы возвращаемся в эчмиадзинский дом, который мама называет тихой гаванью. Здесь действительно безлюдно. Редко какая машина проезжает мимо нашего дома.

Проходя возле старой развалюхи, мама обращает внимание на нищего старика, который сидит рядом с жестянкой из-под консервов. Бросив несколько монет в жестянку, она здоровается.

– Бог добр, бог милосерден, – бормочет старик. – Кто этот старик? – спрашиваю я.

– Это Овсеп. Когда-то был церковным сторожем.

Возле церкви я встречаю Ани. Помню, она была немного озорной, похожей на мальчишку. Повзрослев, Ани нисколько не изменилась. Короткая стрижка, потертые джинсы, футболка. Ани работает в туристической фирме. Она приглашает меня поездить по Армении, рассказывает об интересных туристических маршрутах. Меня радует ее приглашение как вероятная возможность не только посмотреть Армению, но и на какое-то время выйти из-под опеки дяди Вилли и тети Сатик.

Дядя Вилли прилетел из Америки и уже дважды посылал за нами машину. Он совсем не изменился: такой же щедрый, энергичный. Сняв домик в Дилижане, он устраивает шашлычные пикники в чудных садах Агарцина. Его дочь Манэ, та самая пятилетняя девочка, которая оказалась самой смышленой на моих крестинах, готовится к замужеству. Ей восемнадцать, жених, Арман, постарше. Арман соответствует абсолютно всем критериям завидного жениха – хорош собой, образован, воспитан, богат. Его родители относятся к Манэ как к родной дочери. По-моему, дядя Вилли счастлив. Он спрашивает, не собираюсь ли я замуж. Я отвечаю, что даже не думаю об этом и пока что собираюсь поступать в университет. «Похвально, похвально, – говорит дядя, обращаясь к маме. – Нара, какая серьезная у меня крестница».

Мама улыбается. Она смотрит на Манэ с удивительной нежностью, будто вспоминает свои восемнадцать лет…

В моем блокноте появляются первые пометки для будущей книги, но главное, ради чего я приехала в Армению, остается по-прежнему тайной. Никто не спрашивает маму о моем родном отце. Возле храма, духовной семинарии или в городском сквере я всматриваюсь в строгие лица священнослужителей, торопливо проходящих мимо. Как только мама отправляется в аэропорт – я переворачиваю все вверх дном. Я похожа на отчаявшегося преступника в поисках потерянной улики. Я с жадным любопытством рассматриваю семейные фотографии. Среди них множество незнакомых лиц. Каждую фотографию я переворачиваю в надежде увидеть хоть какую-нибудь запись на обратной стороне. Среди этих фотографий я ищу только одну – высокого красивого мужчину в черной сутане с капюшоном. Ищу и не нахожу, как и не нахожу ни одного отзыва на свою фотографию в интернете. Я начинаю сомневаться в том, что похожа на отца пепельным цветом волос и серыми глазами.

IV

Ани приглашает меня на юг Армении. Это не только поездка на все дорожнике, но и коротенькие велоэкскурсии. Я обожаю ездить на велосипеде, поэтому соглашаюсь не раздумывая. Нас четверо. Господин Вагнер из Германии, Ани, водитель и я. Вагнер – историк. Когда он узнал о сенсационных раскопках, ему захотелось увидеть сохранившиеся следы древней цивилизации. Он много читал об Армении, но никогда здесь не был.

Первая остановка – озеро Севан. Его мы объезжаем на велосипедах, любуясь синей гладью воды, белыми чайками и сосновым лесом. Кататься на Севане одно удовольствие. Особенно с утра, когда солнце только выходит из-за гор.

Потом мы пересаживаемся в машину и едем в Ехегнадзор. Я делаю зарисовки в своем блокноте, чтобы ничего не пропустить. Мы проезжаем Селимский перевал. Внизу цветочная долина, покрытая нежными весенними цветами. Это Великий шелковый путь, который когда-то проходил через Армению. Хочется превратиться в одну из птиц древности, сопровождающих нагруженные шелками караваны верблюд, и полететь… Верблюды на рисунке получаются не ахти какие, а вот караван – сарай с гербом рода Орбелянов по-моему удался.

Маршрут необычен. Ани показывает нам забытые глухие места, которые теряются во времени. Дорога все время сворачивает от основной трассы, и мы оказываемся в непроходимых зарослях. Кажется, здесь тупик. Но эти ощущения обманчивы. Впереди, буквально через несколько метров, открывается потрясающий вид на возвышенность, куда надо взобраться по крутой тропинке, чтобы прикоснуться к старой полуразрушенной часовне или средневековому храму. Виноградники сменяются табачными плантациями, абрикосовые сады – яблоневыми. Нас удивляет контрастность пейзажей. В мозаике Армянского нагорья не всегда преобладает зеленый цвет. Цветущие долины неожиданным образом обрываются отвесными обрывами и скалами. Мы проезжаем размытые контуры старинных городов, ищем родник или речку, чтобы передохнуть и посидеть в тени вековых деревьев. Здесь не только прохладно, но и очень тихо. Ани рассказывает историю княжества Орбелянов. Я выступаю в роли переводчика для господина Вагнера. В лесной тишине кажется слышен цокот копыт приближающейся конницы царской свиты…

До Татевского монастыря добираемся по канатке. Мы летим над пропастью всего двенадцать минут и попадаем в средневековый монастырь. Господин Вагнер, кажется, впечатлен. Армению можно объездить всего за несколько дней, но рассказ о ней становится бесконечным. Возле хачкаров трудно подобрать слова. Как объяснить, что такое армянский крест-камень? Это так же невозможно, как и найти объяснение армянской миниатюрной живописи. Кажется, в них присутствует незримая чудотворность древности.

Во дворе монастыря я замечаю двух священников. Я всматриваюсь в их лица с надеждой увидеть высокого сероглазого мужчину в черной сутане с капюшоном. Всякий раз, когда я оказываюсь возле храма и вижу священнослужителей, я незаметно, исподволь начинаю их разглядывать.

После трехдневного путешествия по югу Армении, я возвращаюсь обратно в «тихую гавань». Я рассматриваю зарисовки на страничках своего блокнота. Вот цветущее миндальное дерево, одиноко стоящее над обрывом. Дерево покрыто нежно-розовыми цветками, пахнущими миндалем. По преданию оно выросло из косточки, принесенной ветром откуда-то издалека. Ветер рассказало лесной фее, которая ночью появляется возле дерева, а наутро исчезает с цветком миндаля.

V

Я решаюсь подойти к церковному сторожу Овсепу и расспросить его о семинаристе, который учился здесь двадцать лет тому назад. Я называю имя и фамилию. Старик удивленно смотрит на меня. Он всеми забыт и никому не нужен. Милостыню еще подают, но никто ни о чем не спрашивает. Все куда-то торопятся. Он долго пытается кого-то вспомнить, так долго, что я начинаю терять терпение и собираюсь уже уходить. Он, немного смущаясь, говорит:

– Я стал таким старым, что боюсь что-то перепутать. А есть ли у тебя его фотография? Лица семинаристов я помню лучше, чем имена.

– Он очень красивый, – говорю я.

– Они все красивые, доченька, все. А почему бы тебе не спросить в самой семинарии? Может быть, там тебе помогут?

– В семинарии? – переспрашиваю я.

Овсеп смотрит на меня сочувственно, он бы рад помочь, да не может вспомнить.

Я иду к Ани и рассказываю ей совершенно другую историю о семинаристе, спрашиваю, сможет ли она разузнать о нем что-нибудь в семинарии. Ани тут же звонит знакомому Айку. Тот звонит еще кому-то и говорит, что через день все разузнает. Я возвращаюсь домой и еще издали замечаю машину дяди Вилли. Он приехал, чтобы отвезти меня в Дилижан.

– Крестница, дорогая, где ты пропадаешь? Мама звонила, беспокоится. Почему не отвечаешь на звонки?

Я беру телефон и понимаю, почему тот молчит. Забыла перезарядить. Кажется, я становлюсь рассеянной.

– Садись в машину, по дороге все расскажешь.

С дядей Вилли спорить бесполезно, и я послушно сажусь в машину. По дороге рассказываю о своей поездке на Севане, но мысли мои очень далеки. Я хочу спросить крестного о том, что меня тревожит.

– Знаете, кого я случайно встретила, дядя Вилли? – перевожу я незаметно разговор.

– Кого?

– Маминого знакомого священника. Они были знакомы, когда тот учился в духовной семинарии. Не помню, как его зовут, но вы-то, наверное, знаете его.

– Священника? Нет, не припомню. Никогда не видел Нару в обществе семинаристов или каких-либо духовных лиц. Она ведь и в церковь особенно не ходила, не любила и посмеивалась над твоей бабушкой.

Дядя Вилли был искренен, и в этом я не сомневалась.

Позвонила Ани. Сказала, что среди семинаристов духовной семинарии не было ни одного с такой фамилией и именем. «Как же так?», – спрашиваю я себя и не нахожу ответа. Неужели история с моим отцом не более чем выдумка? Я совершенно запуталась. Сторож Овсеп тоже не мог его вспомнить, а дядя Вилли о нем ничего даже не слышал. Решив обратиться к тете Сатик, я придумала очередную историю, в которой разыскивался дядя моей подруги. Тетя Сатик ничуть не удивилась. Она работала в городском архиве, а потому к ней часто обращались с подобными просьбами.

На следующий день вместе с кастрюлей толмы она принесла список «подозреваемых». Но и среди них не было ни одного священника. Двоих она знала лично с самого детства. И пока мы ели толму, рассказывала о них, называя одного неудачником, другого – дебилом. Я почти ничего не слышала. Мои уши стали ватными, мне казалось, что я оглохла.

– Ты что, не слышишь, что говорю?

У тети Сатик встревоженный взгляд.

От острого взгляда ее карих глаз я мгновенно прихожу в себя.

– Скучаю по дому, – говорю я первое, что приходит мне на ум и начинаю рассказывать о староанглийских розах за окном моей спальни.

Тетя Сатик готовит кофе, ставит фрукты на стол. Я прошу ее достать саженцы миндаля. Для Луки.

– Конечно, конечно, – вздыхает она, улыбаясь.

Перед отъездом я захожу в храм, чтобы напоследок зажечь свечи. Сколько раз я загадывала свое желание в надежде на то, что мой ангел-хранитель донесет его до отца небесного. Но этого почему-то не случилось. Теперь капелька горящего воска напоминает мне прозрачную слезу. Я достаю из сумки розового ослика и оставляю его возле главного алтаря. Я поворачиваюсь, чтобы выйти из храма, как вдруг слышу строгий голос бабушки: «Какая же ты упрямая ишачка! Не иначе как в своего отца, в кого же еще?»…

Content

Гаяне Аветисян
Танго вдвоем. Сборник рассказов

Танго вдвоем

Бархатный дождь

Цветы чертополоха

Эльфы и бабочки

Как в старые времена

Лучшая из профессий

Обида

Пение ангелов

Сицилийский штрих

Улица

В горах

В окрестностях Мегри

Здесь цветет миндаль