На языке мертвых (Антология)

Святослав Логинов

Какой ужас!

Как ни прискорбно об этом говорить, но следует признать, что отечественное литературоведение безусловно и полностью обошло своим вниманием феномен литературы ужасов. Сама литература существует, имея в арсенале произведения, которые смело можно назвать гениальными, но литературоведение, и официозное, и андеграунд, и даже самопальная критика не предпринимают абсолютно ничего, чтобы хоть как-то теоретически осмыслить данное явление. Поэтому мне придется взвалить на свои плечи нелегкий труд первопроходца.

Не мудрствуя лукаво, сразу перечислю некоторые основные моменты, которые характеризуют литературу ужасов, и, хотя не являются общепринятыми нормами «хорора», тем не менее совершенно необходимы для создания по-настоящему страшного произведения.

Прежде всего читатель должен ассоциировать себя с героем произведения. Каких бы страхов ни наворочал автор, читатель не будет испуган, если не представляет себя на месте героя. При этом герой может ничуть не напоминать читателя и даже вовсе не быть человеком. Достаточно вспомнить шефнеровское:

В том зале средь дымящихся ветвей,

Среди горящих листиков осенних

Метался одинокий муравей

И от огня искал себе спасенья.

И вот уже продирает жутью при виде случайной и бессмысленной гибели — кого? — муравья!

Второй, еще более важный фактор: обыденность происходящего. Ужасы, происходящие в экзотической обстановке, являются как бы частью этой обстановки и уже не пугают. Довольно тяжело ассоциировать себя с отважным путешественником, продирающимся через амазонскую сельву. И когда встречная анаконда начинает этим героем питаться, читатель воспринимает это всего лишь как очередное приключение, а вовсе не как событие страшное, вызывающее дрожь. Иное дело, если эта же самая анаконда появляется в вашей квартире, грубо нарушая мирное течение жизни.

Замечательно пользовался приемом вторжения жути в обыденное Николай Васильевич Гоголь. Вспомним, как начинается повесть «Страшная месть». Казаки плывут по Днепру, а на берегу, на кладбище, встают из гробов покойники, рвут неимоверно отросшими ногтями грудь, стонут: «Душно мне, душно!» А казаки, почитай, что и не обращают внимания на происходящее. Каждый занимается своим делом — одни плывут, другие стонут. И вот в этой обыденности и заключен самый ужас, душа читателя наполняется леденящим предчувствием событий столь ужасных, что по сравнению с ними встающие из гробов покойники оказываются событием ординарным, ничем не выдающимся.

Собственно говоря, требование обыденности, неосознанно понимаемое авторами, превращает большинство романов, написанных в стиле «хорор», в скучноватые бытовые романы, сдобренные небольшим количеством «ужасных» событий. Происходит это оттого, что читателя невозможно слишком долго держать в напряжении, и, значит, автору требуются ни к чему не обязывающие отступления. По большому счету, идеальным произведением в стиле «хорор» оказывается короткий рассказ. Краткая преамбула, очерчивающая привычный бытовой фон и знакомых людей в этом интерьере, затем туда вторгается нечто, напускает читателю холода в штаны, после чего рассказ благополучно заканчивается. Однако или из-за неумения кратко познакомить читателя с героем, по отношению к которому требуется чувство сопереживания, либо просто из меркантильных соображений, абсолютное большинство авторов такого рода литературы растягивают свои рассказы до нескольких сот страниц.

Следующим почти необходимым условием оказывается «виновность» героя. Это вовсе не означает, что герой получает по заслугам, однако, первотолчком к началу событий обязательно должны служить какие-то действия главного персонажа. У того же Гоголя в повести «Вий» Хома Брут, сначала слишком удачно припомнивший молитву, а затем сумевший подобрать полено, своим ударом положил начало цепи событий, приведших к его собственной гибели. Общая мораль всех подобных произведений: «А нечего было искать приключений на собственную голову». Покатался на ведьме — и хватит, а до смерти-то зачем загонять? Отчасти подобный подход оправдан, ибо смертельная опасность, вызванная собственным неосторожным поступком, пугает куда сильнее, нежели изначально заданная фатальная обреченность. Вдвойне обидно умирать из-за единого неаккуратного движения, инстинкт самосохранения бушует в данном случае сугубо, и читателю становится особенно неуютно от такого рода текста. Даже в тех случаях, когда фатальный исход задан изначально, читателю кажется, что пострадавший все же вызвал беду каким-то неосторожным поступком. Достаточно вспомнить первые страницы «Мастера и Маргариты» — и уже не избавиться от ощущения, что не заговори Берлиоз со странным незнакомцем, то не было бы и трагических событий третьей главы. Впрочем, начало «Мастера и Маргариты» лишь внешне кажется написанным в жанре «хорор», на самом деле Булгаков вовсе не ставил своей целью напугать читателя и потому со спокойной совестью мог исповедовать религиозный фатализм.

«Виновность» персонажа приводит разом к двум следствиям:

а) неотвратимость приближения того страшного, что было вызвано исходным поступком;

б) моральная обреченность персонажа.

То есть герой книги, не будучи осужден провидением и, как бы имея шансы на спасение, тем не менее обречен в силу сложившегося положения вещей. Казалось бы, разница едва заметна, однако именно здесь пролегает тонкая грань, отделяющая полную безнадежность от неистовой надежды приговоренного к казни на помилование в самую последнюю секунду на краю эшафота. Человека в состоянии полной безнадежности уже ничем не напугаешь.

Весьма непростые отношения у литературы ужасов со временем. С одной стороны, ужас всегда внезапен, но с другой — ничто так не способствует усилению страха, как долгое выматывающее ожидание. Обе эти тенденции в полной мере представлены в литературе ужасов.

Вспомним, какие эволюции совершает страх в уже упоминавшейся повести Н.В.Гоголя «Вий». Сначала следует довольно долгий зачин, живописующий вполне реалистические нравы бурсаков (обыденность обстановки и появление знакомого персонажа, идентификация с которым для читателя не составляет ни малейшего труда). Затем — долгое нагнетание еще неосознанного ужаса, когда Хому вынуждают читать возле гроба панночки, с которой явно не все чисто. И наконец, когда мера терпения перейдена, следует одна короткая фраза: «Она приподняла голову…» Страх, как говорится, долго запрягает, да быстро ездит.

Немедленно после этого накал ужаса снижается. Читатель просто физически неспособен долго находиться в напряжении и после первого сладостного испуга следует ремиссия, бояться более нет мочи. Герой мечется, панночка летает по воздуху, а читатель не то чтобы позевывает, а просто читает с интересом, как всякую иную книгу.

Затем вновь начинается нагнетание боязни. Обреченность главного героя иллюстрируется его отчаянными попытками бежать куда глаза глядят. Бесполезное занятие — уж мы-то знаем! — никуда он не денется… С самого начала Николай Васильевич предупредил, что читать Хоме у гроба три ночи. А это значит, что страху некуда торопиться, лишь на третью ночь возьмется он за дело как следует.

И вновь начинается неторопливое нагнетание страха, завершающегося словами: «Приведите Вия! Ступайте за Вием!». Собственно, это и есть конец повести, а пара заключительных страниц — всего лишь оправдания перед строгим читателем, который может быть недоволен столь несерьезной темой. Вспомним, что неистовый Виссарион таки обругал Гоголя за «неудачу в фантастическом».

Отсутствие концовки также весьма характерно для хорора. Формально концовка может быть любой: герой может погибнуть, как Хома Брут, или спастись, подобно герою повести А.К. Толстого «Семья вурдалаков», — все это уже не имеет никакого отношения к задаче повествования напугать читателя. Кстати, обратите внимание: и «Вий», и «Страшная месть», и даже «Искуситель» господина Загоскина — небольшие повести, поскольку, повторяю, самый метод литературы ужасов не выдерживает сколько-нибудь длительного повествования.

Отметим также, что с точки зрения страха все эти произведения являются не вполне совершенными: по два леденящих момента в повестях Гоголя, единственное страшное место у А.К. Толстого (та сцена, где старый вурдалак, поддев колом, швыряет своего внука вслед убегающему герою). Страшные повести других русских писателей прошлого века вообще не выдерживают критики с рассматриваемой точки зрения. Это равно касается повестей Загоскина «Искуситель» и «Концерт бесов», Одоевского «Орлахская крестьянка», Погорельского «Лафертовская маковница». В этих произведениях грубо нарушены сформулированные выше принципы создания «хорора» и посему, несмотря на все старания авторов, повести их остаются не более чем просто любопытными.

Разумеется, узко очерченный жанр требует для решения своих задач специфических литературных методов. Вялое течение времени не выдерживает авторской экспрессии, литература ужасов, простите за парадокс, немедленно гибнет, как только неосторожный автор начинает наворачивать один ужас на другой. Подлинный страх всегда один. Стоит Гоголю (я специально апеллирую к имени величайшего из российских писателей) поддаться искушению и написать нечто вычурное — и страх исчезает. Там, где по-настоящему страшно, Гоголь предельно краток: «Она приподняла голову…»

Тем более недопустимо употребление «сильных» слов, таких как: вдруг, страшный, ужасный. Подобные выражения предупреждают читателя, что его собираются пугать, а поскольку реальной опасности в чтении книжки нет, то все дальнейшие авторские потуги пропадают втуне. Читатель должен сам произнести в душе своей: «Страшно то как!» Опытные рассказчики страшилок прекрасно знают это и рассказывают свои истории скучным тоном и с отсутствующим видом, оставляя слушателя наедине с потусторонним. В крайнем случае запретное слово может относиться к чему-то совершенно второстепенному и, прозвучав в контексте, отраженным светом подействовать на психику читателя: Впрочем, это уже специфика писательской кухни — не будем выдавать секреты.

Как непревзойденный образец литературы ужасов не могу не привести известнейшую народную сказку «Медведь на липовой ноге». В данном вопросе я совершенно серьезен, сказка действительно представляет собой эталон литературы такого рода. Неспешный, типичный для бытовой сказки зачин, знакомые персонажи, с которыми несложно идентифицироваться. Фактор виновности — если бы старик не тронул медведя, то и медведь бы не тронул старика. Привычный антураж: дед и баба сидят дома, занимаются домашними делами. И — медленное, неспешное приближение страха:

Скырлы, скырлы,

На липовой ноге,

На березовой клюке…

И обреченность — дверь оказывается незакрыта, а медведь идет, зная, куда и зачем. Фатальная обреченность подчеркивается сверхзнанием — мало ли что может скрипеть в ночи! — однако старуха безошибочно говорит: «Медведь идет». А двери закрывать уже поздно и поздно прятаться под лавки — от возмездия не спрячешься: вольно было топором махать.

Замечательно, что старуха также задействована в планах медведя, она тоже виновата:

Одна баба не спит,

На моей коже сидит,

Мою шерсть прядет,

Мое мясо варит…

Варят мясо живого — ныне живущего! — существа, и эта дополнительная, буднично названная жуть окончательно парализует слушателя.

Особенно тягучими и вязкими оказываются последние секунды. Медведь уже в сенях — и именно в это время, подчеркивая неумолимость фатума, рефреном звучит: «Скырлы, скырлы…» И ничто не происходит «вдруг», и ни разу не сказано слово «страшный». Зато страшно, по-настоящему страшно малолетнему слушателю, хочется забиться под одеяло и замереть от сладкого ужаса.

Особо отмечу общий для всего «хорора» необязательный конец сказки. В одних записях медведь съедает обидчиков, в других — рассказчик своею волей спасает героев, заставляя медведя провалиться в подпол. Последняя концовка особо показывает, что герои были обречены, и автору пришлось прибегнуть к помощи deus ex machina.

В русской литературе я не знаю более блестящего образца «хорора». Приходится признать, что даже Гоголь проигрывает народному гению.

В современной литературе «хорор» располагается непосредственно рядом с фантастикой (по большей части ненаучной) и довольно сильно покрывается ее полем. Ничего страшного в этом нет, надо лишь помнить о специфике направления. Кроме того, приходится признать, что не только литературоведение обошло своим вниманием монструозное дитя детских страшилок, но и писатели также не баловали вниманием популярный жанр. Единственное известное мне произведение, полностью отвечающее требованиям жанра, — небольшой рассказ А. Саломатова «Кузнечик». Прошу отметить — опять-таки рассказ. Возможно, причины упадка «хорора» кроются не в его особенностях, а в общем тяжком положении рассказа в современном книгоиздании.

В любом случае жаль, что это произошло. Так хочется страшненького…

Готческие новеллы современных авторов

Роберт Блох

Вдали от всех[1]

Поезд прибыл с опозданием, и, наверное, перевалило за девять, когда Натали поняла, что осталась одна на пустой платформе хайтауерской станции.

Здание заперли на ночь — здесь был полустанок, а не город. Натали растерялась. Она надеялась, что ее будет встречать доктор Брейсгедл. Перед тем как покинуть Лондон, Натали отправила дяде телеграмму, сообщив время прибытия. Но поезд опоздал, и, возможно, дядя, не дождавшись ее, ушел.

Натали неуверенно осмотрелась и, заметив телефонную будку, приняла решение. Последнее письмо доктора Брейсгедла она положила в кошелек, на конверте был указан адрес и номер телефона. Девушка покопалась в сумке, на ощупь нашла письмо и подошла к будке.

Звонок создал много, проблем. Сначала оператор никак не мог наладить связь, потом пошли гудки на линии. Через мутное стекло будки она заметила темные холмы. Быстрый взгляд на них подсказал причину затруднений. Прежде всего, напомнила себе Натали, это западная провинция. Условия, должно быть, примитивные…

— Алло, алло!

Сквозь шум и треск на линии появился женский голос. Гудки оборвались. Женщина почти кричала, пробиваясь через фон, в котором сливалось несколько других голосов. Натали склонилась вперед и четко произнесла:

— Это Натали Риверс. Скажите, доктор Брейсгедл дома?

— Кто, вы говорите, звонит?

— Натали Риверс. Я его племянница.

— Кто его, мисс?

— Племянница, — повторила Натали. — Скажите, я могу с ним поговорить?

— Одну минуту.

Последовала пауза, в течение которой поток голосов в трубке усилился и заполнил все пространство. Но потом на фоне невнятной болтовни Натали услышала звучный мужской голос.

— Доктор Брейсгедл у телефона. Милая Натали, какая неожиданная радость!

— Неожиданная? Но я отправила вам сегодня телеграмму из Лондона.

Почувствовав в голосе колючие нотки раздражения, Натали глубоко вздохнула и задержала дыхание.

— Значит, она не пришла?

— Боюсь, что наша почта оказалась не на высоте, — ответил доктор Брейсгедл, сопроводив заявление сдавленным извиняющимся смешком. — Твоя телеграмма не пришла. Хотя, наверное, ты ее и посылала.

Он снова тихо хохотнул.

— Где ты, моя милая?

— На станции Хайтауер.

— Ах, дорогая. Это же совсем в другой стороне.

— В другой стороне?

— От семейства Питерби. Они позвонили мне прямо перед тобой — минуты три назад. Какая-то глупая чушь об аппендиците, хотя я уверен, случай окажется простым расстройством желудка. Но я обещал отправиться к ним — знаешь, все-таки возможно обострение.

— Вы хотите сказать, что к вам по-прежнему обращаются за помощью?

— Это печальная необходимость, моя милая. В наших краях не так уж много докторов. К счастью, здесь мало и пациентов.

Доктор Брейсгедл засмеялся, но тут же успокоился.

— Теперь слушай меня. Оставайся на станции. Я сейчас отправлю к тебе мисс Пламмер, и она привезет тебя домой. У тебя много багажа?

— Только дорожная сумка. Остальное привезут с домашними вещами на корабле.

— На корабле?

— Разве я вам об этом не писала?

— Да-да, все верно, ты писала. Впрочем, какая разница. Мисс Пламмер уже отправляется к тебе.

— Я буду ждать на платформе.

— Что-что? Говори громче, я плохо тебя слышу.

— Я говорю, что буду ждать на платформе.

— Хорошо.

Доктор Брейсгедл внезапно рассмеялся.

— Тебя здесь ждет вся наша компания.

— Может быть, я вам помешаю? Все-таки вы меня не ждали…

— Не беспокойся об этом. Им давно пора уходить. А ты подожди мисс Пламмер.

Телефон щелкнул, и Натали вернулась на платформу. Легковой автомобиль появился удивительно быстро, затормозив у самых рельсов. Высокая худощавая женщина с седыми волосами, одетая в мятую форменную одежду белого цвета, вышла из машины и помахала Натали.

— Поторапливайся, милая, — крикнула она. Это я, пожалуй, положу назад.

Схватив сумку, она потащила ее к задней дверце машины.

— Теперь залезай — и поедем!

Едва дождавшись, пока Натали закроет дверь, грозная мисс Пламмер завела мотор, и машина выехала задним ходом на дорогу.

Стрелка спидометра тут же рванулась к семидесяти. Натали вздрогнула, и мисс Пламмер мгновенно заметила ее волнение.

— Ты меня извини, — сказала она. — Но доктора вызвали, а я не могу отсутствовать слишком долго.

— Ах да. В доме гости. Он говорил мне.

— Прямо так и сказал?

Мисс Пламмер резко свернула на перекрестке, шины завизжали, и девушка испугалась по-настоящему. Чтобы заглушить страх, Натали решила продолжить беседу.

— А что за человек мой дядя? — спросила она.

— Разве ты никогда его не видела?

— Нет. Мои родители перебрались в Австралию, когда я была совсем ребенком. Это моя первая поездка в Англию. Фактически я впервые покинула Канберру.

— А где семья?

— Два месяца назад они погибли в автокатастрофе, — ответила Натали. — Доктор не рассказывал вам?

— Боюсь, что нет. Знаешь, я долгое время была с ним в разлуке.

Мисс Пламмер закашлялась, и машина дико завиляла по дороге.

— Автокатастрофа, да? Некоторым людям нечего делать за рулем. Вот что говорит наш доктор.

Она обернулась и посмотрела на Натали.

— Я так понимаю, что ты к нам надолго, правда?

— Да, конечно. Он написал мне, когда его назначили опекуном. Поэтому я и интересуюсь, что он за человек. Об этом трудно судить по письмам.

Худощавая женщина молча кивнула, но Натали решила довериться ей.

— Честно говоря, я немного раздражительна. Я никогда раньше не общалась с врачами-психиатрами и не знаю, как себя вести.

— Не общалась? Тебе очень повезло.

Мисс Пламмер передернула плечами.

— В свое время я знавала нескольких. И если ты спросишь меня, все они немного зануды. Хотя должна сказать, доктор Брейсгедл один из лучших. Такой, знаешь, добрый. Много чего разрешает…

— Я так понимаю, он все еще практикует?

— По его профилю больных всегда хватает, — ответила мисс Пламмер. — Особенно среди состоятельных людей. Я уговорила твоего дядю немного обставиться. Дом и все прочее — да ты сама увидишь.

Автомобиль описал тошнотворную дугу и влетел в арку внушительных ворот. Широкая аллея вела к огромному дому, который одиноко стоял среди густого парка. Через жалюзи окон пробивались слабые полоски света, но даже при таком освещении Натали удалось рассмотреть витиеватый фасад дядюшкиного дома.

— Какая прелесть, — тихо прошептала она.

— Что ты говоришь?

— Гости… субботний вечер. А я совершенно грязная после поездки.

— Можешь об это не беспокоиться, — проворчала мисс Пламмер. — Здесь нет строгих правил. Так мне сказал доктор, когда я сюда попала. Этот дом стоит вдали от всех других домов.

Она закашлялась и тут же затормозила. Автомобиль резко остановился перед внушительным черным лимузином.

— Вылезай, девочка!

Мисс Пламмер проворно достала сумку с заднего сиденья и понесла ее наверх по ступеням. Кивнув Натали через плечо, она остановилась у двери и начала искать ключ.

— Стучать бесполезно, — объяснила она. — Нас никто не услышит.

Дверь открылась, и ее слова подтвердились. Шум голосов, который Натали посчитала за помехи в телефонной линии, шквалом вырвался из коридора. Она нерешительно остановилась у входа, но мисс Пламмер закричала:

— Живее, живее, милочка!

Натали покорно вошла, и, когда за ней закрылась дверь, она прищурила глаза от яркого света.

Они стояли в длинной и странно пустой прихожей. Прямо перед ними начиналась лестница, в углу между перилами и стеной виднелись стол и кресло. Слева находилась темная, обшитая кожей дверь, которая, видимо, вела в приемный кабинет доктора. На ней висела небольшая латунная табличка с его именем. Окна закрывали тяжелые шторы, за которыми угадывались жалюзи, уже опущенные на ночь. Справа начиналась огромная гостиная, и оттуда неслись звуки веселой вечеринки.

Натали подошла к ступеням, ведущим в зал, и через открытую дверь окинула взглядом помещение. Около дюжины гостей толпились у большого стола, беседуя и жестикулируя с воодушевлением близких знакомых. Это же подтверждали их отношения и огромная шеренга бутылок на столе. Внезапный взрыв смеха и визга свидетельствовал о том, что по крайне мере один из гостей злоупотребил гостеприимством доктора и перебрал спиртного.

Натали торопливо миновала дверь, стараясь остаться незамеченной, затем обернулась к мисс Пламмер, которая должна была нести ее сумку. Мисс Пламмер действительно шла за ней, но в ее руках ничего не было. Когда Натали подошла к лестнице, строгая женщина укоризненно покачала головой.

— Ты же не хочешь идти наверх прямо сейчас? — сказала она. — Войди в зал и представься.

— Мне кажется, я сначала должна принять душ и привести себя в порядок.

— Хорошо, я пойду и приготовлю для тебя комнату. Доктор не давал мне никаких указаний, ты же знаешь.

— Да, действительно, это не так важно. Но мне бы хотелось помыть…

— Доктор вернется с минуты на минуту. Так что лучше подожди его.

Мисс Пламмер схватила Натали за руку, быстро и проворно протащила ее по коридору, и испуганная девушка оказалась в освещенном зале.

— Это племянница доктора, — громко объявила мисс Пламмер. — Перед вами мисс Натали Риверс из Австралии.

Несколько голов повернулось в их сторону, хотя голос мисс Пламмер едва различался в шуме общей беседы. Низенький полупьяный толстяк поспешил к Натали, размахивая бокалом.

— Неужели прямо из Австралии?

Он протянул ей свой бокал.

— Тогда вы, наверное, томитесь от жажды. Вот, возьмите. А я себе еще налью.

Прежде чем Натали успела ответить, он повернулся к ней спиной и снова нырнул в толпу людей у стола.

— Майор Гамильтон, — шепотом сообщила мисс Пламмер. — Милейшая душа, надо сказать. Но боюсь, что он уже слегка пьян.

Мисс Пламмер отошла, и Натали неуверенно посмотрела на бокал в своей руке. Она не знала, что с ним делать.

— Позвольте мне.

К ней подошел высокий, седой и очень представительный мужчина с черными усами. Он вежливо принял бокал из ее пальцев.

— Благодарю вас.

— Не за что. Прошу извинить нашего майора. Дух вечеринки, сами понимаете.

Он кивнул, указывая на женщину с чрезмерным декольте, которая оживленно щебетала с тремя смеющимися мужчинами.

— Но так как это в некотором роде прощальное торжество…

— Ага, вот вы где!

Толстяк, которого мисс Пламмер назвала майором Гамильтоном, возник опять и вышел на орбиту вокруг Натали с новым бокалом и новой улыбкой на ярко-красном, лице.

— Я вернулся, — сообщил он. — Прямо как бумеранг, правда?

Майор громко расхохотался.

— Я говорю, это же у вас в Австралии делают бумеранги? О, я достаточно насмотрелся на вас, австралийцев, в Галлиполи. Конечно, это было давно, задолго до вашего рождения, смею сказать…

— Прошу вас, майор.

Высокий мужчина улыбнулся Натали. Его присутствие успокаивало. Он казался до странности знакомым. Натали задумалась о том, где могла видеть его раньше. Он подошел к майору и забрал из его рук наполненный бокал.

— Вы только посмотрите… — брызгая слюной, закричал майор.

— Вам уже хватит, приятель. Еще немного — и надо будет уходить.

— Тогда последнюю, на дорожку…

Майор осмотрелся, его руки взметнулись вверх в призыве.

— Кто еще хочет выпить?

Он сделал бросок к своему бокалу, но высокий мужчина уклонился от выпада. Еще раз одарив Натали улыбкой, он приблизился к майору и что-то серьезно зашептал ему на ухо.

Майор по-пьяному преувеличенно закивал головой.

Девушка осмотрела зал. Кроме пожилой женщины, которая одиноко сидела на стуле у пианино, на нее никто не обращал внимание. Пристальный взгляд старухи заставлял чувствовать себя незваной гостьей. Натали торопливо отвернулась и перевела взор на женщину с декольте. Она снова вспомнила о своем желании сменить платье и поспешила к выходу, чтобы найти мисс Пламмер.

Пройдя через зал, девушка вернулась к лестнице.

— Мисс Пламмер! — позвала она.

Никто не отозвался.

Уголком глаза она заметила полоску света в кабинете дяди.

Внезапно дверь открылась нараспашку, из комнаты вышла мисс Пламмер, и в ее руках были ножницы. Натали хотела окликнуть ее, привлечь внимание, но суровая дама быстро умчалась в другом направлении.

Да, сказала себе Натали, люди здесь немного странные. Но может быть, виной всему вечеринка? Она хотела догнать мисс Пламмер, но остановилась у открытой двери в кабинет доктора.

Натали с любопытством заглянула в приемную своего дяди.

Это был уютный кабинет со множеством книжных шкафов. В центре комнаты располагались массивные кожаные кресла, в углу у стены находилась терапевтическая кушетка, около нее стоял большой стол из красного дерева. На нем ничего не было, кроме телефона, из-под которого змеился тонкий коричневый провод.

Провод чем-то обеспокоил Натали, и она, сама того не ожидая, вошла в кабинет, чтобы рассмотреть стол и коричневый шнур телефона.

Только потом она поняла, что встревожило ее. Конец провода был отрезан от розетки на стене.

— Мисс Пламмер! — прошептала Натали, вспомнив ножницы в руках эксцентричной дамы. Но зачем она испортила телефонный шнур?

Натали резко обернулась и увидела, что в дверях появился высокий представительный мужчина.

— Телефон больше не понадобится, — сказал он, угадав ее мысли. — Кажется, я уже говорил вам, что у нас прощальное торжество.

Он сдавленно хохотнул, как бы извиняясь. Натали опять почувствовала что-то неуловимо знакомое в этом человеке, но теперь ей удалось разобраться в своем чувстве. Она слышала этот сдавленный смех по телефону, когда звонила сюда со станции.

— Вы, наверное, решили подшутить надо мной! — догадалась она. — Вы доктор Брейсгедл, правда?

— О нет, моя милая.

Он покачал головой и прошел мимо нее в комнату.

— Просто никто здесь вас не ждал. Мы уже хотели уходить, когда позвонили вы… И надо было что-то отвечать.

Наступило молчание.

— Где же мой дядя? — наконец спросила Натали.

— Да вот же, рядом.

Натали долго стояла и смотрела вниз на то, что лежало между кушеткой и стеной. Просто чудо, что она смогла это вынести.

— Ужасно, отвратительно, кивнув, согласился мужчина. — Все произошло очень неожиданно… Я хотел сказать: возможность появилась внезапно. К тому же им захотелось выпить…

Его голос стал глуше, и Натали отметила, что шум вечеринки затих. Она взглянула на дверь и увидела их. Они стояли в проеме и смотрели на нее.

Их шеренга раздвинулась, и в кабинет быстро вбежала мисс Пламмер. Поверх ее измятого, не по росту большого больничного халата была нелепо наброшена меховая шаль.

— Ах, миленькая! — вздохнула она. — Ты все-таки его нашла!

Натали кивнула и шагнула вперед.

— Вы должны что-то сделать! — взмолилась она. — Пожалуйста!

— Конечно, ты же еще не видела остальных, — ответила мисс Пламмер. — Они там — наверху. Весь штат нашего доктора. О-о, это потрясающее зрелище!

Мужчины и женщины тихо входили в комнату. Они молчали, и в их глазах была печаль.

Натали повернулась к ним, протягивая руки.

— Ну почему? — закричала она. — Это могли сделать только сумасшедшие! Вам всем место в психиатрической лечебнице!

— Ах, бедное дитя мое, — проворчала мисс Пламмер, быстро закрыв и заперев за собой дверь в комнату, когда остальные двинулись вперед. — Но это же и есть психиатрическая лечебница…

Роберт Блох

Что увидишь — то получишь[2]

Плюньте на инфляцию. Вы все еще можете купить себе неприятностей на миллион долларов, потратив всего десятку.

Именно столько Чарли Рэндолл заплатил за фотокамеру, решив, что сделал удачную покупку.

Это была одна из тех новых моделей с самопроявляющимися фотографиями. Пачка уже была вставлена в камеру, но ни один кадр не использован. На вид камера стоила долларов сорок плюс налоги, так что покупку можно было считать выгодной. В коробке оказались даже несколько кубиков одноразовых вспышек — первоначальный владелец уже приготовился сделать несколько кадров.

Но покойники ничего не рассказывают, да и фотографировать им уже не придется. Поэтому Рэндолл и купил камеру за десятку на дешевой распродаже, которую устроил управляющий.

Рэндолл не был знаком с управляющим, просто так вышло, что он ехал мимо дома, когда увидел объявление. Не был он знаком и с покойным, но, судя по выставленным на продажу вещам, старый чудак страдал ностальгией по прошлому. Там более чем хватало картонных коробок и стопок старых книг и журналов, но не нашлось ничего стоящего вроде стереоаппаратуры, транзисторного приемника или портативного цветного телевизора. Единственным новым предметом во всей куче хлама оказалась фотокамера, и ему повезло, что удалось купить ее так дешево.

Вернувшись домой в тот день, Чарли Рэндолл первым делом сфотографировал Батча.

Батч был большой немецкой овчаркой, которую Рэндолл держал на длинной цепи, выпуская погулять во двор. Но даже несмотря на цепь, соседи продолжали косо на него поглядывать — они не могли догадаться, зачем Рэндоллу нужна такая большая и злая собака. Но они не догадывались и о том, чем занимался Рэндолл, и что он копит у себя в погребе. А если ничего не знаешь, то и голову ломать незачем. Поэтому Рэндолл и держал Батча — чтобы никто ничего не знал. А если кто попробует узнать, то пусть потом пеняет на себя — сторожем Батч был прекрасным.

Впрочем, даже ему Рэндолл не доверял полностью, но он захотел проверить, как работает камера, а Батч оказался ближайшим подходящим объектом.

Фактически единственным. Рэндолл жил один и не любил посетителей, даже приходящих по делу. Свои дела он предпочитал устраивать вдали от дома.

Так или иначе, он прочитал инструкцию на упаковочной коробке, усадил Батча возле кухонной двери, надел кубик вспышки и сделал снимок.

Дело оказалось на удивление простым, и, когда он вытянул из щели экспонированную карточку, на ней стала появляться картинка.

Сперва немного расплывчатая, она становилась все ярче и четче, пока не превратилась в прекрасный цветной снимок.

Рэндоллу захотелось попробовать еще, но приближался вечер, а субботняя ночь всегда была у него полна хлопот. Поэтому он спустился в погреб, достал товар и загрузил его в машину, войдя в гараж через задний вход. Потом побрился, переоделся, накормил Батча, и запер его в доме перед уходом.

Дела в тот вечер шли для него удачно, и он вернулся домой в два часа ночи в прекрасном настроении.

И оно продержалось до того момента, когда он открыл переднюю дверь, а Батч попытался его убить.

Не услышь он рычание, перед тем как собака собралась вцепиться ему в горло — он был бы уже покойником. Но ему удалось вовремя отпрыгнуть назад, захлопнув дверь. Он слышал, как рычит внутри Батч, царапая когтями дверь. Войти в дом через эту дверь стало невозможно.

Поэтому Рэндолл обошел дом, пробрался на цыпочках через двор и прислушался, убеждаясь, что Батч все еще у передней двери.

Очень медленно приоткрыв заднюю дверь, Рэндолл скользнул внутрь.

Он включил свет на кухне, и ровно через две секунды собака бросилась к нему из прихожей. Глаза у нее были красные, по клыкам распахнутой пасти стекали длинные нитки слюны.

Рэндолл быстро шагнул назад, через порог открытой за единой двери. Когда собака прыгнула, он едва успел захлопнуть дверь.

Стоя на улице, Рэндолл смотрел, как сотрясается дверь от ударов бросающейся на нее собаки. Послышался жуткий вой, глухой удар… и наступила тишина.

Рэндолл стоял и ждал, когда возобновится атака на дверь, но ничего не услышал, даже тяжелого дыхания пса. Зайдя за угол, он заглянул в кухонное окно.

Батч лежал на полу возле двери. Хватило одного взгляда, чтобы установить его состояние: покрытая пеной челюсть отвисла, злобные глаза остекленели, грудная клетка не шевелилась при дыхании.

Собака была мертва.

Рэндоллу пришлось попыхтеть, перетаскивая тело в гараж, но его больше негде было оставить до понедельника, когда придется позвонить в похоронное бюро для животных. Возможно, завтра он и сам избавится от тела.

В любом случае происшествие испортило ему настроение на весь вечер, и, вернувшись в дом, он выпил перед сном пару коктейлей покрепче.

Несмотря на выпитое, он никак не мог заснуть. Странно устроена жизнь. Сперва чувствуешь себя властелином мира, а через секунду — не успей он вовремя отскочить — ты уже покойник. А теперь собака мертва, и осталась от нее одна только фотокарточка…

Как это тоже странно — он сфотографировал ее всего за несколько часов де того, как она на него бросилась. Что же могло с ней случиться? Судя по всему, она свихнулась и умерла от чумы. Теперь он припомнил, что пес не тронул ни еду, ни воду. Рэндолл где-то слышал, что собаки перестают пить, когда заболевают чумой. Ладно, от всего на свете не убережешься.

Поэтому в воскресенье днем он отмахал немало миль до карьера и похоронил там тело Батча. Справившись с этим, он немного расслабился и, подъезжая к дому, снова почувствовал себя хорошо.

Пока не увидел машину.

Это был большой «кадиллак», в котором сидел крупный мужчина, куривший сигару. Рэндолл заметил машину через окно сразу после возвращения в дом. На его глазах она подъехала к тротуару и остановилась. Мужчина взглянул на листок бумаги, словно уточняя адрес, потом вылез из машины и зашагал по дорожке к дому.

Рэндолл не стал терять времени зря. Он успел запереть дверь в погреб раньше, чем послышался звонок в дверь, а когда он шел в прихожую, в кармане у него лежал пистолет. На двери была цепочка, но рисковать не было смысла.

Звонок послышался снова.

Он слегка приоткрыл дверь, лишь натянув цепочку. Мужчина улыбнулся ему.

— Мистер Рэндолл? Чарльз Рэндолл?

— Да, это я.

— Я хотел бы поговорить с вами. Могу я войти?

Рэндолл уже был готов спросить, есть ли у него ордер на обыск, но посетитель не дал ему этой возможности.

— Мое имя Фрэнк Ламли, — сказал он. — Я управляющий поместьем.

— Каким?

— Поместьем Десмонда. Вы вчера были на распродаже, верно?

Рэндолл пристально вгляделся в посетителя, пытаясь угадать, что кроется за его улыбкой.

— А как вы об этом узнали?

— Вот чек. — Ламли поднял листок бумаги. — На нем ваше имя и адрес. Если вы мне позволите объяснить…

Не ощутив ничего подозрительного, Рэндолл снял с двери цепочку и впустил его. Он провел Ламли в гостиную и предложил сесть.

— Хорошо, — сказал он. — Чего вы хотите?

— Насколько мне известно, вы купили на распродаже камеру. Это так?

— Верно.

Так вот, боюсь, произошла небольшая ошибка. Одна из моих секретарш делала копию списка вещей, предназначенных для продажи, одновременно со списком вещей, остающихся у наследников. Каким-то образом она ошиблась, и камера попала не в тот список. Она не для продажи.

— Я ее купил.

— Да, купили. И за десять долларов. — Ламли показал ему чек, все еще улыбаясь. — Я хотел бы выкупить ее обратно. За двадцать.

— Не пойдет. Камера совсем новая, и в магазине такая стоит не меньше сорока.

— Хорошо, я дам вам сорок.

Ламли произнес это так быстро, что Рэндолл тут же понял, что здесь что-то не так.

— Не интересуюсь, — покачал головой Рэндолл.

— Пятьдесят?

— Забудьте об этом.

В гостиной стояла приятная прохлада, но Ламли вспотел.

— Послушайте, мистер Рэндолл, мне не хотелось бы ходить вокруг да около…

— Мне тоже. — Рэндолл увидел, что Ламли вспотел еще больше. — Поэтому хватит прикидываться и скажите, что в этой камере особенного.

— Ничего. Но это одна из последних вещей, купленных Десмондом, и наследники хотели бы ее иметь по сентиментальным причинам. Сегодня утром я получил телеграмму из Буэнос-Айреса…

— Подождите, — нахмурился Рэндолл. — Кто такой Десмонд?

— Жаль, что вы не знаете. Десмонд Великий. Знаменитый эстрадный маг — он уже много лет на пенсии. Оба сына пошли по его стопам. Теперь у них турне по Южной Америке. Они прилетели домой на похороны, потом вернулись для завершения турне — надо соблюсти контракт. Но они просмотрели вещи отца и помогли составить списки. За долгие годы их отец накопил немало любопытных вещиц, и им не хотелось бы разрушать коллекцию.

— Чушь. В камере есть нечто особое, разве не так? Какой-то встроенный фокус.

— Если это и так, то мне об этом не сообщили.

— Ламли вынул платок и вытер лоб. — Послушайте, я всего лишь выполняю их просьбу. Вы можете купить себе точно такую же камеру в любом магазине, да еще и деньги останутся. Я даю вам сто долларов, и это мое последнее предложение.

— Не пойдет. — Рэндолл поднялся.

— Но братья Десмонд…

— Пусть они свяжутся со мной, когда вернутся:

— Хорошо, — вздохнул Ламли. — Турне заканчивается через несколько дней. Обещайте, что не продадите эту камеру, пока не поговорите с ними.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Рэндолл. — Я о ней хорошо позабочусь.

На этом дело и кончилось. Почти.

Рэндолл стоял у окна, наблюдая за идущим к машине Ламли, когда его встряхнул неожиданный импульс. Возможно, если он сделает еще пару снимков, то догадается, что встроено в камеру?

Он быстро достал камеру из ящика стола, извлек из футляра и направил на садящегося в машину Ламли. Он нажал на кнопку за секунду до того, как машина тронулась.

Потом он выдернул карточку и подождал, пока она проявится.

Разумеется, на ней оказался Ламли в кадиллаке.

Рэндолл внимательно рассмотрел фото, отыскиваю любую необычную деталь. Но увидел лишь самую обычную фотографию.

Но должно же быть что-то, ради чего Ламли и наследники хотели заполучить эту камеру! Надо поскорее сделать еще несколько снимков, и, если и на них ничего не окажется, придется камеру разобрать.

А пока что его ждала работа. Он положил камеру и фотографии обратно в ящик стола, потом подготовился к поездке по своим ночным делам.

Воскресный вечер и ночь всегда были для него удачными, потому что большинство его клиентов как раз к этому времени оказывались без наркотиков. Он продал немало пакетиков возле ночных клубов по всему городу, сбыл довольно много травки, и все прошло без лишнего шума. Но поколесить пришлось изрядно, и к тому времени, когда он вернулся домой, Рэндолл ощутил себя выжатым, как лимон.

Он еще лежал в кровати, когда на следующее утро пришла Джози для еженедельной уборки. Рэндолл впустил ее в дом и приготовил себе завтрак, потом оделся и побрился. Затем спустился в погреб проверить запасы. Оказалось, что травка подходит к концу, пришлось подняться и позвонить Гонзалесу. Они договорились встретиться в Малхолленде в девять.

Он вышел из спальни уже после ленча. Джози пылесосила ковер и всхлипывала.

— Эй, — спросил он, — что с тобой?

Она лишь покачала головой, продолжая плакать.

— Выключи эту проклятую штуку, — велел он. — Вот тебе салфетка.

Он подождал, пока она высморкалась и перестала шмыгать носом.

— Ну вот, так-то лучше! А теперь садись и рассказывай.

Джози села рядом со столом, качая головой.

— К чему вас расстраивать, мистер Рэндолл. Это мои проблемы, вот и все.

Джози была хорошей женщиной, не особо умной, но прилежной работницей, прибиравшей дом Рэндолла уже несколько лет. Ему было очень неприятно видеть ее такой расстроенной.

— Давай, выкладывай, — сказал он.

То, что Джози вывалила на него, оказалось очень похожим на мыльную оперу: один из сыновей арестован за угон машины, младший связался с бандой, а тип, с которым она сожительствовала, смылся прошлой ночью, украв деньги, которые она отложила на ремонт машины.

— Остынь, — посоветовал ей Рэндолл. — Парни твои достаточно взрослые, чтобы думать сами за себя, теперь тебе не в чем себя винить. А тип, что тебя обокрал, — обычная сволочь. Смотри на мир веселей — там, где ты его подцепила, есть еще много других, получше.

Джози покачала головой.

— Да на кой мне искать другого мужика? Хватит. Дети ушли, денег нет, кругом одни неприятности. Я почти готова со всем этим покончить.

— Ты найдешь себе кого-нибудь, вот увидишь.

— Да я всего лишь старуха-уборщица. Кто на меня польстится?

У Джози был такой вид, словно она сейчас снова зарыдает. И как раз в этот момент ему в голову пришла идея. Он подошел к столу и вынул камеру.

— Что это у вас такое? — удивленно уставилась на него Джози.

— Сиди спокойно. Хочу тебя сфотографировать.

— Меня… прямо в таком виде?

— Верно, — кивнул Рэндолл, наводя камеру. — Фотографии не лгут. Ты у нас еще весьма и весьма симпатичная бабенка, и я хочу тебе это доказать. А теперь сиди спокойно. — Он нажал кнопку. — Готово.

Он вытащил карточку и положил ее на стол.

Постепенно появилось изображение.

— Вот, взгляни сама. — Он показал ей фото. — У тебя не будет никаких проблем, поверь мне.

— Может, и так. — Джози все еще сомневалась, но, по крайней мере, перестала плакать.

Рэндолл широко улыбнулся.

— А теперь кончай разводить сырость и займись делом.

— Сейчас.

Она снова включила пылесос, а он спустился в погреб подсчитать недельную выручку.

Когда он закончил подсчет и вышел из погреба, становилось темно, и Джози уже ушла. Рэндолл подошел к двери проверить, принесли ли газету.

Он отнес газету на кухню, чтобы почитать за ужином. Приготовив салат и разогрев бобы, он поставил тарелку на стол и уселся, потом развернул газету на первой полосе. Тут-то он и увидел аршинный заголовок.

«АДВОКАТ ПОГИБ В АВАРИИ.

Фрэнк М. Ламли, известный местный адвокат, был смертельно ранен ранним вечером в субботу, когда автомобиль, которым он управлял, врезался в ограждение возле дома 4125 на Кули-драйв. По сообщению полиции, машина потеряла управление из-за неисправности рулевой колонки. Представитель коронера говорит, что смерть наступила из-за повреждения…»

Рэндолл не стал читать дальше. Есть он тоже не стал.

Он еще не избавился от потрясения, когда поехал на встречу с Гонзалесом. Каким-то образом он довел встречу до успешного конца, но она прошла для него, как в тумане — его мысли постоянно возвращались к разговору с Ламли накануне. Должно быть, он погиб вскоре после того, как уехал от него, потому что до Кули-драйв от его дома было меньше мили.

Разумеется, то был несчастный случай, и полиция это подтвердила.

Проклятые автоматические коробки передач вечно отказывают в самый неподходящий момент. Но нечто в самой цепочке событий упорно не давало Рэндоллу покоя.

Ответ пришел к нему лишь тогда, когда он вернулся домой.

Две смерти подряд — это не случайность. Сперва собака, затем Ламли.

А если все же случайность? Оба события ничто не связывает… или связывает?

И тут он вспомнил про фотографии. Он снял сперва собаку, потом адвоката. А сегодня сфотографировал Джози…

Он уже вышел из машины, вошел в дом и направлялся в переднюю, когда в комнате зазвонил телефон.

Еще не подняв трубку, он ощутил тошнотворную слабость, словно заранее знал, что ему сейчас сообщат. Он услышал сдавленный голос Айры, младшего сына Джози.

— Мама умерла. Я пришёл вечером домой, а она лежит в ванной на полу. Съела целую бутылочку пилюль, что дал ей доктор от бессонницы…

Айра все говорил и говорил, Рэндолл слышал собственный голос, произносящий нужные слова, он заверял парня, что Джози была в полном порядке, уходя от него, и что, если он может чем-нибудь помочь…

Конечно, он знал, что ему следует сделать. Когда парень наконец повесил трубку, Рэндолл вбежал в комнату, включил лампу и взял со стола фотографию Джози.

Она сидела возле стола — четкое изображение, хорошие цвета. А рядом, на столе, виднелось нечто, чего не заметили ни он, ни она, когда разглядывали фото.

Маленькая пластиковая бутылочка, наполненная красными таблетками.

Рэндолл моргнул и уставился на крышку стола. Сейчас на ней не было никакой бутылочки. Не было ее и тогда, когда он фотографировал.

Но на снимке бутылочка была.

Он открыл ящик, порылся в нем и отыскал остальные снимки с Ламли и собакой.

А не могли ли снимки оказаться предупреждением? Вдруг они предсказывают, как наступит смерть?

В случае Джози это оказались таблетки. И внезапно он понял, что на снимке Ламли сидит в той самой машине, которая его убила. Но как с собакой? На снимке ничего не было, кроме нее самой.

Тут он вспомнил, что чума — это болезнь, какой-то вид вируса, а вирусы увидеть невозможно. Они были на снимке, оставаясь невидимыми внутри собаки, в ее будущем. Выходит, камера действительно оказалась с секретом. Но с каким?

Он уже протянул к ней руку, когда кто-то позвонил а дверь. Он торопливо сунул фотографии в ящик, задвинул его и быстро вошел в прихожую.

Через глазок он увидел перед дверью незнакомца, какого-то молодого хмыря в джинсах. У него были коротко подстриженные светло-каштановые волосы и небольшая песочного цвета бородка. Выглядел он достаточно безобидно, но кто знает…

Рэндолл приоткрыл дверь на цепочке, только чтобы получше разглядеть посетителя. Парень тут же уставился на него.

— Чарльз Рэндолл? — спросил он.

— Да.

— Я Милтон Десмонд.

Десмонд — именно так звали того мага. Должно быть, это один из его сыновей.

— Пожалуйста, мистер Рэндолл. Мне надо поговорить с вами…

Рэндолл снял цепочку и открыл дверь. Он провел молодого Десмонда в комнату и сел за свой стол.

— А вы рано появились, — заметил он. — Я думал, раньше конца этой недели вы не вернетесь из Южной Америки.

Десмонд моргнул.

— Так вы знаете?

— Ламли мне говорил, — кивнул Рэндолл, сохраняя невозмутимость. — А где ваш брат?

— Майк остался, чтобы провести последнее представление. Но когда мы после выходных не получили никаких вестей от Ламли, он велел мне сесть в самолет и выяснить, что произошло.

— Вы знаете, что произошло, если читали газеты.

— Да. — Десмонд пристально посмотрел на него. — Но как это произошло?

— Авария, — пожал плечами Рэндолл, — Он был в полном порядке, уезжая отсюда.

— Значит, он встречался с вами.

— Мы поговорили.

— О чем?

— Давайте не будем прикидываться, — покачал головой Рэндолл. — Он сделал мне предложение, а я его отшил. Камера здесь, в ящике стола.

— Вы ведь ничего ею, надеюсь, не снимали?

Рэндолл решил играть в открытую.

— А какая была бы разница?

— Никакой. — Но вид у Милтона Десмонда был очень встревоженный. — Дело в том, что я и мой брат хотим эту камеру, и согласны за нее заплатить.

— Сколько?

— Любую разумную сумму. Пятьсот долларов.

Рэндолл почувствовал, как вдоль его спины пробежал холодок возбуждения. Его догадки оказались верны. Но когда он заговорил, в голосе его прозвучало притворное удивление.

— За камеру ценой в сорок долларов?

— Уверен, мистер Ламли объяснил вам, почему мы так заинтересованы, — это последнее приобретение в коллекции отца, — и для нас это вопрос личной привязанности…

— Не вешайте мне лапшу на уши. За такие деньги здесь явно должно быть нечто большее.

Десмонд нахмурился.

— Мы с Майком знаем только то, что наш отец занимался магией.

— Разумеется. Ламли говорил мне, что он был эстрадным магом.

— Я не имею в виду сценические иллюзии. Его хобби были оккультные явления.

— Он верил в эту чушь?

— Поначалу нет. На сцене он разоблачал фальшивых медиумов и свихнувшихся мистиков. Но чем глубже он исследовал, тем больше убеждался, что некоторые области психики обладают реальной силой. Был один человек — я даже не знаю его имени, — с которым отец тесно сотрудничал. Он утверждал, что способен предсказывать будущее.

— Ясновидение?

— Больше чем ясновидение. Он полагал, что существуют силы, контролирующие наши жизни, и которые наука отказывается признавать. Когда хироманты, астрологи и ясновидящие делают правильные предсказания, они отвергаются как случайная догадка или совпадение. Но он полагал, что если подобные силы могут быть продемонстрированы через посредство какого-либо механического устройства, то эта демонстрация будет воспринята как настоящее доказательство. Он разрабатывал свой метод, но умер от сердечного приступа всего за несколько недель до смерти отца. В последнем письме ко мне и Майку папа написал, что, когда мы вернемся, он покажет нам нечто важное.

— Камеру?

— Не знаю. Быть может, все это чушь, но Майк думает… — Десмонд внезапно смолк и глубоко вдохнул. — Вот что: пожалуй, я дам вам тысячу долларов.

— За то, что может оказаться фальшивкой? — улыбнулся Рэндолл.

— Я согласен рискнуть.

Десмонд потянулся к бумажнику, но Рэндолл покачал головой.

— Сперва дайте мне подумать.

— Но мистер Рэндолл…

— Вы остановились в доме вашего отца в Клермонте? Хорошо, тогда я свяжусь с вами вечером.

— А пораньше нельзя?

— Вечером.

Рэндолл поднялся и проводил посетителя к двери, потом остался понаблюдать, как тот идет по дорожке и садится в машину. Десмонд улыбался, но Рэндолл продолжал смотреть.

Едва Десмонд завел машину и тронулся, его улыбка исчезла, и борода застыла в гримасе гнева и отчаяния.

Рэндолл отвернулся. Хорошо, что он подождал: такое выражение лица ни с чем не спутаешь. Парень здорово потрясен и наверняка клянет себя за то, что выболтал так много про камеру. Теперь он гадает, как поступит Рэндолл.

Прекрасно, теперь они должны решить все вдвоем. А он пока что не знал, как поступить. С одной стороны, тысяча долларов — это, конечно, тысяча долларов. Но с другой стороны, если камера может предсказать, как человек умрет…

Кое для кого такая информация окажется очень ценной. Старики, больные раком или сердечными болезнями богачи… они захотят это знать. Допустим, есть доктор, который их лечит и сможет гарантировать, что они оправятся от болезни или без проблем перенесут операцию. Молва о таком докторе быстро разлетится, и обладать такой властью будет стоить гораздо больше тысячи долларов.

Так, прикинул он, и братья Десмонд наверняка пришли к такому же выводу. Неудивительно, что им так не терпится получить камеру обратно. У Милта Десмонда на лице было выражение безнадежного неудачника.

Безнадежного неудачника…

Рэндолл нахмурился, когда эта мысль пришла к нему в голову.

Допустим, он придет вечером к Десмонду и скажет, что сделка не состоится. Насколько далеко сможет зайти парень в своем стремление получить желаемое?

Есть только один способ узнать это наверняка.

Рэндолл подошел к столу, вынул камеру и пришел с ней в спальню. Там он встал перед большим зеркалом на двери ванной и направил камеру на свое отражение.

Он помедлил, чувствуя, как внутри него начинает шевелиться страх, а руки, держащие камеру, — дрожать. Действительно ли он готов узнать свое будущее?

Но у него нет выбора. Рэндолл собрался с духом и нажал кнопку. Потом выдернул карточку и подошел с ней к окну, глядя, как проявляется фотография.

Вот стоит он перед зеркалом, держа в руках камеру. На мгновение охватившая его поначалу паника спала… пока он не понял, что проявление еще не закончилось. Теперь на снимку за его спиной начало появляться другое изображение. Рэндолл уставился на каштановые волосы, аккуратно подстриженную песочную бородку и узнал Милта Десмонда. Да, собственной персоной Милт Десмонд — с яростью на лице и ножом в занесенной руке.

Изображения не лгут, и то, что он подозревал, оказалось правдой. Милт Десмонд собирается его убить.

В том случае, разумеется, если он не отдаст ему камеру. Отдаст то, что может стоить… быть может, миллион долларов?

— Ни за что, — пробормотал Рэндолл.

Потом он все обдумал и ухмыльнулся.

Этим вечером он сел в машину, приехал к дому Десмонда в Клермонте и постучал в дверь. Милт Десмонд впустил его.

— Вы один? — спросил Рэйдолл.

— Конечно. — Лицо Десмонда немного расслабилось, когда он заметил в руке Рэндолла с надетой перчаткой пакет из оберточной бумаги. — Вы привезли камеру. Давайте посмотрим.

— Нет. Сперва я хочу увидеть деньги.

Десмонд улыбнулся и полез за бумажником.

Рэндолл выхватил из пакета револьвер и выстрелил ему в сердце.

Все было проделано чисто. С одного метра промахнуться невозможно, и глушитель сработал прекрасно. Тишину не нарушил даже стук упавшего тела, потому что Рэндолл успел его подхватить.

Он выволок его через черный ход в переулок, где оставил машину с заранее открытым багажником. В соседних домах было темно — Рэндолл проверил их все, прежде чем заходить, — и меньше чем через минуту тело уже лежало в багажнике, а Рэндолл вел машину.

Путь до карьера, где он похоронил Батча, был долог, а на этот раз показался еще дольше. Но у Рэндолла был шанс расслабиться и внимательно осмотреть окрестности, и лишь затем он подъехал к обрыву и сбросил тело Десмонда через край. Трудно оказалось спускаться по крутому склону и еще труднее заваливать тело обломками известняка, но эту работу нужно было проделать аккуратно.

Покончив с ней, он вскарабкался наверх, отъехал на пустынную проселочную дорогу, достал с заднего сиденья заранее припасенный скребок и счистил грязь с протекторов шин и со своих подошв.

Аккуратность еще никому не вредила.

Четкая работа и четкий расчет — вот в чем ответ, и на пути домой Рэндолл начал понемногу отходить. Перед сном он выпил порцию виски и проспал ночь, как младенец.

И неудивительно, ведь в каком-то смысле он и был младенцем, только что родившимся заново. Фотография фотографией, магия магией, но теперь ему больше нечего было бояться. Милту Десмонду конец, а он жив.

Утром он сделал несколько звонков, договорившись о встрече с клиентами, которых не смог повидать прошлым вечером. Потом сложил товар под коврики в машине и отправился на работу.

Работа днем всегда требовала дополнительных предосторожностей и отнимала гораздо больше времени. Рэндолл покончил с ней лишь поздно вечером и вернулся домой. На весь день недавние события вылетели у него из головы, но теперь он был готов поразмыслить над следующим ходом.

Первым делом он проверил камеру и снимки. Они лежали на прежнем месте в ящике стола. Рэндолл отнес их в спальню и разложил на кровати, чтобы можно было охватить их взглядом. Всегда полезно, когда продавец точно знает, что именно он продает, а это будет самая крупная его продажа.

Если он сможет выйти на нужного врача, то сможет навсегда позабыть о торговле наркотиками — хватит с него хватания за шиворот, риска, долгих часов ожидания и скудной прибыли. Он начал вспоминать всех знакомых врачей и прикидывать, к кому приехать первому и как лучше забросить удочку.

Вот для чего пригодятся снимки — как примеры, как образцы.

Глядя на них, он начал вспоминать все по-порядку.

Сперва, конечно, Батч, затем Ламли в машине, потом Джози и бутылочка с таблетками. С каким бы доктором он теперь ни связался, он покажет ему свои снимки и даст время проверить. В случае с собакой ему придется поверить на слово, но газеты подтвердят его слова насчет Ламли и Джози.

Глаза Рэндолла скользнули к последнему снимку, и он нахмурился.

Этот он показывать не будет, иначе он развалит всю затею. Милтон Десмонд все же не убил его — и это означает, что камера не всегда права.

Он вообще не станет упоминать имя Десмонда или повторять его слова насчет магических сил.

А может быть, слова насчет магии и есть просто слова? Собаки заболевают чумой, люди гибнут в авариях или убивают себя таблетками. И все заранее сделанные снимки оказались лишь совпадением. Скорее всего, так оно и есть, ведь последний показывает то, чего не случилось. И не может случиться, если только Милт Десмонд не восстанет из мертвых, не вылезет из карьера и не придет к нему с ножом.

Рэндолл снова уставился на последний снимок. На нем он по-прежнему стоял перед зеркалом с камерой в руках, а Милт Десмонд подбирался сзади с ножом наготове.

Камера не лжет. Но насчет него она солгала.

Почему?

Он взял камеру и поднес ее к свету. В который раз он начал спорить сам с собой — вскрыть ее, или нет. Если внутри что-то есть, то он это отыщет. Но тогда он рискует повредить ее или не собрать детали обратно в правильном порядке.

Он так и не решил, как поступить. Магия или механика, но внутри есть какой-то секрет, и он должен его узнать. Быть может, прежде чем переходить к решительным действиям, стоит еще раз сфотографировать себя и сравнить снимки? Сравнение может дать ему намек на разгадку. Рэндолл подошел к зеркалу и направил камеру на свое отражение.

И в этот момент дверь в спальню тихо отворилась, а за его спиной стремительно появилась фигура — фигура человека со светло-каштановыми волосами и аккуратно подстриженной бородкой. На лице его была ярость, а в поднятой руке — нож.

Рэндоллу как раз хватило времени узнать Милта Десмонда, прежде чем опустился нож.

Мертвецы не оживают.

Такой была последняя мысль Рэндолла перед смертью. И он, разумеется, был прав.

Но камера не лгала.

А Милт Десмонд и его брат Майк были близнецами.

Питер Бигль

Приходите, леди Смерть[3]

Случилось все это в Англии давным-давно, когда страной правил тот из Георгов, что говорил по-английски с сильным немецким акцентом и ненавидел самую мысль о необходимости оставить державу кому-то из своих сыновей. В ту пору жила в Лондоне дама, у которой только и было занятий, что устраивать прием за приемом. Звали ее Флорой, леди Невилл, и была она вдовою очень преклонных лет. Она обитала в огромном доме, стоявшем невдалеке от Букингемского дворца, а слуг у нее было столько, что она и по именам-то не всех их помнила, — да что имена, некоторых она даже в глаза никогда не видела. Еды у нее было больше, чем она могла съесть; нарядов — больше, чем могла износить; вина в погребах запасено было столько, сколько ни одному человеку за целую жизнь не выпить; а в личных ее сокровищницах хранились во множестве великие произведения искусства, о существовании которых она даже не подозревала.

Последние годы своей жизни она проводила, задавая балы и приемы, на которых появлялись знатнейшие из лордов Англии, — временами и сам король, — и на весь Лондон славилась леди Невилл как женщина величайшей мудрости и остроумия.

Но понемногу собственные приемы начали ей надоедать, и хоть она приглашала знаменитейших людей страны и нанимала для их увеселения наилучших жонглеров; акробатов, танцоров и фокусников, все казалось ей, будто приемы эти раз от разу становятся скучнее. Слушая придворные сплетни, всегда доставлявшие ей наслаждение, она только зевала. Самая восхитительная музыка и самые волшебные фокусы нагоняли на нее сон. Вид танцующих юных пар вызывал у нее уныние, а уныния она не любила.

И вот одним летним вечером она созвала к себе ближайших друзей и сказала им так:

— Все чаще и чаще я замечаю, что на приемах моих веселится кто угодно, но только не я. Секрет моей долгой жизни в том, что мне никогда не было скучно. Сколько я ни жила, все казалось мне интересным и всегда желала я увидеть побольше. Скуки я не выношу и уж, конечно, не стану бывать на балах, кои грозят мне ею, особенно если сама эти балы задаю. А потому на новый мой бал я приглашу гостя, которого, наверное, никто — и даже сама я — не сможет счесть скучным. Друзья мои, на следующем званом вечере моим почетным гостем будет сама Смерть!

Молодой поэт нашел эту мысль превосходной, но прочие ее друзья пришли в ужас и отшатнулись от леди Невилл. Никто из них не испытывал желания умереть, объяснили они. Пусть Смерть приходит за ними, когда приспеет пора, но для чего приглашать подобную гостью прежде назначенного часа, которого и так уже ждать осталось недолго?

Однако леди Невилл сказала:

— В том-то все и дело. Если Смерть надумала забрать кого-то из нас в ночь моего бала, она все равно придет, пригласим мы ее или нет. Если же ни одному из нас погибель не предназначена, тогда, я думаю, нам будет приятно увидеть Смерть среди гостей, — быть может, она даже покажет нам какой-нибудь простенький фокус, коли настроение у нее будет хорошее. Да подумайте хоть о том, что мы сможем рассказывать, как были на одном приеме со Смертью! Весь Лондон станет завидовать нам, и не один только Лондон — вся Англия!

Мысль леди Невилл начинала нравиться ее друзьям, лишь один молодой лорд, только-только прибывший в Лондон, с робостью вымолвил:

— У Смерти столько дел. Что, если она окажется занятой и не сможет принять вашего приглашения?

— Никто еще и никогда не отвергал моих приглашений, — ответила леди Невилл, — даже король.

И молодого лорда на этот прием не пригласили.

Вслед за тем леди Невилл уселась писать пригласительное письмо. Друзья ее немного поспорили о том, как следует титуловать Смерть. Слова «Ваша светлость Смерть» словно бы ставили ее на одну доску с виконтами и баронами. Слова «Ваша милость» казались более уместными, но леди Невилл заметила, что такое обращение отдает лицемерием. Назвать же Смерть «Ваше Величество» означало сравнять ее с королем Англии, на что не осмелилась бы и сама леди Невилл. Наконец, порешили, обращаясь к Смерти, называть ее «Ваше преосвященство», что устроило почти всех.

Следующее соображение высказал капитан Компсон, известный и как отважнейший из кавалерийских офицеров, и как элегантнейший из волокит Англии:

— Все это превосходно, но как же ваше приглашение попадет в руки Смерти? Известно ли кому-нибудь, где она живет?

— Живет она как всякий, кто что-то собой представляет, разумеется, в Лондоне, — ответила леди Невилл, — хотя, возможно, и уезжает на лето в Дювиль. В сущности говоря, Смерть скорее всего проживает где-то поблизости от меня. Это лучшее место в Лондоне, и вряд ли следует ожидать, что особа, столь важная, поселится где-либо еще. Если подумать как следует, довольно странно, что мы еще ни разу не встретились с ней на улице.

Друзья леди Невилл в большинстве согласились с нею, один лишь поэт, имя коему было Дэвид Лоримонд, воскликнул:

— Нет, госпожа моя, вы не правы! Смерть селится среди бедных. Она живет в самом грязном, в самом темном углу этого города, в отвратительной, кишащей крысами лачуге, наполненной смрадом, подобным…

Тут он умолк, отчасти потому, что леди Невилл выказала неудовольствие, отчасти же потому, что и сам поэт в жизни своей не бывал в подобном жилище и даже не задумывался о том, чем в нем могло бы пахнуть.

— Смерть селится среди бедных, — продолжал он, — и навещает их каждодневно, ибо она их единственный друг.

Леди Невилл ответила ему с тою же холодностью, с какой она говорила с молодым лордом.

— Быть может, ей и приходится иметь с ними дело, Дэвид, но я сомневаюсь, чтобы она искала их общества. Я уверена, что ей столь же трудно счесть бедняка человеком, сколько и мне. В конце концов, Смерть — существо благородное.

Никто из присутствующих дам и господ не стал спорить с тем, что Смерть проживает по соседству с людьми, по меньшей мере столь же достойными, как и они сами. Выяснилось, впрочем, что ни единый из них не знает ни названия улицы, на которой живет Смерть, ни дома ее никогда не видал.

— Если бы мы сейчас воевали, — сказал капитан Компсон, — найти Смерть было бы просто. Я, знаете ли, видел ее и даже с ней говорил, только она мне не ответила.

— Разумеется, — откликнулась леди Невилл, — приличному человеку следует ожидать, пока Смерть первой к нему обратится. Вы проявили невоспитанность, капитан.

Однако она улыбнулась ему, как улыбались все женщины.

Тут ее осенила новая мысль.

— Насколько я знаю, — сказала она, — у моего парикмахера очень болен ребенок. Он говорил мне об этом вчера и выглядел крайне подавленным, утратившим все надежды. Я пошлю за ним и отдам ему приглашение, а он вручит его Смерти, когда та явится за его щенком. Я понимаю, что так поступать не принято, но иного пути не вижу.

— А если он откажется? — спросил один из лордов, совсем недавно вступивший в брак.

— С чего бы это? — изумилась леди Невилл.

И снова именно поэт вопреки всеобщему одобрению провозгласил, что это дурной и жестокий поступок. Впрочем, и он примолк, едва лишь леди Невилл невинным голосом спросила его:

— Но почему же, Дэвид?

Итак, послали за парикмахером, и, едва он предстал перед ними, нервно улыбающийся и потирающий ладони, ибо ему редко случалось видеть такое множество высокородных лордов сразу, леди Невилл объявила ему о возлагаемом на него поручении. И она оказалась, как обычно, права, ибо парикмахер отказываться не стал. Он просто взял приглашение и попросил дозволения удалиться.

Два дня парикмахера не было видно, а на третий он явился непрошеным к леди Невилл и вручил ей маленький белый конверт.

Она, сказав ему: «Как мило, большое тебе спасибо», — вскрыла письмо. Внутри конвертика обнаружилась простенькая визитная карточка, с обеих сторон чистая, если не считать нижеследующей надписи: «Смерть с радостью прибудет на бал леди Невилл».

— Это тебе Смерть дала? — нетерпеливо спросила леди Невилл. — На что она похожа?

Но парикмахер стоял недвижно, глядел в сторону и молчал, а леди, ответа, в сущности, и не ждавшая, призвала к себе дюжину слуг и приказала им, сколь возможно, скорее созвать к ней ее друзей. Расхаживая, для препровождения времени взад и вперед по гостиной, она снова спросила:

— Так на что же она похожа?

Парикмахер безмолвствовал.

Собравшиеся наконец друзья леди Невилл взволнованно передавали карточку из рук в руки, пока совсем не захватали и не измяли ее. Все, однако ж, сошлись на том, что за вычетом надписи в карточке нет ничего из ряда вон выходящего. Она не обжигала и не холодила пальцев, а исходивший от нее легкий аромат казался даже приятным. Все как один твердили, что запах чрезвычайно знакомый, но никто не брался его назвать. Лишь поэт сказал, что благоухание это напоминает ему сирень, но не совсем.

Между тем капитан Компсон указал на одну особенность карточки, никем до сей поры не замеченную.

— Вглядитесь в почерк, — сказал он. — Случалось ли кому-либо видеть столь несравненное изящество? Каждая буква легка, словно птица. Сдается мне, мы попусту тратим время на разговоры о Смерти. Это писала какая-то женщина.

Шум и гам поднялись такие, что пришлось снова пустить карточку по рукам, дабы всякий мог взглянуть на нее и воскликнуть:

— О да, клянусь Богом!

И снова сквозь общий гомон послышался голос поэта, сказавшего:

— Если как следует вдуматься, это вполне естественно. В конце концов, французы так и говорят lа mort. Леди Смерть. По мне, самое лучшее, если бы Смерть была женщиной.

— Смерть скачет на огромном вороном коне, — твердо сказал капитан Компсон, — и облачена она в доспехи точь-в-точь такого же цвета. Смерть высока, выше ростом любого из нас. Тот, кого я видел на поле битвы, разил направо-налево, подобно заправскому воину, и уж определенно женщиной не был. Может быть, это написал сам парикмахер или его жена?

Но парикмахер так и не пожелал открыть рта, хоть все столпились вокруг него, умоляя сказать им, кто ему дал записку.

Поначалу его пытались прельстить разного рода наградами, потом принялись грозить, что учинят над ним нечто ужасное.

— Это ты сам написал? — спрашивали его. — А кто же? Женщина, живая женщина? Или и вправду Смерть? Смерть что-нибудь сказала тебе? Почему ты решил, что это Смерть? Смерть действительно женщина? Ты что, одурачить нас хочешь?

Ни слова не сказал парикмахер, ни слова, и в конце концов леди Невилл, кликнув слуг, приказала выдрать его и вышвырнуть на улицу. Уходя, он не взглянул на нее и не издал ни единого звука.

Взмахом руки успокоив друзей, леди Невилл сказала:

— Бал состоится ровно через две недели, считая от нынешней ночи. Пусть Смерть явится нам в том обличье, какое ей нравится, — мужском ли, женском или как невиданное бесполое существо, — и, спокойно улыбнувшись, добавила: — Смерть вполне может оказаться женщиной. Сейчас я представляю ее себе не так ясно, как прежде, но и страх мой перед нею уменьшился. Я слишком стара, чтобы страшиться кого бы то ни было, способного воспользоваться гусиным пером, чтобы написать мне записку. Разойдитесь же по домам и, приготовляясь к балу, не забудьте обо всем рассказать вашим слугам, дабы они разнесли новость по всему Лондону. Пусть все знают, что этой ночью в мире никто не умрет, ибо Смерть будет танцевать на балу леди Невилл.

Следующие две недели огромный дом леди Невилл сотрясался, стонал и потрескивал, будто старое дерево в бурю, поскольку слуги, готовя дом к балу, изо всех сил скребли, подкрашивали и начищали все, до чего могли дотянуться. Леди Невилл всегда гордилась своим домом, но по мере приближения бала, ее стал охватывать страх, что дом окажется недостаточно роскошным для Смерти, наверняка привыкшей навещать людей, гораздо более богатых и могущественных. Опасаясь, что Смерть посмеется над нею, леди Невилл трудилась день и ночь, руководя приготовлениями, коими были заняты слуги. Надлежало вычистить ковры и шторы, довести серебро и золото до такого блеска, чтобы они сами собою светились в темноте. Величавую лестницу, подобно водопаду, спадавшую в бальную залу, оттирали и мыли так часто, что пройти по ней, не поскользнувшись, стало уже невозможно.

Для приведения же в надлежащий порядок самой бальной залы потребовались труды тридцати двух слуг, и это еще не считая тех, кто полировал стеклянный канделябр, превосходящий ростом всякого человека, и четырнадцать светильников поменьше. Когда же слуги заканчивали, хозяйка приказывала им все проделывать заново — не потому, что отыскивала где-либо пыль или грязь, но по причине уверенности, что Смерть их отыщет.

Для украшения собственной особы леди Невилл отобрала лучшее свое платье и лично присматривала за тем, как его стирают. Она взяла на службу нового парикмахера и велела уложить ее волосы по моде прежних времен, желая показать Смерти, что она из тех женщин, коим преклонные их лета доставляют радость, отчего они не желают подделываться под юных красавиц. Весь предшествовавший балу день леди Невилл провела перед зеркалом — не пытаясь приукрасить себя, нет, она истратила не больше румян, белил и теней для век, чем обычно, но разглядывая свое старое, худощавое от природы лицо и гадая, какое впечатление произведет оно на Смерть. Пришел мажордом, узнать, как ей нравятся отобранные им вина, но леди Невилл отослала его и оставалась у зеркала, пока не подоспела пора одеться и сойти вниз, дабы встретить гостей.

Все постарались приехать пораньше. Выглянув в окно, леди Невилл увидела, что подъездная аллея забита каретами и лошадьми.

— Очень похоже на важные похороны, — сказала она.

Ливрейный лакей выкрикивал в отзывавшуюся эхом бальную залу имена гостей.

— Его Величества Королевской конной гвардии капитан Генри Компсон! Мистер Дэвид Лоримонд! Лорд и леди Торранс! (То была самая молодая из приглашенных супружеских пар, сочетавшаяся браком всего три месяца назад.) Сэр Роберт Гарбизон! Графиня делла Кандини!

Леди Невилл протягивала каждому гостю руку для поцелуя и желала приятно провести время.

Для танцев она наняла наилучших музыкантов, каких смогла отыскать, но хоть те и заиграли, едва она подала им знак, ни единая пара не выступила в середину залы и никто из молодых лордов не приблизился, как того требовали приличия, к хозяйке, дабы просить ее оказать ему честь и открыть с ним танцы. Гости жались друг к другу, перешептываясь, сверкая драгоценностями и не отрывая глаз от дверей бальной залы. Всякий раз как с подъездной аллеи доносился стук каретных колес, гости вздрагивали и сбивались в еще более плотную кучку; всякий раз как лакей объявлял нового гостя, все негромко вздыхали и потом некоторое время покачивались от облегчения с пятки на носок и обратно.

— Если они так боятся, зачем было ехать на бал? — презрительно бормотала себе под нос леди Невилл. — Меня вот встреча со Смертью не страшит. Мне лишь хотелось бы, чтобы Смерть по достоинству оценила роскошь моего дома и букет моих вин. Я умру раньше любого из них, но я не боюсь.

Уверенная, что прежде полуночи Смерть не появится, она бродила в толпе гостей, стараясь успокоить их — не словами, которых, как она знала, никто не услышит, но интонациями, как будто имела дело с табуном напуганных лошадей. Однако мало-помалу их нервозность заразила ее: едва присев, она сразу вставала; она пригубила дюжину бокалов, ни одного не допив; она то и дело поглядывала на свои украшенные драгоценными камнями часы, поначалу желая ускорить приближение полуночи и тем покончить с ожиданием, а после, царапая по стеклу циферблата указательным пальцем, словно стараясь прогнать ночь и возвратить на небо солнце. Когда наступила полночь, она застыла вместе со всеми, дыша через рот, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь расслышать скрежет каретных колес по гравию.

Едва часы принялись отзванивать полночь, все, включая даже леди Невилл и отважного капитана Компсона, вскрикнули, испуганно и негромко, и снова примолкли, вслушиваясь в гулкие удары. Последними зазвенели часы, стоявшие наверху, в спальне.

У леди Невилл заныло в ушах. Краем глаза она приметила свое отражение в одном из зеркал бальной залы — поднятое к потолку лицо, посеревшее, словно ей не хватало воздуха, — и подумала:

«Смерть окажется женщиной, уродливой, омерзительной старой каргой, рослой и сильной, как мужчина. И самое ужасное, что у нее будет мое лицо». Часы отзвонили, и леди Невилл закрыла глаза.

Она открыла их, услышав, что в перешептывание окружавших ее людей вкрались новые нотки, страх смешивался теперь с облегчением и даже с некоторым вызовом. Ибо карет на подъездной аллее не прибавилось. Смерть не приехала.

Понемногу шум возрастал, то в одном, то в другом углу бальной залы вспыхивали смешки. Леди Невилл услышала, как стоявший поблизости молодой лорд Торранс произнес, обращаясь к жене:

— Вот видишь, голубка, я же говорил тебе, что бояться нечего. Это была всего только шутка.

«Мне конец, — подумала леди Невилл. Смех звучал все громче, он ударял ей в уши, подобно бою часов. — Я пожелала устроить бал столь великолепный, что каждому, кого я не приглашу на него, будет стыдно перед всем городом, и вот что я получила в награду. Это была всего только шутка.»

Повернувшись к Лоримонду, она сказала:

— Потанцуйте со мной, Дэвид, — она махнула рукой музыкантам — и те немедленно заиграли. Увидев, что Лоримонд колеблется, леди Невилл добавила: — Потанцуйте. Другой возможности вам не представится. Больше у меня приемов не будет.

Лоримонд поклонился и повел ее в середину залы. Гости расступались перед ними, смех на мгновение стих, но леди Невилл знала, что вскоре он вспыхнет снова. «Пусть они смеются, — думала она. — Я не страшилась Смерти, когда все они дрожали от ужаса. Не пугаться же мне теперь их смеха». Но что-то покалывало в веках, и, начав танцевать с Лоримондом, она опять закрыла глаза.

И вот тогда, совершенно внезапно, все лошади, какие были перед домом, заржали, тонко и коротко, точь-в-точь повторив полуночный вскрик гостей. Лошадей было много, и приветственное их восклицание оказалось столь громким, что в бальной зале мгновенно установилась тишина. И все услышали тяжелые шаги приближающегося к дверям лакея и содрогнулись, словно от порыва просквозившего дом холодного ветра. И услышали беззаботный голос, произнесший:

— Я опоздала? О, мне так жаль. Лошади очень устали.

И прежде чем успел войти, чтобы объявить о новой гостье, ливрейный лакей, прелестная юная девушка в белом платье вступила в бальную залу и замерла улыбаясь.

Ей было никак не больше девятнадцати лет. Густые и длинные светлые волосы спадали на оголенные плечи, тепло просвечивающие сквозь этот покров, подобно чете известковых островов, вздымающихся над золотисто-темной поверхностью моря.

Лицо с широким челом и скулами сужалось к подбородку, а кожа казалась столь чистой, что многие из присутствующих женщин — и леди Невилл в их числе — завороженно притронулись к собственному лицу и сразу отдернули руки, словно ободрав пальцы. Губы девушки были бледны, в отличие от алых, оранжевых и даже багровых губ прочих дам. Брови, более густые и прямые, чем того требовала мода, сходились над спокойными глазами, которые сидели столь глубоко и были столь черны, столь бескомпромиссно черны, что пожилая жена одного пожилого лорда пробормотала:

— Похоже, тут не обошлось без цыганской крови.

— Или чего похуже, — высказалась любовница этого же лорда.

— Молчите! — произнесла громче, чем намеревалась, леди Невилл, и девушка повернулась к ней. Гостья улыбнулась, и леди Невилл попыталась улыбнуться в ответ, но обнаружила, что губы ее словно застыли.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Добро пожаловать, леди Смерть.

Легкий вздох, шелестя, пронесся по толпе лордов и леди, когда девушка взяла руку старухи в свою и в знак приветствия присела перед ней в реверансе — присела и поднялась в одно движение, словно волна.

— Вы леди Невилл, — сказала она. — Спасибо, что пригласили меня.

Она говорила с легким акцентом — таким же неуловимо знакомым, как и ее духи.

— Пожалуйста, простите меня за опоздание, — с важной серьезностью сказала она. — Путь мне выпал далекий, а лошади так устали.

— Если желаете, — сказала леди Невилл, — конюх почистит их и накормит.

— О нет, — поспешно откликнулась девушка.

— Пожалуйста, скажите ему, чтобы к лошадям он не приближался. На самом деле это не лошади и к тому же они очень свирепы.

Она приняла от слуги бокал вина и выпила его медленно, небольшими, сосредоточенными глотками.

— Какое хорошее вино, — сказала она. — И как прекрасен ваш дом.

— Благодарю вас, — откликнулась леди Невилл. Даже не оборачиваясь, она ощущала зависть, исходящую от каждой женщины на балу, так же, как всегда ощущала близость дождя.

— Мне бы хотелось пожить в нем, — низким, приятным голосом сказала Смерть. — Впрочем, это мне еще предстоит.

И ощутив, что леди Невилл застыла, словно обратившись в кусок льда, Смерть положила ладонь на руку старухи и произнесла:

— О, простите меня, простите. Я так жестока, хотя и не по собственной воле. Пожалуйста, простите меня, леди Невилл. Я не привыкла к обществу и потому говорю глупости. Простите меня, пожалуйста.

Рука ее была легкой и теплой, как рука любой девушки, а глаза выражали такую мольбу, что леди Невилл ответила:

— В ваших словах не было ничего неподобающего. Пока вы у меня в гостях, мой дом принадлежит вам.

— Спасибо, — откликнулась Смерть и просияла такой улыбкой, что музыканты заиграли сами, не дожидаясь знака леди Невилл. Последняя и остановила бы их, если бы Смерть не сказала: — О, какая прелестная музыка! Пусть играют, пожалуйста.

Так что музыканты играли себе гавот, а Смерть, нимало не смущенная обращенными на нее полными жадного ужаса взглядами, негромко, без слов подпевая музыке, слегка приподняла руками подол платья и сделала несколько шажков, притоптывая в такт гавоту маленькими ножками.

— Как давно я не танцевала, — сказала она. — Наверняка все уже перезабыла.

Она робела и не поднимала глаз, опасаясь смутить взглядом молодых лордов, из которых ни один не приблизился к ней, чтобы пригласить на танец. Леди Невилл ощутила прилив стыда и сочувствия — эмоций, с которыми она, как ей казалось, рассталась множество лет назад.

«Неужели ее так унизят у меня на балу? — сердито подумала леди Невилл. — А все оттого, что она — Смерть. Будь она самой уродливой, самой отвратительной ведьмой на свете, они бы уже громко оспаривали друг перед другом право танцевать с нею, ибо они — джентльмены и знают, чего от них ждут. Но со Смертью даже джентльмен танцевать не станет».

Искоса она взглянула на Дэвида Лоримонда. Лицо поэта покрыл румянец, он неотрывно смотрел на Смерть, так сильно стиснув ладони, что пальцы его казались напряженно-хрупкими, словно стеклянными, однако когда леди Невилл коснулась его руки, он не обернулся, а когда она прошипела: «Дэвид!» — притворился, будто не слышит ее.

Тут из толпы выступил и грациозно склонился перед Смертью седоголовый и чрезвычайно ладный в своем мундире капитан Компсон.

— Не окажете ли мне честь? — сказал он.

— Капитан Компсон, — улыбнувшись, ответила Смерть. — Я надеялась, что вы меня пригласите.

Эти слова заставили нахмуриться женщин постарше, посчитавших их неприличными, впрочем, Смерть не обратила на них ровно никакого внимания. Капитан Компсон вывел ее на середину залы и повел в танце. Поначалу Смерть выглядела на удивление неловкой — ей слишком хотелось угодить партнеру, к тому же она, похоже, была совсем лишена чувства ритма. Движения же капитана Компсона отличала смесь достоинства с юмором, которой леди Невилл не встречала больше ни у одного мужчины, однако, когда капитан взглянул на нее поверх плеча Смерти, она увидела нечто такое, чего, похоже, никто, кроме нее, не заметил: лицо и глаза его застыли от страха, и, хотя он с изящной галантностью предлагал своей партнерше руку, всякий раз, как Смерть касалась ее, капитана передергивало. Тем не менее так хорошо он на памяти леди Невилл еще не танцевал.

«Вот что значит иметь репутацию и сознавать необходимость ее поддерживать, — подумала она. — Капитану Компсону тоже приходится делать то, чего от него ожидают. Надеюсь, скоро ее пригласит кто-нибудь еще».

Но этого так никто и не сделал. Мало-помалу другие пары, одолевая испуг, торопливо выскальзывали в середину залы, пока Смерть смотрела в другую сторону, однако никто не спешил избавить капитана Компсона от его прекрасной партнерши. Каждый новый танец они так и танцевали вдвоем.

Спустя недолгое время в обращаемых к Смерти взглядах кое-кого из мужчин можно было прочесть уже не страх, а одобрение, но стоило ей, встретившись с кем-то из них глазами, улыбнуться в ответ, как каждый вцеплялся в свою партнершу, словно боясь, что его вот-вот унесет порыв холодного ветра.

Одним из немногих, кто глядел на нее с откровенным удовольствием, был молодой лорд Торранс, танцевавший обычно лишь со своей женой. Другим был поэт Лоримонд. Танцуя с леди Невилл, он заметил:

— Если она — Смерть, то кто же тогда эти испуганные дураки? Если она уродлива, то каковы же они? Мне ненавистен их страх. Он непристоен.

В этот миг их миновала Смерть с капитаном Компсоном, и они услышали слова капитана:

— Но если я видел на поле боя именно вас, как вышло, что вы так изменились? Как удалось вам стать столь прелестной?

Смерть рассмеялась светло и мягко:

— Я решила, что среди такого множества красивых людей лучше и мне быть красивой. Я боялась напугать вас всех и испортить вечер.

— Все думали, что она будет уродиной, — сказал Лоримонд леди Невилл. — Я, только я, знал, что она будет прекрасна.

— Так почему же вы не захотели с ней танцевать? — спросила его леди Невилл. — Вы тоже боитесь?

— О нет, нет, — поспешно и страстно ответил поэт. — В самом скором времени я приглашу ее. Я лишь хочу полюбоваться ею еще немного.

А музыканты все играли и играли. Танцы подтачивали ночь так же медленно, как стекающая вода подтачивает поверхность скалы. Ни одна ночь еще не тянулась на памяти леди Невилл так долго, и тем не менее она не чувствовала ни усталости, ни скуки. Она уже перетанцевала с каждым из мужчин, кроме лорда Торранса, танцевавшего лишь со своей женой, оставляя впечатление, будто они только что познакомились, и, разумеется, кроме капитана Компсона. Один раз леди Невилл видела, как капитан поднял руку и легонько тронул золотистые волосы Смерти. Он все еще оставался эффектным мужчиной, самым подходящим для такой красавицы партнером, и все же леди Невилл, вглядываясь в его лицо каждый раз, как проплывала мимо в танце, понимала, что он много старше, чем все о нем думали.

Смерть же казалась куда более юной, чем кто-либо из гостей. Она уже танцевала лучше всех, хоть леди Невилл и не могла припомнить, в какое мгновение ее скованность сменилась текучей сладостностью движений. Она улыбалась и окликала всякого, кто попадался ей на глаза, — она каждого знала по имени; она напевала, не переставая, выдумывая слова под стать танцевальным мелодиям, бессмысленные слова, незначащие звуки, и все же каждый, кто слышал ее мягкий голос, начинал напряженно вслушиваться, не зная сам почему. И когда во время вальса она подхватила шлейф своего платья, чтобы танцевать с большей свободой, леди Невилл подумала, что она похожа на лодку, идущую под парусом по тихому вечернему морю.

До леди Невилл донеслись обрывки спора между рассерженной леди Торранс и графиней делла Кандини:

— Мне все равно, Смерть она или не Смерть” я говорю только, что она ничуть не старше меня, иначе и быть не может!

— Глупости, — отвечала графиня, никогда не позволявшая себе проявить великодушие по отношению к какой бы то ни было женщине. — Ей лет двадцать восемь, если не тридцать. А это ее подвенечное платье — оно и вовсе ни на что не похоже!

— Кошмар, — сказала женщина, приглашенная на бал в качестве официальной любовницы капитана Компсона. — Безвкусица. Хотя, конечно, от Смерти хорошего вкуса ждать не приходится.

У леди Торранс сделалось такое лицо, словно она вот-вот расплачется.

«Ревнуют, — сказала самой себе леди Невилл. — Как странно. А я вот к ней совсем не ревную, ни капельки. И ничуть ее не боюсь».

Она очень гордилась собой.

И тут музыканты умолкли — так же непрошено, как заиграли, — и начали складывать инструменты. В наступившей внезапно пронзительной тишине Смерть оторвалась от капитана Компсона и, подбежав к одному из высоких окон, двумя руками раздернула шторы.

— Смотрите! — сказала она, не повернувшись к гостям. — Идите сюда, посмотрите. Ночь кончается.

Летнее небо еще оставалось темным, и горизонт на востоке казался совсем ненамного светлее него, но звезды погасли, и стали уже различимы растущие близ дома деревья. Смерть прижала к стеклу лицо и тихо, так что прочие гости с трудом ее расслышали, произнесла:

— Пора.

— Нет, — сказала леди Невилл и не сразу поняла, что говорит не кто-то иной, а она. — Останьтесь еще ненадолго. Мы устроили этот бал в вашу честь. Прошу вас, останьтесь.

Смерть протянула к ней руки, и леди Невилл, приблизившись, взяла их в свои.

— Я чудесно провела время, — сказала Смерть. — Вам, наверное, трудно представить, что чувствуешь, когда тебя приглашают на такой бал, — вы ведь всю жизнь ходите на них или сами их задаете. Для вас они все одинаковы, не то что для меня. Вы понимаете?

Леди Невилл молча кивнула.

— Я запомню эту ночь навсегда, — сказала Смерть.

— Останьтесь, — сказал капитан Компсон. — Побудьте с нами еще немного. — Он положил руку ей на плечо, и она улыбнулась и прижалась к его ладони щекой.

— Милый капитан Компсон, — сказала она. — Мой первый настоящий кавалер. Вы от меня еще не устали?

— Ничуть, — ответил он. — Прошу вас, останьтесь.

— Останьтесь, — сказал Лоримонд, который, казалось, тоже хотел коснуться ее. — Останьтесь. Мне хочется побеседовать с вами. Хочется как следует вас разглядеть. Если вы останетесь, я приглашу вас на танец.

— Сколько у меня поклонников, — дивясь, промолвила Смерть. Она протянула к Лоримонду руку, но поэт отпрянул, и сразу покраснел от стыда. — Воин и поэт. Как хорошо быть женщиной. Но почему же вы оба раньше не поговорили со мной? Теперь уже слишком поздно. Мне пора уходить.

— Пожалуйста, останьтесь, — прошептала леди Торранс. Для пущей храбрости она цеплялась за руку мужа. — Вы кажетесь нам такой прекрасной, нам обоим.

— Милосердная леди Торранс, — ласково произнесла девушка.

Она вновь повернулась к окну, чуть коснулась его, и окно распахнулось. Прохладный рассветный ветер ворвался в бальную залу, свежий после дождя, но уже слегка отдающий запахом лондонских улиц, над которыми он пролетел. Гости услышали пение птиц и странное, саднящее слух ржание лошадей, на которых приехала Смерть.

— Вы хотите, чтобы я осталась? — спросила она. Она обратила вопрос не к леди Невилл, не к капитану Компсону, не к кому-то из своих обожателей, но к графине делла Кандини, стоявшей несколько в отдалении, прижимая к груди букет и что-то раздраженно напевая себе под нос. Вот уж кому ничуть не хотелось, чтобы Смерть осталась с ними, однако из опасения внушить прочим женщинам мысль, что она завидует ей, завидует ее красоте, графиня ответила:

— Да. Конечно хочу.

— Ах, — сказала Смерть. Теперь она говорила тихо, почти шептала. — А вы, — спросила она еще одну женщину. — Вы тоже хотите этого? Вы хотите, чтобы я стала одной из ваших подруг?

— Да, — ответила женщина, — и потому, что вы прекрасны, и потому, что вы истинная леди.

— И вы? — спросила Смерть одного из мужчин.

— И вы? — спросила она еще одну женщину.

— И вы тоже? — другого мужчину. — Вы хотите, чтобы я осталась?

И все они отвечали:

— Да, леди Смерть, хотим.

— Выходит, я вам нужна? — воскликнула она, наконец, обращаясь ко всем сразу. — Вам хочется, чтобы я жила между вами, стала одной из вас и не была больше Смертью? Хотите, чтобы я ходила к вам в гости и на все ваши приемы? Хотите, чтобы я скакала не на тех конях, что у меня сейчас, а на таких же, как ваши, чтобы я носила такие же платья, как вы, и говорила о том, о чем вы говорите? И один из вас возьмет меня замуж, а остальные будут танцевать на моей свадьбе и дарить моим детям подарки? Этого ли вы желаете?

— Да, — ответила леди Невилл. — Останьтесь здесь, останьтесь со мной, останьтесь с нами.

Голос Смерти, не став громче, стал сильнее и старше. Слишком старый голос для такой юной девушки, подумала леди Невилл.

— Нужно, чтобы вы были уверены в этом, — сказала Смерть, — уверены в вашем желании, уверены крепко. Каждый ли из вас хочет, чтобы я осталась? Потому что если один из вас скажет мне: нет, уходи, — мне придется сразу покинуть вас, и больше я уже не вернусь. Вы должны быть уверены. Всем ли вам я нужна?

И все в один голос воскликнули:

— Да! Да, вы должны остаться с нами. Вы так прекрасны, что мы не в силах вас отпустить.

— Мы устали, — сказал капитан Компсон.

— Мы слепы и глухи, — сказал Лоримонд и добавил: — Особенно к поэзии.

— Мы напуганы, — тихо сказал лорд Торранс, а леди Торранс, взяв его руку, добавила:

— Мы оба.

— Мы тусклые, недалекие люди, — сказала леди Невилл, — и старимся безо всякой пользы. Останьтесь с нами, леди Смерть.

И тогда Смерть улыбнулась, ласково и лучезарно, и шагнула к ним, и всем показалось, будто она спустилась к ним с великой высоты.

— Очень хорошо, — сказала она, — я останусь с вами. Я больше не буду Смертью. Я буду женщиной.

Глубокий вздох пронесся по комнате, хотя рта никто не открыл. Никто не шелохнулся, ибо златовласая девушка еще оставалась Смертью, и кони ее стонали снаружи. Никто не решался смотреть на нее подолгу, хотя она и была красивейшей из юных женщин, когда-либо переступавших порог этого дома.

— Существует цена, которую следует заплатить, — сказала девушка. — Как всегда. Одному из вас придется стать Смертью вместо меня, ибо в мире неизменно должна присутствовать Смерть. Кто из вас решится на это? Кто вызовется стать Смертью по собственной воле? Ибо только так я смогу снова стать человеком.

Никто не промолвил ни слова, никто. Все стали медленно отступать от нее, подобно волнам, уходящим с берега в море, когда пытаешься их поймать. Графиня делла Кандини с друзьями, пожалуй, и выскользнули бы за дверь, но Смерть улыбнулась им, и они застыли на месте. Капитан Компсон открыл рот, словно желая предложить себя, но ничего не сказал. Леди Невилл не двигалась.

— Никто, — сказала Смерть. Она коснулась пальцем цветка и тот, казалось, выгнулся и потянулся, словно довольная кошка.

— Ни один человек, — сказала она. — Значит, выбрать придется мне, и это будет лишь честно, потому что именно так и я стала Смертью. Я не стремилась к этому, вот почему мне доставило столько счастья ваше желание, чтобы я стала одной из вас. Я так долго искала людей, которым буду нужна. Теперь осталось лишь выбрать кого-то, кто заменит меня, и на этом все кончится. Я буду выбирать очень тщательно.

«О, как глупы мы были, — сказала самой себе леди Невилл. — Как мы были глупы».

Но вслух она ничего не сказала, только стиснула руки и, неотрывно глядя на юную девушку, неясно думала о том, как было бы приятно, если бы у нее была дочь, похожая на леди Смерть.

— Графиня делла Кандини, — задумчиво произнесла Смерть, и графиня тихонько взвизгнула от страха, потому что на вопль ей не хватило дыхания.

Однако Смерть рассмеялась и произнесла:

— Нет, это было бы глупо.

Больше она ничего не сказала, но долгое время спустя графиня краснела от унижения, вспоминая, как ее не выбрали Смертью.

— И не капитан Компсон, — пробормотала Смерть. — И потому, что он слишком добр, чтобы стать Смертью, и потому, что для него эта роль была бы мучительной. Ему так не терпится умереть.

Лицо капитана не изменилось, но руки его задрожали.

— Не Лоримонд, — продолжала девушка, — потому что он слишком мало знает о жизни, к тому же он мне нравится.

Поэт покраснел, побелел и снова залился краской. Он дернулся, как бы намереваясь неловко стать на одно колено, но вместо этого распрямился и постарался по возможности принять такую же позу, в какой замер капитан Компсон.

— Не Торрансы, — сказала Смерть, — ни в коем случае не лорд и не леди Торранс, ибо каждый из них слишком привязан друг к другу, чтобы почувствовать хоть какую-то гордость, если выбор падет на них.

Впрочем, она поколебалась немного, темным, пытливым взором вглядываясь в леди Торранс.

— Я стала Смертью в вашем возрасте, — в конце концов сказала она. — Интересно, что бы я испытала, вновь вернувшись в него? Я была Смертью так долго.

Леди Торранс содрогнулась, но промолчала.

И наконец, Смерть негромко промолвила:

— Леди Невилл.

— Я здесь, — ответила леди Невилл.

— Похоже, остаетесь лишь вы, — сказала Смерть. — Я выбираю вас, леди Невилл.

И вновь леди Невилл услышала, как каждый из гостей негромко вздохнул, и, хоть она стояла спиною ко всем, она понимала, что вздыхают они от облегчения, от радости, что выбор пал не на них и не на тех, кто им дорог. Леди Торранс протестующе вскрикнула, но леди Невилл знала, что точно такой же вскрик сопровождал бы любой сделанный Смертью выбор. А затем леди Невилл услышала собственный голос:

— Это большая честь для меня. Но неужели здесь нет никого достойнее?

— Никого, — ответила Смерть. — Здесь нет никого, кто столь же сильно устал бы от существования в облике человека, никого, кто яснее вас сознает, насколько бессмысленно оставаться живым. И никого, кому достало бы сил относиться к жизни, — и она улыбнулась, приязненно и жестоко, — к жизни ребенка вашего парикмахера, к примеру, как к бессмыслице, каковой она и является. У Смерти тоже есть сердце, но оно неизменно пустует, а я думаю, леди Невилл, что ваше сердце подобно иссохшему руслу реки, подобно старой морской раковине. Роль Смерти вам будет приятна, куда приятней, чем мне, потому что, когда я ею стала, я была еще совсем молода.

И она пошла к леди Невилл, легко покачиваясь, широко распахнув глубоко сидящие глаза, до краев налитые красным светом уже встающего солнца.

Г ости отодвигались от нее, хоть она на них не смотрела, но леди Невилл, с силой стиснув ладони, стояла, глядя, как мелкими, танцевальными шажками к ней приближается Смерть.

— Мы должны поцеловать друг дружку, — сказала девушка, — именно так я стала Смертью.

Она с наслаждением тряхнула головой, мягкие волосы стегнули по плечам.

— Скорее, скорее, — сказала она. — О, как мне не терпится снова стать человеком.

— Вам это может и не понравиться, — произнесла леди Невилл. Она чувствовала себя совершенно спокойной, хоть и слышала, как ее старое сердце ухает в груди, отдаваясь в кончиках пальцев.

— Спустя какое-то время, — прибавила она.

— Возможно, — Смерть улыбалась, уже подойдя к ней вплотную. — Я буду не так красива, как ныне, и может быть, люди станут любить меня меньше, чем сейчас. И все-таки я смогу хоть недолго побыть человеком и наконец умереть. Я свое наказание отбыла.

— Наказание за что? — спросила старуха прекрасную девушку. — Что вы сделали? Почему стали Смертью?

— Я забыла, — ответила леди Смерть. — Да и вы со временем забудете тоже.

Она была ниже ростом, чем леди Невилл, и гораздо моложе.

В этом белом платье она могла бы быть дочерью, которой леди Невилл никогда не имела дочерью, которая никогда бы ее не покинула, на груди которой леди Невилл, удрученная старостью и печалью, могла бы спрятать лицо. Теперь же она потянулась, чтобы поцеловать леди Невилл в щеку, и, поцеловав, прошептала ей на ухо:

— Вы так и останетесь красавицей, когда меня поразит безобразие. Будьте тогда поласковее со мной.

За спиной леди Невилл вздыхали и переговаривались изящные джентльмены и леди, схожие в своих вечерних платьях, в элегантных нарядах с трепещущими мотыльками.

— Обещаю, — сказала она и собрала в складки сухие губы, чтобы поцеловать мягкую, сладко пахнущую щеку юной леди по имени Смерть.

Перевод с английского Сергея Ильина.

Рей Брэдбери

Желание[4]

Шорох снега коснулся холодного окна.

Огромный пустой дом заскрипел под порывом ветра ниоткуда.

— Что? — спросил я.

— Я ничего не говорил, — Чарли Симмонс, сидящий позади меня у камина, встряхнул кукурузу в большом металлическом решете. — Ни слова.

— Черт возьми, Чарли, но я же тебя слышал…

Замерев, я смотрел, как снег накрывает далекие улицы и пустые поля. Самая подходящая ночь для духов белизны, чтобы заглядывать в окна и бродить в темноте.

— Тебе померещилось, — сказал Чарли.

«Неужели?» — подумал я. Есть ли голоса у погоды? Существует ли язык ночи, времени и снега? Что связывает мрак снаружи и мою душу здесь?

Потому что там, в тенях, сейчас словно садились все голуби мира — вслепую, без луны или даже фонарей.

И снег ли сейчас нашептывает что-то за окном, или это голос прошлого, накоплений старого времени, нужды и отчаяния, которые нарастают сейчас белыми холмами и наконец-то обрели язык?

— Боже, Чарли. Ведь только что… я поклясться готов, что сказал…

— Что сказал?

— Ты сказал: «загадай желание».

— Я сказал?

Его смех не заставил меня обернуться; я продолжал смотреть на падающий снег и сказал то, что должен был произнести…

— Ты сказал: «Это особенная, прекрасная, странная ночь. Так загадай лучшее, самое дорогое и странное желание в своей жизни, идущее от самого сердца. И оно исполнится». Вот что я слышал, а ты сказал.

— Нет. — Его отражение в стекле покачало головой. — Но, Том, ты уже полчаса стоишь, загипнотизированный снегопадом. И смотришь, как горит огонь в камине. Желания не сбываются, Том. Но… — и тут он замолк, но с легким удивлением добавил: — Боже, но ты ведь слышал что-то? Ладно, держи. Выпей.

Кукуруза перестала трещать. Он налил мне вина, но я к нему не притронулся. Снег равномерно падал за темным окном, невесомый, как бледное дыхание.

— Почему? — спросил я. — Почему такое желание возникло в моей голове? Если не ты сказал эти слова, то что?

И в самом деле, что? Что там, за окном, и кто такие мы? Двое писателей, наедине, поздно вечером, приглашенный друг, два старых приятеля, привычные к долгим разговорам и болтовне о духах, испробовавшие интереса ради весь этот хлам вроде гадальных досок, карт таро и телепатии, связанные многолетней дружбой, но всегда полные насмешек, шуток и ленивого дурачества…

Но то, что сегодня вечером происходит за окном, подумалось мне, кладет конец шуткам, стирает улыбки. Снег… да взгляните же! Он хоронит наш смех…

— Почему? — спросил за моей спиной Чарли, потягивая вино и прежде глядя на красно-зелено-голубые огоньки в камине, а теперь на мой затылок. — Почему желание именно в такую ночь? Ведь это рождественская ночь, верно? Через пять минут родится Христос. Христос и зимнее солнцестояние, и все это на одной неделе. Эта неделя, эта ночь доказывают, что Земля не погибнет. Зима дошла до вершины своей власти, и теперь мир движется к свету и весне. А это нечто особенное. Это невероятно.

— Да, — пробормотал я и подумал о тех древних временах, когда сердца пещерных людей умирали вместе с приходом осени и уходом солнца, и они плакали, пока мир не пробуждался от белого сна, а солнце — в одно прекрасное утро — солнце не вставало чуть раньше, и мир оказывался спасен снова, еще ненадолго. — Да.

— Итак, — Чарли прочел мои мысли и глотнул вина. — Христос всегда был обещанием весны, верно? В середине самой длинной ночи года содрогнулось Время, а Земля в муках родила миф. И что провозгласил этот миф? С новым годом! Боже, ведь первый день нового года не первое января, а день рождения Христа. Его дыхание касается наших ноздрей, обещает весну — с первой же секунды после полуночи. Так вдохни поглубже, Томас!

— Заткнись!

— Почему? Ты снова слышишь голоса?

Да! Я повернулся к окну. Через шестьдесят секунд наступит утро Его рождения. Так в какой еще момент, если не сейчас, пронеслась у меня безумная мысль, надо загадывать желания?

— Том…

Чарли стиснул мне локоть. Но мысль уже запала слишком глубоко, воспламенив меня. Действительно ли сейчас особое время? И действительно ли святые духи витают над землей в такие снежные ночи, чтобы одаривать нас в этот странный час? И если я тайно загадаю желание, то действительно ли эта ночь, эти странные сны и древние метели исполнят его десятикратно?

Я закрыл глаза. Мое горло дрогнуло, сдерживая слова.

— Не надо, — сказал Чарли.

Но желание уже трепетало на моих губах. Я не мог больше ждать. Сейчас, сейчас, подумал я, странная звезда горит над Вифлеемом.

— Том, — выдохнул Чарли. — Христа ради!

Да, Христа, подумал я, и произнес:

— Мое желание в том, чтобы сегодня ночью, на один час…

— Нет! — Чарли ударил меня, чтобы я замолчал.

— ….пожалуйста, пусть мой отец оживет.

Стенные часы пробили двенадцать раз.

— О, Томас, — простонал Чарли. Его ладонь, сжимающая мою руку, разжалась. — О, Том…

Снежный заряд ударил в окно, закрыл его саваном и умчался.

Входная дверь распахнулась настежь.

Снег брызнул на нас белым дождем.

— Какое печальное желание. И… оно только что исполнилось.

— Исполнилось? — Я резко обернулся и уставился на открытую дверь, зияющую, как могила.

— Не ходи, Том.

Хлопнула дверь. Я уже бежал по улице. Боже, как я бежал!

— Том, вернись! — Голос угас где-то далеко позади, в снежных вихрях. — Не надо!

Но в ту первую минуту после полуночи я бежал и бежал, позабыв обо всем, задыхаясь, приказывая сердцу биться, крови мчаться, ногам нести меня вперед, и думал: «Он! Он! Я знаю, где он! Если я получил этот дар! Если желание сбылось! Я знаю, где он!»

И во всем засыпанном снегом городе начали бить, бить и звенеть рождественские колокола. Они окружали меня, мчались следом и подгоняли, пока я что-то выкрикивал, хватая ртом снег, и лелеял свое безумное желание.

Дурак! Он же мертв! Вернись!

Но что, если он будет жив всего лишь час этой ночью, а я не приду, не отыщу его?

Я был уже за городом, без пальто и шляпы, но разгоряченный бегом; соленая маска замерзала на лице и хлопьями отваливалась при каждом моем прыжке по середине пустой дороги, а веселые переливы колоколов отзвенели и стихли.

Порыв ветра подтолкнул меня за поворот, где меня ждала темная стена.

Кладбище.

Я стоял возле массивных железных ворот, глядя сквозь них невидящими глазами.

Кладбище напоминало руины древнего форта, взорванного столетия назад. Могильные плиты похоронил снег нового ледникового периода.

Внезапно я осознал, что чудеса невозможны.

И столь же внезапно ночь обернулась вином, разговорами и глупыми приметами, и моим беспричинным бегом… Но я верил, я искренне верил и знал: что-то случилось здесь, в этом снежно-мертвом мире…

Вид нетронутых могил и снега без единого отпечатка ноги придавил меня с такой силой, что с радостью я утонул бы в этом снегу и умер сам. Я не мог вернуться в город и посмотреть в глаза Чарли. Мне стало казаться, что все это какая-то злая шутка, ужасный трюк, на который я попался, и что я стал жертвой его безумной способности угадывать чьи-то отчаянные желания и играть ими. Неужели он шептал у меня за спиной, давал обещания, внушал мне это желание? Боже!

Я коснулся запертых на висячий замок ворот.

Что я найду за ними? Лишь плоский камень с именем и надписью: «Родился в 1888, умер в 1957», надписью, которую трудно разыскать даже в летний день, потому что она заросла густой травой и присыпана опавшими листьями.

Я отнял руку от ворот и повернулся. И в то же мгновение ахнул. Из горла вырвался крик изумления.

Потому что я почувствовал что-то за оградой, возле будки привратника.

Чье-то слабое дыхание? Приглушенный плач?

Или дувший оттуда ветер был чуть теплее?.

Я стиснул ворота и уставился в темноту перед собой.

Да, вон там! Еле заметный след, точно села птица и пробежала между врытыми в землю камнями. Еще миг — и я потерял бы его навсегда!

Я завопил, побежал, подпрыгнул.

Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я перемахнул через ограду и рухнул на другой стороне, окровавив последним вскриком рот. И побрел к будке привратника.

Там, в тени, укрывшись от ветра и прислонившись к стене, стоял человек с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками.

Я уставился на него безумными глазами. И рванулся вперед, чтобы рассмотреть.

Я не знал этого человека.

Он был стар. Очень, очень стар.

Должно быть, от вновь навалившегося отчаяния я застонал.

Потому что старик поднял дрожащие веки.

И именно его глаза заставили меня завопить:

— Отец!

Я потащил его туда, куда падал слабый свет фонаря и ложился полуночный снег.

А голос Чарли, далеко, в заснеженном городе, все умолял: «Нет, не надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись».

Стоявший передо мной человек не знал меня.

Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные и словно затянутые паутиной, но знакомые глаза метались по мне, пытаясь опознать. «Кто это?» — читалось в них.

И тут из его рта вырвался ответ:

— …ом!..ом!

Он не мог выговорить «т».

Но он произнес мое имя.

И, словно человек на краю обрыва, охваченный ужасом от мысли, что земля может обрушиться и швырнуть его обратно в ночь, он вздрогнул и ухватился за меня.

— …ом!

Я крепко сжал его. Он не упадет.

Сцепившись в отчаянном объятии и не в силах разжать руки, мы стояли и слегка покачивались — двое, слившиеся воедино посреди бушующей метели.

«Том, о, Том», — вновь и вновь потрясенно произносил он.

«Отец, дорогой», — думал и произносил я.

И тут старик напрягся, потому что, наверное, только сейчас впервые разглядел за моей спиной надгробия на бесплодном поле смерти. И ахнул, словно крикнув: «Где мы?»

И хотя лицо его было очень старо, в момент, когда он все понял и вспомнил, его глаза, щеки, рот дрогнули и стали еще старше, говоря: «Нет».

Он повернулся ко мне, словно ожидая ответа, точно увидел во мне хранителе его прав, защитника, который мог бы сказать «нет» вместе с ним. Но в моих глазах отразилась жестокая правда.

И мы вместе уставились на еле различимую дорожку следов, петлявшую среди могил от того места, где его похоронили много лет назад.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Слова вылетали из его рта.

Но он не мог произнести «н».

И я услышал отчаянное извержение: «…ет…ет…ет…ет!»

Безнадежный, надломленный крик.

И затем еще один вопрос омрачил его лицо.

«Я знал это место. Но почему я здесь?»

Он стиснул кулаки. Уставился на свою впалую грудь.

Бог наградил нас жестокими дарами. И самый жестокий из них — память.

Он вспомнил.

И начал таять. Он вспомнил, как затрепетало его тело, как замерло усталое сердце, как захлопнулась дверь в вечную ночь.

Он застыл в моих объятиях, и его стиснутые веки затрепетали, удерживая мелькавшие в голове мысли. Должно быть, он задал себе самый страшный вопрос:

— Кто поступил так со мной?

Он распахнул глаза. Его взгляд уперся в меня.

«Ты?» — вопросил он.

«Да», — подумал я. Это я захотел, чтобы ты был — ожил сегодня ночью.

«Ты!» — вскрикнули его лицо и тело.

И затем, вполголоса, он задал последний вопрос:

— Зачем?..

Теперь настала моя очередь замереть в раздумье.

В самом деле, зачем я это сделал?

Как я осмелился возжелать этой ужасной, душераздирающей встречи?

И что мне теперь делать с этим незнакомцем, с этом старым, потрясенным и перепуганным ребенком? Зачем я вызвал только для того, чтобы отправить его обратно в землю, в могилу, к жутким снам?

Удосужился ли я хотя бы подумать о последствиях? Нет. Необдуманный порыв вышвырнул меня из дома на это поле мертвецов, подобно безмозглому камню, брошенному в безмозглую мишень. Зачем? Зачем?

И теперь мой отец, этот дрожащий старик, стоит в снегу, ожидая моего жалкого ответа.

Снова став ребенком, я утратил дар речи. Некая часть моего естества знала ту правду, которую я не мог произнести. Неразговорчивый с отцом при жизни, я еще более онемел рядом с этой проснувшейся смертью.

Правда металась в моей голове, кричала каждой частицей моей души и тела, но ей не хватало сил сорваться с языка. Меня переполняли рвущиеся наружу крики.

Время шло. Этот час скоро пройдет. Я утрачу возможность сказать то, что должно быть сказано, что следовало сказать тогда, еще много лет назад, когда он был жив и ходил по земле.

Где-то на другом конце страны колокола пробили половину первого этого рождественского утра. Снег падал хлопьями на мое лицо вместе со временем и холодом, холодом и временем.

«Зачем? — спрашивали глаза моего отца. — Зачем ты привел меня сюда?»

— Я… — и тут я остановился.

Потому что его рука сжала мою. Его лицо нашло свою собственную причину.

Это был и его шанс, его последний час, чтобы сказать то, что ему следовало сказать мне, когда мне было двенадцать, или четырнадцать, или двадцать шесть. И пусть даже онемел я. Здесь, среди падающего снега, он мог обрести покой и уйти своим путем.

Его рот приоткрылся. Ему было трудно, мучительно трудно произнести старые слова. Но его дух внутри истлевшей плоти все же решился на мучительное усилие. И он прошептал три слова, которые тут же унес ветер.

— Что? — выдавил я.

Он крепко ухватился за меня и попытался удержать глаза открытыми. Ему хотелось спать, но губы его приоткрылись и прошептали снова и снова:

— …я…лю…яяяя!

Он смолк, задрожал, напрягся и попытался выкрикнуть снова и не смог:

— …я…блю…тебя!

— Отец! — воскликнул я. — Позволь мне сказать это за тебя!

Он замер и стал ждать.

— Ты ведь хотел сказать «я…люблю…тебя?»

— Дааа! — крикнул он. И у него наконец-то очень четко вырвалось: — Да! Да!

— Папа, — сказал я, обезумев от счастья, боли и утраты. — Папа, милый, я люблю тебя.

Мы бросились навстречу. Обнялись.

Я заплакал.

И увидел, как из какого-то пересохшего колодца внутри его ужасной плоти выдавились несколько слезинок и, задрожав, заблестели на его ресницах.

Так был задан последний вопрос и получен последний ответ.

Зачем ты привел меня сюда?

Зачем это желание, этот дар, эта снежная ночь?

Потому что нам надо было сказать, прежде чем двери будут захлопнуты и заперты навсегда, то, что мы никак не могли сказать за всю жизнь.

И теперь это было сказано, и мы стояли, держась друг за друга, в этой глуши, отец и сын, сын и отец, части единого целого, которые радость внезапно сделала неотличимыми.

На моих щеках замерзли слезы.

Мы долго стояли на ледяном ветру, заметаемые снегом, пока не услышали, как пробило двенадцать сорок пять, но мы и потом стояли в снежной ночи, не произнося больше ни слова, — потому что нужда в словах отпала, — пока наш последний час не кончился.

И над всем белым миром в рождественское утро, когда Младенец Христос лежал на свежей соломе, колокола пробили один раз, возвестив о том, что врученному нам ненадолго дару настало время покинуть наши окоченевшие руки.

Отец обнял меня.

Отзвучал одинокий удар колокола.

Я почувствовал, что отец шагнул назад, на этот раз легко.

Его пальцы коснулись моей щеки.

Я услышал его шаги.

И шорох его шагов стих одновременно с моим безмолвным внутренним всхлипом.

Открыв глаза, я еще успел увидеть метрах в ста от меня. Не останавливаясь, он обернулся и махнул мне рукой.

И между нами опустилась снежная завеса.

«Как смело и без колебаний ты теперь возвращаешься, старина», — подумал я.

Я зашагал в город.

Я выпил с Чарли, сидя у огня. Он всмотрелся в мое лицо и поднял молчаливый тост за то, что прочел на нем.

Наверху меня ждала постель, похожая на большой белый сугроб.

Снег за моим окном шел на тысячу миль к северу, пять тысяч к западу, две тысячи к востоку, сотню миль к югу. Он падал везде и на все. Падал и на две цепочки следов за городом: одна вела в город, другая терялась среди могил.

Я лег в снежную постель. Я вспомнил лицо отца в тот момент, когда он помахал мне, повернулся и ушел.

То было лицо самого молодого и счастливого человека из всех, кого я видел за свою жизнь.

И, вспомнив его, я заснул и перестал плакать.

Рэй Брэдбери

Октябрьская игра[5]

Он сунул револьвер обратно в ящик письменного стола и задвинул его.

Нет, не так. Луиза не станет страдать, если умрет так просто. Она умрет, все кончится, и она не будет мучиться. Для него это было очень важно. Но как продлить ее мучения? Как, начнем с этого, все проделать? Ну, ладно…

Мужчина стоял в спальне перед зеркалом. Он задержался перед ним достаточно долго, чтобы услышать, как внизу, на улице, за окнами этого теплого двухэтажного дома, носятся дети, шурша подобно стайке мышей или опавшим листьям.

По тому, как шумели дети, можно было узнать, какой сегодня день. По их крикам можно было понять, какой сегодня вечер. Узнать, что год клонится к концу. Октябрь. Последний день октября, с его белыми костлявыми масками, резными тыквами и запахом свечного воска.

Нет. Все зашло слишком далеко. Октябрь не принес облегчения. И вряд ли станет хуже, чем уже есть. Он поправил черный галстук-бабочку. Будь сейчас весна, кивнул он своему отражению в зеркале — медленно, спокойно, безучастно, — еще оставался бы шанс. Но сегодня весь мир летит ко всем чертям. Нет больше зелени весны, свежести, надежд.

В гостиной раздался негромкий топот. Это Марион, сказал он себе. Моя малышка. Восемь лет. Пара сияющих серых глаз и любопытный ротик. Дочурка весь день бегала из дома на улицу и обратно, примеряла разные маски и советовалась с ним, какая из них самая страшная и жуткая. В конце концов они выбрали маску-череп. Она была «совсем ужасная». Она «перепугает всех насмерть».

Он снова поймал в зеркале свой взгляд, полный сомнений и нерешительности. Он не любил октябрь. С того самого дня, много лет назад, когда впервые лег на осенние листья перед домом своей бабушки, и услышал шум ветра, и увидел голые деревья, и заплакал без причины. Каждый год к нему возвращалась часть этой тоски. Весной она всегда улетала.

Но сегодня вечером все было иначе. Он чувствовал, что осень придет и продлится миллионы лет.

Весны больше не будет.

Весь вечер он тихо плакал, но никто бы не заметил на его лице и следа слез. Все затаилось куда-то глубоко, и остановиться невозможно.

Дом заполнял густой приторный запах сладостей. Луиза выкладывала на блюда запеченные в тесте яблоки, в больших чашах искрился только что смешанный пунш, над каждой дверью висело яблоко, а из каждого окна треугольником выглядывали по три расписные тыквы. В центре гостиной уже стоял таз с водой и лежал мешок с яблоками, подготовленные для гадания. Требовалась лишь затравка, ватага ребятишек, — и яблоки из мешка начнут плюхаться в воду, подвешенные яблоки раскачиваться в дверях, сладости исчезать, а стены комнаты — отражать вопли ужаса и восторга. Все как обычно.

Сейчас дом замер в приготовлениях. И была еще одна деталь.

Сегодня Луиза ухитрялась оказываться в любой другой комнате, кроме той, где находился он. Это был ее очень тонкий способ выразить: «О, посмотри, Майк, как я сегодня занята! Настолько, что когда ты входишь в комнату, где нахожусь я, то у меня всегда найдется дело в другой. Ты только посмотри, как я кручусь!»

Какое-то время он еще играл с ней в эту детскую игру. Когда Луиза оказывалась на кухне, он приходил туда и говорил: «Мне нужен стакан воды». И когда он стоял и пил воду, а она занималась пирогом, пускающим на плите карамельные пузыри, точно доисторический гейзер, она восклицала: «О, мне надо зажечь свечи в тыквах!» — и мчалась в комнату зажигать свечи.

Он входил туда вслед за нею и говорил, улыбаясь: «Мне нужна трубка». «Сидр! — спохватывалась она, убегая в столовую. — Мне надо проверить сидр».

— Я проверю, — предложил он, но она заперлась в ванной.

Он встал рядом с дверью ванной, рассмеялся странным беззвучным смехом, держа во рту холодную остывшую трубку, а затем, устав от всего этого, упрямо простоял еще пять минут. Из ванной не доносилось ни звука. И плюнув на то, что она знает, что он поджидает ее снаружи, и наслаждается этим, он резко повернулся и стал подниматься по лестнице, весело насвистывая.

Поднявшись на второй этаж, он принялся ждать. Наконец он услышал, как щелкнула задвижка на двери и жизнь на первом этаже пошла своим чередом, как возобновляется она в джунглях, когда тигр уходит и антилопы снова начинают пастись.

И теперь, когда он поправил галстук и надел темный пиджак, в прихожей прошелестели легкие шаги. В дверях появилась Марион, вся разрисованная под скелет.

— Как я смотрюсь, папа?

— Отлично.

Из-под маски выглядывали белокурые волосы. Из глазниц маски-черепа смеялись голубые глаза. Он вздохнул. Марион и Луиза — два молчаливых свидетеля его вредоносности, его мрачной власти.

Какой алхимией должна была владеть Луиза, чтобы взять его черные волосы брюнета и отбеливать, отбеливать их вместе с его карими глазами, отбеливать еще не родившегося ребенка все то время, пока он не родился, — Марион, блондинка, голубоглазая? Иногда он подозревал, что Луиза воспринимала ребенка как идею, полностью бесполую концепцию. И из отвращения к нему произвела на свет ребенка в виде ее образа, да еще каким-то образом внушила доктору нечто, и он покачал головой и сказал:

— Мне очень жаль, мистер Уайлдер, но у вашей жены больше не будет детей. Это последний.

— А я хотел мальчика, — сказал Майк восемь лет спустя.

Он едва не подался вперед, чтобы обнять Марион, одетую в маскарадный костюм. Его охватила жалость к дочери, потому что она никогда не знала отцовской любви, лишь цепкую и всесокрушающую ласку обделенной любовью матери. Но более всего он жалел себя. Жалел, что не смог как-то повлиять на нее, пока она еще не родилась, что не смог общаться с дочерью для себя, пусть даже она не темноволосая, и не сын, как ему хотелось. Где-то он совершил ошибку. Если не принимать во внимание все остальное, он любил бы своего ребенка. Но главное заключалось в том, что Луиза сразу не захотела детей вообще. Ее ужасала сама мысль о детях. Он заставил ее, и с той ночи, весь год до родовых мук, Луиза жила в другой части дома. Она ожидала, что умрет, рожая ненавистного ребенка.

Ей было очень легко ненавидеть мужа, который так хотел сына, что обрек на пытку единственную жену.

Но… Луиза выжила. И с триумфом! Ее глаза в день возвращения из больницы были холодны. «Я жива, говорили они. И у меня есть дочь-блондинка! Ты только посмотри». И когда он протянул руку к малютке, мать отвернулась, чтобы уберечь свою розовую дочь от этого мрачного убийцы. Ах, какой великолепной иронии была полна эта сцена! Но его самолюбие выдержало и такое.

Но теперь снова был октябрь. Были и другие октябри, и когда он думал о долгой зиме, его душу год за годом наполнял ужас при мысли о бесконечных месяцах, безумными снегопадами загоняющими его в дом, в ловушку с женщиной и ребенком, никто из которых не любил его. Были и отдушины за эти восемь лет. Летом и весной он уходил на прогулки иди уезжал за город; то были отчаянные попытки решить отчаянную проблему для человека, которого ненавидели.

Но к зиме эти прогулки или поездки опадали вместе с осенними листьями. Жизнь, подобно дереву, становилась пустой и голой, плоды сорваны, листья опали. Да, они приглашали гостей, но их трудно было заманить в дом из-за холодов и метелей. Однажды у него хватило сообразительности накопить денег на поездку во Флориду. Они уехали на юг. Он снова смог гулять.

Но сейчас, с приближением восьмой зимы, он знал, что все подходит к концу. Он просто не сможет ее пережить. Наполняющая его кислота годами медленно растворяла его кости и ткани, и сегодня она дойдет до скрытой в нем взрывчатки, и все кончится!

Внизу бешено заверещал звонок. Луиза подошла к дверям. Марион, не сказав ему ни слова, ринулась вниз встречать своих первых гостей. Послышались возгласы и приветствия.

Он подошел к лестнице и глянул вниз.

Луиза принимала у гостей пальто. Она была высока, стройна, и до белизны блондинка, и смеялась вместе с пришедшими детьми.

Он помедлил. Что же переполняло его все эти годы? Откуда эта тоска от того, что живешь? Когда все пошло под уклон? Конечно, не с рождением их единственного ребенка. Но постепенно он понял, что это стало причиной их трений. Его ревности, неудач в делах, всей этой фальши. Почему бы не повернуться, не собрать чемодан и просто-напросто не уехать? Нет. Он не может этого сделать, пока не причинит Луизе столько же боли, сколько она причинила ему. Это не подлежало сомнению. Развод не тронет ее совершенно. Он просто окажется концом их глухой вражды. Если бы он понял, что развод принесет ей хоть каплю удовлетворения, он назло не порвал бы с ней до конца жизни. Нет, он должен причинить ей боль. Может быть, отобрать у нее дочь через суд? Да. Вот решение. Это ранит ее больнее всего. Отнять у нее дочь.

— Привет всем!

Он перегнулся через перила и улыбнулся.

Луиза даже не подняла глаз.

— Привет, мистер Уайлдер!

Дети закричали, замахали руками, и он спустился вниз.

К десяти часам звонок перестал звонить, яблоки перед дверями сорваны, с губ детей стерты крошки яблочного пирога, салфетки пропитались лимонадом и пуншем, и он, муж, встал из-за стола с галантной деловитостью. Он выхватил вечеринку прямо из рук Луизы. Он болтал с двадцатью детьми и двенадцатью родителями, которые пришли с ними и были в восторге от сидра со специями, которым он их угощал. Он организовал для детей дюжину игр, и смех и вопли не прекращались ни на минуту. Затем, освещенный светом свечей, зажженных внутри висящих треугольниками тыкв, он погасил свет и, крикнув: «Тихо! Все за мной!» — стал на цыпочках красться к погребу.

Родители, стоявшие вдоль стен комнаты, кивали и указывали на него, разговаривали со счастливой женой. Как же здорово он умеет ладить с детьми, говорили они.

Дети с визгом столпились вокруг него.

— Погреб! — крикнул он. — Гробница колдуньи!

Новый визг. Все задрожали.

— Оставь надежду всякий, сюда входящий!

Родители усмехнулись.

Один за другим дети скатывались в погреб по наклонной плоскости, которую Майк сделал из крышек стола. Он шипел и бормотал им вслед заклинания. Дом, освещенный лишь светом свечей в тыквах, заполнился завываниями. Все заговорили сразу. Все, но не Марион. За весь вечер она не произнесла ни звуком и не словом больше, чем ей требовалось; все было запрятано внутрь, вся ее радость и возбуждение. Вот дьяволенок, подумал он. Она наблюдала за своей вечеринкой со сжатым ртом и сияющими глазами.

Теперь родители. С веселой неуклюжестью они соскальзывали по наклонному спуску, а Марион стояла рядом, желая увидеть все, что только можно, и стать последней. Он двинулся было к ней, но она отодвинулась прежде, чем он подошел.

Дом опустел, тишину освещал свет свечей.

Марион стояла возле спуска в погреб.

— А теперь мы, — сказал он и взял ее на руки.

Они расселись в погребе по кругу. От задней стены доходило тепло печи. Вдоль каждой стены стояли длинные ряды стульев; двадцать кричащих детей, двенадцать родителей на другой стороне, Луиза на одном конце их ряда, Майк на другом, возле спуска в погреб. Он вгляделся в темноту, но ничего не увидел. Все расселись по стульям, застигнутые мраком. С этого момента все должно было происходить в темноте. Дети перешептывались, пахло влажным цементом, под октябрьскими звездами завывал ветер.

— А ну! — крикнул он в темноту. — Тихо!

Все замерли.

Был кромешный мрак. Ни огонька, ни искры.

Визг точильного камня, металлический лязг.

— Колдунья мертва! — провозгласил муж.

— И-и-и-и-и-и-и-и! — заверещали дети.

— Колдунья мертва, она была убита, а вот нож, которым она была убита.

Он подал кому-то нож. Он переходил по кругу из рук в руки, сопровождаемый покашливанием, смешками и замечаниями взрослых.

— Колдунья, мертва, вот ее голова, — прошептал муж, передавая предмет ближайшему соседу.

— А я знаю, как это делается, — радостно воскликнул в темноте кто-то из детей. — Он взял из холодильника куриные потроха, пустил по кругу и говорит «вот ее внутренности». И еще он сделал глиняную голову и выдает ее за настоящую, а вместо руки дал кость из супа. Берет кусочек мрамора и говорит: «Это ее глаз». Берет кукурузные зерна и говорит, что это ее зубы. А потом берет мешок со сливовым пудингом и говорит: «Это ее желудок». Знаю я, как он это делает!

— Замолчи, ты все испортишь, — сказала какая-то девочка.

— А вот рука этой колдуньи, — сказал Майк.

— И-и-и-и-и-и!

Все новые предметы поступали и передавались по кругу, как горячие картофелины. Некоторые вскрикивали и отказывались к ним прикасаться. Другие вскакивали со стульев и выбегали на середину, пока остальные передавали скользкие предметы.

— Да это всего лишь куриные потроха, — выпалил один из мальчиков. — Садись на место, Элен!

Передаваемые из рук в руки предметы появлялись один За другим, и их путь можно было проследить по писку и крикам.

— Колдунья разрезана на куски, и вот ее сердце, — объявил Майк.

Теперь одновременно передавалось шесть или семь предметов, и в дрожащей темноте слышались смешки.

— Марион, не бойся, это всего лишь игра, — произнесла Луиза.

Марион не ответила.

— Марион? — спросила Луиза. — Тебе не страшно?

Марион промолчала.

— С ней все в порядке, — сказал муж. — Ей не страшно.

И снова передаются предметы, снова вскрикивания.

Осенний ветер вздохнул над домом. А он все стоял в темном погребе, произносил слова, передавал предметы.

— Марион? — снова позвала Луиза из дальнего конца погреба.

Все разговаривали между собой.

— Марион?

Все смолкли.

— Марион, отзовись, тебе не страшно?

Марион не отвечала.

Муж стоял на своем месте, возле спуска в погреб.

— Марион, ты здесь? — позвала Луиза.

Никто не ответил. В погребе воцарилась тишина.

— Где Марион? — спросила Луиза.

— Она была здесь, — ответил мальчик.

— Может быть, она наверху?

— Марион!

Молчание. Тишина.

— Марион, Марион! — закричала Луиза.

— Включите свет, — сказал кто-то из взрослых. Предметы больше никто не передавал. Дети и взрослые сидели, держа части тела колдуньи.

— Нет, — выдохнула Луиза. Ее стул резко затрещал в темноте. — Нет. Ради Бога, не включайте свет, не включайте, пожалуйста, не включайте свет, нет! — Она уже кричала. От ее крика все оцепенели.

Никто не шелохнулся.

Все сидели в темном погребе, замерев от неожиданного поворота этой октябрьской игры; снаружи завывал ветер, сотрясая стены дома, погреб заполняли запахи тыкв и яблок, перемешанные с запахом предметов, которые они держали в руках, и тут один из мальчиков крикнул: «Посмотрю наверху!» — и с надеждой выбрался из погреба и пробежал по всему дому, и еще четыре раза обежал дом, выкрикивая «Марион, Марион, Марион!» снова и снова, и в конце концов медленно спустился в наполненный тяжелым дыханием и ожиданием погреб, и сказал в темноту:

— Я не смог ее найти.

А потом… Потом какой-то идиот включил свет.

Говард Фаст

Без единого звука

Вечером 3 апреля, стоя у окна своего расположенного на пригорке уютного дома с тремя спальнями и восхищаясь видом заката, Альфред увидел, как над горизонтом поднялась рука, раздвинула свой большой и указательный пальцы и потушила солнце, словно свечку. На мгновение наступили сумерки, которые кончились так внезапно, будто кто-то нажал на выключатель.

Так, впрочем, и было. Это сделала его жена. Она включила свет во всем доме.

— Боже мой, Эл, — воскликнула она, — что-то уж очень быстро стемнело, а?

— Это потому, что кто-то погасил солнце.

— Что за ерунду ты городишь, — отозвалась она. — Кстати, сегодня мы ждем в гости Бенсонов к ужину и на бридж, так что приоденься получше.

— Хорошо. Ты не видела закат?.

— У меня много других дел.

— Да. Я только имел в виду, что если бы ты видела закат, то заметила бы, как из-за горизонта появилась эта ручища, ее большой и указательный пальцы раздвинулись, потом сошлись и потушили солнце.

— Ну-ну, Эл, ради Бога, не удваивай ставки во время игры. А если уж удвоишь, то твердо верь в них. Обещаешь?

— Странное дело эта рука, черт возьми. Она вернула все мои детские представления об антропоморфизме.

— А что это такое?

— Ничего. Совсем ничего. Я приму душ.

— Только не надо болтать об этом весь вечер.

За ужином Эл Коллинз спросил у Стива Бенсона, видел ли он закат.

— Нет… нет, я был в душе.

— А ты, Софи? — обратился Коллинз к жене Бенсона.

— Да некогда было. Я меняла рубец на платье. Интересно, как поборницы женских прав собираются поступить с рубцами? В них вся суть нашего порабощения.

— Это одна из шуток Эла, — объяснила миссис Коллинз. — Он стоял у окна и увидел, как из-за горизонта появилась эта ручища и погасила солнце.

— Ты действительно видел, Эл?

— Честное скаутское. Большой и указательный пальцы сначала раздвинулись, потом сошлись. Пшик… Солнце погасло.

— Просто прелесть! — воскликнула Софи. — У тебя замечательное воображение.

— Особенно когда он делает ставки, — заметила его жена.

— Она никогда не забудет, как эту проклятую ставку удваивали и переудваивали, — сказала Софи. Было ясно, что сама Софи тоже никогда не забудет этого.

— Интересно, но неосуществимо, — сказал Стив Бенсон, который работал инженером на фирме IBM. — Это небесное тело имеет диаметр почти миллион миль. Температура внутри него — более десяти миллионов градусов, а в ядре атомы водорода превращаются в гелиевый пепел. Поэтому твои слова — всего лишь поэтический образ. Солнце просуществует еще очень долго.

После второго роббера Софи Бенсон заметила: либо в доме Коллинзов холодно, либо она заболевает.

— Эл, поверни терморегулятор, — попросила миссис Коллинз.

Команда Коллинзов выиграла третий и четвертый робберы, и миссис Коллинз пожелала гостям доброй ночи с плохо скрываемым превосходством победителя. Эл Коллинз проводил их до машины, раздумывая о том, что, в конце концов, жизнь представляет собой странный процесс обособления и отчуждения. В городе это необыкновенное явление заметили бы миллионы людей; здесь же Стив Бенсон принимал душ, а его жена меняла рубец на платье.

Для апреля эта ночь была слишком холодна. Лужицы, оставшиеся после недавнего дождя, замерзли, а усыпанное звездами небо было так прозрачно, будто на дворе стояла середина зимы. Бенсоны приехали без пальто, и, пока они бежали к машине, Стив в шутку заметил, что Эл, возможно, был прав насчет солнца. Бенсон никак не мог завести машину, и Альфреду пришлось стоять, дрожа от холода, пока гости не уехали. Потом он посмотрел на наружный термометр: тот показывал всего шестнадцать градусов по Фаренгейту.

— Ну, мы разбили их в пух и прах, — заметила его жена, когда он вернулся в дом. Он помог ей прибраться, и, пока они занимались всем этим, она спросила, что он имел в виду под антропоморфизмом.

— Есть такое, примитивное понятие. Знаешь, в Библии сказано, что Бог создал человека по своему образу и подобию.

— Неужели? Должна тебе сказать, что в детстве я беспрекословно верила во все это. Что ты собираешься делать?

Он стоял у камина и подумывал о том, чтобы разжечь огонь.

— В апреле? Да ты, наверное, с ума сошел. Кроме того, я уже вычистила камин.

— Я завтра снова вычищу его.

— Знаешь, я пошла спать. Мне кажется, ты совсем рехнулся, если хочешь развести огонь так поздно, но я не собираюсь с тобой спорить. Ты сегодня в первый раз не завышал ставки — это приятная неожиданность.

Дрова были сухими, огонь излучал тепло, и на него было приятно смотреть. Коллинз никогда не упускал возможности понаблюдать за пляшущими языками, и теперь он, не спеша, смешал виски с водой и уселся перед камином, потягивая коктейль и припоминая все свои небольшие научные познания. Зеленые растения погибнут через неделю. После этого исчезнет кислород. «Как скоро?» — подумал он. Два дня… десять дней… Он не мог вспомнить, но не имел ни малейшего желания открыть энциклопедию и выяснить. Станет очень холодно, ужасно холодно. Он с удивлением заметил, что не ощущает страха, не испытывает вообще ничего, кроме легкого любопытства. Перед тем как лечь, он снова посмотрел на термометр. Температура опустилась до нуля. Войдя в спальню, он увидел, что жена уже спит. Он тихо разделся, положил на постель еще одно стеганое одеяло и улегся рядом. Она пододвинулась к нему. Почувствовав рядом с собой тепло ее тела, он вскоре уснул.

Говард Фаст

Все дело в размерах

Жена Герберта Куки, миссис Эбигейл Куки, обладала обостренным чувством общественного долга и справедливости. Пять поколений ее предков жили в Новой Англии, и все были преисполнены чувством общественного долга и справедливости — качествами, широко распространенными в Новой Англии еще с конца эпохи сожжения ведьм.

Она жила в красивом старом доме в колониальном стиле, стоявшем на участке в пятнадцать акров в Реддинге, штат Коннектикут; она запрещала опрыскивать сад любыми химикатами и занималась экологически чистым садоводством. Она твердо верила в перегной, органические удобрения, законность требований «новых левых» и, тихо живя со своими детьми-подростками (муж имел адвокатскую практику в Денбери), много раз жертвовала свое сердце и мелкие чеки на добрые дела. Она была привлекательной женщиной, еще не достигшей сорока лет, и всегда твердо выступала за гражданские права. Склонность к истерике ей совсем не была свойственна.

Одним прекрасным летним утром она сидела на заднем крыльце без навеса и лущила горох. Внезапно она заметила на полу мелкую движущуюся точку. Позже она утверждала, что точка была похожа на муху.

Хозяйка взяла мухобойку и прихлопнула ее. Потом она глянула на комочек, прилипший к мухобойке, и тут у нее началась настоящая истерика. Когда же к ней вернулось самообладание, она поблагодарила Бога, что дети были в дневном лагере, и, все еще не в силах унять рыдания, позвонила мужу.

— Я убила человека, — объявила она ему.

— Да ты что? Погоди-ка, — ответил он. — Возьми себя в руки. С тобой все в порядке?

— Все в порядке.

— А дети?

— Они в дневном лагере.

— Хорошо. Хорошо. Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Да. Я немного переволновалась…

— Я не ослышался — ты сказала, что убила человека?

— Да. Я немного переволновалась… Да. О Боже мой… да.

— Пожалуйста, возьми себя в руки, слышишь, Эбби? Я хочу, чтобы ты взяла себя в руки и рассказала мне, что же произошло.

— Я не могу.

— Кого ты, по-твоему, убила? Грабителя?

— Нет.

— Ты вызвала полицию?

— Нет. Я не могу.

— Почему? Эбби, с тобой все в порядке? У нас в доме нет оружия. Как ты могла убить кого-нибудь?

— Пожалуйста… пожалуйста, приезжай. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Через полчаса Герберт Куки примчался к дому, выскочил из машины и обнял свою все еще дрожащую жену.

— Что же все-таки случилось? — настойчиво спросил он.

Она молча помотала головой, потом схватила его за руку, провела на заднее крыльцо и показала на мухобойку.

— Ну и что, мухобойка как мухобойка, — нетерпеливо сказал он. — Эбби, какая муха тебя укусила?

— Посмотри на нее повнимательнее, — попросила она, снова пускаясь в слезы.

— Перестань плакать. Перестань!

Придя к убеждению, что у жены нервное потрясение, он решил, что лучше во всем потакать ей, поднял мухобойку и внимательно рассмотрел ее. Он разглядывал ее долго, а потом прошептал:

— Боже мой!.. Это же черт знает что такое! — Потом, не поднимая глаз, сказал жене: — Эбби, дорогая, в верхнем ящике моего стола лежит увеличительное стекло. Принеси-ка его, пожалуйста.

Она зашла в дом и вернулась с лупой.

— Только не проси меня смотреть, — простонала она.

Герберт осторожно положил мухобойку на стол и поднес к ней лупу.

— Боже мой, — вновь прошептал он, — Боже всемогущий! Провалиться мне сквозь землю! Помимо всего прочего, это белый человек.

— А что это меняет?

— Ничего… совсем ничего. Только… Боже мой, Эбби, он всего полдюйма ростом. Превосходно сложен, удар не смял его, голова, волосы, черты лица… голый, в чем мать родила…

— Не надо больше. Я убила его. Разве этого мало?

— Возьми себя в руки, дорогая.

— Я думала, это муха. Я заметила его краем глаза. Заметила и сразу прихлопнула. Меня сейчас стошнит.

— Прекрати. Ты убила не человека. Не бывает людей ростом в полдюйма.

— Меня сейчас стошнит.

Она побежала в дом, а Герберт Куки принялся исследовать мухобойку дальше.

— Черт побери, — вполголоса проговорил он. — Самый настоящий человек. Пять пальцев, правильные черты лица, светлые волосы… красивая козявка. Представляю, чем ему показалась мухобойка… как стальной плитой прихлопнули. Помяли немножко…

Бледная, но теперь уже в большей степени владеющая собой, Эбигейл вернулась на крыльцо и сказала:

— Все рассматриваешь этот ужас?

— Это не ужас, Эбби.

— Нельзя ли как-нибудь от него избавиться?

Герберт оторвался от лупы и задумчиво посмотрел на жену.

— Неужели ты этого хочешь?

— Хочу.

— Эбби, это самое загадочное происшествие в нашей жизни, а может, и в истории всего человечества. Я имею в виду, что людей ростом в полдюйма не бывает.

— А у нас тут кто?

— Совершенно верно, — согласился Герберт. — Кто он такой? Откуда он взялся? Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду? — сказал он мягко и кротко.

— Что именно? — спросила она, и в ее голосе послышались холодные нотки.

— Я — юрист, Эбби. Я — работник суда; Это моя жизнь, и я не могу позабыть об этом.

— А я — твоя жена, но об этом ты, похоже, уже забыл.

— Вовсе нет. Ты не сделала ничего плохого. Ничего. Клянусь своей юридической карьерой.

— Продолжай.

— Но у нас здесь лежит труп. Он всего полдюйма ростом, но это все равно труп. Нам придется вызвать полицию.

— Зачем? Все кончено. Я убила беднягу. Мне и так придется жить с камнем на душе. Тебе этого мало?

— Не драматизируй, дорогая. Мы не знаем, что это такое. Может, ты прихлопнула насекомое. Мы знаем только, что это — некое подобие насекомого.

— Дай мне посмотреть в лупу!

— Ты действительно хочешь?

— Сейчас я спокойна.

Он передал, ей лупу, и она взглянула сквозь нее.

— Это не насекомое, — заметила она. — Что скажут дети? Ты же знаешь, какие они… Помнишь, когда ты хотел отравить кроликов, которые погрызли наш салат…

— Детям не надо знать об этом. Я позвоню начальнику полиции Брэдли — когда-то я оказал ему услугу.

Брэдли сидел в своем кабинете и смотрел на мухобойку.

— Никак не могу собраться с духом и отделить его от мухобойки, — пожаловался Герберт. — К тому же я забыл дома увеличительное стекло.

Шеф полиции неторопливо вынул из ящика стола лупу и поднес ее к мухобойке.

— Черт возьми, — прошептал он. — Ни за что бы не подумал, что придется увидеть что-нибудь подобное. Самый настоящий человек, правда?

— Не бывает людей ростом в полдюйма.

— А пигмеи?

— Четыре фута. Это сорок восемь дюймов — ровно в девяносто шесть раз больше.

— Ну…

— Что ты имеешь в виду, говоря, что ни за что бы не подумал, что придется увидеть что-нибудь подобное? Похоже, тебя это не очень удивило.

— Ну, я слегка удивлен, Герб.

— Недостаточно.

— Может быть, полицейскому труднее изобразить удивление. На этой работе привыкаешь ко всему.

— Только не к этому.

— Хорошо, Герб. Дело в том, что Эбигейл была не первым человеком, встретившим это. Я никогда не видел ничего подобного, но к нам поступали сообщения. Перепуганные дети, домохозяйки, старик Эзра Бин с фермы в Ньютауне, испуганная старуха в Бетеле — она уверяла, что ее собака съела целую кучу этих существ; другая женщина в Ричфилде говорила, что, когда ее пес наткнулся на них, они утыкали его нос стрелами в четверть дюйма длиной; их пришлось извлекать оттуда пинцетом. Конечно, никто из очевидцев не верил всерьез тому, что видел, и остальные тоже не верили. — Он вновь посмотрел в лупу. — Я сам не знаю, верю во все это или нет;

— А луки и стрелы?

— Крошка совсем голый. Трудновато в это поверить.

— Луки и стрелы означают наличие разума, — озабоченно произнес Герберт Куки.

— Кто знает? Может, собака просто ткнулась носом в куст ежевики.

— Эбигейл сильно расстроена. Говорит, что убила человека.

— Вздор.

— Я могу сказать ей, что она чиста с юридической точки зрения?

— Конечно. Это простая Случайность.

— Что ты собираешься сделать с этим? — спросил Куки, кивая в сторону мухобойки.

— Снять и положить в формальдегид. Тебе вернуть мухобойку?

— Думаю, не надо. А что ты будешь делать потом?

— Не знаю. Может, это дело ФБР, хотя я ничего не слыхал об этом за пределами Коннектикута. Я посоветуюсь с судьей Биллингзом. У него могут появиться кое-какие мысли на этот счет. Передай Эбби, чтобы она не беспокоилась.

— Успокоить ее не так просто, — отозвался Герберт.

На следующий день, когда после работы Герберт Куки вернулся домой, жена встретила его с окаменевшим лицом и затуманенным взором.

— Я хочу продать дом и уехать отсюда, — объявила она.

— Подожди, Эбби. Ты, разумеется, шутишь. При чем тут наш дом?

— Я хочу продать наш дом.

— Ты опять расстроена.

— Не опять, а все еще. Я не спала прошлой ночью, а сегодня Билли занозил ногу.

— Бывает. Дети повсюду бегают босиком.

— Я хочу показать тебе занозу. Я сохранила ее. — Она проводила его к столу, развернула лист бумаги и подала ему увеличительное стекло. — Взгляни.

Он всмотрелся сквозь лупу на крошечную щепочку, меньше четверти дюйма в длину.

— Боже мой!

— Да.

— Невероятно.

— Да, — повторила жена.

— Наконечник… возможно, металлический. По крайней мере, похоже на металл.

— Меня не интересует, металл это или нет. Меня не интересует, как он выглядит. Я хочу продать дом и навсегда уехать отсюда.

— Ты слишком эмоциональна, — заверил он ее самым спокойным тоном, на какой только был способен.

— Я вообще эмоциональный человек.

— Зря ты так переживаешь черт знает из-за чего. Даже в «Путешествии Гулливера» рост лилипутов был три-четыре дюйма.

— Меня могут расстроить и полдюйма. Кроме того, мне тяжело жить с мыслью о том, что я убила человека мухобойкой.

Через несколько дней после этого разговора Эбигейл прочитала в местной газете редакционную статью. В ней в весьма легкомысленном и не лишенном издевки тоне говорилось:

«Правда ли, что на наших землях поселились эльфы? Ряд жителей, до сих пор всегда отличавшихся здравым рассудком, по секрету сообщили нам, что видели крохотных человечков. Сколь крохотных? От половины до 3/4 дюйма. Такие размеры могут посрамить даже Гулливеровы приключения. Нам самим такие крошки еще не встречались, но одна ирландская бабушка утверждает, что неоднократно видела подобных в Старом Свете. Смеем заверить, что ирландское виски, принятое в достаточных количествах, произведет подобный эффект и в любом другом месте».

В комнате были дети, и Эбигейл молча передала газету мужу. Он прочел статью, а потом сказал:

— Я попросил зайти к нам преподобного Сомерса.

— Неужели?

— Это моральный вопрос, разве не так? Я думал, что это тебя успокоит.

Дочь с любопытством слушала их разговор. От детей ничего не скроешь.

— Почему теперь вы не разрешаете мне играть в лесу? — желал знать Билли.

— Потому что я так сказала, — ответила Эбигейл. Раньше она никогда не позволяла себе так обращаться с детьми.

— Эффи Джонс говорит, что в лесу живут маленькие человечки, — продолжил Билли. — Эффи Джонс говорит, что случайно раздавила одного из них.

— Эффи Джонс — лгунишка, об этом знают все вокруг, — вмешалась сестра.

— Я слышать не хочу, как ты называешь кого-нибудь лгунишкой, — неловко произнес Герберт. — Это не очень-то красиво.

«Мы такие приятные люди», — сказала сама себе Эбигейл.

Как бы то ни было, когда вечером появился преподобный Сомерс, Эбигейл испытала известное облегчение. Сомерс был исключительно благоразумным человеком и смотрел на мир без предвзятости и без отвращения, что стало совсем непростой задачей в 70-е годы.

Сомерс отведал хереса, похвалил его и сказал, что ему приятно находиться в компании таких славных людей, лучших его прихожан.

— Однако следует заметить, — сказал Герберт, — что мы никогда не бываем слишком счастливы.

— Я не знаю ни одного места в Библии, где счастье трактовалось бы как нормальное состояние человечества.

— На прошлой неделе я была счастлива, — сказала Эбигейл.

— Позвольте мне немного углубиться в теологию, — прямолинейно сказал Герберт. — Вы верите, что Бог создал человека по своему образу и подобию?

— С точки зрения антропологии — нет. В широком смысле слова — да…. Как вы думаете, Герберт, что это за слухи о маленьких человечках?

— Вы слышали о них?

— Знаю. Слышал. Об этом говорят повсюду, Герберт.

— И вы верите в это?

— Ммм… Не знаю…

— Верьте, Ваше преподобие. Эбби недавно прихлопнула одного из них. Мухобойкой. Убила. Я отнес его начальнику полиции Брэдли.

— Не может быть.

— Может, — резко вмешалась Эбигейл.

— Ну и каков он? — поинтересовался священник.

— Как сказать, — печально ответил Герберт. — Под увеличительным стеклом это человек. Настоящий человек, величиной чуть больше муравья. Белый.

— Что тебя зациклило на том, что он белый? — вскипела Эбигейл.

— Потому что именно так оно и было! Это был белый человек.

— Похоже, вы оба сходитесь в том, что это был человек, — подытожил священник.

— Я подумала сначала, что это муха, — опять вставила замечание Эбигейл. — Бог свидетель — он был не крупнее мухи.

— Верно, — согласился Герберт.

— Вы оба имеете в виду, — медленно произнес Сомерс, — что он выглядел как человек.

— Ну… да.

— Где он сейчас?

— Брэдли поместил его в формальдегид.

— Надо бы взглянуть на него. Вы говорите, он похож на человека. Но что делает человека человеком? Разве не наличие души прежде всего?

— Это спорное положение.

— Неужели, дорогая моя? Мы знаем человека с двух сторон: таким, как он есть, и через божественное откровение. Эти два аспекта в сумме и составляют сущность человека. Все остальное относится к флоре или фауне. Всем известно, что человек есть существо наших размеров. И божественное откровение…

— Только не из космоса, — перебила Эбби.

— О чем вы?

— О том, что из космоса Земля выглядит величиной с апельсин, и человек уже не кажется таким большим, разве не так?

— Остановись, ради Бога, — взмолился Герберт, — ты доводишь дело до абсурда. Ты говоришь о наблюдении с большого расстояния, но размеры человека от этого не меняются. Они останутся прежними, как бы далеко в космос ты ни забралась.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, пытаясь обезоружить собеседника.

— Дорогая моя, дорогая моя, — сказал Сомерс, — вы расстроены, мы тоже расстроены, и, может статься, нам еще многое придется пережить, пока с этим не будет покончено. Но я думаю, что вы должны знать чувство меры. Человек таков, каким его создал Бог и каким мы его знаем. Я никак не могу считать себя равнодушным: вы прекрасно знаете, что я никогда не менял своих взглядов на эту проклятую войну во Вьетнаме… несмотря на все трудности с сохранением численности моего прихода. Я обращаюсь к вам не как какой-нибудь библейский фундаменталист, а как человек, верующий в Бога, не поддающегося объяснению.

Если он не поддается объяснению, значит, он довольно большой, не так ли? Если он простирается в космос на миллионы световых лет, то каковы наши размеры по отношению к нему?

Эбби, вы спорите без всякого на то основания.

— Разве? — она развернула кусок бумаги и подала Сомерсу вместе с лупой. Он посмотрел сквозь увеличительное стекло и сказал, что крошечная деревянная щепочка, которая там находилась, похожа на стрелу.

— Это и есть стрела. Я вытащила ее из большого пальца левой ноги Билли. Нет, пока он не видел, кто стрелял в него, но как долго это будет продолжаться? Скоро он наступит на одного из них.

— Несомненно, всему этому должно быть какое-то объяснение: может быть, это новое насекомое, удивительно похожее на человека. Обезьяны тоже похожи на людей, но никому в голову не приходит назвать их таковыми.

— Насекомое со светлыми волосами, белой кожей, двумя руками и ногами, к тому же пускающее стрелы — это уж слишком, Ваше преподобие.

Что бы это ни было, Эбби, это часть природы. Если кого-нибудь из них случайно убьют, так что же, это часть нашего бытия, точно такая же, как стихийные бедствия, которым подвергается человечество: наводнения, землетрясения, гибель городов…

— Вы имеете в виду, что мухобойка для них сродни стихийному бедствию?

— Если вам угодно, да.

За исключением небольшого памфлета в «Нью-Йорк тайме» о странном поведении сумасбродных жителей северной части округа Фэрфилд известиям о существовании маленьких человечков не придавалось особого значения, и большинство местных жителей приписывали эти рассказы вполне объяснимому влиянию жаркого, засушливого лета. Чета Куки не продала свой дом, но Эбигейл бросила свою привычку прогуливаться по лесу, и даже высокая трава теперь останавливала ее. Она обнаружила, что все чаще и чаще смотрит себе под ноги и все хуже и хуже спит по ночам. Герберт Куки поймал однажды полевую мышь, густо утыканную крохотными стрелами. Жене он об этом ничего не сказал.

Однажды ему позвонил судья Биллингз.

— Зайди ко мне около четырех, Герб, — попросил он. — У меня в кабинете будет несколько гостей. Думаю, тебе будет интересно.

Биллингз еще раньше дал понять Герберту, что, по его мнению, тот будет отличным кандидатом в депутаты конгресса, когда нынешний конгрессмен, которому было уже около семидесяти пяти лет, оставит свой мандат.

Куки понравилось, что Биллингз назвал его Гербом. Он полагал, что вызов в кабинет судьи имеет какое-то отношение к предстоящим выборам. Поэтому он был весьма удивлен, застав там Брэдли и еще двоих мужчин: Добсона из ФБР и профессора Чаннинга из Йельского университета, который был представлен как энтомолог.

— Вот и Герб, — сказал судья и пояснил: — Это тот самый парень, чья жена прихлопнула того клопа — первого из обнаруженных нами. Сейчас их у нас уже более дюжины.

Чаннинг достал из кармана плоский деревянный ящичек примерно шести дюймов в длину и шести в ширину. Он открыл его и показал несколько предметных стекол для микроскопа, между которыми были плотно зажаты мертвые человечки. Куки взглянул на них и почувствовал, что его начинает тошнить; усилием воли он взял себя в руки.

— Кроме того, — продолжил судья, — у Герба чертовски умная голова на плечах. Он скоро станет нашим кандидатом в палату представителей и будет жутко важной персоной в округе. Я подумал, что он тоже должен присутствовать.

— Вы должны понять, — сказал агент ФБР, — что мы уже обсуждали этот вопрос на высшем уровне. С губернатором и другими высокопоставленными лицами штата. Слава Богу, информация пока не вышла за пределы штата, поэтому мы и приехали сюда.

— Дело в том, — сказал Чаннинг, — что эти существа появились совсем недавно. Мы примерно определили место их первоначального расположения — в лесу около Саугатукского водохранилища. Оттуда они уже успели расселиться на шесть-семь миль во всех направлениях. Это расстояние не слишком впечатляет, но если сопоставить его с их размерами, еще лучше: перевести это расстояние на наши мерки — то окажется, что в нашем масштабе они уже заняли площадь диаметром более пятнадцати тысяч миль. Значит, эти существа представляют собой мобильную силу с колоссальным потенциалом.

— Кто же они такие, черт возьми? — спросил Брэдли.

— Мутация… эволюционное отклонение, уродство — кто знает?

— Это люди или нет? — спросил судья.

— Нет, нет, нет, конечно же, это не люди. По телосложению они очень похожи на людей, но мы анатомировали их и обнаружили, что во внутреннем строении есть весьма существенные отличия.

У них совершенно другие взаимосвязи сердца, печени и легких. Над ушами у них есть некое подобие усиков, весьма напоминающих те, что имеются у насекомых.

— Тем не менее это разумные существа, не так ли? — спросил Герберт Куки. — Луки и стрелы…

— Совершенно верно, и потому они очень опасны.

— Разве разум не делает их людьми? — удивился судья.

— Размеры и строение мозга дельфина свидетельствуют о том, что он почти столь же разумен, как и мы с вами, но разве это делает его человеком?

Чаннинг носил короткую бородку и тяжелые очки. Говорил он уверенным поучающим тоном, что немного успокоило Герберта.

— Чем же они опасны? — поинтересовался он, подозревая, что Чаннинг уже давно ждал этого вопроса.

— Они появились всего год-два назад, не более того, а у них уже есть лук и стрелы. Мы предполагаем, что они существуют в другом, совершенно отличном от нашего, субъективном масштабе времени. Полагаю, это относится и к насекомым. Насекомое может жить день, всего несколько часов, но для него это весь отпущенный ему срок существования, субъективно столь же долгий, как наша собственная жизнь. Если эта догадка соответствует действительности, то за истекшие несколько лет у этих существ могло смениться сто поколений. Пройдет еще шесть месяцев — и они изобретут пушки. Сколько времени у нас останется до того момента, когда у них появится что-нибудь вроде атомной бомбы? А рождаемость? Помните легенду о шахматной доске? Положите одну песчинку на первую клетку, две на вторую, четыре на третью, восемь на четвертую. Для того чтобы положить необходимое количество песчинок на последнюю клетку, не хватит песка со всех пляжей мира.

Обсуждение продолжалось, но Герберт Куки чувствовал себя очень неуютно. Его глаза все время натыкались на предметные стекла, лежавшие на столе.

— Как только это распространится… — произнес судья.

— Это не должно распространиться, — отрезал агент ФБР. — Решение уже принято. Стоит только представить, как к этому отнесется молодежь, хиппи… Нет, это просто вопрос времени. Когда? Слово за вами.

— Как можно скорее, — вставил Чаннинг.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Герберт.

— Применение ДДТ повсеместно запрещено, но в данном случае будет сделано исключение. Мы уже экспериментировали с различными концентрациями ДДТ…

— Экспериментировали?!

— Мы поймали восемнадцать особей живыми. ДДТ необычайно эффективен. Даже при небольшой концентрации они умирают в течение пятнадцати минут.

— Мы используем сорок вертолетов, — объяснил агент ФБР. — Распылим яд с воздуха и закончим все дело между тремя и четырьмя часами утра. Люди будут спать, и большинство из них так и не узнает, что произошло.

— Это нанесет серьезный вред пчелам и некоторым животным, но у нас нет выбора.

— Ты только подумай, что вытворяет эта молодежь, — повернулся Брэдли к Герберту. — Ты знаешь, что они уже проводят демонстрации за мир, и не где-нибудь, а в Нью-Милфорде? Одно дело, когда хиппи каждые полчаса выходят на улицы Нью-Йорка, Вашингтона и Лос-Анджелеса, другое — когда все это творится на наших собственных задворках. Знаешь, что получится, если молодежь пронюхает, что мы опылили этих жучков?

— Как они умирают? — спросил Герберт. — Я имею в виду, когда их опрыскивают, как они умирают?

— Дело в том, Герб, — вступил в разговор судья Биллингз, — что нам нужен твой имидж. Раньше он иногда даже раздражал нас — я имею в виду времена, когда твоя жена разъезжала по всей округе с наклейкой «Матери мира — за мир», приляпанной на бампер автомашины, устраивала пикетирование и тому подобное, не говоря уже о распространяемых ею экологических петициях, — ох уж мне эта экология! Но у каждой медали есть две стороны. Не можем же мы истребить сразу целое поколение молодежи; черт возьми, их нельзя даже посадить под замок! С ними приходится иметь дело, и вот в этом и заключается одно из твоих достоинств, Герб. Ты умеешь обращаться с ними. У тебя есть имидж, это имидж честного человека, и мы его ценим на вес золота. Волнения непременно начнутся, но мы должны удержать их на как можно более низком уровне. Кое-кто уже подогревает страсти. Они не прочь растревожить осиное гнездо. Мы посовещались и решили, что ты бы мог с ними справиться.

— Я хотел узнать, как они умирают, когда их опрыскивают, — повторил Герберт.

— Нет ничего проще, — с готовностью отозвался Чаннинг. — Длительных объяснений не потребуется. Оказалось, ДДТ почти мгновенно парализует их, даже если воздействует не напрямую. Они перестают двигаться, буреют и сохнут. Остается что-то бесформенное и съежившееся. Взгляните-ка на это стекло.

Он взял одно из стекол и поднес к нему лупу. Присутствующие сгрудились в кучу, чтобы рассмотреть получше. Герберт сделал то же самое.

— Похоже на таракана, сдохшего еще в прошлом году, — заметил Брэдли.

— Мы хотим, чтобы вы назначили время, — сказал Добсон, агент ФБР. — Это ваша территория — вам и карты в руки.

— Как насчет последствий применения ДДТ?

— Преувеличены… сильно преувеличены… Мы, разумеется, ни в коем случае не рекомендуем возвращаться к его применению, да и Министерство сельского хозяйства заняло твердую позицию по этому вопросу, но так уж сложилось, что мы использовали ДДТ в течение многих лет. Еще одно распыление ничего не изменит. К восходу солнца все закончится.

— Чем скорее, тем лучше, — сказал Брэдли.

В эту ночь Герберт Куки был разбужен пульсирующим гулом вертолетов. Он встал, зашел в ванную и посмотрел на часы. Шел четвертый час утра.

Стоило ему вернуться в спальню, как проснувшаяся Эбигейл спросила его:

— Что это?

— Похоже на вертолет.

— Похоже на сотню вертолетов.

— Это так кажется, потому что очень тихо.

Через несколько минут она прошептала:

— Боже мой, когда же это кончится?

Герберт закрыл глаза и попытался уснуть.

— Когда же это кончится? Герб, когда же это кончится?

— Когда-нибудь да кончится. Эбби, попробуй заснуть. Это наверняка какие-нибудь учения. Волноваться нечего.

— Рев такой, будто они висят прямо над нами.

— Спи, Эбби.

Прошло какое-то время, и вот шум вертолетов начал стихать, а потом и совсем исчез. Тишина стояла полнейшая — абсолютная тишина.

Герберт Куки лежал в постели и вслушивался в тишину.

— Герб!

— Я думал, ты спишь.

— Я думал, ты спишь.

— Не могу заснуть. Я боюсь.

— Нечего бояться.

— Я стараюсь вспомнить, сколь велика Вселенная.

— В каком смысле?

— Ты помнишь книгу сэра Джеймса Джина, астронома? Думаю, это он сказал, что Вселенная имеет протяженность в 200 миллионов световых лет от начала до конца…

Герберт вслушивался в тишину.

— Герб, а мы — большие? — горестно воскликнула Эбигейл и затеребила его за плечо. — Насколько мы — большие?

Б. Лиготт

На языке мёртвых

Conviniens vitae mors fuit ista suae.

Ovid

I

Переодевшись, он спустился вниз, чтобы порыться в кухонных шкафах, с грохотом роняя домашнюю утварь, кастрюли. Наконец он нашел то, что искал. Праздничный нож для резьбы по дереву, его лезвием он пользовался в течение многих лет. Верный ножик.

Вначале он вырезал глаз, намечая стороны треугольника острием ножа и аккуратно выдавливая мякоть из впадины. Пробуя лезвие, он скользнул двумя пальцами по тупой стороне, выложив глаз на газету, он вновь подошел к раковине. Второй глаз, нос, унылый овальный рот. Готово. Осталось только вынуть руками зернистые внутренности и поставить на их место вечно бодрствующую свечку. Веди их, священный фонарь, сквозь тьму и несчастья. Ко мне. Ко мне, дружочку.

Он высыпал несколько пакетов сладостей в большую салатницу, трогая конфеты руками: карамельки, леденцы, маленькие шоколадки для детей.

Он попробовал несколько штук, чтобы почувствовать их вкус. Еще чуть-чуть. Не слишком много — ведь некоторые сослуживцы уже называют его Толстячком за спиной. И он испортит себе праздничный ужин, который так усердно готовил, стараясь успеть до наступления темноты. Завтра он сядет на диету и будет есть только самую простую пищу.

Когда стало темно, он вынес тыкву на крыльцо и поставил ее на узенький, но очень высокий стол, который он накрыл уже давно неиспользуемой простыней. Он оглядел соседские дома. У дверей и в картинных окнах всей улицы горели новые лица. Праздничные гости пришли, чтобы остаться на ночь, даже не надеясь прожить до следующего дня. День Поминовения умерших. Так сказал отец Мицкевич в ранней утренней мессе, на которую ему удалось зайти до работы.

Детей пока нет. Постойте. Вон они скачут по улице: пугало, робот и — кто же это? — а, белолицый клоун. Вначале он подумал, что это череп мертвеца, бледный, с пустыми глазницами, словно ледяная луна, освещающая одну из самых ясных ночей в его жизни. Звезды — будто замороженная шипучая жидкость.

Лучше пойти внутрь. Они скоро придут. Пока он ждал за стеклом входной двери с миской сладостей под мышкой, он нервно схватил горсть конфет и положил их одну за одной обратно в салатницу, — морской корсар, пересчитывающий добычу… Пират с серым лицом, с повязкой на глазу, с веселым роджером на шляпе, вместо скрещенных костей — буква «X». Он бежит по дорожке, поднимается по деревянным ступеням.

— Шутка или угощение?

— Ну, ну, ну, — сказал он, повышая голос с каждым удачным «ну». — Это не Черная Борода. Или, может, это Синяя Борода — я всегда забываю.

Пират робко отрицательно покачал головой.

— Тогда, быть может, стоит назвать тебя Безбородым, по крайней мере до тех пор, пока ты не начнешь бриться?

— У меня есть усы. Шутка или угощение, мистер? — сказал мальчик, нетерпеливо протягивая пустую наволочку.

— У тебя и правда хорошие усы. Держи, — ответил он, бросая горсть конфет в мешок. — И перережь кому-нибудь горло от моего имени, — крикнул он вдогонку мальчику.

Эти последние слова не стоило говорить так громко. Соседи… Нет, никто не слышал. Сегодня улицы переполнены криками, и все голоса похожи один на другой. Прислушайся к голосам, раздающимся по соседству, музыка сражается со звуками тишины и с холодной бесконечностью осени.

Вот идет еще кто-то. Хорошо.

Шутка или угощение: толстый скелет, мясо выдается из-под нарисованных костюмных костей. Как неприятно, особенно в его возрасте. Толстяк на кладбище и в школе. Надо дать ему две пригоршни конфет.

— Большое спасибо, мистер.

— Вот еще.

Переваливаясь, скелет спустился с лестницы, его очертания уменьшились в ничтожности темноты, шуршание наполненного сладостями бумажного пакета превращается в шепот.

Шутка или угощение: младенец-переросток в нагруднике и ползунках с почти подростковым лицом.

— У-тю-тю-тю-тю, — сказал он малышу, наполняя его кулек конфетами. Младенец усмехнулся уходя. Он вновь исчез во тьме, откуда так внезапно появился.

Шутка или угощение: крошка-вампир, ему не больше шести лет. Помаши ручкой маме, которая ждет на тротуаре.

— Очень страшно. Твои родители должны гордиться. Ты сам загримировался? — прошептал он.

Маленькое создание безмолвно уставилось на него подведенными угольно-темными чертами глазами. Потом крошечным пальчиком с выкрашенным в черный цвет ногтем ребенок показал на взрослую фигуру, стоящую на улице.

— Мама? Интересно, она любит леденцы? Конечно. Вот немножко для мамы, а вот для тебя — вкусные красные конфеты-сосульки. Это то, что любят страшные вампиры, правда? — он подмигнул.

Осторожно спускаясь по лестнице, дитя ночи вернулось к родителю, и оба отправились в следующий дом, присоединяясь к безликим рядам их предшественников.

Другие приходили и уходили. Сопливый инопланетянин, потная парочка привидений, тюбик зубной пасты, страдающий астмой. Парад редел по мере того, как ночь близилась к концу. Ветер бушевал, и порванный бумажный змей старался освободиться и вырваться из лап вяза на той стороне улицы. Над верхушками деревьев покоилось прозрачное октябрьское небо, как будто ночь покрыли блестящей глазурью. Яркая луна ослепляла до слез, пока голоса там, внизу, затихали. Все меньше и меньше масок занимались разбоем по соседству. Наверное, вон те — последние, кто подойдет к крыльцу. Все равно сладости кончаются.

Шутка или угощение. Шутка или угощение.

Любопытные они, эти двое. Возможно, брат и сестра, может быть, близнецы. Нет, девочка выглядит старше. Удачная парочка, особенно невеста.

— Что ж, мои поздравления нениху и жевесте. Я знаю, что сказал все наоборот. Это потому что у вас все наоборот, не так ли? Чья это была идея? — спросил он, высыпая конфеты, словно рис, в мешок одетого в смокинг жениха. Что за лица — такие ясные. Яркие звезды.

— Эй, а ведь ты почтальон, — сказал мальчик.

— Очень наблюдательно. Ты выходишь замуж за умника, — сказал он жениху.

— Я тоже про вас догадалась, — ответила она.

— Конечно. Вы оба очень разумные дети. Вы, наверное, устали ходить всю ночь. — Дети пожали плечами, не отдавая себе отчета в том, что такое усталость. — Мне сейчас точно тяжело после того, как я разносил почту по всем этим улицам. И я занимаюсь этим каждый день, разумеется, кроме воскресенья. Тогда я хожу в церковь. А вы, ребятки, ходите в церковь? — Казалось, что да, хотя это было неправдой. — Вы знаете, в нашей церкви организуют прогулки для детей и многое другое. Слушайте, есть идея…

На улице затормозила машина, освещая фарами промежутки между домами на той стороне улицы. Наверное, ищут припозднившихся хэллоуиновских охотников.

— Забудьте о моем предложении, ребята. Шутка или угощение, — внезапно отрезал он, засыпая сладостями жениха, который тут же сделал шаг назад. Затем он повернулся к невесте и отдал ей все оставшееся содержимое большой миски, сохраняя при этом абсолютно спокойное выражение лица. Ребенок покраснел, или это всего лишь свет уличного фонаря?

— Пошли, Чарли, — позвала сестра, ждавшая на тротуаре.

— Счастливого Хэллоуина, Чарли. Увидимся в следующем году.

Может, где-нибудь по соседству?

Ход его мыслей на Секунду прервался. Когда сознание вернулось к нему, дети уже ушли, все. Остались лишь воображаемые, идеальные маленькие создания. Как тот мальчик с сестрой.

Он не стал тушить свечу. Пусть она проживет свою короткую жизнь. Завтра она умрет, померкнет, ее выкинут с остальными отбросами, погребут в мусорном баке. Завтра… День всех умерших. Нужно отвезти Маму в церковь. Можно считать, что это положенное посещение, святой День поминовения. Нужно также не забыть поговорить с отцом Мицкевичем о том, чтобы он взял тех детишек на футбольный матч.

Дети. Их годовое представление теперь завершилось, грим снят, и все костюмы спрятаны в коробки. Он погасил свет внизу и наверху и лег в постель, в его ушах все еще звучало «шутка или угощение», он видел их лица в темноте. А когда они пытались раствориться в тени его сонного сознания… он возвращал их.

II

— Шшшутка или уугощщение? — прошипели трое сопящих бродяг.

В этом году было намного холоднее, так что он был одет в синевато-серое шерстяное пальто, в котором развозил почту.

— Вот тебе, тебе и тебе, — сказал он уже отработанным голосом. Нищие были не особо благодарны за подаяние. Они не ценят того, к чему привыкли. Все так быстро меняется. Забудь об этом, закрой дверь, порыв холодного ветра.

Несколько недель назад на вязы и красные клены напали непонятные заморозки, и деревья прозябли до костей. Теперь облака сгустились на небе — сумрачном фиолетовом потолке, сквозь который не было видно ни единой звезды. Надвигался снег.

На празднике в этом году было гораздо меньше детей, а многие из тех, кто пришел, не приложили особых стараний, в их костюмах не хватало воображения. Некоторые ребятишки просто раскрасили лица жженой пробкой и отправились за добычей не наряжаясь.

До чего же все изменилось! Весь мир казался измученной, но безжалостной машиной цинизма. Твоя мать неожиданно умирает, и тебе разрешают два дня не появляться на работе. Когда ты вновь приходишь туда, сослуживцы стараются общаться с тобой еще меньше, чем до всего произошедшего. Странно, как можно остро ощутить потерю того, что раньше никогда не стояло на первом месте. Умирает капризная морщинистая старушка, а кажется, что из этого мира ушла королева, что императрица покинула свой трон. Это словно разница между ночью, озаряемой светом одной-единственной дрожащей звезды, и безграничной, абсолютной тьмой.

Но помнишь те времена, когда она… Нет, nihil nisi bonum. Оставь мертвецов. Отец Мицкевич провел замечательную похоронную службу, и вряд ли стоило разрушать то чувство завершенности, которое священник придал земному пути его матери. Зачем возвращать ее в свои мысли? Он вспомнил о том, что это была Ночь Мертвецов.

На соседних улицах не было видно странствующих посланников умерших. Те, кто собирал свои угощения, уже разошлись по домам. Он подумал: «Можно закрыть дверь до следующего года». Нет, подождите.

Вот они снова идут, так же, как и в прошлом году. Сними куртку: как-то внезапно потеплело. Нежные звезды вернулись, они вновь излучают свой свет истины. Как красиво мерцают эти две маленькие точки в темноте. Их звездная сила вошла прямо в него. Теперь он был благодарен за все уныние этого Хэллоуина, которое лишь предвосхищало непередаваемое чувство восторга. То, что они были в тех же костюмах, что и в прошлом году, было чудом, на которое он даже не смел надеяться.

— Шутка или угощение! — прокричали они издалека, а затем повторили свою просьбу, увидев, что человек, стоявший за стеклянной дверью, не отвечал, безмолвно уставившись на них. Потом он широко открыл дверь.

— Привет счастливой парочке. Рад видеть вас снова. Вы помните меня, я почтальон?

Дети переглянулись, и мальчик ответил:

— Да, конечно.

Девочка захихикала, и от этого смеха ему стало легко на душе.

— Что ж, вы снова здесь, год спустя, одетые в те же костюмы, все еще ждете начала свадьбы. Или, может, вы только что поженились? А как насчет следующего года? А потом? Вы никогда не вырастете, вы же понимаете, о чем я говорю? Ничто не изменится. Как вам такое?

Дети попытались кивнуть в знак согласия, но в их движениях и на их лицах отразилось лишь вежливое смущение.

— Что ж, я тоже согласен. Честно говоря, я уже давно хочу, чтобы время остановилось для меня. Как насчет сладостей?

Он предложил детям угощение, они сказали «спаа-а-сибо» точно так же, как они благодарили других взрослых в десятках соседних домов. Но когда они собрались продолжить свой путь…. он отвлек их еще на минуту.

— Эй, я думаю, что однажды видел, как вы вдвоем играли во дворе вашего дома, когда я проходил мимо с почтой. Это тот большой белый дом на Пайн Корт?

— Не-а, — ответил мальчик, осторожно измеряя взглядом ступеньки, чтобы не споткнуться о костюм. Его сестра уже нетерпеливо ждала на тротуаре. — Наш дом красный с черными ставнями. На улице Эш.

Не дожидаясь реакции на свой ответ, мальчик догнал сестру, бок о бок жених с невестой побрели вниз по улице, в этот вечер все другие дома были давно закрыты для посетителей. Он смотрел, как их фигуры уменьшались вдали, исчезая в темноте.

Холодно, надо закрыть дверь. Больше не на что смотреть; он удачно сфотографировал неожиданную встречу для воображаемого семейного альбома. В этом году их лица светились еще ярче. Может быть, они и правда не изменились и никогда не вырастут. Нет, подумал он в темноте спальни. Все меняется и всегда к худшему. Но сейчас они не могут внезапно преобразиться — только не в его мыслях. Снова и снова он возвращал их, чтобы убедиться в том, что они те же.

Он завел будильник, чтобы проснуться рано, к утренней мессе. В этом году никто не пойдет с ним в церковь. Ему придется идти одному.

Одному.

III

На следующий Хэллоуин выпал снег, тонкий слой белизны обтянул землю и деревья, придавая окрестностям бледный вид. Эта замерзшая пена переливалась в лунном свете. Отблеск внизу отражался в звездах, застывших наверху, в ночи. Звероподобные снеговые тучи на западе грозились вторгнуться и нарушить спокойствие, отрезав отражение от его источника и превратив красоту в тусклую пустоту. Все звуки были опустошены холодом, они стали криками перелетных, птиц в пустынном ноябрьском закате.

«Еще даже не наступил ноябрь, а уже посмотрите…» — думал он, глядя сквозь стекло входной двери. Мало кто ходил сегодня по улицам, и еще меньше домов было открыто для этих смельчаков, запертые двери и погашенный свет на крыльце прогоняли их, заставляя слепо скитаться в тумане. Он и сам немного сделал для привлечения гостей — даже не зажег фонарь, чтобы указать на свое прибежище в ночи.

Впрочем, как бы он смог донести такую тяжелую вещь со своей ногой? После удачного падения с лестницы он теперь получал пенсию от правительства. Ему пришлось несколько месяцев пролежать в одиночестве своего дома.

Он молился о наказании, и ему вняли. Дело не в ноге, которая приносила лишь физическую боль и неудобство, наказанием стало одиночество. Он помнил, что таким образом его учили уму-разуму в детстве: запирали в холодный каменный подвал, куда проникал только свет из маленького запыленного окошка в углу. В этом углу он и стоял, стараясь приблизиться к свету. Именно там он однажды увидел, как муха попадает в паутину. Он смотрел и смотрел до тех пор, пока не появился паук, чтобы отведать свою добычу. Он наблюдал за всей сценой, содрогаясь от ужаса и тошноты. Когда все закончилось, ему хотелось что-нибудь сделать. Он сделал. Украдкой, словно хищник, он подцепил паучка и снял его с паутины. Паук был совершенно безвкусным, только на мгновение сухому языку стало щекотно.

«Шутка или угощение», — он услышал знакомые слова и почти встал, чтобы с трудом, опираясь на палку, доковылять до двери. Но пароль Хэллоуина прозвучал где-то вдали. Почему он показался ему таким близким на мгновение? Усиливающиеся эхо — или это плод воображения? Где далеко — близко, внизу — наверху, боль — удовольствие. Может, стоит запереть дверь? Похоже, в этом году немного детей играют в игру. Остались только отставшие. Вон идет один из них.

— Шутка или угощение, — произнес тихий слабый голосок. По ту сторону двери стояла старательно наряженная ведьма, ее черный костюм дополняла теплая черная шаль и черные перчатки. В одной руке — старая метла, в другой — сумка.

— Тебе придется подождать минутку, — крикнул он из-за двери, стараясь встать с дивана, опираясь на палку. Боль. Хорошо, хорошо. Он взял полный пакет конфет со столика и уже был готов высыпать все его содержимое на даму в черном. Но тут за трупно-желтым гримом он узнал ее. Осторожно. Не стоит делать ничего особенного. И не надо ничего говорить о красных домах с черными ставнями. Ничего об улице Эш.

Вырисовывавшаяся на тротуаре фигура взрослого лишь сгущала краски. Нужно обеспечить безопасность последнему оставшемуся в живых ребенку — подумал он. Но, может, были и другие, хотя он видел только брата и сестру. Осторожно. Сделай вид, что ты не знаешь ее; в конце концов она не в том костюме, который надевала два года подряд. Главное — не говори ничего, сам знаешь о ком.

А что случится, если он невинно спросит о том, где ее братик в этом году? Может, она ответила бы: «Его убили», или «Он умер», или просто «Его нет» — это зависит от того, как родители объяснили ей то, что произошло. В любом случае ему не надо этого знать.

Он открыл дверь, чтобы протянуть конфеты, и вежливо сказал:

— Держи, моя ведьмочка. — Последнее слово вырвалось само собой.

— Спасибо, — ответ прозвучал в такт с ее дыханием, с тысячей дыханий страха и опыта. Так ему показалось.

Она развернулась и, спускаясь по ступенькам, задела метлой одну из них. Старая полусгнившая метла, которую пора выбрасывать. Замечательная вещь для ведьмы. Еще ее удобно использовать для того, чтобы держать ребенка в повиновении. Уродливая старая метла стоит в углу, подходит для наказания, всегда рядом, ребенок всегда видит ее до тех пор, пока она не превращается в страшный образ, преследующий детей во сне. Мамина метла.

Когда девочка с мамой исчезли из виду, он закрыл дверь в мир и, пережив эти напряженные минуты, был рад одиночеству, которое некоторое время назад пугало его.

Темнота. Кровать.

Он не мог спать, но видел сны. Гипнотические страхи вошли в его сознание, гротескная последовательность образов, напоминающих зловещие обрамления страничек юмора из старых журналов. Невероятно искаженные лица, раскрашенные в яркие цвета, весело проносились перед его мысленным взором — все это помимо его воли. Их сопровождали странные звуки, которые, казалось, исходили из зоны, расположенной где-то между его мозгом и залитой лунным светом спальней. Гудение полувзволнованных, полуиспуганных голосов заполняло его воображение, то и дело раздавались четко различимые крики, которые пользовались его именем для оправдания звуков. Это был абстрактный образ голоса его матери, лишенный всего живого. Поэтому его невозможно было опознать, и он оставался чистой фантазией. Голос звал его по имени из дальней комнаты его памяти. «Самуэль!» — кричал он с пугающей настойчивостью неизвестного происхождения. А затем вдруг: «Шутка или угощение!» Слова отдались эхом, меняя смысл, по мере того, как они погружались во тьму: «Шутка или угощение!» — там, на улице, — мы встретимся, ясени, ясени! Нет, не ясени, другие деревья. Мальчик прошел мимо кленов, они скрыли его. Знал ли он, что машина ехала за ним в ту ночь? Паника. Нельзя потерять его теперь. Нельзя потерять. Он стоял на той стороне улице. Милые деревья. Хорошие старые деревья.

Мальчик обернулся, он держал в руке спутанную паутину из нитей, к концам которых были привязаны звезды, мальчик начал передвигать светила, словно это были бумажные змеи, игрушечные самолетики или летающие марионетки, уставившись в ночь и моля о помощи, которой не было. Мамин голос вновь зазвучал, потом он слился с другими голосами, превращаясь, в единое мрачное бормотание уносящихся вдаль мертвых голосов. Ночь Мертвецов. Все умершие беседовали с ним одним и тем же голосом.

«Шутка или угощение», — говорили они.

Но это не было частью его бреда. Казалось, слова возникали внутри него, их звук тревожил его полусон и освобождал его от отвратительного веса. Стараясь не повредить ногу, он поднялся с пропитанного потом постельного белья и встал на прочный пол. Это вроде бы успокоило его. Но потом:

— Шутка или угощение.

Это снаружи. Кто-то на крыльце.

— Иду! — крикнул он в темноту, звук собственного голоса разбудил его, заставив понять абсурдность того, что он только что сказал. Неужели месяцы одиночества наконец сказались на его рассудке? Прислушайся внимательно. Может, больше ничего не произойдет.

Шутка или угощение. Шутка или угощение.

«Шутка», — подумал он. Но тогда ему придется спуститься вниз, чтобы проверить. Он представил себе, как игриво засмеется форма форм, убегая в темноту, как только он откроет дверь. Все же ему стоит поторопиться, если он хочет поймать их. Чертова нога! Где же эта палка? Потом он нашел в темноте свой халат и набросил его на голое тело. Теперь придется бороться с мерзкими ступеньками. Повернуть направо. Нет, это предупредит мое появление. Разумно.

Учитывая неблагоприятные обстоятельства, мешавшие ему, он спустился довольно быстро. Ему мешал ночной мрак. Мрак ночи. Смерть ночи. Ночь Мертвецов.

Со странной оживленностью калеки он спустился по лестнице, всегда выставляя палку на ступеньку вперед для опоры. «Сконцентрируйся», — приказал он сознанию, которое начало путешествовать по необычным местам в темноте. Осторожно! В этот раз чуть не упал. Наконец он добрался до нижней ступеньки. Исходящий с крыльца звук, похожий на мягкий взрыв, прошел сквозь стену. Хорошо, они все еще там. Он мог поймать их и понять, что действительно вообразило себе его сознание. Усилия, которые он приложил, чтобы спуститься по лестнице, оставили его в состоянии неуверенности в чем бы то ни было.

Он повернул замок над ручкой и толкнул дверь, стараясь, чтобы промежуток между двумя этими действиями был как можно короче. Холодный ветер ворвался в открытое пространство, пробираясь мимо него и влетая в дом. На крыльце не было и следа мальчика-дьяволенка. Постой, вон он.

Ему пришлось включить свет, чтобы разглядеть. Прямо напротив двери лежал разбитый фонарь, вдавленный в мягкий каркас, разлетевшийся на сотни осколков, лежащие то тут, то там на крыльце. Он открыл дверь шире, чтобы лучше все рассмотреть, и быстрый ветер захватил дом, пролетев над его головой на своих леденящих крыльях. Какой сильный порыв, закрой дверь. Закрой дверь!

— Маленькие негодники, — отчетливо сказал он, пытаясь привести мысли в порядок.

— Кто это? — произнес голос за его спиной.

На верхнем этаже. Гномоподобный силуэт. Кажется, он что-то держит в руке. Оружие. Что ж, в конце концов у него есть палка.

— Как ты попал сюда, малыш? — спросил он, хотя не был уверен в том, что перед ним ребенок: слишком странный голос был у неизвестного создания.

— Сам малыш, сынок. Таких понятий нет там, откуда я пришел. Нам не до игрушек. Просто я в маске.

«Как ты попал сюда?» — повторил он свой вопрос, все еще надеясь завести нормальный разговор.

«Сюда? Я уже был здесь».

«Здесь?» — спросил он.

«Нет, не здесь. Там-та-а-а-ам», — силуэт показал на окно второго этажа, на небо, похожее на калейдоскоп. «Разве это не прекрасно? Нет детей, нет ничего».

«Что ты имеешь в виду?» — вдохновенно спросил он — обычное состояние сна сейчас было тем единственным, что не давало ему сойти с ума.

«Имею в виду? Да ничего я не имею в виду, дружочек».

Двойное отрицание — подумал он, — успокоившись от того, что столкнулся с реальным миром грамматики. Двойное отрицание: два пустых зеркала, отражающих пустоту друг друга, чтобы сделаться могущественней, ничто, отменяющее ничто.

«Ничто?» — повторил он с вопросительной интонацией.

«Ну да, туда ты и отправишься».

«Как же я это сделаю?» — спросил он, крепко сжимая палку, чувствуя кульминационный момент в его противостоянии.

«Как? Не беспокойся. Ты уже где-то ТУУУУУУУТ… ШУТКА ИЛИ УГОЩЕНИЕ!»

И вдруг нечто проскользнуло в темноте.

IV

На следующий день его нашел отец Мицкевич, который сначала позвонил ему домой, обеспокоившись отсутствием верного прихожанина на утренней мессе Дня Поминовения усопших. Дверь была широко открыта, священник обнаружил его тело внизу лестницы, халат и нижнее белье беспорядочно разбросаны. Бедняга, наверное, снова упал, и это падение стало роковым. Бесцельная жизнь, бесцельная смерть… «В согласии с жизнью была и смерть его», — писал некогда Овидий. Таковы были мысли священника, хотя на похоронах он произнес совершенно иную речь.

Но почему дверь была открыта, когда он упал с лестницы? Отец Мицкевич задал себе этот вопрос. Ответом полиции стало предположение о неизвестном налетчике или налетчиках. Они хорошо разбирались в природе преступлений и настаивали на том, что это была месть, однако отец Мицкевич тут же отклонил эту идею. В то, что такому человеку кто-то мог мстить, поверить было сложно, даже невозможно. Да, невозможно. Однако мотивом не могло быть ограбление, а человек выглядел забитым до смерти собственной же палкой. Дальнейшее исследование показало, что над телом было совершено насилие, причем с помощью предмета более длинного и крупного, нежели палка. Возможно, это было что-то, размерами напоминающее метлу, вероятно, нечто старое и полусгнившее. Но они никогда не найдут этого в тех местах, где ищут.

Дж. Примроуз

Фантомы брачной ночи

Эта женщина умела производить впечатление. С первого взгляда можно было предположить, что способна она и на большее, но все последующие ее достоинства являлись следствием главного — способности обвораживать. От нее, казалось, буквально исходил еле уловимый и трудно передаваемый словами аромат чувственности и плохо сдерживаемого эротизма.

Старенький доктор глядел на нее сквозь сильные очки и думал: «Вероятно, вслед тебе оборачиваются девять из десяти встречных мужчин. Они разевают рот, застигнутые врасплох твоим загадочно мерцающим взором, взволнованные твоим высоким, вольно колышущимся бюстом, круто вылепленным торсом… Они мечтают удержать в памяти изящество твоего точеного стана, рисунок твоих танцующие ягодиц, контуры выпуклых икр…»

— … он совершенно, совершенно меня не понимает, — шептала женщина, прижимая то к одному, то к другому глазу кружевной платочек. — Поверьте, доктор, я люблю своего мужа, безумно люблю и уважаю. Но его равнодушие, безучастность, холодность просто бесят меня. И лишь из-за этого, только затем, чтобы досадить ему, я порой прибегаю к изменам. Я понимаю, что это гнусно и подло по, отношению к нему, ведь он выше ревности, упреков и слежки. Мне и самой претит скрываться от него, обманывать его с людьми, которые во всех отношениях ему и в подметки не годятся. Но его надменное высокомерие вынуждает меня к провокациям. Почти не стесняясь, я бросаю ему вызов, скандалю, бью посуду. Но когда это окончательно допекает его, он уходит в гостиную, садится у камина, берет виолончель и начинает терзать ее. Думаю, это он делает специально, чтобы доконать меня.

— Виолончель? — седые кустистые брови доктора взлетают на лоб.

— Да, представьте себе. Он обожает этот инструмент, хоть совершенно не умеет играть, и извлекает из него какие-то совершенно невообразимые пассажи… Порой это доводит меня до истерики.

— Итак, недостаток внимания со стороны мужа вы компенсируете связями на стороне? — уточнил доктор.

— Говоря откровенно, — призналась она, — все эти связи для меня ровным счетом ничего не значат. Истинное удовлетворение мне способен доставить только муж. Иногда, раз или два в году, на него находит какое-то бешенство. Он вдруг набрасывается на меня исподтишка, срывает одежду и насилует прямо на полу, в ванной, на кухне — словом, где придется, — при воспоминании об этом взор женщины затуманивается, грудь высоко вздымается, — и тогда я испытываю нечто похожее на оргазм, но это длится недолго. Он, как бы вам объяснить, не доводит свою роль до конца, останавливается на полдороге… и финал у нас получается совершенно смазанным… Скажите, доктор, — глаза ее переполняются слезами. — Может быть, он садист? Да? А я, как это?.. Моза… мазо…

— Нет, не знаю… не думаю, — мягко улыбнулся доктор. — Скорее всего, на поведение вашего супруга наложило отпечаток какое-то происшествие, случившееся с ним в детстве или в ранней юности. Англичане поговаривают, что у каждого свой мертвец в чемодане.

— Что вы сказали? — шепчет она, глубоко потрясенная. — Какой еще мертвец?

— Есть такая поговорка. Невероятное количество грязи, смрада и нечисти таится в клоаке нашей памяти, порою вырываясь наружу в спонтанных проявлениях дикости и варварства. Физиологи ищут причины этого в неправильном обмене веществ, генетики — в нарушениях наследственности, недостатках иммунной системы, но я — психоаналитик. Пригласите ко мне вашего мужа, и я попытаюсь вычленить из его психики устойчиво-навязчивые образы. Кстати, вот вам анкета, заполните ее, пожалуйста.

— Неужели вы всерьез поверили этой идиотке? — осведомился импозантный сорокалетний мужчина в прекрасно сшитом костюме, с богато инкрустированной тростью в руках. — Какой же вы врач, если сразу не поняли, что перед вами психически не совсем здоровая женщина? Да будет вам известно, моя жена — нимфоманка, причем с самых юных лет. К сожалению, я это тоже поздно понял. Но мне-то простительно, я не врач, а бизнесмен. Я занят делом, понимаете? Я зарабатываю деньги. Я не могу тратить время на всякие глупости. В конце-то концов мы ведь с ней уже не дети. Я пытаюсь ей это втолковать, но ее сознание зациклилось на эротике с тех самых пор, как ее в детстве напугала какая-то нищенка.

— А подробнее вы не сможете рассказать об этом? — оживился доктор. — В моей работе, поймите, важна всякая мелочь.

— Не знаю, это нечто сходное с андерсеновской девочкой, наступившей на хлеб. Она до сих пор это переживает.

— Устойчивый комплекс вины и собственной обреченности, — пробормотал доктор.

— Вот-вот. И это дает ей моральное право атаковать мужчин с настойчивостью парового молота. Она переспала со всеми кочегарами, швейцарами и слесарями в доме, не говоря уж о моем шофере и заместителе. Более того: в прошлом году она поставила меня в исключительно неловкое положение перед доктором Ольсеном и его супругой, приехавшими из Дании. Представляете, моя благоверная принялась ласкать его рукой под столом прямо в ресторане.

Видели бы вы, какой у него был ошарашенный вид. На беднягу было просто жалко смотреть, ведь все это делалось в присутствии его законной жены. Пришлось мнё увести мадам Ольсен танцевать. С тех пор мой друг мне не пишет.

— Послушайте! — в изумлении воскликнул старичок. — Но, если она позволяет себе такое, почему же вы вообще с ней сожительствуете? Никто бы не — посмел осуждать мужчину, который развелся бы с такой особой.

Мужчина взглянул на него с неподдельным любопытством.

— Вы задаете странные вопросы, доктор. Казалось бы, ваша консультация, наоборот, должна способствовать сохранению семьи, а вы… Вы когда-нибудь слышали такое слово «любовь»?.. Так вот, я люблю свою жену, доктор. Да-да, люблю, несмотря на все ее недостатки, люблю и жалею. И я верю, что браки заключаются на небесах, ибо свел нас обоих Высший Промысл. И то, что связывает меня с ней, — это гораздо сильнее всего того, что пробует нас разлучить.

— Но, согласитесь, порой ваша э-э-э… «небесная любовь» к собственной супруге принимает довольно-таки, как бы это выразиться, неординарные формы.

Мужчина, еще мгновение назад готовый выйти из кабинета, чтобы более не возвращаться, откладывает шляпу.

— Интересно, доктор, а какие формы приняла бы ваша любовь, если б супруга в вашем же присутствии начала бы по телефону обсуждать ваши, дражайший доктор, сексуальные наклонности, потенцию ваших сослуживцев, а также договариваться о завтрашнем свидании в вашем же доме и в ваше отсутствие? — выговаривая ему все это, мужчина судорожно стискивает свои пудовые кулаки, каждый размером с детскую голову. — И она бы водила своих кобелей в мой дом, если б не опасалась, что я проломлю их пустые головы!..

— Н-да… — в задумчивости произнес доктор, — чрезвычайно занятный случай. — До сих пор мне не доводилось наблюдать у своих пациентов такого парадоксального сплава взаимной нежности, ненависти, чистоты и, если хотите, похоти. Обвиняя супругу, вы не отдаете себе отчета, что и сами страдаете от глубоко запрятанного в подсознании комплекса вины. Я вижу, что вам страшно, что каждый новый день и особенно ночь для вас превращается в пытку. Отчего?

— Не знаю, — глухо проговорил мужчина, — может, и меня кто-то проклял когда-то давным-давно…

— Припомните этот случай. Может быть, тогда мы с вами сумеем разобраться в истинных причинах вашей меланхолии?

— Не знаю… да и в чем, собственно, разбираться? И стоит ли? Это была дурацкая история, которая случается примерно с каждым вторым или третьим подростком в известном возрасте. Я расцениваю все это как некое затмение, нахлынувшее на пятнадцатилетнего юношу из вполне добропорядочной семьи, с обеспеченным настоящим и гарантированным будущим. Как-то раз по весне меня угораздило простудиться, и в праздничный день, когда весь город высыпал на улицы, я остался дома. Родители уехали за город на весь день. Итак, я стоял у раскрытого окна, пробуя раскурить отцовскую трубку. Неожиданно на противоположной стороне улицы я увидел тощую, рыжую и голенастую девчонку из параллельного класса. Она брела по улице, изнемогая от жары и груза тяжеленной виолончели.

— Простите, что вы сказали? — вздрогнув, переспросил доктор. — Виоло…

— Да, она играла на виолончели и возвращалась с какого-то концерта в музыкальной школе. Мы с ней были знакомы, но никогда не поддерживали особенно тесных контактов. Я не находил в ней ничего привлекательного — уж больно она была тощей, рыжей и веснушчатой.

— Рыжей… — в глубокой задумчивости прошептал доктор.

— …Вот именно, и вдобавок веснушчатой, не правда ли, ужасное сочетание? Я свистнул ей без всякой задней мысли, просто так, чтобы поприветствовать. Зачем? И сам не знаю, наверно, черт дернул меня под локоть.

— Вы полагаете, что тут замешана нечистая сила? — с удивлением вопросил доктор.

— Ну… не знаю… а что же еще? Она в ответ помахала мне рукой. Потом подошла. Мы с ней о чем-то поболтали. Я пригласил ее к себе, благо дома никого не было. Она замялась было, но я показал ей конверт новой только что вышедшей пластинки «Битлз»…

— Какой именно?

— Кажется, «Волшебно-мистическое путешествие». Она не устояла и поднялась. Я поставил пластинку. Мы немного послушали музыку. Разговор угас сам по себе. Потом она подошла к столу и принялась разглядывать мои тетради. Глянув на задачу по математике, она вдруг объявила, что я ошибся. «Где?» — удивился я и подошел — ведь я неплохо справлялся с алгеброй. «Вот в этом тождестве. Смотри, как надо», — и, встав коленками на стул (отметьте, это очень важная деталь, доктор), она уперлась локтями в стол и, некрасиво изогнувшись, начала быстро что-то писать в моей тетради. Я только ахнул! Ведь это была моя беловая тетрадь, назавтра я должен был сдавать ее учителю. Я вцепился в нее, попробовал оттащить от стола, но моя гостья упрямо стояла на стуле и, упершись локтями в стол, портила, портила, портила мою тетрадь! Я был в отчаянии! Но вдруг пальцы мои ощутили теплоту ее талии и юную упругость двух недавно проклюнувшихся бугорков. Я замер от восторга. Она тоже перестала писать и стояла, затаив дыхание, прислушиваясь к новым для нее ощущениям. Сладостное безумие охватило меня. Расстегнув лиф ее желто-клетчатого платья, я ласкал ее маленькие грудки и целовал тонкую шейку, усеянную золотисто-солнечными волосиками. Потом руки мои скользнули ниже, и ладонями я ощутил, как напряглись мускулы ее бедер. Остальные мои воспоминания тонут в сладостном тумане. Помню лишь, как долго я стаскивал с нее уморительные полосатые трусики, как, захлебываясь слезами, она молила меня не делать этого, но… Во имя всего святого, доктор, мог ли я удержаться, когда она по-прежнему стояла спиной ко мне, вцепившись руками в стол, когда ее тощий задик сверкал передо мною снежной белизной (ведь у рыжих поразительно белая кожа), и его манящая раздвоенность звала меня вглубь, и я ринулся туда, очертя голову, как самоубийца в омут…

Некоторое время оба молчали. Потом мужчина откинулся в кресле и, сложив руки на груди, произнес:

— Да, я изнасиловал ее. Теперь можно в этом признаться, ибо все сроки давности уже миновали.

— Когда и где это произошло? — несколько резче, чём хотел, осведомился доктор.

— Вы полагаете, что это может иметь какое-то значение? — мужчина усмехнулся. — Извольте, в городе М., в августе 1968 года. Скоро исполнится четверть века. Преступник ли я? Возможно. Но было ли это преступлением в полном смысле слова? Ведь я до той поры тоже был девственником и был соблазнен ею в не меньшей степени, чем она мною. А может быть, даже в большей. И не смотрите на меня так, доктор, я рассказал вам это не для того, чтоб покаяться.

— Эффект психоанализа заключается прежде всего в том, что благодаря ему человек вспоминает и анализирует тончайшие нюансы своей психики, — сказал доктор успокаиваясь. — Но признайтесь, вы ведь не до конца со мной откровенны. Что было дальше?

— Дальше? — его пациент через силу усмехнулся и пожал плечами. — Как вам сказать…

— Скажите правду, — доктор не отрывал от него своего пристального взгляда.

— Правду… — мужчина задумался. — Словом, любовниками мы так и не стали. Вы мне верите?

— Да, вполне, — сухо сказал доктор. — Теперь я «вижу, что вы мне не лжете. Благодарю вас, я вас больше не задерживаю. — Он поднялся, давая понять, что прием окончен.

— Эге, погодите, — развалившись в кресле, мужчина похлопывал тростью по ботинку и, похоже, уходить не собирался. — Вы ведь не можете так просто выставить меня за дверь после того, что услышали. Мне ведь и в самом деле нужна ваша помощь!

— Может, вам лучше обратиться к священнику? Покаяться? Поверьте мне, это так облегчает душу.

— Ах, при чем здесь душа? — отмахнулся пациент. — Ведь с тех самых пор я… меня денно и нощно преследует образ этой дрянной девчонки, ее костлявые коленки и тощая попка, ее звонкий плач постоянно звучит в моих ушах. Я боюсь взглянуть на проходящих женщин, опасаюсь зайти в незнакомое помещение, чтобы не встретить ее. Даже в этой вот фото графин, что стоит у вас на столе, я… Кто этот юноша?

— Я, — не раздумывая, ответил доктор. — Школьное фото.

— Вот как? Мне, кажется, даже в этом лице… В юности у вас были поразительные глаза, доктор. Такие лучистые… У нас же нет детей, к сожалению. Или к счастью.

— Скорее, к счастью, — заметил доктор. — Ведь дети — это плоды любви. Ненависть плодит лишь уродов. Вы великий счастливец, что не имеете детей, ибо вам в таком случае нечего терять. Особенно когда теряешь обоих детей в один и тот же день.

— О чем вы, доктор?

— Что? — встрепенулся тот. — Нет, я так. Продолжайте.

— Итак, я люблю свою жену сердцем, но ненавижу телом. Она никогда не сможет заменить мне ту, что потрясла меня четверть века назад. И когда ощущения тоски и безысходности становятся особенно яркими и навязчивыми, я набрасываюсь на собственную жену и насилую ее, но от этого воспоминания не угасают, а лишь затуманиваются. Боль разрывает мне сердце, я чувствую, что гибну… гибну…

— Это все оттого, что в подкорке вашего мозга сохранились в основном следы пережитых неприятных эмоций, тесно переплетенные со сладострастными ощущениями. Возможно, в момент близости вас обуревали некоторые тягостные мысли, страх разоблачения, например. С тех пор эти ощущения отравили всю вашу последующую жизнь и наложились на взаимоотношения с супругой, — заученным тоном произнес доктор.

— Вы поможете мне от них избавиться? — резко спросил мужчина.

— Да, но это будет вам дорого стоить.

— Сколько? Тысячу? Полторы? Десять?

— Дело вовсе не в деньгах. Это как раз тот случай, когда вам стоит попробовать детально воскресить в памяти весь тот памятный вам вечер. Для этого вам придется подвергнуться сеансу гипноза с отсроченным воздействием.

— А что это означает?

— Ничего особенного. Весь день вы проведете, как обычно, с аппетитом поужинаете. А в десять вечера войдете в спальню и спустя десять минут очень крепко заснете. Ровно в полночь вы впадете в транс.

— Что же тогда произойдет?

— Сеанс реконструкции снов и коррекции воспоминаний. Вы возвратитесь в полдень, в первое воскресенье августа 1968 года. Тогда же вы и встретитесь с этой вашей, как ее бишь?..

— С этой, рыжей? Кажется, ее звали Лотта. А зачем вам это, доктор?

— Это совершенно необходимо для медитации. Сеанс продлится не больше десяти минут. Ровно в десять минут первого я позвоню вам по телефону — и вы проснетесь бодрый, отдохнувший, испытав всю глубину сексуального удовлетворения. Ну как, вы согласны?

— Я не знаю… — промямлил он. — Надо бы с женой посоветоваться. А вы уверены, что после сеанса я навеки избавлюсь от всех этих воспоминаний?

— Я в этом абсолютно убежден, — заверил его доктор. — Запишите мне номер вашего телефона.

Ночь. Лежа рядом с мужем, женщина, затаив дыхание, прислушивается к его безмятежному похрапыванию. Не стоило бы, наверное, возлагать особые надежды на этого лекаря, тем более что он так похож на шарлатана. Или нет? На кого же он так похож? У него поразительно знакомые лучистые глаза… Удивительные глаза. Они магнетизируют, притягивают к себе, буквально обвораживают ее; во время сеанса она прямо-таки готова была лечь под него, если б он только сделал малейший жест, дав ей понять, что не будет против… Но он остался индифферентным, как манекен.

Резко зазвонил будильник и тут же умолк. Замерло и гулко заколотилось сердце. Она стиснула руками грудь, будто опасаясь, что оно вырвется наружу. Волнение достигло крайней степени, когда она увидела, что ее супруг поднимается с кровати и, подобно сомнамбуле, с закрытыми глазами пересекает спальню и движется к входной двери. Бесшумно, как тень, она скользнула следом за ним.

— Здравствуй, Лотта! — с приветливой улыбкой произнес он в пустоту. — Заходи.

— Привет, — сказала она, вваливаясь в прихожую со своей огромной виолончелью. — Куда ее поставить?

— Прислони ее к роялю, — сказал он, посторонившись у входа в свою комнату.

— Ого! — в изумлении воскликнула она, оглядев комнату. — И это все твои апартаменты?

— Конечно, — ответил он, придирчивым оком окидывая высокие потолки, плюшевые портьеры на окнах, тисненые обои на стенах, увешанных плакатами рок-групп. В одном углу стоял небольшой домашний рояль «Блютнер», в другом потрясал воображение сверстников ценой, своим видом и параметрами роскошный проигрыватель.

— Ну, что ты там хотел прокрутить? — спросила она, подойдя к круглому столу в центре комнаты.

Девочка держалась крайне независимо, как бы подчеркивая, что оказала ему величайшую милость, позволив пригласить себя.

Он поставил пластинку и протянул ей толстый конверт, чтобы сразить наповал фотографиями всеобщих кумиров и цветным вкладышем. Колонки взорвались бравурными аккордами.

— Это чиво? — спросила она, поморщившись.

— «Magical mistery tour», — громко сказал он, пытаясь перекричать песню.

Она хмыкнула. Господи, и зачем только он ее сюда зазвал? И что это за дурацкая манера вставать на стул коленками? Какие у нее худые, жилистые ноги… Как она некрасиво сгорбилась над столом.

— Эй, ты что это там рисуешь?

— Ты неправильно решил задачу.

— Ну и что? Ответ ведь сходится. Дай сюда тетрадь.

— Не дам.

— Нет — дашь!

— Попробуй взять…

Он пытается выдернуть тетрадь из ее рук, но она отдергивает ее, съежившись и загораживая добычу своими острыми плечами. Эта игра длится минуту или около того, пока он не ощущает вдруг, что держит в своих руках женщину…

Материя с громоподобным звуком трещит и расползается под его руками… Она пыхтит и царапается. Но сопротивление вгоняет его в еще больший азарт. Он сжимает ее тоненькие запястья в левой ладони, рвущийся из горла крик затыкает скатертью — и победно вонзается в это худенькое и угловатое, брошенное перед ним ниц тело. Наслаждение горячими волнами прокатывается по его телу от крестца до темени и обратно, испарина крупными каплями оседает на лбу его и лопатках, тело сотрясает крупная дрожь наслаждения.

— Подожди… — в изнеможении от боли, горя и унижения стонет девочка. — Подожди…

Резкий звонок телефона выводит его из транса. Он повторяется раз, другой… Мужчина озирается. Что это с ним случилось? Сон это был или явь? Неужели у него начались галлюцинации? Он сошел с ума? Постепенно к нему возвращается чувство реального. Опустив глаза, он видит перед собою жену, которая взирает на него с неподдельным обожанием.

— Милый, — шепчет она, с трудом сдерживая волнение. — Сегодня ты был божественно прекрасен и могуч, как Геркулес…

Устало улыбнувшись, он потрепал ее по щеке и поцеловал. Впервые за двадцать лет их супружеской жизни. И какому мужчине не приятно будет услышать такое, пусть даже от собственной жены?.. Опять зазвонил телефон.

— Наверное, стоит подойти… — говорит она поднимаясь.

— Как хочешь, — сказал он, в изнеможении отваливаясь на ковре. И с новым, неведомым доселе чувством озирает пышную фигуру жены, ее великолепные рубенсовские формы и улыбается…

— Да, доктор, — щебечет она. — Да, спасибо. Все прошло просто великолепно. Да, я завтра обязательно к нам подъеду.

— Это было жутко, жутко, — она захлебывалась впечатлениями, лицо ее раскраснелось, вся она сразу помолодела и будто светилась изнутри. — Вы не представляете, доктор, какого страху я натерпелась, когда муж в лунатическом трансе направился к двери и открыл ее. Вначале мне показалось, что на лестничной клетке никого нет, только легкое и холодное дыхание овеяло меня, я приняла это за легкий сквознячок. Но теперь-то я понимаю: это был призрак.

— Не будьте суеверной, — сурово выговорил ей доктор. — Мы ведь с вами не в средневековье живем. Думаю, пройдет совсем немного времени — и ваш муж окончательно освободится от тягостных воспоминаний, отравлявших ему жизнь. Но теперь перейдем к вам. Вы ведь тоже скрыли от меня кое-какие факты вашей биографии.

Теперь она по-настоящему побледнела.

— Почему вы так решили? Уверяю вас, у меня была очень скучная и заурядная жизнь, родом я из провинциальной, добропорядочной семьи…

— Случайно не из города М.? — как можно небрежнее осведомился врач.

Она глянула на него с прямо-таки суеверным ужасом и робко кивнула.

— Я обработал вашу анкету на компьютере, — заявил доктор, помахав кипой бланков, в которых напротив напечатанных вопросов ее рукой были проставлены крестики и нули, — и с математической точностью установил, что дважды, примерно в десяти и в шестнадцатилетнем возрасте в вашей жизни произошли события, резко повлиявшие на всю вашу психофизиологию. И напрасно вы пытались скрыть это от меня. Психоанализ — серьезная наука.

— Черт бы вас побрал с вашим дьявольским психоанализом, — в растерянности пробормотала она. — Ну да, было у меня в детстве. Я играла во дворе с сестрицей, рядом с костром, который жгли мальчишки. В это самое время в наш двор вошла старая, сгорбленная нищенка. Потихоньку подобравшись, я без злого умысла, просто из озорства бросила ей в суму уголек. Мы умирали со смеху, глядя, как оттуда повалил дым. И тогда, повернувшись, она закричала: «Будь ты проклята именем Божьим, гадкая девчонка! Пусть и у тебя всю оставшуюся жизнь горит… горит…» — словом, она грязно выругалась.

Она умолкла. Доктор терпеливо ждал. Аккуратно высморкав носик, она продолжала:

— С этой минуты я будто обезумела. Нет, снаружи все обстояло нормально, но внутри я вся буквально пылала. Интимная сторона жизни, о которой я до той поры и не помышляла, захватила меня целиком. Я буквально помешалась на мальчиках и на всем, что хоть как-то могло возместить мне мужчину. Мне приходилось прибегать к самым невероятным ухищрениям, чтобы незаметно для окружающих удовлетворить себя. Это было чертовски сложно, ибо меня буквально ни на минуту не оставляли одну. Только ночь дарила несколько мгновений сладострастия, но и тогда родители принуждали меня спать, выпростав руки из-под одеяла. Семья наша, как я уже говорила, была большая и патриархальная. Все шалости отец и мать пресекали единым взглядом. К подругам меня не отпускали, о вечеринках я и заикнуться не могла, мне оставалось лишь мечтать обо всей той невообразимой гамме плотских пиршеств, которые проплывали перед моими мысленными взорами. Но вот однажды, незадолго до шестнадцатилетия, я отправилась с семьей на праздничное гулянье в городской парк. Стояла весна, погода была чудесной. Встретив по пути подружку, я упросила родителей отпустить меня покататься на «чертовом колесе»… Ах! — встрепенулась она в притворном ужасе. — Вот видите? И здесь замешан дьявол.

— Да, несомненно, — с легкой иронией в голосе подтвердил старик. — Без него такие дела не обходятся.

— Представьте себе, в толпе мне удалось отстать от подруги, и я одна отправилась бродить по парку. Я будто впервые открывала для себя этот новый мир тенистых аллей и зеленых лужаек, откуда до меня доносились взрывы смеха и звуки музыки. Вальяжные мужчины прогуливались под ручку с расфранченными дамами. Я радовалась уже тому, что могу открыто глядеть на мужчин, ведь до той поры я выходила на улицу лишь в сопровождении взрослых, да и то предпочтительнее считалось, чтобы девушка шла, потупив взор. На меня тоже обращали внимание. Я, наверное, очень недурно выглядела в своей кофточке из розового китайского шелка и пунцовой бархатной юбке. Когда на меня обратил внимание один молодой человек, я одновременно обрадовалась и испугалась. Он был миловиден, широкоплеч и имел поразительно лучистые глаза, чем-то похожие на ваши, доктор… Он обратился ко мне с каким-то вопросом, я ответила невпопад. Оба засмеялись. Он взял меня за руку. С этого мгновения мои воспоминания носят фрагментарный характер. Мы уединились на лавочке, в тенистой аллее, и там я буквально набросилась на него, осыпала поцелуями, расстегнула ему сорочку и страстно гладила его крепкую шею и твердую грудь, на которой пробивалась поросль рыжеватых волос.

— Вы сказали «рыжеватых»? — вздрогнув, переспросил врач.

— Да, именно, он был рыж, как огонь, и такой веснушчатый. Он через силу удержал меня от дальнейших безумств лишь затем, чтобы предложить перейти в другой, более укромный уголок парка. В изнеможении, на подгибающихся ногах я поплелась за ним, на небольшой полянке за плотной завесой кустов опустилась на траву и… «А вдруг на нас нападут?» — прошептала я робко. «Не волнуйся, — гордо ответил он, раскрывая и кладя с собою рядом карманный нож. — В нашем квартале каждый мужчина умеет защитить себя и свою женщину!» Смешной и глупый мальчик!.. Как я его любила в ту минуту! Он так неумело поцеловал меня в нос и вдруг сразу навалился всем телом. Я испытала упоительные, непередаваемые ощущения проникновения в своей организм чужой, горячей и трепетной плоти, ее удары, скольжение и ускользание для того, чтобы вновь и вновь вонзаться в зияющую рану моего естества. Наверное, именно этих ощущений «запретного плода», тайком сорванного и оттого еще более желанного, мне и не хватает до сих пор. Именно потому я так люблю своего неказистого мужа, хоть он и в самом деле превеликий грубиян и гордец, что он своими выходками позволяет мне, правда, нечасто, ощущать некое подобие того упоительного вечера в городском парке. Благодарю вас, доктор, — сказала она, беря сумочку, — вы настоящий кудесник. После бесед с вами у меня становится легче на душе.

— Вы не закончили своего рассказа, — несколько резко произнес он. — Что же дальше сталось с тем молодым человеком?

— С ним? — широко раскрыв свои крупные, выпуклые глаза, она изумленно похлопала ресницами. — Я… с ним больше не виделась. Честное слово!

— Это правда… — в задумчивости пробормотал доктор. — Чистая, истинная, но не святая, нет не святая правда. Что ж, у вас еще есть шанс снова встретиться с ним… во сне.

— Нет, не надо, — быстро сказала она вставая. — Я, пожалуй, пойду, мне пора.

— Уж не вас ли ожидает этот черный «мерседес»? — спросил он, глянув в окно. — Не думаю, что этот лысый и потный толстяк заменит вам пятнадцатилетнего юношу, сгорающего страстью. Как его, кстати, звали?

— Ло… не помню, кажется, Лоренц… Зачем вам это?

— Разве вы не понимаете, что именно это навязчивое воспоминание отравляет вам всю жизнь? — негромко сказал он, пристально глядя на нее.

— Да, вы правы. Он со мною каждый день и каждый час. Раздеваюсь ли я, моюсь ли, занимаюсь ли любовью, этот проклятый мальчишка повсюду рядом, — чуть не плача, зашептала она. — Его глаза преследуют меня. Он мне страшен и… сладок. Я страшно боюсь его и в то же время хочу, и все это постоянно со мной.

— Я мог бы подвергнуть вас гипнозу, с тем чтобы удалить этот навязчивый образ. С вашего согласия, разумеется.

— Гипнозу? — это слово насторожило ее.

— Да, ваш супруг уже согласился на это. Ему также докучают какие-то детские образы.

— А… не может случиться, что я больше никогда не проснусь?

— Боже мой, какие глупости! — рассмеялся он. — Я дам вам установку на пробуждение от звука телефонного звонка и сам позвоню в тот же вечер. Один телефонный звонок — и вы оба навеки забудете про кошмары, которые мучают вас по ночам. Они ведь мучают вас, не правда ли?

— Да, каждую ночь… — дрожащим голосом произнесла она. — Делайте что угодно. Лишь бы навсегда освободиться от этого. Вы обещаете избавить меня от этих воспоминаний?

— Более того, — торжественно заявил доктор, — я клянусь вам, если этого не произойдет, вернуть деньги, полученные за лечение. Вы не верите?

Некоторое время она молчала в сомнении. Потом залихватски махнула рукой:

— Ах, черт с вами! Будь что будет. Усыпляйте меня, док, да поживее. Я не могу больше ждать, все во мне так и трясется в ожидании ночи. Кстати, — она взяла в руки фотографию в рамке, стоявшую на его столе, — что это за девушка?

— Моя дочь, — просто ответил доктор.

— Хорошенькая, — задумчиво сказала женщина, — и очень похожа на вас. Особенно глазами…

«Воистину, — сказал себе доктор, когда она ушла, — браки заключаются не только на небесах. Но и в преисподней».

В тот вечер оба супруга были на редкость немногословны и задумчивы, вечерняя беседа не клеилась. Оба тщательно избегали разговоров на какие-либо конкретные темы. Он рассеянно курил, стряхивая сигарету мимо пепельницы, пил остывший чай, забыв положить в чашку сахар. Она немалым усилием воли заставила себя воздержаться от замечаний. Принесла из холодильника торт и стала нарезать его большим кухонным ножом.

— Какой ужасный нож, — утомленным голосом проронил он. — Завтра же я его выброшу.

— Тогда я выброшу твою виолончель, — сухо ответила она.

— Чем она тебе мешает? — он с любовью поглядел на любимый инструмент своего вечернего музицирования.

— Тем же, чем тебе — нож.

— Иногда ты бываешь просто невыносимой, — сказал он, поднимаясь, и направился в спальню.

Некоторое время она сидела за столом, уронив голову на руки и слушая, как в соседней комнате ее муж заводит, будильник. Его бодрое тиканье, казалось, наполняло собою весь дом и гулко отзывалось во всем существе женщины. Через некоторое время и она через силу встала и, войдя в спальню, легла не раздеваясь. Несколько минут оба лежали молча.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила она.

— Мне вспомнилась фотография… Ну, та, на столе у врача. Этот парень… он поразительно на кого-то похож.

— Это была девушка.

— Нет, парень… — обронил он устало. И заснул.

— Нет… — прошептала она, силясь припомнить что-то очень важное, ускользавшее от нее до сей поры. Доктор… его глаза… Лучистые… смеющиеся… Его… Глаза… Ее… гла…

— Я вам чрезвычайно сочувствую, — следователь уже давно стоял у стола, давая понять, что очень занят, но старик все не уходил. — Я понимаю, что это ужасно: потерять двоих детей в один и тот же день — жутко, да-да, но и вы нас поймите: ведь с той поры прошло уже четверть века. Вряд ли тут возможно будет что-либо доказать.

— Но я могу их загипнотизировать, — с жаром воскликнул доктор, — и они на суде расскажут истинную правду так же, как рассказали мне.

— Хм. Вряд ли суд удовлетворят подобные показания, — с сомнением проговорил следователь. — К тому же люди, о которых вы говорите, чрезвычайно уважаемы в городе…

— Мы тоже были уважаемыми в городе М., пока не случилось это… А потом моя жена окончила свои дни в сумасшедшем доме, а я долгое время был алкоголиком и бродягой, пока случай не помог мне подняться на ноги. Я уже почти забыл об этом горе, но вдруг… ко мне явились они… Сами. Вы знаете, с этой минуты я уверовал в существование потустороннего мира. Ибо один лишь ад мог обручить их! Но где же в таком случае карающая длань Господня? Ведь есть же Высший Судия?!

— Вполне возможно, — терпеливо проговорил следователь. — Но у нас нет полномочий на исполнение его воли.

— А у меня — есть! — сверкнув глазами сказал старик и, решительно встав с места, направился к двери.

«Что-то он точно нынешней ночью натворит», — подумал следователь и, сняв трубку внутреннего телефона, произнес:

— Сержант, сейчас должен выходить шатающийся старикан с безумными глазами, задержите его, пока не подъедет «скорая».

Резкий звонок из будки карусельщика означал, что «чертово колесо» закружилось. Теперь она осталась одна. Она — свободна. Как птица, как дыхание, как вольный ветер, как сама воля!.. Она чертовски хороша в своей пунцовой юбке и полупрозрачной газовой кофточке. Мужчины смотрят на нее смеющимися, восхищенными глазами, оборачиваются, цокают языком. И один, лишь один из них решается подойти к ней и заговорить. Да, это тот самый, широкоплечий, рыжеволосый юноша. Взяв ее за руку, он осведомляется, не потеряла ли она кого-либо в толпе?

Представляется: «Я — Лоренц. А вы?» Она заливисто смеется и объявляет: «А я Лотта.» — «Это неправда. Лотта — моя сестра». Она вновь заливается смехом. Ей сегодня все на свете кажется смешным. Глаза юноши полны восхищения. Он сжимает ее руку. От этого пожатия девушку бросает в жар, тело ее пронизывает сладостная молния. Их поцелуй полон неистовости и страсти. Они впиваются друг другу в губы, как два изголодавшихся волка в схватке над кровавой добычей. Лишь громкий смех и чья-то соленая шуточка отрезвляют их. Вскочив с места, парень хватается за нож, но быстро остывает и вновь обращается к ней: «Пойдем отсюда. Я знаю тут одно местечко, где нам никто не помешает…» Прекрасно осознавая, что решается на что-то ужасное, девушка встряхивает волосами и отправляется следом за ним… в собственную темную гостиную.

«Run up, run up, run up… in magical mistery tour! — гремит в квартире. — Run up…»

Эта музыка воодушевляет его, будоражит сердце, от этих звуков трясутся все члены, закипает кровь, затуманивая мозг. Сам себе юноша в эти минуты видится могучим и яростным охотником былых времен, тем более, что вот она — близкая, желанная добыча. Смять и растоптать ее, насытиться — и отшвырнуть прочь! Что-то хрустнуло под давлением его локтя… неужели он сломал ей руку? Рыжая девочка скулит и стонет от стыда и боли. Ее тощие коленки почти прижаты к подбородку, ее костлявые ягодицы окровавлены, ее тело сотрясается от ударов его крепкого паха.

«Подожди же… подожди… — пищит она сквозь слезы, — я всем все расскажу… Мой папа упрячет тебя в тюрьму… в сумасшедший дом. И там тебя кастрируют, подожди же, гад, сволочь, подонок, мразь… ты сдохнешь на каторге…» И он вдруг совершенно отчетливо понимает, что в самом скором времени именно так все и будет. Она выбежит на улицу, обливаясь слезами, и, спустя минуту после ее ухода, он окажется парией, гнусным насильником и недочеловеком в глазах всех окружающих. Его немедленно арестуют и бросят в тюрьму. Его, приличного и неглупого молодого человека из благополучной семьи, гордость школы, надежду родителей, его изнасилуют уголовники… Но самое страшное — не это, самое страшное — скандал, который после этого разразится в тихом и уютном городе М. Его отца под улюлюканье сослуживцев прогонят с работы, его почтенной, добродетельной матушке откажут от дома все ее подруги, вся их семья станет посмешищем города. И все из-за какой-то рыжей, тощей, язвительной дряни… И тогда его взор обращается к большому черному футляру виолончели, стоящей в углу…

«Подожди… подожди… — в ужасе шепчет она, упираясь руками в его грудь. — Отпусти меня…» Когда она заслышала окликающие ее голоса, девушку прошиб холодный пот. Они зовут, ищут ее, они где-то здесь, совсем близко, почти рядом, и стоит им раздвинуть кусты, как они увидят собственную, родную дочь, лежащую, раскорячив ноги, под каким-то малолетним оборванцем со спущенными штанами. «Отпусти меня, слышишь?» — в страхе просит она и колотит кулачками по его спине. Но Лоренц, милый, сладкий Лоренц, такой пылкий, страстный, неутомимый и такой утомительный, он и не думает останавливаться. Однако теперь, когда она в избытке насладилась вкусом запретных плодов и испытала несколько оргазмов, его прикосновения уже не кажутся ей столь сладостными. Теперь он подчеркнуто груб с ней, резок, его движения доставляют ей боль, ласки ей противны, его поцелуи смердят табаком. Еще несколько секунд — и она погибла! Они уже идут сюда: родители, братья и сестры, их друзья…

Отец! О Господи! Он же просто убьет ее. И повесится сам, потому что не сможет пережить такого позора. Пальцы ее бессильно блуждают по траве и неожиданно натыкаются на нож. Один удар — и она спасена. Даже не бить, а просто подставить лезвие, и он сам напорется на острие и замычит, нелепо и страшно разевая слюнявый рот. Она же…

Она быстренько выберется из-под его обмякшего тела, вскочит и побежит к своим. Вынырнет перед ними из-за кустов, смущенно оправляя кофточку и отряхивая юбку (на красной ткани несколько капель крови будут совсем незаметны, а дома она ее простирнет), и скажет, что у нее внезапно прихватило животик, наверно, от несвежих пирожных, и улыбнется им своею милой-премилой улыбкой, а ее папуля отпустит какую-нибудь из своих извечных соленых шуточек, нечто вроде того, что ей с ее аппетитом впору уж обзаводиться второй задницей… И все вокруг загогочут, а она же — покраснеет и улыбнется своею милой, такой милой, поразительно милой улыбкой.

Доктор опять закурил и, потерявши счет выкуренным сигаретам, вновь воззрился на телефон. Он стоит рядом с ним, буквально в двух шагах, в дежурке, но их разделяет крепкая железная решетка.

— Эй, сержант! — кричит старик. — Кто-нибудь! Откройте! Мне срочно нужно позвонить! Умоляю вас! Они не остановятся, пока не услышат звонка!.. Я должен…

… Это тощее голенастое тело вполне поместится в виолончельный футляр. Он вынесет его через черный ход и бросит и реку. А саму виолончель разобьет и спалит в камине. Она будет славно полыхать там, распространяя по комнате загадочный и томный аромат старого, благородного дерева и вишневого лака…

… И, осознав, что это — его единственный выход из ужасного, просто безнадежного положения, в которое он сам же себя поставил, содрогаясь в пароксизме наслаждения, он сжал свои большие и крепкие пальцы на ее горле и с паническим восторгом ощутил, как под сомкнувшимися руками хрустнули ее шейные позвонки…

… Из-за этого же чрезмерно острого чувства наслаждения он даже не сразу почувствовал дикую боль, пронизавшую все его тело одновременно во всех точках, когда мускулистый и поджарый живот его напоролся на острый и большой, вовремя подставленный кухонный нож, заляпанный кремом и крошками сладкого торта…

Он моментально отрезвел и, скользя на коленях в собственной крови, хватаясь за мебель, пополз мимо женщины, лежащей на полу неподвижно, с неестественно вывернутой шеей. Ее стекленеющий взгляд был устремлен к телефону, который давно уже должен был зазвонить, но так и не издал ни звука…

Когда сержант подошел к камере, старик уже успокоился и сидел на топчане, пристально глядя на две фотографии, на рыжеволосых и веснушчатых мальчика и девочку, поразительно похожих друг на друга, одинаково задорно улыбающихся в объектив.

— Спите спокойно, дети, — негромко произнес он. — И не волнуйтесь за меня. Меня не будет мучить совесть за этот не сделанный телефонный звонок. Все эти годы ваши палачи играли между собой одну и ту же пьесу, опасаясь заглянуть в финал. Теперь же они прочувствовали свои роли до конца. Занавес.

К.Б.Гилфорд

Содержимое: одно тело[6]

Когда в понедельник миссис Керли ругалась с Анитой Лоу, она, конечно, не знала, что это их последняя ссора. И действительно, никаких сцен потом не было, потому что Аниту Лоу больше никто не видел.

Однако тот последний скандал оценил бы любой батальный живописец. Жильцы какое-то время интересовались, почему миссис Керли позволила Аните Лоу остаться в квартире 2-А. И они в конце концов поняли, почему. Миссис Керли чувствовала себя счастливой лишь тогда, когда ей было, о чем рассказать, кому-то приврать и на кого-то прикрикнуть.

До некоторых пор роль безропотного слушателя выполнял мистер Керли, но однажды это его утомило, и он умер. После него очередь дошла до жильцов, и особенно досталось ныне покойной Аните Лоу. Вы можете спросить, почему молодая женщина терпела ворчание старой склочницы? Да потому, что за это миссис Керли позволяла ей такие вольности, с которыми не мирились другие хозяйки меблированных квартир. И она позволяла их только как повод для выражения своего недовольства. Странная, но взаимовыгодная договоренность.

А в тот день — последний день жизни Аниты Лоу — до жильцов квартир 1-В и 2-В донеслись отголоски бурной распри. Они даже слышали, как все началось. Анита постучала в дверь миссис Керли. Хозяйка сидела возле окна, занимая свой любимый наблюдательный пост. У фонарного столба соседская девушка жалась к юнцу в тесных голубых джинсах и кожаной куртке. Миссис Керли даже захрюкала от негодования, когда парень полез рукой под юбку. Поэтому стук в дверь оказался досадной помехой, и хозяйка откликнулась на него довольно недоброжелательно.

Хотя шел четвертый час дня, Анита Лоу была одета в легкий халатик, из-под которого выглядывала ночная сорочка. Она даже не надела носки.

Миссис Керли хищно улыбнулась.

— Входите, милочка, — сказала она. — Там, в коридоре, вы, пожалуй, продрогнете насмерть.

Иногда ей нравилось приглашать жильцов в свои апартаменты, так как потом она получала еще большее наслаждение, приказывая им выйти вон.

Но Анита, хотя и знала характер хозяйки, на этот раз приняла приглашение. Она вошла и устало опустилась на софу. Обычно очень милая и довольно красивая, она в этот день была не в лучшей форме. Она успела расчесать свои короткие белокурые волосы и слегка подкрасила губы, но даже при беглом осмотре внимание привлекали покрасневшие глаза и припухшее лицо. Она выглядела так, словно плохо выспалась и, возможно, нуждалась в полудюжине таблеток аспирина.

— У вас какое-то дело, моя прекрасная голубка?

— Миссис Керли, мне fan нужна чашка кофе, но я забыла купить его вчера, когда ходила в магазин.

Вы спросите, почему Анита Лоу не одолжила кофе у соседей? Миссис Керли знала ответ на этот вопрос. Анита занимала там кофе дюжину раз и всегда забывала вернуть присвоенное добро, поэтому ее кредит был исчерпан. И вот теперь, попав в безвыходное положение, Анита была готова вынести все остроумие хозяйки в обмен на горсточку бобов.

— Я согласна даже на растворимый, если он у вас только есть, — добавила она.

Тут миссис Керли охватил порыв дьявольского великодушия.

— Я сделаю для вас кое-что получше, — сказала она. — Я приготовлю вам чашечку кофе прямо здесь и сейчас.

Анита пыталась протестовать, но хозяйку уже было не остановить. Миссис Керли ушла на кухню, а Анита напрасно искала в карманах сигарету. Тем не менее у нее появился шанс получить чашку растворимого кофе. Вода вскипела быстро. Миссис Керли достала две чашки и два блюдца из прекрасного фарфора, затем заварила кофе и вернулась в гостиную, паря на крыльях предвкушаемой победы.

Наверное, и ведро этого, напитка не отвлекло бы Аниту от горького предчувствия конца ее интимной встречи с бешеной хозяйкой. Она отчаянно посасывала кофе, не обращая внимания на температуру жидкости.

— Так, значит, решили немного взбодриться, да? — спросила миссис Керли.

Блондинка даже не потрудилась кивнуть.

— Наверное, загулялись допоздна и почти не спали?

Анита напряглась и навострила ушки. Она знала мнение миссис Керли о поздних прогулках.

— О, не думайте, что я только из постели, — быстро заговорила она. — Я встала очень рано. Но потом появилась эта ужасная головная боль, и я прилегла вздремнуть. А когда проснулась, боль стала еще сильнее.

Миссис Керли сладко улыбнулась.

— Да, такова цена утех, — глубокомысленно произнесла она.

Анита Лоу имела слабость скрывать вину под громкими криками о своей невинности.

— Если вы думаете… — завелась она. — Если вы хотите сказать, что я вечером напилась, так вы не правы.

Но миссис Керли, безмерно наслаждаясь, выбрала другое направление атаки.

— Артур… Мистер Лоу… Что-то в этот раз его поездка затянулась. Когда он там уехал?

— Две недели назад, — ответила Анита.

— И вам, молоденькой, тоскливо, правда?

Аниту давно подозревали в неверности, но она об этом не догадывалась.

— Конечно же, скучно, — с жаром ответила она. — Я без ума от моего Артура…

Тут миссис Керли откинула голову и нагло засмеялась.

— И если бы у него была работа без длительных поездок… — пыталась продолжать блондинка.

Миссис Керли вновь зашлась в диком хохоте.

— Да замолчите вы, старая ведьма!

Такой прямой выпад со стороны гостьи удивил даже миссис Керли. Но то, что произошло дальше, было еще неожиданнее. Анита Лоу держала в руке чашку с горячим кофе. И в следующий миг этот кофе, мелькнув в воздухе, залил все лицо хозяйки, а потом и ее платье.

На несколько секунд от шока миссис Керли потеряла подвижность. За это время Анита в куски разнесла об пол чашку и блюдце из превосходного фарфора, рванулась к двери и исчезла в коридоре. А когда миссис Керли наконец пришла в себя и выбежала в коридор, она увидела лишь край ночной сорочки, мелькнувшей на повороте лестницы.

Расстроенная результатами погони, хозяйка успела прокричать:

— Убирайся прочь из моего дома, чертова потаскушка! Немедленно собирай вещи и вон отсюда, проститутка!

Она еще и не то говорила, но слова, ее были столь цветастыми, что упоминать их здесь неуместно.

Анита с грохотом заперлась в комнате и на поле боя не вернулась. Однако из квартиры 2-В выглянула миссис Пэрсон, а из 1-В показалась голова миссис Шварц. Они увидели перепачканное платье миссис Керли, и хозяйка тут же дала им полный отчет о ходе битвы.

— Вы видите, что она со мной сделала? — причитала миссис Керли.

Миссис Пэрсон и миссис Шварц видели и сострадали.

— Она разбила мой прекрасный кофейный сервиз.

— Это который с бутонами роз? — ужаснулась миссис Пэрсон.

— Да, с бутонами роз. И она еще заплатит за это!

Миссис Шварц тут же втянула голову назад, в квартиру. Миссис Пэрсон медленно приблизилась к лестнице и ретировалась при первой же возможности. Хозяйка осталась одна в темном коридоре и еще минут десять проклинала соперницу, язвительно призывая ее спуститься вниз. Но мало-помалу грозная дама истощила гнев, и в доме снова воцарилась тишина.

Весь остаток дня миссис Керли думала о мести, и эти размышления не давали ей заснуть. Но надо сказать, ее кошачьи глаза видели в темноте еще лучше, чем днем. А слух у нее был вообще изумительный, и благодаря ему она услышала многозначительное поскрипывание половиц.

В восемь тридцать уже стемнело, и вдруг на улице появилась машина. Водитель остановился и выключил фары. Это мог подъехать тот парень в голубых джинсах. Но нет, то был не он. Да и машина была другой.

Пока миссис Керли следила за машиной, из квартиры 2-А снова донеслись странные звуки — резкое стаккато об пол. Острые каблучки Аниты Лоу. Затем дверь осторожно открылась и закрылась. Миссис Керли горела решимостью действовать — перехватить Аниту на лестнице, выставить напоказ ее неверность всем соседям и потребовать незамедлительно выехать из дома. Но что, если жилец, который вселится вместо нее, окажется невинным, робким и неинтересным существом? Что, если его не в чем будет обвинить? А тут всего лишь ссора и разбитая чашка…

Пока миссис Керли колебалась, Анита Лоу тихо спустилась по лестнице, проскользнула в парадную дверь и побежала через улицу к поджидавшей ее машине. На миг в салоне вспыхнул свет, обрисовав одетый в красное торс бесстыдницы Аниты. И конечно, за рулем сидел мужчина.

— Вот же шлюшка! — злобно сплюнула миссис Керли.

Ночь казалась нескончаемой. В квартирах 1-В и 2-В стояла тишина. Пэрсоны и Шварцы никогда не шатались по ночам. Наверху, в 2-А, было пусто. Брошенная жена утешалась где-то в другом месте. А миссис Керли сидела на своем посту, и даже дрема ее не брала.

Вдруг новый неожиданный звук заставил ее выпрямиться в кресле. Кто-то крался по коридору, а затем поднимался по лестнице. Анита и ее любовник? Нет, это был один человек. Значит, Анита. Хотя походка не ее.

Человек поднялся на второй этаж и пошел по коридору. Ключ заскрежетал в замке квартиры 2-А. Дверь открылась и закрылась. Шаги наверху. Шаги мужчины. Ходит тяжело. Это вам не каблучки на шпильках. Свет не включен — иначе был бы слышен щелчок выключателя. Кто бы там ни был, он бродил по комнатам в темноте.

Взломщик, подумала миссис Керли, в ужасе сжав руками подлокотники кресла. Но она тут же успокоилась. У мужчины был ключ. К тому же он ходит по комнатам уверенно, не зажигая свет. И значит, он не взломщик, а просто Артур Лоу.

Но почему в темноте?

Миссис Керли не знала ответа, но этот вопрос заставил ее прислушиваться с максимальным вниманием. Артур Лоу обошел каждую комнату квартиры. Наверное, искал свою женушку. Да только не нашел! Ага, наконец-то сел на софу. Миссис Керли услышала скрип пружин и хлопанье подушек.

Артур Лоу сидел и ждал, когда его жена придет домой. И он сидел в темноте! Миссис Керли дрожала от нетерпения. Ориентируясь по звукам, она могла лишь гадать о происходящем. Артур Лоу вернулся тайно и неожиданно. Значит, он знал, что жены не будет дома, но все-таки проверил каждую комнату. И теперь он ждал ее. Ждал в засаде — потому что не было света.

Злорадно улыбаясь, миссис Керли представила его сидящим на софе. Кроткий добропорядочный Артур Лоу — не слишком высокий, покатый в плечах и немного худощавый. Его голубые глаза под стеклами очков уставились в темноту. И какой огонь, должно быть, в этих глазах! Какое выражение лица!

Несчастный Артур Лоу. Он работал изо всех сил. Он зарабатывал деньги. Ему приходилось много путешествовать. И как мужчине нужна поддержка жены в те редкие дни, когда он дома! Но теперь оказалось, что он содержал ее для услады беспутных ловеласов. Обман раскрылся внезапно… Или нет — он понял это, догадался, и теперь пришла пора что-то делать.

Ох, что же будет? Миссис Керли трепетала от предчувствия беды. Жаль, что она ничего не увидит, но слышать и представлять эту сцену тоже неплохо.

А ночь была длинной. Миссис Керли следила за светящейся стрелкой часов, которая пробегала круг за кругом. Артур Лоу ничем не выдавал своего присутствия. Софа больше ни разу не скрипнула. Да, он был терпеливым человеком! Хотя сейчас, как видно, его терпению пришел конец.

Когда машина привезла Аниту обратно, было три тридцать ночи — миссис Керли отметила время. Но даже в этот поздний час они не могли расстаться. Миссис Керли чуть с ума не сошла — так медленно текли минуты. И только около четырех часов дверь машины открылась, в салоне вспыхнул свет, и Анита, извиваясь, как змея, выскользнула из машины. Жаль, что мужчина не пошел вместе с ней. Видимо, Анита знала, что, если бы он только посмел сделать это, миссис Керли вызвала бы полицию.

Передняя дверь открылась неуклюже и шумно. Наверное, девка думала, что ее хозяйка спит. Вот она уже на лестнице — виляет задом на своих каблучках. Возится с ключом. Дверь открылась, и снова выключатель не щелкнул. Блудница решила, что глазкам надо отдохнуть.

И началось! Мужской голос, низкий и мягкий. Только слово или два. Легкий вскрик удивления — тихий, приглушенный и не такой громкий, чтобы разбудить соседей. Несколько секунд тишины, потом взрыв фраз и отдельных слов. Они говорили одновременно. Но так тихо! Словно у обоих были свои причины не тревожить людей в соседних квартирах.

Что они говорили друг другу? Какими были обвинения Артура, и как оправдывалась Анита? Конечно, он не поверил ей ни на секунду. Миссис Керли пыталась разобрать хотя бы слово, но безуспешно. Ей вдруг страстно захотелось установить во всех квартирах тайные микрофоны. О, тогда бы она слышала все разговоры своих жильцов.

А сколько времени прошло? Пять минут. Вот софа скрипнула. Артур Доу встал. Голоса зазвучали немного громче. Тона изменились — стали гораздо резче. И снова голос Аниты. Кажется, она испугана. Ну что? Поняла наконец, что задумал твой муж?

Тишина. Ссора наверху закончилась так, словно выключили телевизор. Шла драма, полная действия, а в следующий миг абсолютно ничего. Сгорая от любопытства, миссис Керли хотела было подняться наверх и выяснить причину внезапной тишины. Уж, конечно, они там не целуются! И скорее всего у Артура хватит ума и мужества дать этой стерве как следует…

Но нет, звуки появились снова. Однако их смысл теперь был туманным. Скрип софы. Это не Артур, потому что его шаги раздавались в различных частях квартиры. Ходит бесцельно. Миссис Керли не удавалось выявить значения его перемещений. Затем щелкнул выключатель. Ого — свет тут же выключили. Опять темнота. Артур Лоу ходил по квартире в полной темноте. А Анита сидела на софе.

Софа вдруг снова скрипнула. Что-то медленно покатилось по полу — это явно не шаги. Возможно, что-то тащат? Мебель? Из гостиной в спальную… и там оставили. Еще скрип… Непонятно. Глухой удар. Какой-то скрежет и щелчки.

Назад, к софе. Шаги Артура. Сел. Тишина. Встает. Снова ходит по комнате. Это точно Артур. Анита больше не говорит и не двигается. На часах пять утра, и скоро рассвет.

Шаги прекратились, когда миссис Керли подумала, что это никогда не кончится. Артур подошел к двери. Открыл и закрыл ее. Щелкнул замок. Шаги Артура на лестнице. Вышел через парадную дверь. Миссис Керли перешла к окну и проследила за каждым его движением. Он, видимо, припарковал машину подальше от дома, чтобы скрыть свое появление. Мужчина зашагал по тротуару и исчез за поворотом.

Вот так! А что тут странного? Артур пришел и ушел. Но что он с ней сделал? Миссис Керли надеялась услышать звуки оплеух и крики Аниты. Но их не было.

Хозяйка позабыла о сне. Она прислушивалась изо всех сил, но Анита не подавала ни звука. И тогда миссис Керли смутилась. Анита не могла лежать в кровати и спать. По-прежнему сидит на софе? Рассвет пришел, но ответ на вопрос так и не был найден.

Время тянулось ужасно медленно. Около полудня, когда появился случай остаться незамеченной, миссис Керли поднялась по лестнице и постучала в квартиру 2-А. Ответа не последовало. Уже вечером, чтобы не подниматься вновь, она позвонила по телефону. Наверху затрещал звонок. Он звонил снова и снова, снова и снова.

С наступлением темноты терпение миссис Керли лопнуло. Она почти не спала, так как слух был настроен на любой шорох. Встав утром с постели; она знала наверняка, что в квартире наверху всю ночь стояла гробовая тишина.

А утром ей позвонили по междугородке. Звонил Артур Лоу. Голос мягкий и спокойный — вот уж действительно…

— Миссис Керли? Это Артур Лоу.

— Да, мистер Лоу.

Миссис Керли едва сдерживала возбуждение.

— Миссис Керли, моя жена приехала ко мне, и мы решили какое-то время побыть здесь вместе. Я бы хотел придержать квартиру за собой. За аренду будет заплачено. Там остались кое-какие вещи жены. Она все сложила в большой чемодан. Да вы знаете, на нем еще такие цветочки. Так вот — не могли бы вы оказать нам любезность? Я прошу вас, вызовите человека из транспортной компании, впустите его в нашу квартиру, и пусть он заберет чемодан, а мы его получим с парохода.

Он продиктовал точный адрес, и миссис Керли, ничего не понимая, записала его. Артур Лоу так настаивал, что она совершенно автоматически пообещала выполнить его просьбу. И тогда он повесил трубку.

Миссис Керли рысью пронеслась по лестнице и быстро открыла дверь 2-А своим ключом. Там, внутри, она сделала быстрый осмотр. Но все стояло на своих местах. Она прошла из гостиной в спальную. У подножия кровати лежал чемодан. Не такой уж и большой — метр двадцать в длину, сантиметров по шестьдесят в ширину и глубину. На зеленом фоне нарисованы красные розы. И миссис Керли с первого взгляда стало ясно, что чемодан предусмотрительно заперт на оба замка.

О-о, она знала, где теперь находится Анита Лоу.

Убийство произошло в ночь на вторник. Или — если точнее — перед рассветом. В среду утром Артур Лоу звонил по междугородной линии. А в следующий понедельник пришло письмо с уведомлением, в котором настойчиво повторялась просьба о возврате чемодана, и на случай отправки для миссис Керли прилагался чек на оплату транспортных расходов. Когда они говорили по телефону, миссис Керли выпустила это из внимания.

Дело захватило все ее мысли и чувства. Она не очень печалилась о смерти Аниты. Фактически она была даже ей рада. Свершилось правосудие, и все. Но иногда ей хотелось сдать Артура полиции.

Да, здесь было о чем подумать. Во-первых, она пострадала от рук этой вертихвостки. Инцидент с кофе был последним, но не первым. Такие выходки требуют возмездия. И еще оплаты! Артур Лоу не отвертится так легко, как Анита. Он должен оплатить все ее прошлые долги. Но миссис Керли еще не остановилась на конкретной цифре. Она предполагала, что ей заплатят любую сумму. Потому что у нее на втором этаже лежал тот самый чемодан!

Она начинала чувствовать власть, которую давал ей этот предмет. Если бы с ней повстречался психолог, он бы сразу понял, что лишь жажда власти заставляла ее сдавать меблированные комнаты. Только власть позволяла ей вертеть судьбами других людей, устанавливать в доме собственные порядки и сокрушать правила своих жильцов. Поэтому если она иногда и задумывалась о повороте событий, то через миг уже снова помышляла о возможном шантаже и собственной выгоде.

И, думая над этим, она начинала заботиться об Артуре, как о своем супруге. Она стала находить в нем многие достоинства. Ну разве не он так сокрушался о потере дворника? А как был опрятен и вежлив? Однако прежде всего миссис Керли жаждала справедливости. И правосудия.

Она легкомысленно выбросила послание Артура в мусорную корзину, после чего написала ему слегка дразнящее письмо.

«Уважаемый мистер Лоу!

В ответ на письмо относительно вашей супруги сообщаю, что всецело вхожу в ваше положение. Поэтому ни на миг не волнуйтесь о миссис Лоу. Она в надежных руках. Можете доверять мне абсолютно. Я присмотрю за ней вместо вас. Сейчас она не может написать вам о своей любви, и это приходится делать мне. Но думаю, вам будет интересно узнать, что ваша женушка теперь больше никуда не выходит. Она стала очень тихой и все время лежит дома. Поэтому никаких волнений».

Искренне ваша, Эмма Керли».

Теперь-то он прибежит, думала она. И теперь он будет сладеньким. Пусть знает, что Эмма Керли — не просто любительница дешевых интриг. Она умница и не даст ему обвести себя вокруг пальца.

Артур Лоу появился в городе через двадцать четыре часа. Днем он показаться не посмел. Она этого и не ожидала. Он пришел под покровом темноты, почти перед самой полуночью. Миссис Керли слышала, как он пытался открыть замок, а затем проверял дверь на прочность. И наконец, убийца спустился вниз и постучал в ее дверь.

— Войдите, мистер Лоу, — отозвалась она.

Артур вошел и торопливо прикрыл за собой дверь. Он стоял и смотрел на нее. Толстые стекла очков увеличивали его глаза, и он выглядел, как худощавая бледная лягушка. Она считала его спокойным жильцом, но помнила, как он тихо и быстро прикончил Аниту, упрятал ее тело в чемодан, а потом хладнокровно лгал своей хозяйке и требовал отправить к нему ужасный груз.

— В моей квартире сменили замок на двери.

Миссис Керли кивнула.

— Почему?

— Чтобы сохранить содержимое квартиры.

— Я полагаю, ключ у вас одной?

Миссис Керли кивнула еще раз.

— Так я и знал.

Он облизал губы. На его лице появились бусинки пота, которые еще больше подчеркивали сходство с лягушкой.

— Хорошо, миссис Керли, давайте будем честными друг с другом.

Она даже не ожидала, что Артур окажется таким молодцом, и жаль, что им не доводилось общаться до этого инцидента. Она просто сгорала от любопытства и хотела знать, как он убил Аниту. Конечно, скорее всего, удушил. Не было ни криков, ни крови. Она внимательно посмотрела на его руки. Ладони белые и небольшие, но он тогда был очень зол на Аниту.

— Вы ясно и точно изложили свою позицию в письме, миссис Керли, хотя от вас ускользнул один важный момент. Итак, вы завладели моим имуществом. Сколько вы хотите за возврат?

Она медленно раскачивалась в кресле.

— Я не жадная, и мне хотелось бы получить только возмещение за дурное обращение и обиды, нанесенные вашей женой. Я долго терпела ее, мистер Лоу. Я берегла ваше доброе имя. И я буду продолжать защищать вашу честь. Мне только хочется получить что-нибудь за свои заботы, вот и все.

— Сколько?

— Не будем торговаться. Какую-нибудь хорошую и круглую сумму. Скажем, десять тысяч долларов.

Ей показалось, что он улыбнулся.

— Но у меня и близко нет таких денег, — ответил Артур.

— Так заработайте.

— И как же?

— Я дам вам немного времени. А о вашей жене я позабочусь, будьте уверены.

— Да, но ваше письмо…

— Поверьте, мне бы не хотелось выставлять вас за дверь в середине ночи, мистер Лоу. Но я рано ложусь. И мне достаточно лишь позвонить в полицию…

— Вот и я о полиции…

— Но не тяните с ответом слишком долго, мистер Лоу.

Миссис Керли немного расстроило, что он не испугался ее угроз.

— Ваша жена… Ваше имущество по-прежнему останется в моем доме. Начиная с завтрашнего дня, аренда помещения составляет тысячу долларов в день. Кроме моих десяти тысяч — вот так!

Его большие глаза ничего не выражали.

— Я всегда могу лишить вас права на мое имущество, — ответил он.

— Да, в этом случае я многое потеряю, — согласилась она. — Но и вы проиграете. Потому что тогда в игру вступит закон!

После этого говорить было не о чем. Лягушачий взгляд Артура Лоу вызывал отвращение, но миссис Керли заставила себя не отводить глаза.

— Когда у вас появятся деньги, я буду ждать вас здесь, — сказала она ему напоследок.

Он даже не попрощался. Тихо выскользнул за дверь. Она выключила лампу и проследила за тем, как он выходил из здания. Его машина опять была где-то в другом месте. Он зашагал в ту же сторону, как и в ночь убийства Аниты.

И тогда в первый раз миссис Керли вздрогнула. В первый раз ее нервы сдали. Ей даже захотелось открыть окно и закричать, чтобы он вернулся — вернулся и забрал этот зеленый чемодан. Ей захотелось позвонить в полицию и сообщить о своих «подозрениях». Но минутная слабость прошла. Да, она связалась с убийцей. Однако он не профессионал. И Артуру Лоу не удастся отделаться от нее так же легко, как от своей жены. Возможно, он хотел бы убить ее. Но Артур уже понял, что убийство — не простое дело. Свою первую жертву он хотел уничтожить, спрятав труп в чемодан. А куда он денет второе тело? Оно вряд ли влезет в тот же чемодан.

Мысль настигла миссис Керли, словно питон, атакующий добычу. Мысль сжала ее в скользких кольцах, раскрыла ужасную пасть и попыталась проглотить несчастную женщину. Но она отбилась от паники и вернулась к логическому порядку.

Если проблема только в том, куда упрятать труп, то прежде всего у него один чемодан. Тело не унести в шляпной коробке. Миссис Керли вдруг испытала наслаждение от того, что она такая крупная и на добрых двадцать пять килограммов тяжелее Аниты, не говоря уже о пропорциях. Нельзя засунуть два тела в один чемодан. Но если посмотреть на вопрос с другой стороны…

Пришло решение, и она начала действовать. Миссис Керли подбежала к серебряной вазе, где хранила ключ от нового замка, и достала его. Потом фонарик. Ей не хотелось включать свет на лестнице.

Не надо привлекать внимание Артура, если он вертится где-нибудь поблизости.

Миссис Керли медленно поднялась по лестнице. За многие годы она научилась двигаться неслышно. Ключ в замке почти не скрипнул, но с дверью начались проблемы. Визг петель показался громким и резким. Миссис Керли впервые поняла, почему было так просто следить за уходом и приходом Аниты.

Чтобы избежать лишнего шума, она решила оставить дверь полуоткрытой. Ей нужна была только минута. Миссис Керли хотела еще разок взглянуть на чемодан, чтобы составить мнение о его вместимости. Она вошла в гостиную, подсвечивая фонариком пол впереди себя. Теперь в спальную. Да, чемодан был по-прежнему здесь.

Он выглядел ужасно. Зелень кожи приобрела мертвенно-бледный оттенок, а розы кричали чрезмерной кровавой краснотой. Но, возможно, это только казалось. Просто миссис Керли знала, что чемодан служил гробом, и эти цветы никак не вязались с его содержимым.

А что же делал ее ум? Ум вычислял. Итак, размеры — метр двадцать в длину. Или метр пятьдесят? Ну почему она забыла мерку? Хотя дело не в длине. Ему пришлось складывать труп пополам. А если еще второе тело? Все зависит от глубины. Примерно шестьдесят сантиметров. Если плотно связать руки и ноги… ее колени на лицо Аниты, а колени Аниты…

И ведь получится!

Ужас подкосил миссис Керли. Она хотела вскрикнуть, она даже попыталась вскрикнуть, но из горла вырвалось только сухое карканье. Чего она испугалась? Чемодана? О нет, было кое-что пострашнее. Поскрипывание! Скрип петель! Кто-то открыл дверь в коридор! И она оказалась в ловушке! Артур Лоу здесь! Она попалась!

Послышались шаги, приглушенные ковром в гостиной. Ах, как она сглупила! Сама отдала себя в его руки. Ему даже не придется тащить ее тело к чемодану. Она уже здесь, рядом. И на этот раз не будет свидетеля, который снизу поймет все по звукам.

Ей предстоит умереть! Он похоронит их в чемодане. Она и Анита Лоу в одной могиле! Но почему тогда она не кричит? Миссис Пэрсон… миссис Шварц… кто-нибудь…

Внезапно темнота исчезла. Сначала она услышала щелчок, а затем вспыхнул свет. Она повернула лицо к убийце. Но Артур был не один. За ним стояло двое Мужчин, и эти двое чем-то походили на полицейских. И знаете, кто закричал? Артур Лоу!

— Господа офицеры, посмотрите на этот чемодан. Если она засунула мою жену туда…

Все обстоятельства сложились очень плохо. Доктор точно установил дату смерти, а Артур Лоу доказал, что был в это время в другом городе, и никто не мог ничего сказать против. Если и был звонок по междугородней связи, как это утверждала миссис Керли, то звонили из будки, потому что разговор нигде не был отмечен. Что касается письма, то она же его выбросила.

С другой стороны, миссис Пэрсон и миссис Шварц получили огромное удовольствие, описывая ссору между миссис Керли и Анитой Лоу — причем в тот самый дець, когда, по словам доктора, умерла несчастная Анита. И больше они ее не видели. Все верно, они могли описать почти каждую подробность скандала. Да, да, да, миссис Керли всегда была немного не в себе — такая у нее уж буйная натура.

Но последней уликой оказалось письмо, которое Артур Лоу благоразумно сохранил. А там помните: «…ваша женушка теперь никуда не выходит…» — и так далее. Кто же мог знать такие детали, как не убийца Аниты Лоу?

Уильям Сэнсом

Редкостная женщина[7]

Однажды некий молодой человек приехал посмотреть Рим.

То был его первый визит. Прибыл он из провинции, но, с одной стороны, он не был настолько молод, а с другой — настолько прост, чтобы вообразить, будто великая и прекрасная столица способна пообещать ему больше, чем любой другой город.

Он уже знал, что жизнь — по большей части иллюзия, и что, хотя в ней иногда случаются необыкновенные события, все они, тем не менее, компенсируются многочисленными разочарованиями. Знал он также, что жизнь может предложить и нечто еще более скверное — вероятность, что вообще ничего не случится. И что более всего этот вывод справедлив для большого города, занятого своими делами.

Так размышляя, он стоял на Испанской лестнице и обозревал простирающуюся перед ним величественную панораму. Юноша вслушивался в пульсирующий гул вечернего уличного движения и всматривался в огни, загорающиеся в золотистых римских сумерках. Сверкающие автомобили скользили мимо фонтанов, сворачивая на Виа Кондотти, красные неоновые вывески пронизывали темноту приглашениями, в желтых окнах автобусов теснились лица ехавших куда-то людей — казалось, каждый горожанин спешит по своим вечерним делам, и лишь ему одному нечем заняться.

Юноше показалось, что во всем городе совсем одинок только он один. Но поиски приключений никогда их не приносят — скорее даже, не дают им произойти. Да и подобное настроение ничего хорошего не сулило. Поэтому молодой человек поднялся по лестнице, прошел мимо красивой церкви и направился по вымощенному булыжником холму в сторону своего отеля. Бары и продуктовые магазины на этих узких улочках все больше заполнялись людьми. Но на широких тротуарах Витторио Венето под плавно поднимающимися к Садам Боргезе деревьями высшее общество Рима вскоре начнет заполнять самые элегантные в Европе кафе, чтобы насладиться аперитивом в вечерних сумерках. Там он будет еще более одинок. И поэтому, направляясь к своему временному пристанищу, молодой человек выбирал более спокойные старинные улицы.

На одной из таких улиц — узком переулке без тротуаров между старыми желтыми домами, который в Риме может внезапно вывести на таинственную площадь с фонтаном и церквушкой в стиле барокко, — он обнаружил, что шагает в одиночестве, и лишь какая-то женщина спускается навстречу ему с холма. Когда она приблизилась, он увидел, что она одета со вкусом, что в ее манере держаться чувствуется мягкий латинский огонь и что ведет она себя с достоинством. Хотя ее лицо прикрывала вуаль, его невозможно было представить некрасивым. И оттого, что он оказался с ней на этой улочке наедине и прошел так близко от нее — символа приключения, которым оказался столь беден этот вечер, юношу охватила еще более глубокая меланхолия. Он ощутил себя жалким, ничтожным, упавшим духом. Плечи его поникли, глаза опустились — но перед этим он все-таки украдкой взглянул на незнакомку.

Он оказался настолько потрясен увиденным, что остановился и с изумлением уставился на ее лицо. Нет, он не ошибся. Она улыбалась. И… тоже замедлила шаги. «Проститутка?» — мелькнуло у него в голове. Но нет — не та это была улыбка, хотя и волнующая кровь. И тут, к его удивлению, она заговорила:

— Я… не знаю, мне не следовало бы вас спрашивать… но сегодня такой чудесный вечер… и, возможно, вы тоже одиноки, как одинока я?..

Она была ослепительно красива. Он не мог выдавить из себя ни слова, но все нарастающий восторг придал ему сил, и он улыбнулся. Она снова заговорила, все еще неуверенно, но вовсе не навязываясь.

— Я подумала… быть может… мы смогли бы прогуляться, немного выпить…

И тут молодой человек наконец пришел в себя.

— Ничто, ничто не доставит мне большего удовольствия. А до Винето отсюда всего лишь минута ходьбы.

— Она снова улыбнулась.

— Мой дом совсем рядом.

Они прошли немного вниз по улице до перекрестка, который молодой человек уже миновал ранее. Женщина свернула на боковую улочку. Они дошли до места, где сплошной ряд домов заканчивался углублением. Оно было отгорожено от улицы стеной сада, а в саду стоял большой и элегантный особняк. Женщина, чье лицо странно белело в полумраке из-за сочетания полупрозрачной бледности гладкой кожи, серых блестящих глаз, темных бровей и волос цвета воронова крыла, вставила ключ в калитку сада.

Их приветствовал слуга в бархатной ливрее. Им подали игристое вино, когда они сидели в большом и изысканном салоне, освещенном свечами в канделябрах из тонкого стекла, и выходящим во внутренний дворик с влажно-зеленой лужайкой и журчащим фонтанчиком. Они разговаривали. Вино — ледяное в теплую римскую ночь — наполняло их внутренним теплом радостного возбуждения. Но время от времени молодой человек поглядывал на незнакомку с любопытством.

Взглядами, жестами и тонкими модуляциями голоса она создавала многообещающую интимность. Молодой человек сперва понял, что должен соблюдать осторожность, а через некоторое время решил, что лучше всего поблагодарить хозяйку и распрощаться — и тем самым избавиться от возможных обязательств перед ней. Но тут она прервала его мысли — сперва улыбкой, потом довольно печальным взглядом. Она стала просить его избавиться от всяческих сомнений и тревог, она понимает, что ситуация довольно Странная, и он вполне может заподозрить в ней некую скрытую цель, но простая правда в том, что она одинока, и, произнесла она с определенным уважением, нечто, скрытое то ли в нем, то ли в самой их встрече на вечерней улице, оказалось для нее неотразимо привлекательным. Она не смогла пересилить себя.

Возможность столь совершенного окончания этой неожиданной встречи — мечта, которую так и не смогли убить лишенные иллюзий годы, — помогла ему принять решение. Его переполнила бурная радость. Он поверил ей. И после этого совершенство продолжало нарастать. Она пригласила его отобедать с ней. Слуги подали им изысканную еду, моллюсков, мясо откормленной птицы, мягкие фрукты. Потом они сели на кушетку вблизи внутреннего дворика, откуда веяло прохладой. Им принесли напитки. Слуги удалились. На дом опустилась тишина. Они обнялись.

Немного позднее, не произнося ни слова, она взяла его за руку и вывела из комнаты. Какая глубокая наступила тишина! Сердце молодого человека пугливо колотилось — ему казалось, что его биение эхом отдается в холле, по мрамору которого они уже шагали, и передается ей через его руку. Но такое возбуждение теперь нарастало в нем из уверенности. Уверенности в том, что в такой момент и в такой очаровательный вечер ничто не сможет им помешать. Разговаривать не было нужды. Взявшись за руки, они стали подниматься по огромной лестнице.

В спальне, увидев ее в обрамлении полога кровати и не отрывая глаз от ее наготы, смутно просвечивающей сквозь шелковую сорочку, он страстно заговорил о своей любви, которая будет вечной и всегда столь же совершенной и сказочной, как и их утонченная встреча.

Мягко и негромко она ответила ему словами взаимности. Ничто не помешает их любви, ничто не омрачит их счастья. И она очень медленно откинула покрывало, приглашая его.

Но внезапно, в тот самый момент, когда он наконец лег рядом с ней и их губы почти соприкоснулись, он замер.

Что-то было не так. Что-то он упустил. Он прислушался, задумался — и понял, что сам допустил ошибку. На кровать падал мягкий свет лампы, но он оказался настолько беспечен, что забыл выключить яркую электрическую люстру в центре потолка. Юноша вспомнил, что выключатель находится возле двери. Он нерешительно замер. Она подняла веки, увидела его направленный на люстру взгляд, поняла.

Ее глаза блеснули.

— Любимый мой, не волнуйся, — пробормотала она. — Лежи спокойно…

И она подняла руку. Рука начала увеличиваться, становясь все длиннее и длиннее, протянулась под пологом, над длинным ковром — огромная, бросающая тень на всю комнату, — и, наконец, ее гигантские пальцы дотянулись до двери. И с окончательным щелчком она выключила свет.

Дороти К.Хэйнс

Ворожеи не оставляй в живых[8]

Она сидела в спальной комнате, и ее тонкие пальчики теребили бахрому покрывала. В этой комнате на чердаке давно уже никто не жил. Узкий камин покрылся ржавчиной и пылью, половицы трещали при каждом шаге, а когда дул ветер, ветхая дверь скрипела и тревожно хлопала. Маленькое окно заросло паутиной, и по засиженному мухами стеклу ползали черные жучки. Но она сидела здесь и бездумно смотрела на далекий пруд.

Пальцы девочки перебирали ткань. Бахрома мягко скользила между ногтем и кожей. У пруда беспокойно раскачивались лиственницы, и их ветви на фоне мрачных темно-синих туч казались яркими и неестественно зелеными. Солнце пряталось в развалах облаков, дождь стучал в окно, и капли колотили по стеклу, как брошенная горсть гвоздей. А потом мир посветлел, тучи разошлись, и на небе остались лишь легкие серебристые полосы. Но в сиянии солнечных лучей лиственницы метались еще более тревожно, словно предчувствуя неотвратимую и ужасную беду.

— Джиннот! Джиннот! — доносилось со двора. — Где ты, Джиннот?

Она не отвечала. Голос отца становился все тише и тише, а девочка по-прежнему сидела на кровати и тупо смотрела в окно. В ее уме звучали другие слова — слова, которые она слышала уже целую неделю.

«Ты сделаешь это, Джиннот, правда? Ты должна это сделать, милая. А я дам тебе тогда шесть пенсов. Мы же всегда ладили друг с другом. И я люблю тебя больше, чем она. Вспомни сама, Джиннот. Кто подарил тебе ленты для волос? Кто покупал для тебя сладости в деревне? Я или она? Неужели ты откажешь мне в таком пустяке? Просто скажи им, что она посмотрела на тебя и это случилось. Нет-нет, Джиннот! Это не ложь! И поверь мне, я знаю, о чем говорю».

Девочка прижала ладони к ушам. Но голос звучал внутри, преследуя, как злая пчела. Она подошла к треснувшему зеркалу и взглянула на коричневую от мушиных пятен поверхность. Слева виднелась дверь, справа — окно, а впереди — ее лицо, желтое в отраженном солнечном свете: волосы, как стожочек сена, темные, без блеска, глаза, длинные зубы и широкий рот. Джиннот всхлипнула и вернулась на кровать. Ее пальцы снова теребили покрывало.

Почему это случилось? Почему она ничего не помнит? И почему каждый из них в ответ на вопросы лишь гладил ее по голове, будто пытался стереть обрывки смутных воспоминаний. А голос шептал и шептал:

«Ах, бедная ты моя девочка. Не надо плакать. Такое бывает у многих. Простое недержание мочи. Вот только странно… Все было хорошо, а потом Минти посмотрела на тебя — и это случилось…»

Но Минти не смотрела на нее. Не смотрела! Девочка закрыла глаза. Льстивый и ласковый голос нашептывал откуда-то, из глубины ее ума, и слова перескакивали из одного уха в другое.

«Я и Джек скоро поженимся, понимаешь, Джиннот? И тогда ты будешь приходить к нам в гости — в любое время, когда захочешь. Мы будем печь с тобой оладьи и лепешки. И я, даже разрешу тебе поваляться на нашей постели. Но сначала ты должна рассказать им о Минти. Так ты скажешь, Джиннот? Для меня и Джека, ладно? Он же такой хороший. Ты ему нравишься. И помнишь, он починил твою любимую куклу? Неужели тебе не хочется, чтобы они поженились?»

Рот девочки открылся. Пальцы нервно перебирали бахрому.

«Он никогда не будет счастлив, если женится на ней. Ты же большая девочка, Джиннот, и сама все понимаешь. Минти добрая и симпатичная, но она ему не пара. Весь день сидит над шитьем и вязаньем, а вечерами снова шьет и вяжет. Мужчинам нужно другое, милочка. Их надо развлекать. Ими надо любоваться… А она даже слова не скажет. Бедный Джек! Он просто не видел других женщин. У него не было выбора. Сделай это, Джиннот, — и для него, и для меня, и для Минти. Они никогда не будут счастливы — уж я-то знаю».

Голос лился медовой струей — липкой и слащавой.

«Ты не причинишь ей никакого вреда, Джиннот. Жизнь есть жизнь, и судьбы не поменяешь. Тебе и самой однажды захочется замуж. А поможешь другим, так и тебе помогут… Минти все поймет и простит. Хотя мне кажется, что это она виновата в твоих бедах. Ты же не знаешь причин болезни, правда? Так ты скажешь, Джиннот? Скажешь, ладно?»

Дверь скрипела и хлопала от сквозняка. Солнце сияло на каплях дождя, стекавших по грязному стеклу. Джиннот сидела на узкой кровати у запыленного камина и плакала. Она не хотела лгать и обижать Минти. Она чувствовала беду. В треснувшем зеркале отражалась стена с большим пятном облупившейся штукатурки. Пух кружился по голым половицам, и ветер уныло подвывал в дымоходе. Во дворе снова послышался голос отца. Он звал ее, но она не обращала на него внимание. Приподняв покрывало, девочка забралась в постель. Ее отекшее лицо казалось маской, брошенной на подушку.

— Джиннот! Джиннот! — звал отец, стараясь перекричать вой ветра. Она захныкала и сжалась под одеялом, прячась от света и вопроса, который преследовал ее даже в темноте.

«Ты сделаешь это, Джиннот? Ты скажешь им, правда?»

На следующий день погода успокоилась. Над фермой сияло тихое уставшее солнце. От каменной стены и промокшей крыши поднимался пар. В пруду лениво плавали утки, а высокие лиственницы любовались своим отражением в воде.

Джиннот стояла в дверях коровника и смотрела, как работал Джек Хайслоп. Он подметал проход, и жесткая метла гнала к дверям клочья соломы и комочки навоза. Джек был очень красивым. Даже сейчас, несмотря на грязную работу, он казался чистым и опрятным. Его черные волосы поблескивали каждый раз, когда он поворачивал голову. И Джиннот сама видела, как Джек каждое утро чистил свои ботинки. Он тихо насвистывал. Метла разбрызгивала грязную желтую воду, а крепкий и теплый запах навоза жег ноздри Джиннот, сжимая ее желудок спазмами острой боли. Она отвернулась и осмотрела двор.

Из кухни вышла Минти и понесла к свинарнику большое ведро с помоями. Выливая их в кормушку, она взглянула на дверь коровника, и Джиннот показалось, что мир остановился. Метла Джека повисла в воздухе, его свист замер на одной высокой и пронзительной ноте, а Минти превратилась в статую с ведром, из которого лилась застывшая струя.

Когда Джиннот пришла в себя, Джек держал ее голову на своих коленях. Рядом стояла Минти, нервно сжимая в руках передник. Беатрис склонилась над девочкой и массировала ей виски. От ее одежды исходил запах прокисшего молока, волосы выбивались темной волной из-под белого чепца.

— Все хорошо, милочка, — говорила она. — Ты просто упала в обморок. А теперь расскажи, как это случилось?

Лицо девочки покрывал пот, губы дрожали, и холодная волна страха подбиралась к самому сердцу. Ей хотелось убежать отсюда, но она не могла подняться на ноги.

«Как это случилось, Джиннот? — звучал в голове сердитый голос. — Расскажи им, Джиннот. Расскажи!»

Она молчала. Ее язык разбух и застрял где-то у самого горла. Наверное, поэтому ее и вырвало. А потом, уже лежа в постели, она вспоминала все это и плакала. Глаза слипались в усталой дреме. Беатрис гладила ее по голове и шептала ласковые слова.

— Ты умница, Джиннот. Ты хорошая девочка. Я и не думала, что у тебя все так получится. По-моему, они поверили.

Беатрис улыбнулась и тихо засмеялась.

— А ты еще та штучка, Джиннот. Я с самого начала поняла, что мы с тобой поладим.

Короткий сон был наполнен холодом и одиночеством. Девочка проснулась и, подтянув коленки к груди, попыталась разобраться в том, что произошло. Еще несколько месяцев назад никаких проблем не существовало. Минти и Джек собирались пожениться. И Минти заменяла Джиннот мать. Она заботилась о девочке, шила ей платья и рассказывала на ночь добрые сказки. На большее у нее просто не хватало времени. Она часто ругала Джиннот, но ее нагоняи были справедливыми, и девочка любила Минти больше всех на свете… до тех пор, пока не появилась Беатрис. Ах, эта веселая и красивая Беатрис. Она подкупила малышку Джиннот своей лестью и обещаниями.

«Ты сделаешь это, правда? Для меня и Джека. И не бойся, у тебя все получится — вот увидишь. Выбери время, когда Минти выйдет из кухни, и упади…»

И она сделала это — ради шести пенсов и для того, чтобы избавиться от назойливых просьб. Джиннот хотела только притвориться. Она хотела упасть при взгляде Минти и пустить слюну изо рта, как ее научила Беатрис. Но все получилось по-другому, и она действительно потеряла сознание. А значит, Минти на самом деле ведьма, и стоит ей посмотреть на кого-нибудь, как этот человек становится околдованным и обреченным на долгую тяжелую болезнь.

Как жаль! Минти была так добра. И они с Джеком казались прекрасной парой. Если бы не Беатрис с ее пугающим шепотом… Но Беатрис знала, что говорила. Она знала ту ужасную правду, которую дети не могли понять.

Джиннот встала, натянула одежду и спустилась вниз. Кухню заполняли пар и запахи вечерней пищи. За широким столом сидел отец. Его плечи склонились над тарелкой с супом.

— Как дела, малышка? — спросил он, прижимая ее к себе одной рукой.

Она кивнула, приподняв бледное заострившееся личико. У очага суетилась Минти. Но она даже не посмотрела на Джиннот, и девочка еще сильнее прижалась к отцу.

Новость расползлась по всей округе, и люди узнали, что Джиннот околдована. Оказавшись в центре внимания, она упивалась романтикой своего несчастья, хотя иногда дрожала по ночам от страха и отчаяния. Дни все чаще наполнялись длинными пробелами, которые выпадали из ее памяти. Она не знала, где была. Она не знала, что делала. И мир съеживался до размеров булавочной головки, где люди двигались, как крохотные песчинки.

Однако со временем она пошла на поправку. Джек ухаживал теперь за Беатрис, и однажды Джиннот видела, как они целовались за стогом сена. Он страстно обнимал свою новую подругу, и его дыхание напоминало хрип раненого животного. В отличие от свиданий с Минти Джек не шутил и не смеялся. В его жестах появилась грубая развязность подвыпившего мужчины. На ферме поговаривали об их помолвке.

Минти изменилась. Ее гладкие волосы все чаще оставались непричесанными, а некогда безмятежные глаза угрюмо мерцали из-под бровей. Она стала резкой и сердитой.

— Прочь с дороги, — кричала она на Джиннот. — Что ты путаешься у меня под ногами?

И девочка чувствовала себя еще более одинокой, чем прежде. Она тосковала по ласке и общению. Тосковала по теплу взрослой женщины, которая хотя бы на миг могла заменить ей мать.

У нее не было подруг, и она никогда не играла с детьми своего возраста. Взрослые отмахивались от нее, как от назойливой мухи, и занимались своими делами. А ей хотелось внимания, и Джиннот начала добиваться его по-своему. Она закрывала глаза, делала несколько хриплых вдохов и падала на землю. Это действовало всегда. Вокруг слышался топот бегущих ног, двор заполнялся тревожными голосами, и добрые руки пытались привести ее в чувство.

С ней стали обращаться как с тяжелобольной. Ей давали сладкое и говорили ласковые слова. Она слышала, как при ее появлении люди шептали:

— Вон идет крошка Джиннот. Бедняжка, она совсем ослабла. Ее надо показать доктору… Джиннот… Джиннот… Бедняжка Джиннот…

А потом приехал доктор, и, когда она проснулась, они начали расспрашивать ее о странной болезни. Отец стоял у окна, доктор сидел у изголовья, и они задавали ей прямые и страшные вопросы. Кто ее околдовал? Кто был рядом, когда это случилось? Она знала, что они хотели услышать. Она знала, что ей требовалось сказать.

— Кто там был? — сурово спрашивал отец. — Это не шутки, дочка!

— Кто это сделал? — вторил ему доктор. — Ты же знаешь, Джиннот, вокруг тебя ходят очень нехорошие сплетни.

«Ты знаешь, кто это сделал, — хихикал голос в ее уме. — Скажи им, Джиннот. Скажи!»

— Я… Я не знаю, — захныкала она.

Слезы текли по щекам. Рот заполняли горечь и сухость. Она прижала ладони к лицу и громко закричала. Ей было страшно, и она поняла, что действительно больна. Джиннот чувствовала себя усталой — усталой и странной.

О ее болезни говорили уже вслух. Беатрис качала головой и настойчиво твердила:

— Похоже, что это точно она. Я же тебе говорила…

А дни растянулись в странное тусклое лето, и тяжелый зной опалил все живое горячими ветрами. В полях расцветали лютики и маргаритки, но цветы чахли и роняли лепестки. Ручьи пересохли. Крапива у изгороди сморщилась, и ветви лиственниц уныло поникли над пересохшим прудом. Вода опустилась так низко, что ее поверхность устилали длинные оголившееся водоросли, от которых шел застойный отвратительный запах.

Пчелы словно взбесились. Они роились, гудели у ульев, жужжали в цветах и над водой. Одна из них запуталась в воротничке Джиннот и укусила ее в шею. Девочка вбежала во двор и завизжала, что ее жалят насекомые. Она кричала, что ей в рот влетел рой и что пчелы терзают ее желудок. Отец послал за доктором. Во дворе собирались люди, и все о чем-то шептались друг с другом. Чуть позже в кружевах воротничка нашли мертвую пчелу, а потом девочку вырвало, и среди комочков воска женщины увидели желтые тела пчел с помятыми крыльями и поломанными ногами.

И вот тогда Джиннот поняла, что время пришло.

— Это Минти Фрэзер! — закричала она рыдая. — Это Минти! Она смотрела на меня!

Джиннот закрыла лицо ладонями и упала на землю. Но они не стали поднимать ее и гладить по головке. Они пошли в дом — за Минти.

Ее нашли на кухне, где она, стоя на коленях, мыла котлы. Один из работников схватил ее за ноги и поволок к двери.

— Ведьма! Ведьма! Ведьма! — кричала толпа во дворе.

— Нет, я… Что вы делаете со мной… Не надо…

— Ах, так ты еще брыкаться?! Тогда получай!

— За что! Я ничего не делала!

— Отпустите ее, — закричал Джек. — Отпустите! Дайте ей возможность оправдаться!

Его рот дрожал. До встречи с Беатрис он был обручен с Минти и, наверное, до сих пор сомневался в словах своей новой невесты.

— Не будьте жестокими, люди! — закончил он тихо и, отвернувшись, ушел со двора.

Джек знал, что бывает с теми, кто защищает ведьм. Да и кто бы теперь его послушал?

— Ведьма! Ведьма! — кричали женщины и тянули к ней руки. — Сжечь ее! Сжечь!

Минти цеплялась за косяк двери. Ее одежду разорвали от плеча до пояса. Из разбитой брови сочилась кровь. Сквозь толпу протолкался отец Джиннот. Пытаясь восстановить порядок, он поднял руку и закричал:

— Эй, люди! Слушайте меня! Это мой дом, и я не позволю здесь никакого насилия!

— Повесить ее! Сжечь! Несите веревки!

— Я не позволю ее вешать, пока мы не убедимся в том, что она ведьма. Пусть нас рассудит вода. И если Минти всплывет…

— Джиннот! Приведите Джиннот!

Девочка шла по узкому проходу среди озверевших людей. Беатрис держала ее за руку и, приобняв за талию, подталкивала к крыльцу. Джиннот не хотела смотреть на Минти. Она боялась. Но ее заставили поднять голову. Девочка увидела кровь и порванное платье. Она увидела взгляд ужаса и широкую рану на маленькой груди. И это была Минти, которая готовила ей еду, которая присматривала за ней и заботилась, как мать. Она открыла рот, чтобы рассказать им правду. Она хотела закричать, чтобы они не трогали Минти. Но слова застряли в горле, и на подбородок брызнула пена.

Лицо отца стало белым как мел.

— Уведите отсюда эту тварь, — сказал он, глядя на Минти. — И если она всплывет, убейте ее как можно быстрее!

Толпа набросилась на девушку и стащила ее с крыльца. Они рвали ей волосы, раздирали кожу и лицо. Минти упала. Ее юбка задралась на голову. Она яростно отбивалась ногами от жестоких скорченных рук.

— Это не я! Не я! Мне больно! А-а-а-а!

Долгий крик разрезал воздух, как клинок. Кто-то выкрутил ей ногу, и кость хрустнула в лодыжке. Тело втаптывали в грязь, словно давили змею.

Потом они связали Минти по рукам и ногам, согнув избитое тело в дугу. Кровь из ран пачкала одежду мужчин, которые тащили ее к пруду. Волосы свесились на лицо. Сломанная нога волочилась по земле, оставляя в пыли неровную полосу.

— Нет! Нет! — кричала она. — О Боже! Вы ошиблись! Джиннот, скажи им, что это не я!

Удар в лицо оборвал ее мольбу. Захлебываясь кровью, она сплюнула несколько зубов. Ее раскачали и швырнули в воду. Послышался громкий всплеск. Капли зеленоватой жижи забрызгали любопытные лица. Все ждали, что Минти всплывет. Люди спорили и кричали. Одни хотели сжечь ее, другие — повесить.

А она утонула. Пруд обмельчал, однако тина и цепкие водоросли затянули ее под грязно-зеленую воду. Толпа притихла. Глаза людей зачарованно смотрели на покачивающийся ковер из тины и гниющих растений. Лишь через две или три минуты они поняли, что произошла ошибка. Тело достали, и порванный рот девушки попытались освободить от черного ила, Но к тому времени было уже слишком поздно.

Кто же такие ведьмы? И что, если она тоже обладает этой силой? Идея расползлась по ее уму, как чернильное пятно, и все мысли Джиннот окрасились черным ядом. Картины того страшного дня преследовали девочку каждую ночь. Даже в запахе цветов она чувствовала теперь ту удушливую вонь от тины и застоявшейся воды. Но ей хотелось знать, на что похожа эта странная сила, которая таила в себе столько опасностей и отличала ведьм от других людей.

Девочка спрашивала об этом Беатрис, но та не говорила ничего конкретного. Став замужней женщиной, она округлилась и утратила часть своей красоты. Беатрис ждала ребенка и охотно проводила вечера с Джиннот, беседуя с ней, как женщина с женщиной.

— Я очень жалею Минти, — говорила девочка. — Она никогда не делала мне вреда. И если бы тогда я не сказала им…

— А ты уверена, Джиннот? Ты уверена? Вспомни пчел и тот случай в дверях коровника. Что ты на это скажешь?

— Я… Я не знаю.

— Тогда слушай меня! Она была ведьма, и в этом нет никакого сомнения.

— Но она никому не желала зла!

— Ведьмы не могут противиться своей силе. Она накатывает на них и заставляет творить зло. Если женщина становится ведьмой, она перестает быть человеком. Мне тоже жаль Минти, но ты же знаешь, что говорит Библия: «Ворожеи не оставляй в живых[9]».

Джиннот не раз вспоминала Минти — тихую, милую и всегда чем-то занятую девушку. Она представляла, как Минти отбивалась от темной силы и не хотела впускать зло в свое тело. На фоне этих картин ее собственные припадки и рвота казались ничтожными событиями, и Джиннот плакала, прощая бедную пропавшую душу.

— А как эти женщины узнают, что они ведьмы?

— О Господи! Какие странные вопросы ты задаешь, Джиннот! Наверное, сила приходит к ним, и они чувствуют, что стали другими.

Так вот значит как! Они сами узнают об этом. Ее маленький ум наполнился сомнениями и беспокойством. Джиннот злилась на Беатрис. Ей не надо было верить этим лживым словам. Но если странное поведение Джиннот объясняется темной силой, то она тоже ведьма — маленькая глупенькая ведьма. О, Святая Заступница, неужели это правда?

«Нет, нет, — успокаивала себя Джиннот. — Девочки не могут быть ведьмами!»

Но она сама не верила в это оправдание. Во-первых, ее околдовали. Во-вторых, она знала, что не такая, как другие люди. И все становилось на свои места. Джиннот понимала теперь, почему с ней не хотели играть деревенские дети. Теперь она знала, почему отец не уделял ей внимания и лишь изредка заступался за нее. И вот, значит, почему Беатрис побаивалась ее и постоянно заискивала перед ней: «Правда, Джиннот?»

Она ведьма, и вскоре ей придется найти посвященных сестер. Минти поведет ее через испытания и необычные состояния. Конечно, жаль, что придется кого-то убивать и проклинать. Но раз уж так решила сила, почему бы ей и не попробовать? Интересно, удержит ли она мощь этого потока, или он хлынет через нее из глубины какого-то адского источника? Джиннот боялась, но ее терзало любопытство. Она была совсем юной ведьмой и еще не знала того, что от нее требовалось. Проходили недели, а сила молчала и никуда не вела.

Девочка продолжала навещать Беатрис, пробуя на ней свои чары и заклинания. Но та оставалась такой же цветущей и здоровой, приводя Джиннот в ярость глупыми вопросами:

— Ты придешь посмотреть на ребеночка, когда он родится? Правда, скажи, придешь? Тебе нравятся детки?

Она теперь думала только о своем ребенке. Ей было наплевать на Джиннот. И тогда в одну из темных зимних ночей девочка решила ее убить. Если бы не Беатрис, она бы ничего не знала о своей темной силе. Это Беатрис погубила Минти. Джиннот горела желанием отомстить за нее, как ведьма за ведьму.

Она не имела понятия, как наводить чары, а спросить было не у кого. Интересно, как это делала Минти? Джиннот вспомнила тот случай у двери коровника — приподнятую руку и долгий-долгий взгляд. Довольно просто, но надо попробовать, решила девочка. Она задумала дождаться благоприятной ситуации и убить Беатрис где-нибудь в начале весны.

Джиннот сидела на чердаке, пропуская сквозь пальцы бахрому покрывала. Беатрис рожала. Об этом шептались люди на кухне, и именно, поэтому Джиннот сидела теперь на кровати, наблюдая за тем, как темнеют в сумерках высокие лиственницы. Все ее мысли и чувства устремились к освещенному окну небольшого домика, где у постели Беатрис кружили озабоченные женщины. Джиннот почти чувствовала нити, судьбы, и ее воля перебирала их, пробуя каждую на прочность.

— Пусть она умрет, — шептали поджатые губы. — Пусть она умрет!

Неужели она обращалась к самому дьяволу? Эта мысль испугала девочку. Но ей хотелось, чтобы Беатрис страдала и мучилась, как Минти; чтобы она тоже истекала кровью и исходила криками. Девочка сидела на кровати всю ночь. Ее лицо стало серым, как потолок. Тело покрылось потом и источало кисловатый запах. Где-то рядом закричала сова, и Джиннот на миг подумалось, что это кричит Беатрис.

Внезапно она поняла, что все кончилось. Тело расслабилось, веки затрепетали, и ее голова упала на подушку. Она улыбнулась, засунула пальчик в рот и заснула. А утром на кухне все только и говорили о родах.

— Вы слышали? Беатрис родила мальчика. Он такой же хорошенький, как и она сама.

Джиннот молчала. Она поджимала губы и разочарованно ела кашу. Неудача обескуражила ее, и она не могла понять, почему чары не подействовали. Но Джиннот не на миг не усомнилась в том, что она ведьма.

Позавтракав, девочка встала из-за стола и поспешила в дом Беатрис. В уютной спальне горели свечи, в камине пылал огонь, а молодая мать сидела на широкой кровати, и румянец уже начинал возвращаться на ее красивое лицо.

— Скажи, он тебе нравится, Джиннот? Вылитый Джекки, правда?

Она неохотно подошла к колыбели. Малыш был крохотным и сморщенным — маленькое тельце, укутанное в шерстяное одеяло. Девочка смотрела на него, в глубине души моля о прощении за то, что делала. Ребенок захныкал и задергался под пеленками. Она знала, что у крошки не хватает сил сопротивляться ведьме.

Джиннот прищурила глаза. Ее верхняя губа приподнялась, оголив длинные зубы. Личико малыша вдруг потемнело, и изо рта потекла пенистая слюна. Когда он перестал подергиваться, ее глаза расслабились, и она отошла от колыбели. А потом ее охватил ужас.

Джиннот убежала на чердак, закрыла дверь на щеколду и сжалась в комочек на кровати. Тело колотила дрожь. Сердце билось о ребра, пытаясь вырваться из пут безнадежной тоски.

Через какое-то время двор начал заполняться голосами. Люди бегали, хлопали дверьми, и девочка вздрагивала при каждом громком крике. Она подошла к окну. Дрожавшие пальцы рвали паутину и выдавливали внутренности из пухлых насекомых. Джиннот с ужасом смотрела на толпу, которая собиралась во дворе. Люди спорили и размахивали руками. В центре стоял Джек Хайслоп. Его блестящие волосы растрепались, лицо покраснело от ярости и гнева. Женщины качали головами, но голос Джека звенел в прохладном воздухе, как набатный колокол.

— Да, она так сказала! — кричал он. — Малыш умер за час! И все из-за того, что эта ведьма Джиннот вошла и посмотрела на него!

— Ох, парень, не верь ты ее словам. Она просто бредит от горя! Новорожденные часто погибают от конвульсий.

— Это не конвульсии! Жена видела, как Джиннот скалила на малыша свои зубы. А потом она убежала, не сказав ни слова. Спросите у Беатрис! Девчонка ей все уши прожужжала о ведьмах.

— Не надо так, парень! Вспомни, как мы ошиблись с Минти Фрэзер. Ты не можешь обвинять ее в этом… Подумай сам. Нам очень жаль твоего малыша, Джек, но Джиннот…

Они продолжали успокаивать его и защищали дочь хозяина. А потом одна из женщин вышла из домика Беатрис.

— О Господи! — рыдая, кричала она. — Это заставит расплакаться любого. Ребеночек лежит там, как сорванный цветочек. Бедная душа! Какое горе для матери! Пережить такое…

Они зашептались и медленно двинулись к дому. Джиннот отпрянула от окна и снова села на кровать. Она покорилась судьбе, и страх прошел. Осталась только усталость — темная и безнадежная, как тина во рту утонувшей Минти.

Когда они выломали дверь и ввалились в комнату, с ними был ее отец. Они разрешили ему задать ей несколько вопросов. Его губы дрожали. Огромные кулаки сжимались и разжимались. По щекам стекали капли пота.

— Джиннот, дочка! — сказал он строго. — Что все это значит?

Она взглянула на него и виновато опустила голову.

— Отвечай, девочка. Ты знаешь, что они говорят о тебе? Они говорят, что ты убила малыша Беатрис. Неужели это правда, Джиннот?

Она молчала. Люди начали роптать, но ее отец властно поднял руку.

— Говори же, Джиннот! Оправдайся перед людьми, пока еще не поздно. Вспомни, что случилось с Минти Фрэзер! Что ты сделала с ребенком?

— Я к нему даже не прикасалась. Я просто посмотрела на него, и все!

— Просто посмотрела?

— Да.

— То же самое говорила и Минти, — закричал Джек Хайслоп. — И вам этого хватило, чтобы утопить ее. Так что же вы ждете теперь?

— Хайслоп, заткнись, или ты потеряешь свою работу…

— А я и так отсюда уйду! И никто не останется на твоей проклятой ферме!

Остальные подняли шум.

— Шел бы ты отсюда, хозяин! Мы хотим расспросить твою дочь. Если она не ведьма, ей нечего бояться.

За дело взялись женщины. Владельца фермы оттеснили к стене.

— Еще одно слово — и мы бросим тебя в воду вместе с ней, — предупредили его.

И он знал, что они сдержат свое обещание.

Люди обступили Джиннот, выкрикивая ей вопросы и вытягивая из нее ответы. Каждый раз, когда она в волнении дергала бахрому покрывала, они били девочку по рукам, и вскоре ее ладони распухли и посинели.

— Говори правду, девочка! Ты ведьма? Ведьма?

— Нет! Нет! Я не…

— Это ты убила малыша?

— Я никогда… У меня не получается убивать людей…

— Вы слышали! У нее не получается убивать людей! А ты когда-нибудь пробовала это делать?

Она сжалась в комочек. Злые лица людей напоминали ей образы из ночных кошмаров. Отец просил рассказать им правду, и, наверное, действительно лучше покончить со всем этим ужасом раз и навсегда.

— Только не бейте меня! — закричала она. — Не бейте, и я все расскажу!

— Тогда поторопись, мерзавка! Не выводи нас из себя! Ты когда-нибудь пробовала убить человека?

— Да. Но у меня ничего не получилось… Это все она… Это она подучила меня притвориться околдованной…

— Кто?

— Беатрис… Миссис Хайслоп.

— О мой Бог! — воскликнули Джек и ее отец.

— А ну заткнитесь! Пусть девчонка говорит!

— Она дала мне деньги, и я сделала это. А потом мне стало казаться, что я на самом деле околдована. Со мной происходило что-то странное… И когда Беатрис начала рассказывать о ведьмах, я поверила ее словам. Мне показалось, что я одна из них. И тогда… И тогда мне захотелось…

— Тебе захотелось убедиться! Это ты убила малыша! Вы слышали! Она призналась!

— Нет! — закричала Джиннот. — Нет, я не ведьма!

Она визжала, пока они связывали ее. Она визжала до тех пор, пока из горла не пошла кровь.

— Отпустите меня! Я здесь ни при чем! У меня же ничего не получилось! Беатрис осталась жива, а значит, я не ведьма! Это все она! Клянусь, Джек, она сама ведьма! Она сделала это, чтобы разлучить тебя с Минти… Не бейте меня! Не бейте-е-е!

Ей связали руки и ноги. Веревки впивались в лодыжки и запястья. Она знала, что сопротивляться бесполезно. Ей вспомнились раны и синяки на теле Минти. Ей вспомнилась поломанная нога. В глазах стоял тот плевок с крошевом зубов и красноватой пеной.

Джиннот не боялась смерти — ее страшила только боль. Девочка знала, что, если она будет вести себя тихо, они не станут разрывать ей рот. И тогда ей останется лишь медленное погружение в воду и удушье в черном липком иле.

Она молчала даже тогда, когда они бросили ее в пруд. Вода заполнила горло, ноздри и глаза. Джиннот рванулась из последних сил, но веревка сдавила горло. В ушах зашумело. Страшная боль разорвала мозг. А потом она услышала шум дождя. Ее тело наполнилось пузырьками, и они понесли ее вверх, к далекому белому облаку, на котором жили души убитых девочек. Но крики людей оборвали стремительный полет. Она поняла, что всплыла на поверхность. В изогнутую спину вонзился конец шеста, и кто-то с силой толкнул ее обратно в воду.

Она всплыла на пару футов дальше. Рот с хрипом втягивал воздух, глаза выпячивались из орбит под спутанными волосами. А толпа ревела на берегу, как стая голодных зверей.

— Смотрите! Она всплывает!

— Ведьма! Сжечь ее! Повесить! Повесить!

— Чего же вы ждете? Тащите ее сюда! Видите, чертовка не тонет! Несите сучья и дрова!

Они выловили ее и привязали к столбу. Когда дым заполнил глаза и ноздри, Джиннот пришла в себя и вяло приподняла голову. Она не слышала потрескивания тонких сучьев и смотрела куда-то вверх — на высокие лиственницы и далекое белое облако. Но потом языки огня лизнули ее ступни и ноги. Джиннот заметалась, пытаясь вырваться из пут, и люди отшатнулись от костра, услышав крик истерзанной души. Пламя кусало, как волчьи зубы. Тело ребенка корчилось от боли, а огонь ревел, пожирая сухие сучья. Дым и пламя скрыли Джиннот, но ее крики продолжались еще довольно долго.

Толпа начала расходиться. Каждый чувствовал какую-то вину, и сердца людей наполняли страшные сомнения. Они возвращались на поля, но работать уже никто не мог. Отец Джиннот колотил нотами в дверь погреба, и люди не знали, что произойдет, когда он вырвется на свободу. Беатрис металась по постели и бредила в беспокойном сне, а на берегу пруда шипели и постреливали в горячей золе остатки почерневших костей.

А.М. Баррэдж

Случай в музее восковых фигур[10]

Пока служители музея провожали последних посетителей, управляющий пригласил Раймонда Ньюсона в кабинет и выслушал его предложение. Осмотрев потертый костюм репортера, он понял, что этот человек уже проиграл свою битву с миром. Несмотря на уверенный и даже настоятельный тон, в голосе Ньюсона слышались хитроватые и просительные нотки, по которым без труда узнаются люди, привыкшие к частым отказам.

— Вы не первый обращаетесь к нам с такой просьбой, — сказал управляющий. — Фактически я выслушиваю подобные предложения около трех раз в неделю, и в основном они исходят от молодых людей, которым хочется провести ночь в нашем «Логове убийц» и таким образом утвердиться в глазах своих друзей. Несмотря на довольно значительные пожертвования, я пока не находил причин для удовлетворения их прихотей. Представьте, сколько неприятностей обрушится на наши головы, если кто-нибудь из них свихнется от страха и потеряет последние мозги. Однако в вашем случае дело принимает другой оборот.

— Вы считаете, что репортерам уже нечего терять? — с усмешкой спросил Ньюсон. — Я имею в виду мозги.

— Ну что вы, — ответил управляющий. — У меня нет предубеждений к газетчикам и журналистам. Кроме того, хорошая статья могла бы вызвать публичный интерес и послужить своеобразной рекламой.

— Значит, мы можем перейти к условиям договора?

Управляющий засмеялся.

— Вы, наверное, рассчитываете на солидное вознаграждение, верно? Я слышал, что в свое время мадам Тюссо заплатила сто фунтов какому-то смельчаку, который провел ночь в ее «Комнате ужасов». Но учтите, мы не собираемся предлагать вам такие деньги. Кстати, я могу взглянуть на ваше удостоверение, мистер Ньюсон?

— В настоящее время я не связан с определенной редакцией, — смущенно произнес репортер. — Однако моими услугами пользуются несколько газет. И я без труда устрою эту историю в печать, например в «Утреннее эхо». Вы только представьте себе такой заголовок: «Ночь с убийцами в музее Мэрринера». В успехе можно не сомневаться.

Управляющий задумчиво почесал подбородок.

— А в какой манере вы собираетесь это преподнести?

— Леденящий душу рассказ, в котором жуткие моменты будут оттенены нотками тонкого юмора.

— Звучит неплохо, мистер Ньюсон. Давайте договоримся так: если вашу историю напечатают в «Утреннем эхе», наша фирма выплатит вам пять фунтов стерлингов. Но надеюсь, вы полностью уверены в себе? Сказать по правде, я бы за такое дело не взялся.

— Почему?

— Не знаю. В общем-то причин для беспокойства нет. Я видел эти фигуры и одетыми и раздетыми. Мне известна каждая стадия их изготовления. Но я не остался бы с ними на ночь. В принципе они ничем не отличаются от обычных кеглей, однако атмосфера, которую создают восковые фигуры, производит на меня гнетущее впечатление. Конечно, я склоняю голову перед вашим мужеством, мистер Ньюсон, но мне кажется, вас ждет очень неприятная ночь.

Репортер и сам это прекрасно понимал. Несмотря на бравый вид и вальяжную улыбку, на душе у него было неспокойно. Но он знал, что ему надо содержать жену и детей, платить за квартиру и по просроченным счетам. Он не мог упустить этот шанс. Гонорар за статью и пять фунтов от управляющего спасли бы его на пару недель от упреков супруги, а хорошая история в «Утреннем эхе» могла бы вывести на какой-нибудь постоянный заработок.

— Путь грешников и репортеров усыпан терниями, — пошутил Ньюсон. — Я ведь догадываюсь, что ваше «Логово убийц» не соответствует стандартам пятизвездочного отеля.

— Еще вопрос… Вы не суеверны? Я слышал, что репортеры отличаются весьма развитым воображением.

— Вы же понимаете, что голыми фактами читателя не накормишь. Иногда нам приходится привирать — это как слой масла на куске хлеба, Но в отношении меня вы можете быть спокойны. Те редакторы, с которыми мне доводилось работать, всегда говорили, что я начисто лишен воображения.

Управляющий улыбнулся и встал.

— Я думаю, последние посетители ушли. Сейчас мы спустимся в зал. Но прежде мне хотелось бы взять с вас обещание не курить в течение этой ночи. Кстати, сегодня какой-то шутник нажал на кнопку пожарной сигнализации. Хорошо, что в тот час внизу находилось лишь несколько человек. Иначе могла бы начаться паника.

Пройдя через шесть тематических залов мимо королей, принцесс, генералов и известных политических деятелей, они подошли к спуску в «Логово убийц». Управляющий подозвал к себе служащего и велел принести вниз «самое удобное кресло».

— Это все, что я могу для вас сделать, — сказал он Ньюсону. — Надеюсь, вам удастся немного поспать.

Они спустились в зал, напоминавший огромный склеп. У основания лестницы располагались орудия пыток — от клещей и дыб инквизиции до более современных приспособлений, включавших тиски, резаки и электроды для прижигания различных органов. Чуть дальше в тусклом сиянии матовых ламп тянулись ряды фигур — величайших убийц этого и других поколений. Они стояли на низких пьедесталах, и у каждого в ногах находилась табличка с краткой биографией и описанием преступлений.

— Взгляните, это Криппен, — сказал управляющий, указывая на одну из фигур. — Выглядел так, словно и мухи не мог обидеть. Это Армстронг. С виду простой провинциальный джентльмен. Подумать только — еще несколько лет назад люди боялись произносить эти имена вслух. А вот Лефрой — гроза всех лондонских предместий.

— А это кто? — спросил репортер, перейдя почему-то на шепот.

— О, он достоин отдельной истории. Доктор Бурдетт — звезда нынешнего сезона. Из всех персонажей «Логова убийц» только он и избежал смертной казни.

Фигура, которую выделил Ньюсон, изображала хрупкого низкорослого мужчину в сером плаще с накинутым на голову капюшоном. Тонкие усики и лукавые черты лица выдавали в нем француза. Пронизывающий взгляд маленьких черных глаз вызывал у зрителей невольную дрожь.

— Кажется, я слышал это имя, — произнес репортер, — но не помню, в связи с чем.

— Будь вы французом, оно сказало бы вам о многом. Этот человек наводил ужас на весь Париж. Днем он лечил людей, а ночами резал им глотки. Его не интересовали деньги. Доктор совершал преступления ради дьявольского наслаждения, которое он испытывал в момент убийства. Его единственным оружием всегда оставалась бритва. После серии громких дел он почувствовал за собой слежку и бесследно исчез. Однако полиция Англии и Франции по-прежнему ведет его розыск. Говорят, что доктор покончил с собой. Это подтверждается тем, что после его исчезновения случилось лишь два преступления, выполненных в сходной манере. Очевидно, у него, как и у других известных убийц, нашлись свои подражатели.

— Мне он сразу не понравился, — признался Ньюсон. — Особенно его глаза. Они как живые!

— Да, фигура сделана мастерски. Какой реализм! Настоящее искусство! А знаете, этот Бурдетт владел гипнозом. Говорят, он гипнотизировал свои жертвы. И именно поэтому такому щуплому мужчине удавалось справляться с довольно сильными людьми. Полиция не находила никаких следов борьбы.

— Что-то вы совсем нагнали на меня страху, — хрипло произнес Ньюсон.

Управляющий улыбнулся.

— Я думал, вы запасли на эту ночь побольше оптимизма. Давайте договоримся так: мы не будем закрывать решетку на лестнице. Если посчитаете нужным — смело поднимайтесь наверх. По ночам у нас дежурят несколько сторожей, так что вы найдете себе хорошую компанию. К сожалению, я не могу предоставить вам дополнительное освещение. По вполне понятным причинам мы постарались сделать этот склеп как можно более мрачным и жутким.

Чуть позже репортеру принесли кресло.

— Куда поставить, сэр? — спросил сторож, скаля прокуренные зубы. — Может быть, тут, чтобы вы могли поболтать с Криппеном?

— Оставьте кресло здесь, — ответил Ньюсон. — Я еще не придумал, где мне его расположить.

— Тогда спокойной вам ночи, сэр. Если понадоблюсь, зовите. Я буду наверху. И не давайте этим тварям заходить вам за спину. А то знаю я их — так и тянутся к шее холодными пальцами.

Ньюсон засмеялся и пожелал сторожу доброй ночи. Он выкатил кресло в центральный проход и повернул его спиной к фигуре доктора Бурдетта. По какой-то необъяснимой причине ему не хотелось смотреть на маньяка-гипнотизера.

Тусклый свет падал на ряды жутких восковых фигур. Воздух звенел от сверхъестественной тишины, и это безмолвие напоминало ему воду на дне колодца. Он смело осмотрелся. Воск, одежда, краски… ни звука, ни малейшего движения. Но почему тогда его так тревожит взгляд маленького француза? Ему отчаянно захотелось оглянуться.

«О Господи! — подумал он. — Ночь только началась, а мои нервы уже на пределе».

Прошептав проклятие, Ньюсон развернул кресло и посмотрел на доктора. Луч света падал на бледное лицо, подчеркивая мягкую ухмылку, от которой пробирала дрожь.

— Ты только восковая фигура, — тихо прошептал Ньюсон. — Обычное чучело, одетое в балахон.

Да, он сидел среди восковых фигур, и это мимолетное движение, замеченное им при резком развороте, объяснялось только его собственным нервным напряжением. Репортер вытащил из кармана блокнот и начал набрасывать план статьи.

«Мертвая тишина и жуткая неподвижность восковых фигур. Словно вода на дне колодца. Гипнотический взгляд доктора Бурдетта. Такое впечатление, что фигуры двигаются, когда на них не смотришь».

Внезапно он закрыл блокнот и быстро оглянулся. Прямо на него смотрело перекошенное от злобы лицо. Лефрой улыбался, будто говоря: «Нет, это — не я!»

И конечно, это был не он. Но Криппен повернул голову на целый градус. Раньше он смотрел на старика Армстронга, а теперь его глаза следили за непрошеным гостем. На миг Ньюсону показалось, что за спиной двигались десятки фигур.

— И они еще говорили, что у меня нет воображения, — с трудом произнес он непослушными губами.

«Но это абсурд! — убеждал себя репортер. — Они — всего лишь восковые фигуры. Мне просто почудилось. И лучше выбросить такие мысли из головы. Надо думать о чем-нибудь другом… О Розе и детях! Интересно, спит она сейчас или тревожится обо мне…»

В склепе витала незримая и мрачная сила, которая тревожила его покой и оставалась за гранью человеческого восприятия.

Он быстро развернулся и встретил мягкий зловещий взгляд доктора Бурдетта. Вскочив с кресла, Ньюсон обернулся к Криппену и едва не поймал его с поличным. Он погрозил ему кулаком и мрачно обвел взглядом восковые фигуры.

— Если кто-нибудь из вас шевельнется, я проломлю все ваши пустые головы! Вы слышали меня?

Однако восковые фигуры двигались, как только он отводил от них взгляд. Они перемигивались, ерзали на месте и беззвучно шептались гладкими мертвыми губами. Они вели себя как озорные школьники за спиной учителя, и едва его взгляд устремлялся к ним — их лица становились воплощением невинности и послушания.

Ньюсон развернул кресло и в ужасе отшатнулся. Его зрачки расширились. Рот открылся. Но ярость придала ему силы.

— Ты двигался, проклятый истукан! — закричал он. — Я видел! Ты двигался!

Внезапно его голова откинулась на спинку кресла. Глаза затуманились и поблекли, как у человека, найденного замерзшим в арктических снегах.

Доктор усмехнулся и сошел с пьедестала. Не сводя с Ньюсона маленьких черных глаз, он присел на краю платформы.

— Добрый вечер, мсье, — произнес француз с едва заметным акцентом. — По странной случайности нам довелось оказаться этой ночью в одной компании. К сожалению, мне пришлось лишить вас возможности шевелить языком или какой-либо другой частью тела. Но вы можете слушать меня, а этого вполне достаточно. Насколько я могу судить, нервишки у вас, друг мой, ни к черту. Наверное, вы приняли меня за восковую фигуру, верно? Так вот, спешу вас разубедить, мсье. Перед вами доктор Бурдетт собственной персоной.

Он замолчал, сделал несколько наклонов вперед, а затем размял ноги.

— Извините меня — немного застоялся. Сейчас я попытаюсь удовлетворить ваше любопытство. По известным вам обстоятельствам мне пришлось переехать в Англию. Проходя нынешним утром мимо музея, я заметил полицейского, который слишком уж пристально рассматривал мое лицо. Возможно, он узнал меня или просто захотел задать несколько нежелательных вопросов. Я поспешил смешаться с толпой и за пару монет пробрался в этот склеп, после чего вдохновение подсказало мне путь к спасению.

Стоило мне нажать на кнопку пожарной тревоги — как все посетители устремились к лестнице. Я сорвал плащ со своей восковой копии, спрятал манекен под платформой и занял его место на пьедестале. Но вы и представить себе не можете, как утомительно заменять восковую фигуру. К счастью, мне иногда удавалось менять позу и разгонять кровь в затекших руках и ногах.

Я поневоле выслушал все, что говорил вам управляющий этого заведения. Его описание тенденциозно, но во многом соответствует истине. Как видите, я не умер. И меня по-прежнему интересует мое хобби. В каждом из нас сидит коллекционер. Кто-то копит деньги или спичечные коробки.

Другие собирают, мотыльков или любовниц. Я коллекционирую глотки.

Он замолчал и с интересом осмотрел горло Ньюсона. Судя по его лицу, оно ему не понравилось.

— Простите меня за откровенность, мсье, но у вас ужасно костлявая шея. Тем не менее, ради случая, который свел нас вместе в эту ночь, я сделаю исключение. Дело в том, что из соображений безопасности мне пришлось сократить в последние годы свою активность. Кроме того, меня обычно привлекают люди с толстыми шеями — широкими и красными…

Доктор сунул руку во внутренний карман и вытащил бритву. Потрогав лезвие кончиком пальца, он легко и плавно взмахнул рукой. Раздался тихий тошнотворный свист.

— Это французская бритва, — вкрадчиво произнес Бурдетт. — Лезвие очень тонкое и без труда рассекает плоть. Один взмах — и мы уже у позвоночника… Не желаете ли побриться, сэр?

Маленький гений зла поднялся и крадущейся походкой приблизился к Ньюсону.

— Будьте так любезны приподнять подбородочек, — прошептал он. — Еще чуть-чуть. Вот так. Благодарю вас, мой друг. Мерси, мсье. Мерси…

Восковые фигуры равнодушно стояли на своих местах, ожидая новых посетителей, восхищенных вздохов и слов умиления. Посреди «Логова убийц» сидел репортер. Его затылок покоился на спинке кресла. Подбородок задрался вверх, будто Ньюсон подставил его под опытные руки парикмахера. И хотя на горле не имелось ни одной царапины, он был мертв и холоден, словно выставленный напоказ манекен., Его бывшие наниматели ошибались, утверждая, что у него начисто отсутствовало воображение.

Доктор Бурдетт по-прежнему стоял на пьедестале и бесстрастно смотрел на мертвеца. На его лукавом лице застыла зловещая усмешка. Он не двигался и не дышал. Да и как могла двигаться восковая фигура?

Уильям Хоуп Ходжсон

Голос в ночи[11]

Была темная беззвездная ночь. Штиль застал нас в северной части Тихого океана. Точного нашего местонахождения я не знал, потому что всю эту утомительную безветренную неделю солнце скрывалось за тонкой дымкой, которая словно плыла над самыми мачтами, время от времени опускаясь ниже и укутывая окружающее нас море.

Поскольку ветра не было, мы закрепили румпель, и на палубе я пребывал в одиночестве. Вся остальная команда — двое мужчин и парень — отсыпалась в носовом кубрике, а Уилл, мой друг и владелец этого маленького судна, спал в своей маленькой каюте на корме.

Внезапно из темноты до меня донесся возглас:

— Эй, на шхуне!

Он прозвучал настолько неожиданно, что от удивления я даже не отозвался сразу.

Голос, странно хриплый и словно нечеловеческий, вновь послышался откуда-то из темноты со стороны левого борта:

— Эй, на шхуне!

— Эй! — крикнул я в ответ, успев прийти в себя. — Кто вы такой? Что вам надо?

— Вам нечего меня бояться, — отозвался странный голос, владелец которого, вероятно, заметил в моих интонациях неуверенность. — Я всего лишь старый… человек.

Пауза прозвучала совершенно неуместно, но лишь позднее до меня дошел ее смысл.

— Тогда почему вы не подплываете ближе? — спросил я несколько раздраженно, потому что мне не понравился его намек на то, что я слегка испугался.

— Я… не могу. Это опасно. Я…

Голос неожиданно оборвался, и наступила тишина.

— О чем это вы? — спросил я, еще больше удивившись. — Что именно опасно? Где вы сейчас?

Я немного подождал, но ответа не услышал. А потом, охваченный внезапным неопределенным подозрением, быстро подошел к нактоузу и взял зажженный фонарь. Одновременно я постучал в палубу пяткой, чтобы разбудить Уилла. Затем подошел к борту и направил конус желтого света в молчаливое пространство за фальшбортом. Едва я это сделал, как услышал короткий сдавленный крик, а затем всплеск, словно кто-то резко погрузил в воду весла. Не могу утверждать наверняка, что разглядел что-то на воде. Пожалуй, лишь при первой вспышке света мне померещился какой-то силуэт, тут же исчезнувший.

— Эй, вы! — крикнул я. — Что это еще за глупости?

Но в ответ я услышал лишь плеск весел удаляющейся в темноту лодки.

— Что случилось, Джордж? — спросил высунувшийся из люка Уилл.

— Иди сюда, Уилл! — позвал я.

— Так что случилось? — повторил он, пересекая палубу.

Я рассказал ему о странном происшествии. Он задал несколько вопросов, а затем, после секундного молчания, поднес к губам сложенные рупором ладони и крикнул:

— Эй, на лодке!

Издалека до нас долетел ответный крик, хотя и очень слабый, и мой компаньон крикнул снова. Наконец, после недолгой тишины, до наших ушей донесся слабый плеск весел. Уилл крикнул еще раз.

На этот раз мы услышали ответ.

— Уберите свет.

— Черта с два, — пробормотал я, но Уилл попросил меня исполнить это пожелание, и я опустил фонарь на палубу за фальшбортом.

— Подплывите ближе, — попросил Уилл, и плеск весел возобновился. Затем, на расстоянии примерно футов тридцати, лодка остановилась.

— Плывите к борту, — пригласил Уилл. — Вам здесь нечего и некого бояться.

— А вы обещаете, что не станете на меня светить?

— Да что с вами такого, раз вы так дьявольски боитесь света? — не выдержал я.

— Все дело в том… — начал было голос, но тут же смолк.

— В чем? — быстро переспросил я.

Уилл положил руку мне на плечо.

— Помолчи минутку, старина, — негромко проговорил он. — Я сам с ним разберусь.

Он перегнулся через борт.

— Послушайте, мистер, — сказал он, — очень уж странно, что вы вот так взяли и наткнулись на нас прямо посреди Тихого океана. А откуда нам знать, что вы не задумали какой-нибудь хитрый трюк? Вот вы говорите, что в лодке вы один. А как мы в этом убедимся, если не посветим на вас, а? И вообще, почему вы так боитесь света?

Когда Уилл умолк, я опять услышал плеск весел. Вскоре незнакомец отозвался, но уже с гораздо большего расстояния, и в его голосе прозвучали безнадежность и отчаяние:

— Мне очень… очень жаль! Я не стал бы вас беспокоить, но я голоден и… и она тоже.

Он замолчал, и мы услышали затихающий плеск весел.

— Стойте! — выкрикнул Уилл. — Я вовсе не хотел вас прогонять. Вернитесь! Если вы не любите свет, то мы спрячем фонарь.

Он повернулся ко мне:

— Слушай, это чертовски странная уловка, но, думаю, нам-то бояться нечего?

— Вряд ли. По-моему, бедняга этот с потерпевшего крушение корабля, только он совсем свихнулся.

Звуки весел зазвучали ближе.

— Отнеси фонарь обратно к нактоузу, — попросил Уилл, а сам склонился над бортом и стал вслушиваться. Я поставил фонарь место и вернулся к Уиллу. Шум весел прекратился на расстоянии дюжины ярдов.

— Может, сейчас вы подплывете к борту? — спокойным голосом спросил Уилл. — Мы поставили фонарь обратно в нактоуз.

— Я… не могу, — ответил голос. — Не могу подплыть ближе. Я даже не смогу заплатить вам за… провизию.

— Ничего, — сказал Уилл и нерешительно смолк. — Мы дадим вам ее столько, сколько сможете увезти.

— Вы очень добры! — воскликнул незнакомец. — Пусть Господь, который все понимает, вознаградит вас… — Его охрипший от волнения голос прервался.

— А… леди? — резко произнес Уилл. — Она не…

— Я оставил ее на острове.

— На каком острове? — спросил я.

— Я не знаю его названия. О, если бы Господь…

— А не могли бы мы послать за ней лодку? — спросил Уилл.

— Нет! — с неожиданной страстностью ответил незнакомец. — Боже, нет! — Помолчав, он с упреком добавил: — Я рискнул только из-за нашей нужды… потому что из-за ее мучений невыносимо страдаю и я…

— Не волнуйтесь, я не держу на вас обиды! — воскликнул Уилл. — Кто бы вы ни были, подождите минутку, я сейчас чего-нибудь принесу.

Через пару минут он вернулся с продуктами и подошел к борту.

— А не могли бы вы подплыть за едой поближе? — спросил он.

— Нет… не могу, — ответил голос, и мне показалось, что в его интонации прозвучало страстное, но с трудом подавляемое желание. До меня внезапно дошло, что бедный старик в темноте действительно страдает, отчаянно нуждаясь в том, что держит в руках Уилл, и тем не менее из-за какого-то непонятного страха не может приблизиться к борту шхуны и получить желаемое. И одновременно с этим озарением я окончательно понял, что Невидимка вовсе не безумен и, в полном умственном здравии, противостоит какому-то невыносимому ужасу.

— Да будь я проклят, Уилл! — воскликнул я, переполненный самыми различными чувствами, среди которых преобладало сострадание. — Принеси ящик. Сложим в него продукты, спустим на воду, и тогда он их подберет.

Так мы и поступили, а потом багром оттолкнули ящик от борта в темноту. Через минуту мы услышали негромкий возглас Невидимки и поняли, что он отыскал ящик.

Чуть позднее он крикнул нам слова прощания, добавив к ним такое сердечное благословение, которого, я уверен, мы вовсе не заслуживали. А затем, не теряя времени даром, он снова заработал в темноте веслами.

— Шустро он смотался, — заметил Уилл, наверное, слегка обидевшись.

— Подожди, — отозвался я. — По-моему, он еще вернется. Наверняка ему очень нужна еда.

— А там еще и дама, =— добавил Уилл. Помолчав секунду, он произнес: — С тех самых пор как я начал ловить рыбу, мне еще не доводилось нарываться на столь странное приключение.

— Угу, — подтвердил я и погрузился в размышления.

Прошел час, потом другой, но Уилл так и остался со мной на палубе, потому что удивительное событие лишило его всякого желания спать.

Подходил к концу уже третий час ожидания, когда мы вновь расслышали в молчаливом океане плеск весел.

— Слушай! — возбужденно воскликнул Уилл.

— Он возвращается, совсем как я и думал, — пробормотал я.

Шум весел приблизился, и я заметил, что гребки стали сильнее и дольше. Еда явно прибавила незнакомцу сил.

Лодка остановилась неподалеку от борта, и странный голос опять окликнул нас из темноты:

— Эй, на шхуне!

— Это вы? — спросил Уилл.

— Да, — ответил голос. — Я покинул вас так внезапно, но… но в этом была большая необходимость.

— Леди? — спросил Уилл.

— Она… благодарна вам сейчас на земле. А скоро станет еще благодарнее… на небесах.

Уилл начал было что-то отвечать, но смутился и умолк. Я промолчал, размышляя над странными паузами в его словах, но это удивление не мешало мне испытывать к ним большое сочувствие.

Голос раздался снова:

— Мы поговорили между собой, когда вкусили плоды вашего милосердия…

Уилл попытался прервать его, что-то сказав, но безуспешно.

— Умоляю вас, не… преуменьшайте того христианского милосердия, которое вы совершили этой ночью, — проговорил незнакомец. — Уверен, что Господь вознаградит вас за это.

Он умолк, и на долгую минуту наступила полная тишина. Потом он заговорил опять:

— Мы обсуждали между собой то, что… обрушилось на нас. Мы уже полагали, что так и умрем, никому не поведав об ужасе, вошедшем в наши… жизни. Она, как и я, тоже полагает, что наша встреча этой ночью не случайна, и само Провидение послало вас выслушать рассказ о наших страданиях с тех самых пор…

— Да? — негромко произнес Уилл.

— С тех пор, как утонул «Альбатрос».

— А! — непроизвольно воскликнул я. — Он отправился из Ньюкасла в Сан-Франциско примерно шесть месяцев назад, и с тех пор о нем больше никто не слышал.

— Да, — подтвердил голос. — В нескольких градусах севернее экватора судно попало в жестокий шторм и потеряло мачты. На рассвете обнаружилось, что корпус дал сильную течь, и поэтому, едва море успокоилось, моряки перебрались в шлюпки, оставив… молодую леди… мою невесту… и меня на искалеченном корабле.

Мы были внизу и собирали свои немногие вещи, когда моряки нас бросили. От страха они стали совершенно бессердечными, и, выбежав на палубу, мы увидели, что их шлюпки уже превратились в точки на горизонте. Но мы не отчаялись, принялись за работу и сколотили маленький плот. На него мы сложили те немногие вещи, которые он был способен выдержать, включая запас воды и сухарей. Затем, когда плот уже очень глубоко осел, мы забрались на него сами и оттолкнулись.

Уже позднее я заметил, что мы оказались во власти прилива или течения, которое относило нас от корабля под углом, и уже через три часа, как я засек по своим часам, корабль пропал за горизонтом, и виднелись лишь его поломанные мачты. Затем вечером опустился туман и не рассеивался всю ночь. На следующий день мы все еще плыли в тумане, погода оставалась спокойной. Четыре дня мы дрейфовали сквозь эту странную дымку, пока вечером четвертого дня до наших ушей не донесся отдаленный шум прибоя. Постепенно он становился громче, и после полуночи мы приблизились к берегу. Плот несколько раз подбросило на волнах, но вскоре мы оказались на спокойной воде, а шум прибоя зазвучал сзади.

Когда наступило утро, мы обнаружили, что находимся в большой лагуне, но тогда нам некогда было ее рассматривать, потому что совсем рядом сквозь все обволакивающую дымку вдруг стал просвечивать корпус большого парусного судна. В едином порыве мы упали на колени и возблагодарили Господа, потому что решили, что пришел конец подстерегавшим нас опасностям. Но нам еще многое предстояло узнать.

Когда плот приблизился к кораблю, мы стали кричать, упрашивая взять нас на борт, но никто не отзывался. Наконец плот уткнулся в борт корабля, и, увидев свисающую веревку, я ухватился за нее и начал подниматься. Мне пришлось приложить для этого немало усилий, потому что веревка обросла похожими на лишайники грибами. Ими был облеплен и весь борт корабля.

Все же я перебрался через фальшборт и оказался на палубе. Там я увидел, что все палубы покрыты большими пятнами серой массы, некоторые из которых превратились в наросты несколько футов высотой, но в то время мысли мои занимало совсем иное: есть ли кто-нибудь на корабле? Я крикнул, но никто не отозвался. Тогда я подошел к двери под полуютом, открыл ее и заглянул внутрь. В нос мне ударил сильный залах затхлости, и я сразу понял, что никого живого внутри нет, а поняв это, быстро закрыл дверь, внезапно ощутив одиночество.

Я вернулся к тому борту, по которому вскарабкался наверх. Моя… невеста все еще сидела на плоту. Увидев меня, она спросила, есть ли кто-нибудь на корабле. Я ответил, что корабль, скорее всего, давно покинут, и, если она немного подождет, я попробую отыскать что-нибудь похожее на лестницу, по которой она заберется на палубу, и Тогда мы начнем осматривать корабль вместе. На палубе возле противоположного борта я обнаружил веревочную лестницу, и вскоре моя невеста уже стояла рядом со мной.

Мы осмотрели каюты и помещения в передней части корабля, но нигде не нашли признаков жизни. Кое-где в каютах мы натыкались на пятна этих странных грибов, но их, как заметила моя невеста, можно и отскрести.

Наконец, убедившись, что передние помещения корабля пусты, мы пробрались на корму мимо уродливых серых наростов и осмотрели все помещения и там, после чего точно узнали, что на борту действительно нет никого, кроме нас.

Когда наши сомнения окончательно отпали, мы начали со всеми возможными удобствами устраиваться на корме. Мы освободили и вычистили две каюты, и я занялся поисками провизии. Вскоре я обнаружил кладовые и мысленно возблагодарил Бога за его доброту. Потом я нашел и насос для пресной воды, наладил его, накачал воды из бака и убедился, что она пригодна для питья, хотя и имеет неприятный привкус.

Несколько дней мы провели на корабле, не пытаясь добраться до берега. Мы усердно работали, делая каюты пригодными для жилья. Но даже этих нескольких дней нам хватило понять, что выпавший нам жребий не столь уж хорош, как могло показаться, потому что, хотя мы сразу отскоблили пятна странной поросли, покрывшей полы и стены кают и салона, всего лишь за сутки она выросла вновь. Это не только обескуражило нас, но и наполнило легкой тревогой.

Но мы не хотели признавать себя побежденными, и поэтому проделали ту же работу заново, но на сей раз не только отскоблили поросль, но и залили места, где она росла, раствором карболки, банку которой я отыскал в кладовой. И все же к концу недели плесень не только выросла вновь до прежнего размера, но и распространилась на другие места. Вероятно, мы сами разнесли повсюду ее споры.

На седьмое утро моя невеста, проснувшись, обнаружила пятно плесени на подушке возле лица. Она наспех оделась и тут же прибежала ко мне. Я в это время был на камбузе, разжигая огонь в плите.

— Пойдем со мной, Джим, — сказала она и привела меня в каюту. Увидев плесень на подушке, я содрогнулся, и мы немедленно решили перебраться с корабля на берег и выяснить, сможем ли мы обосноваться там.

Мы торопливо собрали наши немногочисленные пожитки, но даже они оказались с пятнами плесени — на краю одной из ее шалей я обнаружил небольшое пятно. Я быстро выбросил шаль за борт, но невесте ничего не сказал.

Плот все еще плавал поблизости, но он был слишком неуклюж для управления, поэтому мы спустили на воду висевшую на корме шлюпку и направились к берегу. Увы, подплыв ближе, мы убедились, что зловещая плесень, прогнавшая нас с корабля, буйно растет и здесь. Местами она поднималась отвратительными фантастическими буграми, которые подрагивали, точно живые, под порывами ветра. Кое-где она имела форму гигантских пальцев, а в других местах расплывалась плоскими и предательски гладкими лепешками или же выглядела как гротескные кривые деревья, весьма сучковатые и скрюченные, время от времени отвратительно подрагивающие.

Сперва нам показалось, что не осталось и кусочка берега, не заросшего отвратительной плесенью, но вскоре мы поняли, что ошиблись, потому что, проплывая вблизи берега, наткнулись на гладкую белую полоску мелкого песка и высадились на ней. Но это оказался не песок. Что — мы так и не поняли, но убедились, что на его поверхности грибы не растут. Зато повсюду, кроме своеобразных дорожек из похожей на песок почвы, тянувшихся среди серых зарослей плесени, не было ничего, кроме этой отвратительной серости.

Вам, наверное, трудно понять, как мы были рады отыскать хотя бы одно место, полностью свободное от плесени, и где мы тут же выгрузили свои пожитки. Затем мы вернулись на корабль за теми вещами, которые могли бы нам понадобиться. Среди всего прочего я смог перевезти на берег один из корабельных парусов, из которого соорудил две палатки. Они, хотя и оказались весьма грубо скроены, вполне выполняли свое предназначение. В них мы жили и хранили различные припасы. Четыре недели прошли без особых происшествий и неприятностей. Я даже могу утверждать, что мы были счастливы — ведь… мы были вместе.

Но потом на большом пальце ее правой руки появилось пятно плесени. Поначалу то было лишь маленькое круглое пятнышко, похожее на серую родинку. Боже, каким страхом переполнилось мое сердце, когда она мне его показала. Мы вместе счистили его и промыли это место карболкой и водой. Но на следующее утро она показала мне руку, где снова появился серый бородавчатый нарост. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Затем, так же молча, опять принялись его счищать. Тут она внезапно заговорила:

— Что это у тебя сбоку на лице, дорогой? — высоким от тревоги голосом произнесла она. — Я поднял руку и пощупал. — Вот здесь. Под волосами возле уха. Чуть ближе к лицу.

Мой палец коснулся этого места, и я все понял.

— Давай сперва закончим обрабатывать твой палец, — сказал я. И она подчинилась, но лишь потому, что боялась прикоснуться ко мне, пока палец не будет чист. Когда я промыл и продезинфицировал ее палец, она занялась моим лицом. Покончив с этим, мы сели рядом и долго говорили о разном, потому что в нашу жизнь внезапно ворвались ужасные мысли. Мы неожиданно начали опасаться нечто худшего, чем смерть. Мы стали обсуждать, не стоит ли загрузить лодку провизией и водой и выйти в море. Но мы были во многих отношениях беспомощны, а плесень уже успела нас заразить. И мы решили остаться, отдавшись на волю Господа. Мы будем ждать.

Прошел месяц, второй, потом третий, пятна на наших телах подросли и появились новые. Но мы столь упорно перебарывали в себе страх, что он нарастал в нас относительно медленно.

Время от времени мы делали вылазки на корабль за необходимыми припасами. Было заметно, что плесень упорно разрастается. Один из наростов на главной палубе вскоре стал размером с мою голову.

К этому времени мы оставили всякие надежды покинуть остров. Мы поняли, что, заразившись тем, от чего сейчас страдали, мы уже не сможем жить среди нормальных людей.

Когда это решение определилось и отложилось в нашем сознании, мы сообразили, что нам следует экономнее тратить запас еды и воды, — ведь мы могли прожить на острове много лет, хотя в то время мы еще не могли этого знать наверняка. Помните, я говорил, что я старик. По возрасту этого не скажешь, но… но…

Он внезапно умолк, потом столь же внезапно заговорил вновь:

— Как я уже сказал, мы осознали, что нам нужно экономнее расходовать еду. Но тогда мы еще не имели представления, как мало еды у нас осталось, и лишь неделю спустя я обнаружил, что остальные ящики с хлебом, которые я считал полными, на самом деле пусты, и (не считая нескольких жестянок с овощами и мясом, и немногого другого) нам нечего есть, кроме хлеба из уже вскрытого ящика.

Узнав об этом, я постарался сделать все, что было в моих силах, и попробовал ловить рыбу в лагуне, но без особого успеха. Поначалу это привело меня в отчаяние, но потом мне пришло в голову ловить в открытом море, а не в лагуне.

Там мне время от времени удавалось поймать нескольких рыб, но настолько редко, что это почти не помогало отодвинуть угрозу надвигающегося голода. И я стал приходить, к выводу, что умрем мы от голода, а не от овладевшего нашими телами несчастья.

К концу четвертого месяца мы в этом почти не сомневались. И именно тогда я сделал ужасное открытие. Однажды утром, незадолго до полудня, я вернулся с корабля с последними оставшимися сухарями. И увидел, что моя невеста сидит в палатке и что-то жует.

— Что это, дорогая? — спросил я, выбравшись из лодки. Но услышав мой голос, она смутилась, отвернулась, и что-то украдкой выбросила. Предмет упал неподалеку. Во мне зародилось смутное подозрение, я подошел и поднял его. То был кусок серого гриба.

Когда я подошел к ней с грибом в руке, она сперва смертельно побледнела, потом сильно покраснела.

Я был странно ошеломлен и испуган.

— Боже мой! Боже мой! — выдавил я, не в силах произнести ничего другого.

Услышав это, она бросилась ничком и зарыдала. Когда она успокоилась, я узнал от нее, что она попробовала гриб накануне и… он ей понравился на вкус. Я заставил ее поклясться, что она никогда больше к ним не прикоснется, какой бы голодной ни была. Пообещав, она рассказала, что подобное желание пришло к ней внезапно и что прежде она не испытывала к плесени ничего, кроме сильнейшего отвращения.

Позднее, в тот же день, ощутив странное беспокойство и сильно потрясенный сделанным открытием, я пошел по одной из извилистых тропинок из белого, напоминающего песок грунта, которые пересекали плесневые заросли. Однажды я уже ходил по этой тропинке, но не забредал далеко. На этот же раз, погрузившись в запутанные размышления, я ушел гораздо дальше.

Внезапно я пришел в себя от донесшегося слева странного скрипучего звука. Быстро обернувшись, я увидел, что рядом с моим локтем шевелится гриб необыкновенной формы. Он неуклюже покачивался, точно живой. Когда я его разглядывал, мне внезапно пришло в голову, что гриб обладает гротескным сходством с человеческой фигурой. Едва эта мысль вспыхнула у меня в голове, как раздался негромкий, отвратительный, рвущийся звук, и одна из веткоподобных рук отделилась от серой массы и потянулась ко мне. От неожиданности я оцепенел, и зловещий отросток скользнул по моему лицу. Вскрикнув, я отбежал на несколько шагов. На губах, там, где их коснулась серая масса, я ощутил сладковатый привкус. Я облизнул губы, и меня тут же переполнило безумное желание. Я вернулся, оторвал кусок гриба и проглотил. Потом еще, и еще… Я был ненасытен. И тут, когда я предавался безумному обжорству, в моем изумленном мозгу всплыло воспоминание об утреннем открытии. Оно было ниспослано Богом. Я швырнул на землю уже оторванный кусок, а затем, жалкий и несчастный, переполненный ощущением непоправимой вины, вернулся в наш маленький лагерь.

Должно быть, благодаря той удивительной интуиции, которой одарила ее любовь, моя невеста все поняла, едва увидев меня. Ее спокойное сочувствие облегчило мою душу, и я рассказал ей о своей внезапной слабости, но не упомянул о необыкновенном событии, ставшем причиной всему. Мне не хотелось пугать ее.

Но для меня же это мучительное осознание последствий добавило свою долю к давно уже овладевшему мною непрекращающемуся ужасу. Я не сомневался, что увидел конец одного из тех людей, которые сошли на остров со стоящего в лагуне корабля, и что такой же чудовищный конец ожидает и нас.

С тех пор мы сторонились сей мерзкой пищи, хотя желание отведать ее уже проникло в нашу кровь. Но мрачное наказание стало неотвратимым — день за днем и с чудовищной скоростью плесень прорастала в наших телах. Мы оказались не в состоянии сделать что-либо, дабы остановить ее, и поэтому мы, бывшие когда-то людьми, стали… Впрочем, с каждым днем нас это волнует все меньше и меньше. Только… только когда-то мы были мужчиной и женщиной…

И с каждым днем нам все труднее становится сдерживаться и не наброситься со страстью голодающих на чудовищные грибы.

Неделю назад мы съели последний сухарь, и с тех пор мне удалось поймать лишь три рыбины. Этой ночью я снова вышел в море ловить рыбу, и из тумана на меня выплыла ваша шхуна. Я закричал. Остальное вам известно, и пусть Господь, сердце которого великодушно, благословит вас за вашу доброту к… двум несчастным отверженным душам…

Весло плеснуло раз, другой. Затем голос послышался в последний раз, призрачный и скорбный в окружающем нас тумане:

— Да благословит вас Господь! Прощайте!

— Прощайте! — крикнули мы в ответ хриплыми от волнения голосами, и сердца наши были полны самых разных чувств.

Я посмотрел на небо. Занимался рассвет.

Солнце бросило над еще невидимым морем косой луч, тускло осветивший дымку и бросивший хмурый отблеск на удаляющуюся лодку. Я смутно разглядел пригнувшуюся к веслам фигуру, и мне сразу представилась губка — большая серая раскачивающаяся губка. Весла продолжали подниматься и опускаться. Они были серые, как и лодка, и мои глаза несколько секунд тщетно вглядывались в то место, где весла соприкасались с руками. Взгляд мой вернулся наверх — к голове. Весла поднялись для очередного гребка, и… голова склонилась вперед. Затем весла погрузились в воду, лодка пересекла полоску света, и… нечто скрылось в тумане.

Старинные Английские готические новеллы

Предсказание астролога, или

Судьба маньяка

Реджинальд, единственный наследник блестящей семьи Ди Венони, с раннего детства отличался необузданным и порывистым нравом; говорили, что отец его умер от наследственного безумия, и друзья, замечая буйные и таинственные мысли, отражающиеся в глазах своего товарища, и определенную силу его взгляда, утверждали, что ужасная болезнь течет и в жилах молодого Реджинальда. Так ли это было или нет, но только несомненно, что его образ жизни не способствовал исчезновению симптомов сумасшествия. Оставленный в раннем возрасте на воспитание матери, которая после кончины мужа жила в строгом уединении, он видел мало такого, что могло бы отвлечь или оживить его внимание. Мрачный замок, в котором он обитал, был расположен в Швабии на границе Черного Леса. Это был запущенный особняк, построенный по моде тех дней в мрачном готическом стиле. Неподалеку возвышались развалины когда-то известного Рудштейнского замка, от которого теперь осталась лишь разрушенная башня. А вдали пейзаж тонул в загадочном мраке непроходимой чащи Черного Леса.

Таким было место, в котором проходила юность Реджинальда. Разнообразие в его одиночество внесло прибытие неожиданного жителя. Некий старик, явно изможденный возрастом и дряхлостью, однажды поселился в разрушенной Рудштейнской башне. Он редко появлялся днем, а из того необычного обстоятельства, что по ночам у него в башне горела лампа, селяне довольно естественно заключили, что он посланник дьявола. Рассказ об этом вскоре приобрел большую известность и, достигнув наконец ушей Реджинальда через сплетника-садовника, пробудил его любопытство. Юноша решил представиться мудрецу и установить, чем вызвано его необычное уединение. Воодушевленный таким решением, он тут же покинул замок матери и направился к разрушенной башне, находящейся неподалеку от его поместья. Была мрачная ночь, и казалось, что на крыльях ветра летит дух бури. Когда часы сельской церкви пробили двенадцать, он достиг развалин. Поднявшись по изношенной временем лестнице, шатавшейся при каждом его шаге, он с трудом достиг покоев философа. Дверь была распахнута, а у зарешеченного окна сидел старик.

Его внешний вид представлял впечатляющее зрелище. На грудь ложилась длинная белая борода, а хрупкое тело с трудом удерживало астрономическую трубу, направленную в небеса. Книги, исписанные неведомыми каббалистическими символами, в беспорядке валялись на полу. На столе стояла алебастровая ваза с выгравированными знаками Зодиака и кольцами из таинственных букв. На астрологе было одеяние из черного бархата, причудливо расшитое золотом, подпоясанное серебряным ремнем. Редкие кудри трепал ветер, а правая рука сжимала палочку из черного дерева. При появлении незнакомца он встал и изучающе посмотрел на встревоженное лицо Реджинальда.

— Дитя, родившееся под несчастной звездой! — воскликнул он глухим голосом. — Ты пришел, дабы проникнуть в тайны будущего? Сторонись меня ради своей же жизни или, что много дороже, своего вечного счастья! Ибо я скажу тебе, Реджинальд Ди Венони, что лучше было б, если б ты вообще не рождался, чем узнать тебе о своем конце в том месте, что через годы станет свидетелем твоего падения.

Зловещим было лицо астролога, когда он произносил эти слова, и они прозвучали в ушах Реджинальда, словно похоронный звон.

— Я невиновен, отец! — запинаясь, ответил он. — Да и нрав не позволяет мне совершать грехи, о которых вы говорите.

— Ха! — произнес пророк. — Человек в действительности невиновен до самого мгновения его осуждения. Но звезда твоей судьбы уже меркнет на небесах, и счастье горделивой семьи Венони должно вместе с ней сойти на нет. Посмотри на запад! Вот планета, что сияет так ярко на ночном небе.

Это звезда, под которой ты родился. Когда в следующий раз ты увидишь ее, падающую вниз, как метеор, через все полушарие, вспомни о словах пророка. Будет совершено кровавое деяние, и ты — тот, кто его содеет!

В этот миг из-за темных облаков, медленно ползущих по тверди, выглянула луна и пролила мягкий свет на землю. На западе была видна одна-единственная яркая звезда. Это была та самая звезда, под которой родился Реджинальд. Он неподвижно уставился на нее, затаив дыхание, и смотрел до тех пор, пока плывущие облака не скрыли из виду ее свет. Меж тем астролог вновь расположился у окна. Он направил свою трубу в небо. Казалось, тело его сотрясают судороги. Пока он изучал небеса, он дважды проводил рукой по лбу и вздрагивал.

— Лишь несколько дней, — сказал он, — осталось мне жить на земле, а затем мой дух познает вечный покой могилы. Звезда моего рождения тускла и бледна. Она никогда вновь не будет яркой, и старик никогда больше не узнает утешения. Прочь! — продолжал он, взмахом руки прогоняя Реджинальда. — Не тревожь последних мгновений умирающего. Через три дня возвращайся и у основания этих развалин предай земле труп, который найдешь в башне. Прочь!

Объятый ужасом Реджинальд не смог промолвить в ответ ни слова. Он стоял, словно завороженный. А через несколько мгновений ринулся из башни и возвратился в весьма беспокойном состоянии в мрачный замок матери.

Прошло три дня, и верный обещанию Реджинальд опять направился к башне. Он достиг ее, когда опускалась ночь, и с трепетом вступил в роковое помещение. Все внутри было безмолвно, лишь звук его шагов отзывался глухим эхом. Ветер вздыхал вокруг развалин, а ворон на зубцах стены уже запел свою песнь смерти. Реджинальд вошел. Астролог, как и прежде, сидел у окна, словно в глубокой рассеянности, а его труба лежала рядом. Боясь потревожить его покой, Реджинальд осторожно подошел к нему. Старик не пошевелился. Ободренный таким неожиданным спокойствием, он сделал еще шаг и посмотрел астрологу в лицо. Его взгляд упал на труп — след от того, что раньше было жизнью. Охваченный страхом при виде старика, он начисто забыл об обещании и стремглав выбежал из комнаты.

В течение многих дней душевная лихорадка не ослабевала. Он часто начинал бредить и в часы безумия говорил с духом Зла, посещавшим его в спальне. Мать была потрясена такими очевидными симптомами душевного расстройства. Она помнила о судьбе мужа и умоляла Реджинальда, если он ценит ее чувства, укрепить свое здоровье путешествием. С большим трудом его убедили покинуть дом своего детства. Увещевания графини наконец возобладали, и он оставил замок Ди Венони ради солнечной страны Италии.

Время бежало быстро. Постоянная смена впечатлений производила настолько благотворное действие, что от когда-то угрюмого и порывистого характера Венони не осталось и следа. Изредка на душе у юноши было тревожно и мрачно, но разнообразные развлечения оказали влияние на воспоминания о прошлом и сделали его настолько спокойным, насколько позволяла его природа. Он провел за границей уже не один год и все это время писал матери, по-прежнему живущей в замке Ди Венони, и наконец объявил о своем намерении обосноваться в Венеции. Он пробыл в городе лишь несколько месяцев, когда в веселые дни Карнавала его, как иноземного дворянина, представили прекрасной дочери одного дожа. Она была любезна, воспитанна и обеспечена всем необходимым для неизменного благополучия. Реджинальд был очарован ее красотой и ослеплен превосходными качествами ее души. Он признался в своей привязанности и был со смущением осведомлен, что это чувство, взаимно. Поэтому не оставалось ничего иного, как только попросить ее руки у дожа, к которому тотчас же обратились друзья его семьи и умоляли сделать благополучие молодой пары полным. Просьба была удовлетворена, и счастье влюбленных стало совершенным.

В день бракосочетания Дворец дожей на площади Святого Марка заполнило блестящее общество. Вся Венеция толпой валила на праздник, и в присутствии самых блистательных дворян Италии Реджинальд граф Ди Венони был удостоен руки Марцелии, дочери дожа. Вечером во Дворце был дан бал. Но молодая чета, желая быть наедине, бежала от веселья и поспешила на гондоле к замку, уже приготовленному для их приема.

Была прелестная лунная ночь. Мягкие лучи звезд искрились на серебряной груди Адриатики, а легкие звуки музыки, еще более милые на расстоянии, доносились западным ветром. Тысячи разноцветных фонариков на освещенных площадях города отражались в волнах, а приятный напев гондольеров вторил тихому плеску весел. Сердца влюбленных были полны чувств, колдовской дух этого часа вошел всей своей прелестью в их души. Внезапно тяжелый стон вырвался из переполненного счастьем сердца Реджинальда. Он взглянул на Западное полушарие, и звезда, в этот миг ярко горевшая над горизонтом, напомнила ему ужасную сцену, свидетелем которой он стал в Рудштейнской башне. Глаза его заискрились безумным блеском, и если б поток слез не пришел ему на помощь, последствия могли бы быть роковыми. Но страстные ласки молодой невесты успокоили возбужденного юношу и вернули его душу в прежнее спокойное состояние.

Прошло несколько месяцев со дня их свадьбы, и сердце Реджинальда было счастливо. Он любил Марцелию, и был нежно любим. Поэтому ничего не требовалось для полноты их благополучия, кроме присутствия его матери-графини. Он написал письмо, умоляя ее приехать и жить у них в Венеции, но в ответ ему было сообщено ее духовником, что она тяжело больна и просит сына незамедлительно приехать. Получив это тревожное сообщение, они с Марцелией поспешили в замок Ди Венони.

Когда он вошел в покои матери, графиня была еще жива и встретила его страстным объятием. Но напряжение от неожиданного свидания с сыном было слишком велико для возбужденного духа матери, и она отошла в тот миг, когда сжимала его в своих руках.

С этого мгновения душа Реджинальда пришла в состояние самого тяжкого уныния. Он проводил мать до могилы, а когда вернулся после похорон домой, у него на лице заметили жуткую улыбку. Замок Ди Венони пробудил врожденную подавленность его духа, а вид разрушенной башни словно накладывал угрюмую печать на его чело. Он целыми днями бродил вне дома, а когда возвращался, его печальный вид тревожил жену. Она делала все, что было в ее силах, чтобы смягчить его тоску, но меланхолия не ослабевала.

Порой, когда у него начинался припадок, он в гневе отталкивал ее, но в мгновения нежности смотрел на нее как на прелестное видение исчезнувшего счастья.

Однажды вечером он прогуливался с ней по селу, его речь стала еще более унылой, чем обычно. Солнце медленно клонилось к закату, их путь обратно в замок лежал через кладбище, где покоился прах графини. Реджинальд сел вместе с Марцелией у могилы и, сорвав несколько цветов, воскликнул:

— Разве ты не желаешь присоединиться к моей матери, милая девочка? Она ушла в страну благости… в страну любви и солнца! Если мы счастливы в этом мире, каково же будет наше счастье в ином? Давай полетим, чтобы соединить наше блаженство с ее блаженством, и мера нашей радости будет полна.

Когда он произносил эти слова, его глаза пылали безумием, а рука, казалось, искала оружие. Встревоженная его видом Марцелия поспешила, взяв его за руку, увести с этого места.

Солнце меж тем садилось, и вечерние звезды появились во всем своем великолепии. Ярче других светила роковая западная планета, под которой родился Реджинальд. Он с ужасом наблюдал за ней и показал ее Марцелии:

— В ней длань небес! — возбужденно воскликнул он. — И счастье Венони спешит к закату.

В этот миг стала видна разрушенная Рудштейнская башня, над которой сияла полная луна.

— Вот место, — продолжил маньяк, — где должно быть совершено кровавое деяние, и я — тот, кто его содеет! Но не бойся, бедная девочка, — добавил он более мягким голосом, когда у нее из глаз брызнули слезы. — Твой Реджинальд не может причинить тебе вреда. Он может быть несчастен, но никогда не будет виновен!

С этими словами он вошел в замок и бросился на диван в неуемной душевной тоске.

Ночь подходила к концу, утро освещало холмы, но оно принесло Реджинальду душевное расстройство. День был неспокойный, в унисон растревоженным чувствам его духа. Он оставил Марцелию на рассвете и не сказал, когда вернется. Но в сумерках, когда она сидела у окна со свинцовым переплетом, играя на арфе любимую венецианскую канцонетту, двери распахнулись, и появился Реджинальд. Его глаза покраснели и были полны глубочайшего… смертельного безумия, а все тело как-то непривычно содрогалось.

— То не было сном, — воскликнул он, — я видел ее, и она манила меня за собой.

— Видел кого? — спросила Марцелия, встревоженная его неистовством.

— Мою мать, — ответил маньяк. — Послушай, я расскажу тебе. Когда я бродил по лесу, мне показалось, что ко мне приблизилась небесная сильфида, явившаяся в образе моей матери. Я бросился к ней, но был задержан мудрецом, указывавшим на западную звезду. Внезапно послышались громкие крики, и сильфида приняла облик демона. Ее фигура вздымалась до страшной высоты, и она с презрением указывала на тебя, да, на тебя, моя Марцелия.

В ярости она притащила тебя ко мне. Я схватил тебя… я тебя убил! А глухие стоны разносились полуночным ветром. Был слышен голос злодея Астролога, орущего, словно из склепа: «Судьба свершилась! Жертва может удалиться с честью». Потом мне показалось, что небеса омрачились, и густые капли липкой, быстро сворачивавшейся крови потоками полились из чернеющих на западе туч. В воздухе пролетела звезда, и… призрак моей матери вновь поманил меня.

Маньяк замолк и стремглав бросился из комнаты. Марцелия последовала за ним и обнаружила его прислонившимся в забытьи к деревянным панелям библиотеки. Нежным движением она взяла его за руку и вывела на свежий воздух. Они гуляли, не обращая внимания на собирающуюся грозу, пока не обнаружили, что находятся у основания Рудштейнской башни. Внезапно маньяк остановился. Видимо, у него в мозгу пронеслась какая-то ужасная мысль. Он схватил Марцелию и на руках понес в роковую комнату. Тщетно она звала на помощь и молила о пощаде.

— Дорогой Реджинальд, это я, твоя Марцелия, ты, конечно же, не можешь причинить мне вреда.

Он слышал… но не обращал внимания и ни разу не приостановился, пока не достиг покоев смерти. Внезапно исступление сошло с его лица, и появился куда более страшный, но более сдержанный взгляд явного сумасшедшего. Он подошел к окну и посмотрел на грозовой лик. Темные тучи плыли над горизонтом, а вдали раздавался глухой гром. На западе все еще была видна роковая звезда, ныне сияющая каким-то болезненным светом. В этот миг блеск молнии озарил всю комнату и отбросил, кровавое мерцание на скелет, лежащий на полу. Реджинальд испуганно взглянул на него и вспомнил о непохороненном Астрологе. Он подошел к Марцелии и, указывая на восходящую луну, с дрожью в голосе воскликнул:

— Надвигается темная туча, и, прежде чем вновь засияет это полное светило, ты умрешь. Я буду сопровождать тебя в смерти, и рука об руку мы войдем к нашей матери.

Бедная девушка просила пощадить ее, но голос ее терялся в гневных раскатах грома. Туча между тем продолжала плыть… она достигла луны, та потускнела, потемнела и в конце концов скрылась во мраке. Маньяк посмотрел на часы и со страшным воплем ринулся к жертве. С убийственной решимостью он схватил ее за горло, в то время как беспомощные руки и полузадушенный голос молили о сострадании. После короткой борьбы глухой хруст возвестил, что жизнь угасла и что убийца держит в своих объятиях труп.

— Тут рассудок у него прояснился, и по возвращении здравого ума Реджинальд обнаружил, что он в беспамятстве убил Марцелию. Безумие… глубочайшее безумие вновь овладело им. Он засмеялся и, издавая демонические вопли, в яростном порыве бросился вниз головой с вершины башни.

Наутро тела молодой четы были обнаружены и похоронены в одной могиле.

Роковые развалины Рудштейнского замка существуют и поныне. Но теперь их обычно избегают, считая, что они — обиталище духов умерших. День за днем эти развалины медленно осыпаются и служат убежищем лишь ночному ворону да диким зверям. Над ними, витают суеверия, а предания населили их всеми ужасами. Странник, проходящий мимо них, вздрагивает, когда видит эту заброшенность, и восклицает, шагая дальше: «Наверняка это место, где может безопасно процветать лишь порок или изуверство, завлекающее заблудшие души».

Анна Летиция Барбольд

Рыцарь Бертран

Рыцарь Бертран повернул своего скакуна в низину, надеясь пересечь мрачные болота до вечернего звона. Но прежде чем он проделал половину пути, он был сбит с толку множеством разветвляющихся тропинок. Не в силах ничего разглядеть, кроме окружающего его бурого вереска, он совсем потерял направление и не знал, куда ему следует двигаться. В таком положении и застигла его ночь. То была такая ночь, когда луна бросает сквозь черные тучи лишь слабый отблеск света. Порой она появлялась во всем великолепии из-за своей завесы, лишь на миг открывая перед несчастным Бертраном вид широко раскинувшейся пустынной местности. Надежда и врожденная смелость пока вынуждали его двигаться вперед, но, наконец, усиливающаяся темнота да усталость тела и души победили: страшась сдвинуться с твердой почвы и опасаясь невидимых трясин и ям, он в отчаянии спешился и упал на землю. Но недолго пребывал рыцарь в таком состоянии: его слуха достиг зловещий звон далекого колокола. Он встал и, повернувшись на звук, различил тусклый мерцающий огонек. В тот же миг Бертран взял коня под уздцы и осторожно направился в сторону огня. Совершив тяжелый переход, он остановился у рва с водой, окружавшего строение. При вспышке лунного света он увидел большой старинный особняк с башнями по углам и широким подъездом посредине. На всем лежала заметная печать времени. Крыша во многих местах рухнула, зубцы на башнях наполовину обвалились, а окна были разбиты. Подъемный мост через развалины ворот вел во двор. Рыцарь Бертран ступил на него, и тут свет, исходивший из окна одной из башен, мелькнул и исчез. В тот же миг луна нырнула в черную тучу, и ночь стала еще темнее, чем прежде. Царила полная тишина.

Рыцарь Бертран привязал коня под навесом и, подойдя к зданию, тихо и медленно зашагал вдоль него. Все было спокойно, как в царстве смерти.

Он заглянул в окна, но ничего не смог различить в непроницаемой тьме.

Немного поразмыслив, он взошел на крыльцо и, взяв в руку громоздкий дверной молоток, поднял его и после некоторых колебаний громко постучал.

Звук глухо пронесся по всему особняку.

И все затихло… Следующий удар был более смелым и громким… Опять ничего… Он стукнул в третий раз — и в третий раз все было тихо. Тогда он отошел на несколько шагов, дабы взглянуть, не виден ли где в доме свет. И свет вновь появился в том же самом месте, но быстро исчез, как и прежде… В тот же миг с башни раздался зловещий звон. Сердце Бертрана в страхе остановилось — на какое-то время он замер, затем ужас вынудил его сделать несколько поспешных шагов к своему коню… но стыд остановил его бегство, и, движимый чувством чести и непреодолимым желанием положить конец своему приключению, он возвратился на крыльцо. Укрепив свою душу решимостью, он одной рукой обнажил меч, а другой поднял на дверях запор.

Тяжелая створка, заскрипев на петлях, с неохотой поддалась —: он нажал на нее плечом и с трудом открыл, отпустил ее и шагнул вперед, дверь тут же с громоподобным ударом захлопнулась. У рыцаря Бертрана кровь застыла в жилах — он обернулся, чтобы найти дверь, но не сразу его трясущиеся руки нащупали ее. Но, даже собрав все свои силы, он не смог открыть ее вновь.

После нескольких безуспешных попыток он оглянулся и увидел в дальнем конце коридора широкую лестницу, а на ней — бледно-голубое пламя, бросавшее на все помещение печальный отсвет. Рыцарь Бертран вновь собрался с духом и двинулся к пламени. Оно отдалилось. Он подошел к лестнице и после мимолетного раздумья стал подниматься. Рыцарь медленно поднимался, пока не вступил в широкую галерею. Пламя двинулось вдоль нее, и в безмолвном ужасе, ступая как можно тише, ибо его пугал даже звук собственных шагов, Бертран последовал за ним. Оно привело его к другой лестнице, а затем исчезло. В тот же миг с башни прозвучал еще один удар — рыцарь Бертран ощутил его всем своим сердцем. Теперь он находился в полной темноте. Вытянув перед собой руки, он начал подниматься по второй лестнице.

Его левого запястья коснулась мертвенно-холодная рука и, крепко ухватившись, с силой потащила вперед. Бертран пытался освободиться, да не мог, и тогда он нанес яростный удар мечом. В тот же миг его слух пронзил громкий крик, и его руке осталась недвижимая кисть мертвеца.

Он отбросил ее и с отчаянной доблестью ринулся вперед. Лестница начала извиваться, на пути то и дело встречались проломы и отвалившиеся камни. Ступени становились все короче и, наконец уперлись в низкую железную дверь. Рыцарь Бертран толчком открыл ее — она вела в извилистый проход, размеры которого позволяли человеку пробираться лишь на четвереньках. Слабого света было достаточно, чтобы разглядеть его. Рыцарь Бертран вполз туда. Под сводчатым потолком раздался низкий приглушенный стон. Бертран двинулся вперед и, достигнув первого поворота, различил то же самое голубое пламя, что вело его прежде. Он последовал за ним. Проход внезапно превратился в высокую галерею, средь коей возник некий призрак в полном боевом облачении. Угрожающе выставив перед собой окровавленный обрубок кисти, он взмахнул мечом, зажатым в другой руке.

Рыцарь Бертран бесстрашно бросился вперед, чтобы нанести сокрушительный удар, — но призрак в тот же миг исчез, уронив тяжелый железный ключ. Пламя теперь полыхало над створками дверей в конце галереи. Рыцарь Бертран подошел, вставил в медный замок ключ и с трудом его повернул — в тот же миг двери распахнулись, открыв огромное помещение, в дальнем конце которого на катафалке покоился гроб, а по обе стороны его горело по свече.

Вдоль стен комнаты стояли изваяния из черного мрамора, одетые по-мавритански и державшие в правой руке по огромной сабле. При появлений рыцаря они одновременно приняли угрожающие позы.

Тут крышка гроба открылась, и раздался удар колокола. Пламя по-прежнему мерцало впереди, и рыцарь Бертран с решимостью последовал за ним, пока не оказался шагах в шести от гроба. Из него вдруг поднялась дама, в саване и в черном покрывале, и протянула к нему руки. В то же время изваяния звякнули саблями и шагнули вперед. Рыцарь Бертран бросился к даме и сжал ее в своих объятиях — та же отбросила покрывало и поцеловала его в губы. И в тот же миг все здание зашаталось, как при землетрясении, и с ужасающим грохотом развалилось на части. Рыцарь Бертран внезапно потерял сознание, а придя в себя, обнаружил, что сидит на бархатном диване в великолепной комнате, освещенной светильниками из чистого хрусталя с бесчисленными свечами. Посредине находился роскошный накрытый стол. Откуда-то изливалась чистая и прозрачная музыка. При звуках этой музыки открылись двери, и появилась дама несравненной красы, сияя изумительным великолепием своего наряда, в окружении хоровода веселых нимф, более прелестных, нежели грации. Она подошла к рыцарю и, упав на колени, поблагодарила его, как своего освободителя.

Нимфы возложили на голову. Бертрана венок, а дама подвела к столу и села рядом. Нимфы разместились вокруг, а вошедшая в зал несметная череда слуг начала подавать изысканные яства, и непрестанно играла восхитительная музыка. Рыцарь Бертран от удивления даже не мог говорить — он мог выражать свое почтение лишь учтивыми взглядами и жестами…

Монах в ужасе,

или Конклав мертвецов

Триста с лишним лет назад, когда Крейцбергская обитель была в самом расцвете, один из живших в ней монахов, желая выяснить все о грядущей жизни у тех, чьи нетленные тела лежали на кладбище, посетил его глубокой ночью с целью провести исследование на сей страшный предмет. Когда он открыл дверь склепа, снизу ударил луч света. Полагая, что это всего лишь лампа ризничего, монах отошел за высокий алтарь и стал ждать, когда тот уйдет. Однако ризничий не появлялся; монах, устав от ожидания, в конце концов спустился по неровным ступеням, ведущим в мрачные глубины. Как только он достиг самой нижней ступени, то сразу понял, что хорошо знакомая обстановка претерпела полное превращение. Он давно привык к посещениям склепа. Посему он знал убранство сей обители мертвых так же хорошо, как свою убогую келью, и все здесь было знакомо его взору. Какой же ужас охватил его, когда он понял, что обстановка, которая всего лишь этим утром была совершенно привычной, изменилась, и вместо нее явилась какая-то новая и чудная!

Тусклый мертвенно-бледный свет наполнял вместилище тьмы, и лишь он позволял монаху видеть.

По обе стороны от него нетленные тела давным-давно похороненных братьев сидели в гробах без крышек, а их холодные лучистые глаза смотрели на него с безжизненной твердостью. Их высохшие пальцы были сцеплены на груди, а члены неподвижны. Это зрелище поразило бы самого отважного человека. Сердце монаха дрогнуло, хотя он был философом, да еще к тому же и скептиком.

В дальнем конце склепа за ветхим древним гробом, словно за столом, сидели три монаха. Это были самые старые покойники в усыпальнице, любознательный брат хорошо знал их лица. Землистый оттенок щек казался еще более резким при тусклом свете, а пустые глазницы испускали, как ему казалось, вспышки огня. Перед одним из них лежала большая раскрытая книга, а другие склонились над прогнившим столом, словно испытывая сильную боль или сосредоточенно чему-то внимая. Не было слышно ни звука — склеп был погружен в безмолвие, его жуткие обитатели неподвижны, как изваяния.

Любопытный монах охотно покинул бы ужасное помещение и вернулся в свою келью, или хотя бы закрыл глаза при виде страшного явления. Но он не мог сдвинуться с места, чувствуя, будто бы врос в пол. И хотя ему удалось обернуться, вход в склеп, к своему безграничному удивлению и испугу, он не смог найти и был не в силах понять, как отсюда выбраться. Он замер без движения. Наконец старший из сидевших за столом монахов сделал ему знак приблизиться. Неверными шагами он преодолел путь до стола и наконец предстал перед старшим, и тут же другие монахи подняли на него недвижные взгляды, от которых стыла кровь. Он не знал, что делать, и едва не лишился чувств. Казалось, Небеса покинули его за неверие. В этот миг сомнения и страха монах вспомнил о молитве и как только сотворил ее, то ощутил в себе неведомую доселе уверенность. Он взглянул на книгу перед мертвецом. Это был большой том в черном переплете с золотыми застежками. Ее название было написано сверху на каждой странице: «Liber Obidientiae».

Больше ему ничего прочитать не удалось. Тогда он посмотрел сначала в глаза того, перед кем лежала книга, а потом в глаза его собратьев. Затем он окинул взглядом остальных покойников во всех видимых сквозь мрак гробах. К нему вернулись дар речи и решимость. Он обратился к жутким созданиям, перед которыми стоял, на языке духовных пастырей.

— Pax vobiscum, — так он сказал. — Мир вам.

— Hie nulla pax, — вздохнув, ответствовал самый древний глухим дрожащим голосом. — Здесь нет мира.

Говоря это, он указал себе на грудь, и монах, бросив туда взгляд, узрел его сердце, объятое огнем, который, казалось, питается им, но его не сжигает. В испуге он отвернулся, но не прекратил своих речей.

— Pax vobiscum, in homine Domini, — сказал он вновь. — Мир вам, во имя Господне.

— Hie non pax, — послышался в ответ глухой, душераздирающий голос древнего монаха, сидевшего за столом справа. — Нет здесь мира.

Взглянув на обнаженную грудь несчастного создания, он узрел то же живое сердце, объятое пожирающим пламенем. Монах отвел взгляд и обратился к сидящему посредине.

— Pax vobiscum, in homine Domini, — продолжил он.

При этих словах тот, к которому они были обращены, поднял Голову, простер руку и, захлопнув книгу, изрек:

— Говори. Твое дело спрашивать, а мое — отвечать.

Монах почувствовал уверенность и прилив смелости.

— Кто вы? — спросил он. — Кто вы такие?

— Нам не ведомо! — был ответ. — Увы! Нам не ведомо!

— Нам не ведомо, нам не ведомо! — эхом отозвались унылые голоса обитателей склепа.

— Что вы здесь делаете? — продолжил вопрошающий.

— Мы ждем последнего дня. Страшного суда! Горе нам! Горе!

— Горе! Горе! — прозвучало со всех сторон.

Монах был в ужасе, но все же продолжил:

— Что вы содеяли, если заслужили такую судьбу? Каково ваше преступление, заслуживающее такой кары?

Как только он задал этот вопрос, земля под ним затряслась, и из ряда могил, разверзшихся внезапно у его ног, восстало множество скелетов.

— Они — наши жертвы, — ответствовал старший монах, — они пострадали от рук наших. Мы страдаем теперь, пока они покоятся в мире. И будем страдать.

— Как долго? — спросил монах.

— Веки вечные! — был ответ.

— Веки вечные, веки вечные! — замерло в склепе.

— Помилуй нас, Бог! — вот все, что смог воскликнуть монах.

Скелеты исчезли, могилы над ними сомкнулись. Старики исчезли из виду, тела упали в гробы, свет померк, и обитель смерти опять погрузилась в свою обычную тьму.

Придя в чувство, монах обнаружил, что лежит у алтаря. Брезжил весенний рассвет, и ему захотелось как можно быстрее, тайком удалиться к себе в келью из боязни, что его застанут здесь.

Впредь он избегал тщеты философии, гласит легенда, и, посвящая свое время поискам истинного знания и расширению мощи, величия и славы церкви, умер в благоухании святости и был похоронен в том самом склепе, где его тело все еще можно увидеть.

Пляска мертвецов

Много веков тому назад, если верить древней германской хронике, один престарелый бродячий волынщик обосновался в маленьком силезском городке Нейссе. Он жил добропорядочно и тихо и поначалу играл свои напевы лишь для собственного удовольствия. Но это продолжалось недолго, поскольку соседи всегда были рады послушать музыку и теплыми летними вечерами стали собираться у его дома, когда волынщик вызывал к жизни веселые звуки.

А потом мастер Виллибальд перезнакомился со всеми от мала до велика, был обласкан и стал жить в довольстве и благоденствии. Влюбленные встречались у его дома, а местные щеголи в то время посвятили своим возлюбленным много дурных стихов, на писание которых потратили немало драгоценного времени.

Они были его постоянными заказчиками на чувствительные песенки и заглушали их нежные пассажи глубокими вздохами. Пожилые горожане приглашали мастера на свои торжественные вечеринки. И ни одна невеста не считала пир по случаю бракосочетания удавшимся, если мастер Виллибальд не играл на нем свадебной пляски собственного сочинения. Для этой самой цели он придумал чувствительнейшую мелодию, сочетавшую в себе веселость и степенность, игривые мысли и меланхолические настроения, создав истинный символ семейной жизни. Славный отзвук этого напева еще можно услышать в известной старогерманской «Дедушкиной пляске», которая со времен наших родителей являлась украшением свадебного торжества и слышится порой даже в наши дни. Как только мастер Виллибальд начинал играть этот напев, самая стыдливая старая дева не отказывалась пуститься в пляс, согбенная мать семейства вновь начинала двигать потерявшими гибкость членами, а седой дедушка отплясывал вместе с с цветущими отпрысками своих детей. Казалось, этот танец и в самом деле возвращал старикам молодость, вот почему его и назвали, поначалу в шутку, а после и окончательно «Дедушкиной пляской».

С мастером Виллибальдом жил молодой художник по имени Видо. Его считали сыном или пасынком музыканта. Но искусство старика не действовало на юношу. Он оставался молчаливым и печальным при самых разудалых мелодиях, которые играл Виллибальд. А на танцах, куда его часто приглашали, он редко участвовал в общем веселье: забивался в угол и не отводит глаз от прелестнейшей блондинки, украшавшей собою зал, не смея ни обратиться к ней, ни пригласить на танец. Ее отец, бургомистр этого города, был гордым и надменным человеком, полагавшим, что его достоинство будет оскорблено, если неизвестный живописец бросит взгляд на его дочь. Но прекрасная Эмма не разделяла мнения отца: ибо девушка со всем пылом первой тайной страсти любила робкого, статного юношу. Часто, когда она понимала, что выразительные глаза Видо пытаются поймать ее взгляд, она умеряла свою живость и позволяла избраннику своего сердца без помех насладиться ее прелестными чертами. После она легко читала на просиявшем лице его красноречивую благодарность. И хотя она смущенно отворачивалась, огонь на ее щеках и искры в глазах с новой силой разжигали пламя любви и надежды в груди влюбленного.

Мастер Виллибальд давно обещал помочь томимому любовью юноше добиться предмета своей душевной страсти. То он намеревался, как кудесник прошлого, изнурить бургомистра колдовским танцем и принудить измученного человека согласиться. То, как второй Орфей, он предлагал увести милую невесту силой своей гармонии из отчего ада. Но у Видо всегда были возражения: он никогда бы не позволил, чтобы отец его возлюбленной был хоть как-то оскорблен, и надеялся добиться своего упорством и благодушием.

Виллибальд говорил ему: «Ты — полоумный, если надеешься добиться согласия богатого и гордого придурка посредством открытого и честного чувства, вроде твоей любви. Он не сдастся, если против него не пустить в ход какую-нибудь чуму египетскую. Когда Эмма станет твоей, он уже не сможет изменить случившегося и станет добрым и дружелюбным. Я корю себя за обещание ничего не делать против твоей воли, но смерть выплатит все долги, и по-своему я тебе все-таки помогу».

Бедняга Видо был не единственным, на чьем пути ставил препоны и рогатки бургомистр. Весь город питал не слишком пылкую любовь к своему градоначальнику и был рад выступить против него при любом удобном случае, поскольку тот был груб и жесток, сурово наказывал граждан за мелкие и невинные шалости, если они не покупали прощения ценой крупных штрафов и взяток. У него была привычка после ежегодной винной ярмарки в январе отнимать у людей всю выручку в свою казну, якобы для возмещения ущерба, причиненного их весельем. Однажды тиран Нейссе подверг их терпение слишком суровому испытанию и разорвал последние узы послушания притесняемых граждан. Недовольные взбунтовались, смертельно застращав своего преследователя, поскольку угрожали поджогом его дому и домам всех богачей, притеснявших их.

В этот решающий момент Видо пришел к мастеру Виллибальду и сказал ему: «Теперь, мой старый друг, настало время, когда ты можешь мне помочь своим искусством, что ты так часто предлагал сделать. Если твоя музыка на самом деле настолько могущественна, как ты говоришь, то иди и освободи бургомистра, смягчив толпу. В качестве награды он, несомненно, пообещает выполнить любую твою просьбу. Замолви тогда словечко за меня и мою любовь и потребуй мою возлюбленную Эмму в качестве награды за оказанную помощь». Волынщик рассмеялся на эту речь и ответил: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы оно не плакало». Тут он взял волынку и медленно направился на Ратушную площадь, где бунтовщики, вооруженные пиками, копьями и горящими факелами, окружили особняк досточтимого городского головы.

Мастер Виллибальд расположился у колонны и начал наигрывать «Дедушкину пляску». Едва послышались первые звуки любимого напева, как искаженные гневом лица просветлели и заулыбались, люди перестали хмуриться, копья и факелы попадали из сжатых кулаков, и разъяренные бунтари стали притопывать в такт музыке. Наконец все начали отплясывать, а площадь, еще недавно бывшая местом бунта и смуты, выглядела как полный радости танцевальный зал. Волынщик со своей волшебной волынкой шел по улицам, весь народ плясал позади, и каждый горожанин, пританцовывая, вернулся к себе в дом, который незадолго до этого покинул с совсем другими чувствами.

Бургомистр, спасенный от неизбежной опасности, не знал, как выразить свою благодарность. Он обещал мастеру Виллибальду все, что тот пожелает, хоть полсостояния. Но волынщик, смеясь, отвечал, что его запросы не так велики и что для себя он не хочет никаких мирских благ, но, поскольку его светлость бургомистр дал слово подарить ему все, что он пожелает, он со всем уважением просит отдать замуж за его Видо прекрасную Эмму. Надменный бургомистр был крайне недоволен таким предложением. Он испробовал все возможные отговорки, но, так как мастер Виллибальд постоянно напоминал ему об обещании, он сделал то, что обычно делали деспоты тех мрачных времен и что все еще практикуют тираны наших просвещенных дней, — он заявил, что оскорблено его достоинство, назвал мастера Виллибальда нарушителем спокойствия, врагом общественной безопасности и бросил его в тюрьму, чтобы там волынщик забыл обещание своего господина бургомистра.

Не удовлетворившись этим, он обвинил его в колдовстве, в попытке выдать его за того самого волынщика и крысолова из Гаммельна, который уже в то время обладал дурной славой в германских землях из-за того, что своим дьявольским искусством увел всех детей из злосчастного города.

«Единственная разница, — заявил мудрый бургомистр, — между этими двумя случаями состоит в том, что в Гаммельне он только детей заставлял плясать под свою дудку. Но здесь, похоже, под колдовским влиянием находится и стар и млад». Таким искусным обманом бургомистр отвернул от узника самые сострадательные сердца. Боязнь черной магии и пример украденных детей из Гаммельна сработали так здорово, что писцы строчили денно и нощно. Делопроизводитель уже вычислял стоимость погребального костра, пономарь просил новой веревки для устройства похоронного звона по бедному грешнику, плотники готовили помост для зрителей будущей казни, а судьи разучивали главную сцену, которую они собирались разыграть при проклятии знаменитого волынщика и крысолова. Но хотя правосудие было хитроумным, мастер Виллибальд оказался еще хитрее: ибо, от Души посмеявшись над торжественными приготовлениями своей казни, он лег на тюремный тюфяк и умер!

Незадолго до смерти он послал за любимым Видо и обратился к нему в последний раз: «Юноша, — сказал он, — ты видишь, что при твоем взгляде на мир и людей я не могу оказать тебе помощь. Я устал от ужимок, которые твоя глупость вынудила меня выделывать. Теперь ты на опыте узнал достаточно для того, чтобы понять: нельзя строить или, по крайней мере, основывать свои замыслы на доброте Человеческой природы, даже если сам ты слишком добр, чтобы полностью разувериться в доброте других. Что до меня, я не стал бы возлагать исполнение моей последней воли на тебя, если бы в этом не заключалась твоя собственная корысть. Когда я умру, внимательно проследи, чтобы мою старушку-волынку похоронили вместе со мной. Невыполнение этой просьбы не принесет тебе никакой выгоды, но то, что она ляжет в землю вместе со мной, может стать причиной твоего счастья».

Видо обещал тщательно пронаблюдать за исполнением последней воли старого друга, который вскоре закрыл свои глаза. Хотя о скоропостижной смерти мастера Виллибальда никого не оповещали, вскоре и стар и млад узнали об этом. Бургомистр был больше других доволен таким оборотом дела, ибо безразличие, с которым узник воспринял новость об устройстве погребального костра, заставило его светлость предположить, что старого волынщика в один прекрасный день могут обнаружить в тюрьме невидимым или, скорее, вообще его не найти. Или хитрый колдун при сожжении заживо может заставить сгореть вместо себя пучок соломы, к вечному позору суда Нейссе. Посему он приказал похоронить труп как можно быстрее, поскольку приговора о сожжении тела еще не вынесли. Могилу бедного Виллибальда предписали вырыть в неосвященном углу церковного кладбища, у самой стены. Тюремщик как законный наследник скончавшегося узника, проверив его пожитки, спросил, что сделать с волшебной волынкой, как с вещественным доказательством.

Присутствовавший при сем Видо только собрался высказать свою просьбу, как полный рвения бургомистр произнес приговор: «Дабы избежать любой возможной беды, сей порочный и никчемный инструмент похоронить вместе с его хозяином». И ее положили в гроб рядом с трупом, а рано утром волынку и волынщика вынесли и похоронили. Но на следующую ночь произошли странные события. Ночные сторожа на башне, согласно обычаю Того века бдящие за округой, чтобы ударить в набат в случае пожара, около полуночи увидели при свете луны, как мастер Виллибальд встал из могилы у стены церковного кладбища. Под мышкой он держал волынку и, прислонившись к высокому надгробию, на которое лила яркий свет луна, начал играть так же, как делал это, когда был жив.

Пока изумленные сторожа переглядывались, открылось множество других могил. Их обитатели-скелеты высунули голые черепа, огляделись, кивая ими в такт, после чего целиком вылезли из гробов и начали с хрустом двигать конечностями в быстром танце. Из окон церкви и дверей склепов на танцующих уставились еще и другие пустые глазницы. Костлявые руки трясли железные двери до тех пор, пока не соскочили замки и засовы, и скелеты вышли наружу, горя желанием включиться в пляску мертвецов. Теперь невесомые танцоры разгуливали по холмикам да надгробиям и кружились в веселом вальсе, так что саваны развевались на ветру вокруг бесплотных членов, до тех пор пока церковные часы не пробили двенадцать. Тогда все танцоры, большие и маленькие, вернулись в свои узкие могилы. Музыкант взял волынку под мышку и таким же образом вернулся в свой пустующий гроб. Задолго до рассвета сторожа разбудили бургомистра и с трясущимися губами и дрожащими коленями доложили ему о страшной ночной сцене. Он велел им хранить тайну и пообещал провести следующую ночь вместе с ними на башне. Тем не менее новость скоро разлетелась по городу, и к вечеру все окна и крыши в округе были усыпаны знатоками и ценителями древних искусств, которые заранее вступили в обсуждение достоверности событий, свидетелями которых они собирались стать этой ночью.

Волынщик не опоздал. При первом ударе колокола, отбивавшего одиннадцать часов, он медленно встал, прислонился к надгробию и заиграл. Зрители, казалось, только и ждали музыки, ибо при первых же ее звуках стали выбираться из могил и склепов, сквозь земляные холмики и тяжелые камни. Трупы и скелеты, в саванах и нагие, высокие и низкие, мужчины и женщины, бегали туда-сюда; кружились и вертелись вокруг музыканта, быстрее или медленнее, в зависимости от темпа, до тех пор, пока часы не пробили полночь.

Тогда танцоры и волынщик вновь удалились на покой. Живые же зрители у окон и на крышах теперь уже признали, что есть много на земле и небесах такого, что философии «не снилось». Прежде чем покинуть башню, бургомистр приказал в ту же самую ночь заточить в тюрьму художника, надеясь узнать из допроса или, возможно, подвергнув его пыткам, как избавиться от таинственной помехи в лице его отчима.

Видо не преминул напомнить бургомистру о неблагодарности по отношению к мастеру Виллибальду и подтвердил, что почивший тревожит город, лишает мертвых покоя, а живых — сна лишь потому, что получил вместо обещанной награды за освобождение бургомистра презрительный отказ и, более того, был несправедливо брошен в темницу и похоронен унизительнейшим образом.

Эта речь произвела на умы городских властей весьма глубокое впечатление.

Они тут же приказали вынуть тело мастера Виллибальда из могилы и похоронить в более приличном месте. Пономарь, дабы показать понимание случая, вынул волынку из гроба и повесил над своей кроватью. Размышлял он так: если чародей-музыкант не может не следовать своему ремеслу даже в могиле, он, на худой конец, будет не в силах играть для танцоров без инструмента. Но ночью, после того как часы пробили одиннадцать, он отчетливо услышал стук в дверь, а когда отворил ее в предвкушении выгодного дельца, то увидел похороненного мастера Виллибальда собственной персоной. «Моя волынка», — сказал тот весьма сдержанно и, пройдя мимо трясущегося пономаря, снял ее со стены. Потом вернулся к надгробию и начал играть. Горожане, приглашенные напевом, пришли, как и в предыдущую ночь, и были готовы к полночным танцам на церковном кладбище. Но на сей раз музыкант сошел с места и проследовал с многочисленной, вызывающей отвращение свитой через ворота кладбища в город. Он провел ночное шествие по всем улицам, а когда часы пробили двенадцать, все опять вернулись в свои темные обиталища.

Жители Нейссе теперь начали бояться, не могут ли ужасные ночные бродяги вскоре войти к ним в дома. Некоторые из городских заправил умоляли бургомистра успокоить чары, сдержав данное волынщику обещание. Но бургомистр не послушался, он даже сделал вид, что и Видо причастен к дьявольскому искусству старого крысолова, и добавил: «Живописец заслуживает скорее погребального костра, нежели брачного ложа». Но на следующую ночь призраки вновь вышли в город, и, хотя музыки не было слышно, можно было легко увидеть, что танцоры исполняют коленца «Дедушкиной пляски». В эту ночь они вели себя еще хуже, чем прежде. Так, мертвецы остановились у дома, в коем жила помолвленная девица, и пустились в дикий пляс вокруг тени, которая в совершенстве напоминала эту незамужнюю женщину, в чью честь они исполняли ночной свадебный танец. А днем весь город погрузился в скорбь, поскольку все девицы, чьи тени были видны танцующими с призраками, внезапно умерли. То же случилось вновь и на следующую ночь. Пляшущие скелеты вертелись перед домами, и везде, где они побывали, наутро в гробу лежала мертвая невеста.

Горожане решили больше не подвергать своих дочерей и суженых такой неотвратимой опасности. Они пригрозили бургомистру, что уведут Эмму силой и отдадут ее Видо, если он не разрешит, чтобы они сочетались браком до наступления ночи. Выбор был труден, но так как бургомистр был не в привычном для себя положении, когда можно выбирать с полной свободой, то он, как и пристало свободному человеку, свободно объявил Эмму невестой Видо.

Задолго до часа призраков гости сели за свадебный стол. Прозвучал первый удар колокола, и тотчас же послышался любимый напев хорошо знакомого свадебного танца. Напуганные до смерти гости, боявшиеся, что чары еще могут действовать, поспешили к окнам и увидели волынщика, за которым, приближаясь к дому, следовала вереница фигур в белых саванах. Он остановился у двери и заиграл, но череда призраков медленно продолжала двигаться и достигла даже праздничного зала. Тут необычно бледные гости протерли глаза и в изумлении огляделись, словно только что проснувшиеся лунатики. Свадебные гости спрятались за столы и стулья, но вскоре щеки призраков начали румяниться, а белые губы стали расцветать, словно бутоны роз. Они с радостью и изумлением смотрели друг на друга, а хорошо знакомые голоса называли имена друзей. Вскоре в них опознали ожившие трупы, ныне цветущие во всем блеске молодости и здравия: это были невесты, внезапная смерть которых наполнила скорбью весь город и которые теперь, очнувшись после колдовского сна, были приведены волшебным инструментом мастера Виллибальда из могил на веселый свадебный пир. Старик-кудесник на прощанье исполнил последнюю радостную мелодию и исчез. Больше его не видели.

Видо придерживался того мнения, что волынщик был не кто иной, как знаменитый Дух Силезских гор. Молодой художник встретил его однажды во время прогулки по холмам и добился (никогда не узнав как) его расположения. Тот обещал юноше помочь в сватовстве и сдержал слово, хотя и несколько шутливым образом.

Видо всю свою жизнь оставался любимцем Духа Гор. Он разбогател и стал известен. Его дражайшая Эмма приносила ему каждый год по милому ребенку, а покупать его картины приезжали даже из Италии и Англии. А «Пляски мертвецов», которыми гордятся города Базель, Антверпен, Дрезден, Любек и множество других городов, суть только копии или подражания подлинному произведению Видо, которое он создал в память о настоящей «Пляске мертвецов в Нейссе». Но увы, эта картина потеряна, и еще ни один собиратель живописи не нашел ее для удовольствия ценителей и пользы истории искусств.

Около 1810 года.

Вильям Гаррисон Эйнсворт

Невеста призрака

Гернсвольфский замок в конце 1655 года "Был Местом светских развлечений. Барон Гернсвольф был самым могущественным дворянином в Германии.

Его имя прославили патриотические деяния сыновей и красота единственной дочери. Поместье Гернсвольф, располагавшееся среди Черного леса, было пожаловано за верную службу одному из его предков государством и перешло вместе с другими наследными имениями семье нынешнего владельца. Это был готический особняк, возведенный согласно моде тех времен в пышном стиле и состоящий главным образом из темных извилистых коридоров и залов со сводчатыми потолками и гобеленами на стенах — величественных, но плохо приспособленных для личного удобства по причине их мрачной величины.

Темный сосновый лес окружал замок со всех сторон и придавал местности угрюмый вид, который редко оживлялся светом солнца.

Колокола замка радостно зазвонили при наступлении зимних сумерек, стража была поставлена на башнях, чтобы оповещать о приезде гостей, приглашенных разделить веселье, царящее в этих стенах. Единственной дочери барона Клотильде только что исполнилось семнадцать лет, и было приглашено блистательное общество, дабы отпраздновать ее день рождения.

Для приема многочисленных гостей были открыты большие сводчатые залы.

Вечерние забавы едва начались, когда часы на тюремной башне пробили с необычайной торжественностью, и в тот же миг в бальном зале появился высокий чужестранец, облаченный в таинственный черный костюм. Он учтиво поклонился, но к нему отнеслись с явной сдержанностью. Никто не знал, кто он такой и откуда приехал, но было очевидно, что он дворянин высшего сословия, и, хотя его появление было принято с недоверием, с ним обходились весьма уважительно. Он особо обратился к дочери барона и был так рассудителен в своих замечаниях и так тонок в своих остротах, очарователен в обращении, что быстро растревожил душу своей юной и чувствительной слушательницы. В итоге, после некоторого замешательства со стороны хозяина, который вместе с остальными гостями был не в силах относиться к чужестранцу безразлично, ему предложили остаться в замке на несколько дней, и приглашение было с радостью принято.

Глубокой ночью, когда все удалились в свои покои, было слышно, как на серой башне уныло раскачивается из стороны в сторону тяжелый колокол, хотя ни одно дуновение ветра не тревожило деревья в лесу. Многие гости, встретившись наутро за завтраком, утверждали, что слышали звуки божественной музыки, в то время как другие настаивали, что это был ужасный шум, исходивший, как казалось, из покоев, которые в то время занимал чужестранец. Однако вскоре он сам появился за столом, и, когда были упомянуты события прошедшей ночи, на его мрачном лице заиграла непонятная жуткая улыбка, затем сменившаяся глубочайшей меланхолией. Он беседовал главным образом с Клотильдой, рассказывал о различных странах, в которых побывал, о солнечных областях Италии, где сам воздух напоен благоуханием цветов, а летний ветерок вздыхает над прекрасной землей, он поведал ей о тех чудесных краях, где улыбка дня тонет в мягкой постели ночи, а великолепие небес не затмевается ни на миг. Своим рассказом он вызвал у нежной слушательницы слезы умиления, и впервые она пожалела, что находится дома.

Дни шли своим чередом, и каждый миг усиливал жар невыразимых чувств, которые разбудил в ней чужестранец. Он ни разу не говорил о любви, но Клотильда видела ее в речах, в поведении, в проникновенных нотках его голоса и убаюкивающей мягкости улыбки, а когда он обнаружил, что преуспел в расположении ее чувств по отношению к себе, на его лице на миг появилась самая что ни на есть дьявольская усмешка и вновь умерла. Когда он встречался с девушкой в присутствии ее родителей, то был почтителен и смирен, и лишь наедине с ней, во время прогулок по темной лесной чаще, снимал маску учтивого кавалера.

Когда однажды вечером он сидел с бароном в обшитой деревом библиотеке, беседа перешла на сверхъестественные силы. Чужестранец во время обсуждения оставался сдержанным, но когда барон стал насмешливо отрицать существование духов и начал в шутку их вызывать, его глаза загорелись неземным блеском, а тело, казалось, расширилось до более чем естественных размеров. Когда беседа иссякла, наступила страшная тишина, и несколько секунд спустя был слышен лишь хор небесной гармонии. Всех охватил восторг, но чужестранец был явно расстроен и мрачен. Он с состраданием взглянул на своего именитого хозяина, и нечто вроде слезы сверкнуло в его темных глазах. Через несколько секунд музыка тихо замерла вдалеке и все стало безмолвно, как и прежде. Барон вскоре покинул комнату, и почти тотчас же за ним последовал чужестранец. Прошло совсем немного времени, и вдруг послышались ужасные крики: так кричит человек в предсмертных муках. А затем барона нашли мертвым, распростертым в коридоре. Его тело было скручено болью, а на почерневшем горле виднелись следы человеческих рук. Тут же подняли тревогу, замок обыскали от подвала до чердака, но чужестранца больше никто не видел. Тело барона предали земле, а об ужасном случае вспоминали лишь как о чем-то, бывшем давным-давно.

После исчезновения чужестранца, который действительно очаровал ее, настроение хрупкой Клотильды явно изменилось. Она полюбила гулять ранним утром и поздним вечером по тропинкам, по которым часто ходил он, вспоминая его последние слова, представляла его милую улыбку и заканчивала прогулку на том месте, где однажды она беседовала с ним о любви. Клотильда избегала общества и, похоже, была счастлива лишь тогда, когда оставалась одна в своей комнате. Тогда она и давала выход своей печали в слезах, а любовь, которую девичья гордость благопристойно скрывала на людях, вырывалась наружу в часы одиночества. Так прекрасна и в то же время так смиренна была прелестная девушка, что она уже казалась ангелом, освободившимся от пут этого мира и готовившимся к полету на небеса.

Одним летним вечером она добрела до укромного уголка, который выбрала в качестве любимого места уединения, и тут чья-то медленная поступь послышалась позади. Клотильда улыбнулась и, к своему безграничному удивлению, увидела чужестранца. Он радостно подошел к ней, и завязалась оживленная беседа.

— Вы покинули меня, — воскликнула восхищенная девушка, — и я подумала, что все радости жизни ушли от меня навсегда. Но вы вернулись — и разве мы не будем опять счастливы?

— Счастливы, — ответил чужестранец с неожиданным презрением. — Могу ли я снова быть счастлив… могу ли… но простите мое волнение, любовь моя, его извиняет лишь удовольствие, которое я испытываю от нашей встречи. О! Я должен вам многое рассказать. Да! И многое услышать в ответ. Не так ли, моя милая? Скажите мне искренне, были ли вы счастливы в мое отсутствие? Нет! Я вижу в запавших глазах и на бледных щеках, что бедный скиталец добился, по крайней мере, хоть легкого интереса в сердце своей возлюбленной. Я побывал в других странах, повидал многие народы. Встречался с женщинами, красивыми и изысканными, но нашел лишь одного ангела, и он здесь, передо мной. Примите это простое выражение страсти, драгоценная моя, — продолжил чужестранец, срывая цветок шиповника. — Он прекрасен, как и дикие цветы, что вплетены в твои волосы, и прёлестен, как любовь, что я дарю тебе.

— Он действительно прелестен, — ответила Клотильда, — но его красота увянет с наступлением ночи. Он прекрасен, но недолговечен, как и любовь, питаемая мужчиной. Пусть не он будет символом твоей привязанности. Принеси мне нежное неувядающее растение, прелестный цветок, что цветет круглый год. И я скажу, когда вплету его себе в волосы: «Фиалки отцвели и умерли… розы распустились и увяли, но оно по-прежнему молодо, и такова любовь моего скитальца». Друг сердца моего! Ты не оставишь меня. Я живу лишь тобой, ты — мои надежды, мои мысли, само мое существование, и, если я потеряю тебя, я потеряю все — я буду лишь одиноким диким цветком в многообразии природы, пока ты не пересадишь меня в более плодородную почву. И можешь ли ты теперь разбить любящее сердце, которое первый научил гореть огнем страсти?

— Не говори так, — возразил чужестранец. — Моя душа разрывается от твоих слов. Брось меня… забудь меня… избегай меня вечно… или последует твоя гибель. Я есть создание, покинутое Богом и людьми… И если б ты увидала иссушенное сердце, что едва бьется в этом движущемся скоплении уродства, ты бы убежала от меня, как от гадюки, попавшейся на пути. Вот мое сердце, любовь моя, чувствуешь, как оно холодно, оно не бьется, дабы не выдать своих чувств. Ибо остыло и умерло, как умерли друзья, которых я когда-либо знал.

— Любимый, ты несчастен, и твоя бедная Клотильда останется, чтобы поддержать тебя. Не думай, что я могу покинуть тебя в невзгодах. Нет! Я буду скитаться с тобой по всему свету, если захочешь, буду твоей служанкой, твоей рабыней. Я защищу тебя от ночных ветров, чтобы они не тревожили твою непокрытую голову. Я укрою тебя от окружающих вихрей. И хотя холодный мир может предать твое имя презрению… хотя друзья могут отказаться от тебя, а сподвижники сгнить в могиле, останется любящее сердце, по-прежнему благословляющее тебя.

Она умолкла. Ее голубые глаза были полны слез, когда она со страстью повернулась к чужестранцу. Он уклонился от взгляда, а по его изящному лицу пробежала презрительная усмешка самой темной, самой смертельной злобы. Через мгновение это выражение исчезло. В неподвижных, остекленевших глазах опять появился мертвенный холод, он повернулся к своей спутнице.

— Час заката, — воскликнул он. — Нежный, прекрасный час, когда сердца влюбленных счастливы, а природа улыбается их чувствам. Но мне она больше не улыбнется… когда наступит завтра, я буду далеко, очень далеко от дома моей возлюбленной, от мест, куда мое сердце положено, как в гробницу. Но должен ли я оставить тебя, прелестнейший цветок, чтобы стать забавой урагана, добычей горного обвала?

— Нет, мы не расстанемся, — ответила пылкая девушка. — Куда пойдешь ты, туда пойду и я. Твой дом станет моим домом. И твой бог станет моим богом.

— Поклянись, поклянись же, — вскричал чужестранец, грубо схватив ее за рукав. — Поклянись страшной клятвой, которую я произнесу.

Затем он поставил ее на колени и, грозя правой рукой небесам, откинул назад свои пряди цвета воронова крыла и стал призывать страшные кары с отвратительной улыбкой воплощенного демона.

— Да явятся тебе проклятья оскорбленного Бога, — воскликнул он, — пристанут к тебе навсегда… в бурю и штиль, днем и ночью, в болезни и печали, в жизни и смерти, если нарушишь ты данный здесь обет быть моей. Да завоют у тебя в ушах жутким демоническим хором темные духи осужденных… да замучит твою грудь неугасимым огнем ада отчаяние! Да будет твоя душа, как гниющий лепрозорий, где Призрак былой радости сидит, как в могиле, где стоглавый червь не умирает… где огонь не гаснет. Да властвует над тобой дух зла и да воскликнет он, когда пройдешь мимо: «СЕ ПОКИНУТАЯ БОГОМ И ЛЮДЬМИ!» Да явятся тебе ночью страшные привидения, да падут любимые друзья в могилу, проклиная тебя последним вздохом. Да будет все самое ужасное в человеческой природе, более жуткое, чем может описать язык или вымолвить уста, да будет сие твоей вечной долей, если нарушишь ты данную клятву.

Он умолк… Едва понимая, что делает, испуганная девушка приняла ужасную клятву и пообещала вечно быть верной тому, кто стал ее господином.

— Духи проклятых, благодарю вас за помощь! — вскричал чужестранец. — Я добился своей прекрасной невесты. Она моя… моя навеки… Да, мои теперь и тело твое, и душа, в жизни мои и в смерти мои. Зачем плакать, моя дорогая, рока не прошел медовый месяц? Что ж, у тебя в самом деле есть причина для слез. Но когда мы встретимся снова, мы встретимся, чтобы подписать брачный договор.

Затем он запечатлел на щеке юной невесты холодный поцелуй и, смягчив ужасное выражение лица, попросил ее встретиться с ним завтра в восемь часов вечера в часовне Гернсвольфского замка. Она обернулась к нему с пылающим взором, словно моля о защите от него самого, но чужестранец уже исчез.

Когда Клотильда вошла в замок, все заметили, что она погружена в глубочайшую меланхолию. Родные тщетно пытались установить причину ее тревоги. Но страшная клятва полностью лишила ее сил, и она боялась выдать себя даже голосом или малейшим изменением в выражении лица. Когда вечер подошел к концу, семья удалилась в свои спальни. Но Клотильда, не будучи в силах заснуть, попросила оставить ее одну в библиотеке, примыкающей к ее покоям.

Была глухая полночь. Все в доме давным-давно удалились почивать, и только раздавался тоскливый вой сторожевой собаки, лающей на ущербную луну. Клотильда оставалась в библиотеке в состоянии глубокой задумчивости. Лампа, горевшая на столе, за которым она сидела, потухла, и дальний угол комнаты был уже почти невидим. Часы замка пробили двенадцать, и звук мрачно отозвался эхом в торжественной тишине ночи. Внезапно у дубовой двери в торце библиотеки мягко повернулась ручка, и бескровный призрак, облаченный в могильное одеяние, медленно вошел внутрь. Ни один звук не извещал о его приближении, он бесшумными шагами двигался к столу, за которым сидела девушка. Клотильда ничего не замечала до тех пор, пока не почувствовала, как ее схватила мертвенно-холодная рука, и не услышала голос, шепчущий ей в ухо: «Клотильда». Рядом с ней стоял темный призрак.

Взгляд Клотильды был прикован, словно по волшебству, к призраку, который медленно снял скрывавшие его одежды, и стали видны пустые глазницы и скелет ее отца. Казалось, он посмотрел на нее с сожалением и раскаянием, а затем воскликнул:

— Клотильда, платья и слуги готовы, церковный колокол уже пробил, а священник стоит у алтаря. Но где же невеста? Для нее уготовано место в могиле, и завтра она пребудет там со мной.

— Завтра? — пробормотала обезумевшая девушка.

— Наш брак ознаменуют духи ада, и завтра же узы будут сняты.

Образ стал медленно удаляться и вскоре растворился во мраке.

Настало утро… затем вечер. И когда часы в зале пробили восемь, Клотильда уже шла к часовне. Вечер был темным и угрюмым, плотные слои сумрачных облаков неслись по небесной тверди, а рев зимнего ветра ужасным эхом отражался от леса. Она достигла назначенного места. Внутри находился кто-то, ожидавший ее… Он приблизился… и стали видны черты чужестранца.

— Ну хорошо, моя невестушка! — воскликнул он с усмешкой. — Хорошо же отплачу я за твою любовь! Иди за мной.

Они молча прошли вдвоем по петляющим проходам часовни, пока не достигли примыкающего к ней кладбища. Здесь они на мгновение остановились, и чужестранец мягко произнес:

— Еще один час — и борьба завершится. Но, однако, это сердце воплощенной злобы может чувствовать возвышенные чувства, когда могиле придают такую молодость, такую чистоту духа… Но так должно быть… так должно быть, — продолжил он, в то время как воспоминания о былой любви промелькнули у нее в памяти. — Ибо этого захотел демон, которому я повинуюсь. Бедная девочка, я действительно веду тебя на наше венчание. Но священником будет смерть, твоими родителями — рассыпавшиеся скелеты, гниющие вокруг, а освидетельствуют союз ленивые черви, что пируют на хрупких костях мертвецов. Пойдем, моя невестушка, священнику не терпится увидеть жертву.

Пока они шли, тусклый голубой огонек стал быстро двигаться перед ними и осветил на краю кладбища ворота склепа. Он был открыт, и они молча вошли внутрь. Голодный ветер носился по печальному обиталищу мертвых. С обеих сторон были навалены обломки развалившихся гробов, постепенно оседавшие на влажную землю.

При каждом шаге они наступали на мертвое тело, и побелевшие кости хрустели у них под ногами. Посередине склепа возвышалась груда незахороненных скелетов, на которой восседала ужасная, даже для мрачнейшего воображения, фигура. Когда они приблизились к ней, обширный склеп огласился адским смехом, и каждый рассыпавшийся труп, казалось, ожил. Чужестранец остановился, а когда он схватил свою жертву за руку, из его сердца вырвался один вздох… в глазах блеснула лишь одна слеза. Но это длилось лишь миг. Жуткая фигура нахмурилась, видя его нерешительность, и махнула изможденной рукой.

Чужестранец начал действо. Он описал в воздухе некие таинственные круги, произнес магические слова и замолчал, будто охваченный ужасом.

Внезапно он возвысил голос и неистово воскликнул:

— Супруга Духа тьмы, у тебя есть несколько мгновений, чтобы узнать, кому ты предаешь себя. Я есть неумирающий дух того несчастного, который проклял своего Спасителя на кресте. Он взглянул на меня в последний час своего бытия, и этот взгляд еще не пришел, ибо я проклят на всей земле.

Я навечно приговорен к аду! И должен угождать вкусу своего хозяина до тех пор, пока мир не свернется, как свиток, а небеса и земля не прейдут.

Я есмь тот, о ком ты, возможно, читала и о чьих подвигах ты, возможно, слышала. Мой хозяин осудил меня на совращение миллиона душ — и лишь тогда мое наказание завершится, и я смогу познать отдых в могиле. Ты есть тысячная душа, которую я погубил. Я увидел тебя в твой час чистоты и сразу отметил тебя. Твоего отца я убил за его опрометчивость и позволил предупредить тебя о твоем уделе. Но я не обманулся в твоей наивности. Ха!

Чары действуют великолепно, и вскоре ты увидишь, моя милая, с кем связала свою бессмертную душу, ибо, пока в природе сменяют друг друга времена года… пока сверкает молния и гремит гром, твое наказание будет вечным.

Посмотри вниз — и увидишь, на что ты обречена!

Она посмотрела туда: пол раскололся по тысяче различных линий, земля разверзлась, и послышался рев могучих вод. Океан расплавленного огня пылал в пропасти под ней и вместе с криками проклятых и победными кличами демонов являл собой вид более ужасный, чем можно себе вообразить. Десять миллионов душ корчились в горящем пламени, а когда кипящие валы бросали их на несокрушимые черные скалы, они от отчаяния разражались богохульствами. И эхо громом проносилось над волнами. Чужестранец бросился к своей жертве. Какой-то миг он держал ее над пылающей бездной, потом с любовью взглянул ей в лицо и заплакал, как ребенок. Но это была лишь мгновенная слабость. Он вновь сжал ее в своих объятиях, а затем в ярости оттолкнул от себя. А когда ее последний прощальный взгляд коснулся его лица, он громко возопил:

— Не мое преступление, но религия, что исповедуешь. Ибо разве не сказано, что в вечности есть огонь для нечистых душ, и разве ты не подвергнешься его мукам?

Бедная девушка не слышала криков богохульника. Ее хрупкое тело летело со скалы на скалу, над волнами, над пеной. Когда она упала, океан взбудоражится, словно давняя мечта заполучить ее душу нашла свое исполнение. А когда она погрузилась в пучину пылающей преисподней, десять тысяч голосов зазвучали из бездонной пропасти:

— Дух зла! Здесь, в самом деле, вечные муки, приготовленные для тебя.

Ибо червь не умирает, и огонь не угасает.

Рафаэль

Волшебные часы

Стояло лето 1793 года, был славный вечер — небо и облака слились в однородный великолепный поток. Сияние небес отражалось на широкой груди Заале — реки, что, протекая мимо Йены, ниже впадает в Эльбу, которая несет воды дальше и в конце концов теряется в Северном море.

На берегу, не более чем в миле от Йены, сидели два человека, наслаждаясь прелестной прохладой. Их одежда была весьма примечательна и вполне говорила об их занятиях. Собольи воротники и шапочки из черного бархата, длинные волосы, ниспадающие на плечи и спины, и шпаги на правом боку показывали, что эти двое — студенты Йенского университета.

— Такой вечер, — сказал старший юноша, обращаясь к товарищу, — а ты здесь? Фирза должна быть весьма обязана тебе за твое внимание. Тоже мне, возлюбленный!

— Фирза уехала с матерью в Карлсбад, — ответил его товарищ. — Так что можешь умерить свое, удивление.

— Tag далеко, что я удивляюсь еще больше. Истинному влюбленному неведомы понятия пространства. В Карлсбад! Да это же не дальше, чем… Смотри! Кто это к нам пожаловал?

Пока они говорили, к ним приблизился маленький старичок в одеянии из коричневой саржи, которое наверняка уже немало ему послужило. На нем была конусообразная шляпа, а в руке — старинная трость с золотым набалдашником. Черты лица выдавали почтенный возраст. Но его тело, хотя и весьма худощавое, явно было крепким и здоровым. Глаза были необычайно большими и яркими, а волосы, не соответствуя в некотором отношении остальному виду, выбивались из-под высокой шляпы черными с проседью патлами.

— Добрый вам вечер, судари, — произнес старичок с очень вежливым поклоном, подходя к студентам.

Они ответили приветствием с сомнительной почтительностью, обычной при встречах с незнакомцами, чей вид вызывает желание избежать с ними более близких отношений. Старик, казалось, не заметил холодности их приветствия и продолжил:

— Что вы думаете вот об этом? — И он достал из кармана золотые, богато гравированные часы, усыпанные бриллиантами.

Студенты насладились великолепной драгоценностью и по очереди восхитились красотой работы и дороговизной материалов. Старший, однако, заметил про себя, что невозможно удержаться от подозрительных взглядов на человека, чья внешность слишком мало соответствует обладанию таким ценным сокровищем.

«Он наверняка вор и украл эти часы, — подумал студент-скептик. — Надо к нему присмотреться поближе».

Когда он вновь посмотрел на незнакомца, то встретил его взгляд и почувствовал в нем, сам не зная почему, что-то устрашающее. Он отвернулся и отошел qt товарища на несколько шагов.

«Я бы отдал, — подумал он, — мой фолиант Платона со всеми старыми маргиналиями Блюндердрунка, лишь бы узнать, кто этот старик, чей взгляд меня так пугает, и большими, как у гиены, глазами, что пронизывают насквозь, как вспышка молнии. Он кажется всему свету бродячим шарлатаном в дырявом плаще и остроконечной шляпе, но, однако, обладает часами, достойными императора, и разговаривает с двумя студентами, словно они его собутыльники».

По возвращении на то место, где он оставил друга, он обнаружил, что тот все еще восхищается часами. Старик стоял рядом, его огромные глаза были прикованы к студенту, и нечто неуловимое (но не улыбка) блуждало на желтоватом морщинистом лице.

— Вам, похоже, нравятся мои часы, — сказал старичок Феофану Гушту, тому студенту, который продолжал разглядывать прекрасную безделушку. — Вероятно, вам хотелось бы владеть ими?

— Владеть ими! — воскликнул Феофан. — Да вы шутите! — А сам подумал: «Что за чудный подарок был бы для Фирзы в день свадьбы».

— Да, — ответил старик, — владеть… Сам я хочу расстаться с ними. И что вы за них предложите?

— Действительно, что можно предложить?

Словно я могу позволить себе приобрести их. В нашем университете нет ни одного студента, который бы рискнул предложить цену за такое сокровище.

— Значит, вы не приобретаете мои часы?

Феофан, отчасти скорбно, покачал головой.

— А вы, сударь? — обратился он к другому студенту.

— Нет, — последовал краткий отказ.

— Но, — сказал старик, вновь обращаясь к Феофану, — если б я предложил вам эти часы… в качестве подарка… вы бы, вероятно, не отказались?

— Вероятно, нет. Вы же не положите их просто мне в карман. Но мы не любим шутить с незнакомыми людьми.

— Я редко шучу, — ответил старик. — Те же, с кем я шучу, редко отвечают мне тем же. Но только скажите — и часы ваши.

— Вы в самом деле, — воскликнул Феофан дрожащим от радостного удивления голосом, — вы в самом деле так говорите! О Боже!.. Что я… как я могу вас отблагодарить?

— Неважно, — сказал старик, — не стоит благодарностей. Есть, однако, одно условие, прилагаемое к этому дару.

— Условие… какое?

Старший студент потянул Феофана за рукав.

— Не принимай от него подарков, — прошептал он. — Пойдем, я весьма в нем не уверен. — И он пошел прочь.

— Подожди чуть-чуть, Яне, — сказал Феофан, но его товарищ продолжал идти. Феофан был в нерешительности, следовать за ним или нет. Но он посмотрел на часы, подумал о Фирзе и остался.

— Если вы получите эту безделушку, вам придется выполнить условие, которое выполняли и другие, кто ею владел. Вам придется целый год заводить эти часы каждый вечер перед закатом солнца.

Студент рассмеялся:

— Действительно, трудное условие… давайте мне часы.

— Или, — продолжил старик, не обращая внимания на то, что его перебили, — если вы не выполните это условие, вы умрете в течение шести часов после их остановки. Если их не завести, они остановятся на закате.

— Мне это условие не нравится, — сказал Феофан. — Потерпите… я должен обдумать ваше предложение.

Он так и сделает. Он подумал о легкости, с какой можно избежать возможной беды, подумал о красоте часов… Сверх того, он подумал о Фирзе и дне свадьбы.

«Тьфу! Да что же я медлю», — сказал он сам себе, а потом обратился к старику:

— Давайте часы — я согласен.

— Помните же: вы должны заводить их до заката целый год или вы умрете в течение шести часов.

— Вы уже это сказали, а я рад и благодарен вам.

— Поблагодарите меня в конце года, если сможете, — ответил старик, прощайте.

— Прощайте! Не сомневаюсь, что в конце семестра смогу произносить благодарности.

Феофан был удивлен, когда, произнеся эти слова, заметил, что старик исчез.

— Будь он кто угодно, я его не боюсь, — сказал он. — Я знаю договор, согласно которому получил этот подарок. Какой же дурак Янус Гервест, что так грубо отказался от предложения!

И он пошел домой. Дома в Йене он положил часы рядом с собой, зажег лампу, открыл фолиант Платона (с маргиналиями Блюндердрунка), принадлежащий его другу, и попробовал заняться «Пиром». Но через десять минут он с нетерпением закрыл книгу, поскольку его возбужденный ум не переваривал философского угощения. И он направился в сад, куда выходили окна его комнаты, чтобы там обдумывать события сегодняшнего вечера и со страстностью влюбленного повторять и благословлять имя его Фирзы.

Время шло, и часы постоянно заводились. Любовь улыбалась юноше, ибо Фирза не была жестока. Наш студент возобновил свои занятия и в должное время стал считаться одним из наиболее обещающих студентов всего Йенского университета.

Но, как мы уже заметили, время бежало. И наступил канун того счастливого дня, который должен был вручить Феофану его цветущую невесту и которого он ожидал с таким радостным предвкушением. Феофан распрощался с большинством своих однокашников и с учеными профессорами, чьи лекции он посещал с немалой для себя пользой. Было чудесное утро, и он размышлял о том, как провести этот день. Любой догадался бы, как решить эту проблему. Он пойдет навестит Фирзу.

Он соответствующим образом нарядился и вскоре стоял у калитки сада Давида Ангерштелля. Узкая тропинка, посыпанная галькой, пересекала сад и упиралась в дом — старое причудливое черно-белое здание с неуклюже нависающими верхними этажами, занимавшими площадь почти вдвое больше первого. Множество круглых, пузатых горшков с цветами выстроились по обе стороны от двери. Створка в одном окне была приоткрыта, чтобы в комнату проникал легкий ветерок, овевающий клумбы. У окна сидела девушка — красивая, с осиной талией, скромным, умным личиком, светлыми вьющимися волосами и голубыми, будто тайком смеющимися глазами. Можете быть уверены, что эти голубые глаза заметили приближение возлюбленного. Через мгновение он был рядом с ней и горячо целовал нежные белые ручки, которые, казалось, таяли от его прикосновений.

Влюбленные встретились со всей доверчивой нежностью взаимного чувства. Счастливые смертные! Мгновения летели быстро… быстро… так быстро, что… Но всему свое время.

Они вышли в сад, ибо благоразумные родители Фирзы не выказывали намерения прерывать их беседу иначе, как просто радушным приветствием их будущего зятя. Вечер был насыщен спокойствием — тем обильным тихим сиянием, что возвышает и очищает счастье, а печаль лишает половины ее горечи.

Им нужно было многое сказать друг другу, но красноречие, похоже, исчезло под наплывом чувств, которые выражали их взгляды.

Феофан и Фирза гуляли, переглядывались и шептались… гуляли, переглядывались и шептались снова и снова… и время шло слишком тихо, чтобы заметить его движение. Девушка посмотрела на небо.

— Как прекрасен закат, — сказала она.

— Закат! — эхом отозвался Феофан с таким неистовством, которое испугало его спутницу. — Закат! Тогда я пропал! И мы встретились в последний раз, Фирза.

— Дорогой Феофан, — ответила дрожащая девушка, — зачем ты меня так пугаешь? В последний раз! О нет, не может быть. Что! Кто тебя отсюда гонит?

— Гонит та, которой должно повиноваться… Но шесть коротких часов… а потом, Фирза, вспомнишь ли ты обо мне хоть раз?

Она молчала… не двигалась: она без чувств лежала в его объятиях, бледная и холодная, как мраморная статуя, прекрасная, как мечта скульптора. Феофан быстро отнес ее в дом, положил на диван и позвал на помощь. Он прислушался и услышал приближающиеся шаги… прижался губами к ее холодному лбу и, выпрыгнув из окна, пересек сад, а через десять минут уже был во мраке леса или, скорее, зарослей кустарника в нескольких милях от Йены.

Объятый страстной печалью, возбуждавшей его кровь и стучавшей в висках, Феофан бросился на поросший травой холм и пролежал там некоторое время в том оцепенении чувства, при котором ум, притупленный внезапно обрушившейся бедой, отказывается думать об ужасе того, что предстоит, и ошеломленный издевкой передышки ждет почти бессознательно свершения нависшей угрозы.

Феофана вывел из забытья звук дождя, падавшего на него крупными каплями. Он огляделся и увидел, что находится почти в полной темноте. Затянутое пеленой небо, воющий голос ветра, гудящего в деревьях и раскачивающего их верхушки, предвещал приближение грозы. И наконец, она обрушилась на него со всей своей яростью! Феофан приветствовал это безумие, ибо сердце любит то, что подобно ему самому, а его было почти разбито болью. Он встал и закричал на разгневавшуюся стихию! Он замолчал и прислушался, ибо подумал, что кто-то ответил. Он крикнул вновь, но на сей раз среди воя бури он действительно услышал ответный крик! Было нечто странное в голосе, который слышался сквозь громыхание грозы. Снова и снова повторялось то же самое, а однажды крик, казалось, перешел в демонический смех. Кровь застыла у Феофана в жилах, а его отчаяние сменилось глубоким, полным страха и напряжения вниманием.

Буря внезапно стихла. Гром замирал вдали слабыми стонами, а вспышки молний стали менее частыми и яркими. Последняя из них открыла Феофану, что он не один. На расстоянии вытянутой руки стоял, опираясь на трость с золотым набалдашником, маленький старичок в конусообразной шляпе. Феофан мгновенно и без труда узнал пылающие ярким светом большие глаза незнакомца.

Когда вспышка погасла, оба остались в темноте, и Феофан с трудом мог различить очертания своего спутника.

Молчание затягивалось.

— Вы помните меня? — наконец спросил таинственный незнакомец.

— Конечно, — ответил студент.

— Хорошо… Я думал, может, вы забыли… У разума короткая память. Но, вероятно, вы не стремитесь им обладать.

— Вам, по крайней мере, должно быть известно, что на это я и не притязал, иначе не был бы таким простофилей.

— Лучше сказать, что приняли соглашение, нарушили его со своей стороны и теперь сердитесь, что вас вроде как вызвали для наказания. Который час?

— Не знаю… осталось немного.

— Она знает об этом? Вы знаете, о ком я говорю.

— Старик! — неистово воскликнул Феофан. — Убирайся прочь! Я нарушил договор… знаю. Я должен быть наказан… Об этом мне тоже известно, и я готов. Но мой час еще не пробил: не мучай меня, оставь. Я буду ждать свою судьбу один.

— Хорошо… я могу сделать скидку. Вы несколько вспыльчивы по отношению к своим друзьям. Но мы на это посмотрим сквозь пальцы. Теперь предположите, что наказание, которое вы заслужили, может быть отсрочено.

Студент ответил недоверчиво-презрительным взглядом.

— Я смотрю, вы скептически настроены, — продолжил старик. — Но рассудите. Вы молоды, деятельны, одарены прекрасной душой и телом…

— Что мне до этого? Более того, что мне до этого сейчас?

— Много чего, но не перебивайте меня. Вы любите, и вы любимы…

— Говорю вам снова: замолчите и убирайтесь к… дьяволу!

— Но не сию минуту! Вы все об этом «сейчас»… А кем станете вы, кем станет Фирза Ангерштелль завтра?

Терпение студента лопнуло. Он бросился на старика, намереваясь повалить того на землю.

Он мог бы с таким же успехом поупражняться с одним из низкорослых дубов, растущих неподалеку. Старик не сдвинулся с места… ни на йоту.

— Вы напрасно себя утомляете, мой друг, — сказал он. — Теперь мы, если вам угодно, перейдем к делу. Вы, конечно же, хотите освободиться от наказания за вашу небрежность?

— Возможно.

— Вы даже хотели бы, чтобы жребий пал на кого-нибудь другого, а не на вас?

Студент задумался.

— Нет. Я рад принять наказание за собственную глупость. И все же… О Фирза! — От душевной боли он застонал.

— Что! С вашими-то преимуществами! Вашими видами на будущее!.. Вы могли бы обеспечить себе счастливую жизнь… и более того, это счастье вы могли бы подарить и Фирзе… Со всем этим, что у вас имеется, вы предпочитаете смерть жизни? Как много существует старых, бесполезных людишек, на которых может упасть жребий, и они с радостью примут судьбу, при одной мысли о которой вы дрожите.

— Погодите… если я приму ваше предложение, как решится жребий?.. Кому я должен передать свое наказание?

— Принимайте… ваш срок продлится на двадцать четыре часа. Пошлите часы на продажу золотых дел мастеру Адриану Венцелю. Если за это время он избавится от них, покупатель займет ваше место, и вы будете свободны. Но решайтесь быстрее, у меня время ограничено, ваше, должно быть, тоже… если вы не согласитесь на мои условия.

— Но кто вы такой, что вам дана власть над жизнью и смертью… над приговором и освобождением?

— Не стремитесь узнать то, что вас не касается. Еще раз спрашиваю: вы согласны?

— Во-первых, скажите мне, зачем вы предлагаете мне это?

— Зачем?.. Ни за чем. Я по природе сострадателен. Но решайтесь… Вон там, на ветке, дрожит листок, через миг он упадет. Если он достигнет земли до того, как вы определитесь… Прощайте!

Листок упал с дерева.

— Согласен! — воскликнул студент. Он поискал глазами старика, но обнаружил, что он один. В тот же миг у него в ушах зазвучал полночный звон, потом затих… Прошел час — а он жив!

Около полудня следующего дня золотых дел мастер Адриан Венцель продал какому-то покупателю самые прекрасные часы в Йене. Завершив сделку, он тотчас же отправился домой к Феофану Гушту.

— Ну как, продали мои часы?

— Да… вот деньги, сударь.

— Очень хорошо, это ваша доля.

Венцель ушел, а вскоре Феофан направится к дому Ангерштелля, размышляя, как его примут и что он может предложить в качестве оправдания своему вчерашнему поведению.

К своему удовлетворению решив этот запутанный вопрос по дороге, он достиг садовой калитки. Он помедлил… ему поочередно становилось то жарко, то холодно… его сердце неистово билось. Наконец, сделав решительную попытку овладеть собой, он вошел.

У того же окна, в той же позе, как и накануне, сидела Фирза Ангерштелль. Но вчера Фирза цвела, улыбалась и радовалась, а сегодня была бледна и болезненна, она представляла собой образ безнадежной печали, как роза, сорванная чьей-то грубой рукой со стебля. Кровь у Феофана похолодела. Он приблизился и уже ступил на крыльцо, когда Фирза его увидела. С громким криком она упала со стула. Он бросился в комнату и поднял ее.

Она пришла в себя… она заговорила с ним. Она укоряла его за вчерашний вечер. Он выслушал ее и рассказал лишь то из истории с часами, что относилось к их приобретению и прилагаемому условию. Он утверждал, что это была лишь шутка дарителя: ведь он нарушил условие, а все еще жив.

Они удивлялись — он притворно, а она по-настоящему, — что кто-то согласился расстаться с такой ценной вещью ради праздного наслаждения, испытываемого от запугивания обладателя часов. Однако любовь необычайно доверчива. Объяснение Феофана было принято, и они помирились.

Влюбленные беседовали с четверть часа, когда Фирза неожиданно вновь вернулась к теме часов.

— Странно, — сказала она, — я тоже имею отношение к часам, похожим на твои.

— Как… каким образом?

— Прошлой ночью мне не спалось… из-за твоей недоброты, Феофан…

Феофан поспешил возобновить свои обеты и мольбы.

— О, хорошо! Ты же знаешь, что я тебя простила… Но когда я просто лежала в кровати, меня стала преследовать мысль о часах, которые ты описывал. Как и почему, я не знаю. Она преследовала меня всю ночь, а когда я встала сегодня утром, она по-прежнему не исчезала.

— Что же дальше, дорогая Фирза? — спросил встревоженный студент.

— Слушай и услышишь. Для того чтобы избавиться от этой беспокойной гостьи, я вышла на прогулку. Я не пробыла вне дома и двух минут, как увидела часы — точную копию моих воображаемых часов.

— Где… где ты их видела?

— У нашего соседа Адриана Венцеля.

— И… ты… ты… — Слова почти душили его.

— Я была движима каким-то необъяснимым побуждением… приобрести эти часы. Хотя мне не нужна была эта драгоценность.

— Нет… нет! — воскликнул в муке студент. — Ты не могла этого сделать! — Он встал и отвернулся. Это стоило ему усилий больших, чем он мог ожидать найти в себе. Казалось, что страдание чересчур сильно, чересчур сверхчеловечна беда, чтобы сопровождаться выражением обычных чувств. Он смертельно побледнел… Но его взгляд оставался тверд, и дрожи не было и в помине.

— Феофан, — спросила возлюбленная, — что тебя беспокоит? И почему то, что я рассказала, так страшно на тебя подействовало? Я…

— Ничего… ничего, моя дорогая Фирза. Я вернусь через минуту и скажу тебе, почему я показался таким взволнованным. Я не совсем в себе… я скоро вернусь. Я лишь прогуляюсь по переулку и подышу свежим ветерком, дующим с реки.

Он оставил ее и вышел в сад.

«Я не мог, — произнес он про себя, — сказать ей, что она убита… и к тому же мною!»

Он продолжал быстро идти без всякой цели, едва зная, куда направляет свои стопы. Он прошел по дороге, ведущей от дома Ангерштелля, в том глубоком отчаянии, которое порой обманывает нас внешним спокойствием. У него не было четкого представления о беде, которую он принес Фирзе, — будто он почти забыл об этом. Его неотвязно преследовало смутное восприятие смерти, связанное неким невразумительным образом с ним самим. Забытье, в котором он пребывал, было так сильно, что к нему пришлось обратиться дважды, прежде чем он расслышал вопрос.

— Сколько сейчас времени?

Феофан оглянулся и встретился с таящим в себе страшный смех взглядом дарителя роковых часов. Студент собрался было заговорить, но старик опередил его.

— У меня нет времени слушать ваши жалобы: вы знаете, что вы навлекли на себя. Если вы хотите избежать несчастья и спасти Фирзу, я скажу вам, как это сделать.

Он что-то зашептал студенту на ухо. Последний вмиг побледнел, но тут же пришел в себя.

— Она будет в безопасности, если я приму ваши условия? — спросил он. — Теперь уж никаких увиливаний: я узнал, с кем имею дело.

— Соглашайтесь с тем, что я сказал, и приносите часы сюда в течение получаса; тогда она будет освобождена от своей судьбы. Она будет ваша, и…

— Не обещайте больше ничего или давайте обещания тем, кто их ценит. Поклянитесь, что она будет в безопасности! Я не прошу о большем… не желаю на свете ничего большего.

— Поклясться! — повторил старик. — Но чем поклясться, позвольте вас спросить? Но я обещаю… Уходите и принесите часы. Помните: полчаса. Так послушайте! Вы принимаете мои условия?

— Да!

Сказав это, Феофан помчался обратно в дом, не обращая внимания на громкий смех, который, похоже, преследовал его. Он зашел дальше, чем думал: и, хотя он проворно перепрыгивал через все препятствия на своем пути, треть отведенного времени прошла, пока он добрался до комнаты, где оставил свою возлюбленную.

Комната была пуста.

— Фирза! Фирза! — закричал студент. — Часы! Часы! Ради Бога, часы!

Ему ответило лишь отраженное от стен эхо его голоса.

Затем он ринулся по комнатам в состоянии, близком к отчаянию, потом спустился в сад. У него в ушах звучал звон фамильных часов, мимо которых он пробегал, и он вздрогнул. В конце центральной дорожки он увидел Фирзу.

— Часы! Часы! Если ты ценишь свою жизнь и мою… но спеши, спеши… ни слова… Секундное промедление означает смерть!

Фирза молча бросилась в дом, сопровождаемая Феофаном.

— Они исчезли, — сказала она. — Я оставила их здесь, а…

— Значит, мы пропали! Прости твоего…

— О нет, нет! Вот они, — воскликнула она. — Дорогой Феофан! Незачем…

Он не слушал Фирзу. Поцелуй в лоб, тревожный взгляд, и он убежал!

Он несся! Он летел!.. Он прибыл на место, где оставил старика. Оно пустовало. Но на песке были написаны слова: «Время прошло!»

Студент без чувств упал на землю.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на диване — на него обращен страстный, но скорбный взгляд.

— Фирза! Фирза! — воскликнул несчастный юноша. — Не надо молитв! Такой душе, как твоя, не в чем каяться. О, оставь меня!.. Этот взгляд! Уходи, уходи!

Она отвернулась и горько заплакала. В комнату вошла ее мать.

— Фирза, милая моя, пойдем со мной. Врач уже здесь.

— Какой врач, мама? Разве…

— Нет, он просто шел по улице, это незнакомец. Но нет времени. — Она вывела дочь из комнаты. — Ваш пациент здесь, — добавила она, обращаясь к врачу. Тот вошел и затворил за собой дверь.

Мать и дочь едва достигли лестницы, когда крик, почти что мучительный вопль, раздался из комнаты, которую они только что покинули, и остановил их. За ним последовал громкий холодящий душу хохот, который, казалось, потряс дом до основания.

Мать позвала или, скорее, крикнула мужа. Дочь подскочила к двери! Та была закрыта и не поддалась ее слабым усилиям. Внутри нарастал шум страшной борьбы — резкие победные или гневные крики, мучительные стоны, тяжелое топанье ног — все говорило о смертельной схватке. Вдруг что-то с силой было брошено об пол и, судя по звуку, разбилось на тысячу частей.

Наступила глубокая тишина, более пугающая, нежели шум поединка.

Фирза вместе с отцом и матерью вошли в комнату. Та была совершенно пуста. На полу валялись части роковых часов.

О Феофане больше ничего не слышали.

На пятый день после этой ужасной развязки простая плита из белого мрамора в одной из церквей увековечила имя, лета и смерть Фирзы Ангерштелль.

Полуистершаяся надпись сохранилась по сей день и может взбудоражить любопытство какого-нибудь мягкосердечного человека, не знакомого с подробностями этой истории, который, возможно, захотел бы узнать их и уронить слезу на могилу девушки, что спит там.

Классика жанра

Амброз Бирс

Случай на мocтy черев Совиный ручей

1

На железнодорожном мосту, в северной части Алабамы, стоял человек и смотрел вниз, на быстрые воды в двадцати футах под ним. Руки у него были связаны за спиной. Шею стягивала веревка. Один конец ее был прикреплен к поперечной балке над его головой и свешивался до его колен. Несколько досок, положенных на шпалы, служили помостом для него и для его палачей — двух солдат федеральной армии под началом сержанта, который в мирное время скорее всего занимал должность помощника шерифа. Несколько поодаль, на том же импровизированном эшафоте, стоял офицер в полной капитанской форме, при оружии. На обоих концах моста стояло по часовому с ружьем «на караул!», то есть держа ружье вертикально, против левого плеча, в согнутой под прямым углом руке, — поза напряженная, требующая неестественного выпрямления туловища. По-видимому, знать о том, что происходит на мосту, не входило в обязанности часовых; они только преграждали доступ к настилу.

Позади одного из часовых никого не было видно; на сотню ярдов рельсы убегали по прямой в лес, затем скрывались за поворотом. По всей вероятности, в той стороне находился сторожевой пост. На другом берегу местность была открытая — пологий откос упирался в частокол из вертикально вколоченных бревен с бойницами для ружей и амбразурой, из которой торчало жерло наведенной на мост медной пушки. По откосу на полпути между мостом и укреплением, выстроились зрители — рота солдат-пехотинцев в положении «вольно!»: приклады упирались в землю, стволы были слегка наклонены к правому плечу, руки скрещены над ложами. Справа от строя стоял лейтенант, сабля его была воткнута в землю, руки сложены на эфесе. За исключением четверых людей на середине моста, никто не двигался. Рота была повернута фронтом к мосту, солдаты застыли на месте, глядя прямо перед собой. Часовые, обращенные каждый лицом к своему берегу, казались статуями, поставленными для украшения моста.

Капитан, скрестив руки, молча следил за работой своих подчиненных, не делая никаких указаний. Смерть — высокая особа, и, если она заранее оповещает о своем прибытии, ее следует принимать с официальными изъявлениями почета; это относится и к тем, кто с ней на короткой ноге. По кодексу военного этикета безмолвие и неподвижность знаменуют глубокое почтение.

Человеку, которому предстояло быть повешенным, было на вид лет тридцать пять. Судя по платью — такое обычно носили плантаторы, — он был штатский. Черты лица правильные — прямой нос, энергичный рот, широкий лоб; черные волосы, зачесанные за уши, падали на воротник хорошо сшитого сюртука. Он носил усы и бороду клином, но щеки были выбриты; большие темно-серые глаза выражали доброту, что было несколько неожиданно в человеке с петлей на шее. Он ничем не походил на обычного преступника. Закон военного времени не скупится на смертные приговоры для людей всякого рода, не исключая и джентльменов.

Закончив приготовления, оба солдата отступили на шаг, и каждый оттащил доску, на которой стоял. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и тут же встал позади него, после чего капитан тоже сделал шаг в сторону. В результате этих перемещений осужденный и сержант очутились на концах доски, покрывавшей три перекладины моста. Тот конец, на котором стоял штатский, почти — но не совсем — доходил до четвертой. Раньше эта доска удерживалась в равновесии тяжестью капитана; теперь его место занял сержант. По сигналу капитана сержант должен был шагнуть в сторону, доска — качнуться и осужденный — повиснуть в пролете между двумя перекладинами. Он оценил по достоинству простоту и практичность этого способа. Ему не закрыли лицо и не завязали глаза. Он взглянул на свое шаткое подножие, затем обратил взор на бурлящую речку, бешено несущуюся под его ногами. Он заметил пляшущее в воде бревно и проводил его взглядом вниз по течению. Как медленно оно плыло! Какая ленивая река!

Он закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои последние мысли на жене и детях. До сих пор вода, тронутая золотом раннего солнца, туман, застилавший берега, ниже по течению маленький форт, рота солдат, плывущее бревно — все отвлекало его. А теперь он ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и непонятный, перебивал его мысли о близких — резкое, отчетливое металлическое постукивание, словно удары молота по наковальне: в нем была та же звонкость. Он прислушивался, пытаясь определить, что это за звук и откуда он исходит; он одновременно казался бесконечно далеким и очень близким. Удары раздавались через правильные промежутки, но медленно, как похоронный звон. Он ждал нового удара с нетерпением и, сам не зная почему, со страхом. Постепенно промежутки между ударами удлинялись, паузы становились все мучительнее. Чем реже раздавались звуки, тем большую силу и отчетливость они приобретали. Они, словно ножом, резали ухо; он едва удерживался от крика. То, что он слышал, было тиканье его часов.

Он открыл глаза и снова увидел воду под ногами. «Высвободить бы только руки, — подумал он. — Я сбросил бы петлю и прыгнул в воду. Если глубоко нырнуть, пули меня не достанут, я б доплыл до берега, скрылся в лесу и пробрался домой. Мой дом, слава Богу, далеко от фронта; моя жена и дети пока еще недосягаемы для захватчиков».

Когда эти мысли, которые здесь приходится излагать словами, сложились в сознании обреченного, точнее — молнией сверкнули в его мозгу, капитан сделал знак сержанту. Сержант отступил в сторону.

2

Пэйтон Факуэр, состоятельный плантатор из старинной и весьма почтенной алабамской семьи, рабовладелец и, подобно многим рабовладельцам, участник политической борьбы за отделение Южных штатов, был ярым приверженцем дела южан. По некоторым, не зависящим от него обстоятельствам, о которых здесь нет надобности говорить, ему не удалось вступить в ряды храброго войска, несчастливо сражавшегося и разгромленного под Коринфом, и он томился в бесславной праздности, стремясь приложить свои силы, мечтая об увлекательной жизни воина, ища случая отличиться. Он верил, что такой случай ему представится, как он представляется всем в военное время. А пока он делал что мог. Не было услуги — пусть самой скромной, — которой он с готовностью не оказал бы делу Юга; не было такого рискованного предприятия, на которое он не пошел бы, лишь бы против него не восставала совесть человека штатского, но воина в душе, чистосердечно и не слишком вдумчиво уверовавшего в неприкрыто гнусный принцип, что в делах любовных и военных дозволено все.

Однажды вечером, когда Факуэр сидел с женой на каменной скамье у ворот своей усадьбы, к ним подъехал солдат в серой форме и попросил напиться. Миссис Факуэр с величайшей охотой отправилась в дом, чтобы собственноручно исполнить его просьбу. Как только она ушла, ее муж подошел к запыленному всаднику и стал жадно расспрашивать его о положении на фронте.

— Янки восстанавливают железные дороги, — сказал солдат, — и готовятся к новому наступлению. Они продвинулись до Совиного ручья, починили мост и возвели укрепление на своем берегу. Повсюду расклеен приказ, что всякий штатский, замеченный в порче железнодорожного полотна, мостов, туннелей или составов, будет повешен без суда. Я сам читал приказ.

— А далеко до моста? — спросил Факуэр.

— Миль тридцать.

— А наш берег охраняется?

— Только сторожевой пост на линии, в полмили от реки, да часовой на мосту.

— А если бы какой-нибудь кандидат висельных наук, и притом штатский, проскользнул мимо сторожевого поста и справился бы с часовым, — с улыбкой сказал Факуэр, — что мог бы он сделать?

Солдат задумался.

— Я был там с месяц назад, — ответил он, — и помню, что во время зимнего разлива к деревянному устою моста прибило много плавника. Теперь бревна высохли и вспыхнут, как пакля.

Тут вернулась миссис Факуэр и дала солдату напиться. Он учтиво поблагодарил ее, поклонился хозяину и уехал. Час спустя, когда уже стемнело, он снова проехал мимо плантации в обратном направлении. Это был лазутчик федеральных войск.

3

Падая в пролет моста, Пэйтон Факуэр потерял сознание и был уже словно мертвый. Очнулся он — через тысячелетие, казалось ему, — от острой боли в сдавленном горле, за которой последовало ощущение удушья. Мучительные, резкие боли словно отталкивались от его шеи и расходились по всему телу. Они мчались по точно намеченным разветвлениям, пульсируя с непостижимой частотой. Они казались огненными потоками, накалявшими его тело до нестерпимого жара. До головы боль не доходила — голова гудела от сильного прилива крови. Мысль не участвовала в этих ощущениях. Сознательная часть его существа уже была уничтожена; он мог только чувствовать, а чувствовать было пыткой. Но он знал, что движется. Лишенный материальной субстанции, превратившись всего только в огненный центр светящегося облака, он, словно гигантский маятник, качался по немыслимой дуге колебаний. И вдруг со страшной внезапностью замыкающий его свет с громким всплеском взлетел кверху; уши его наполнил неистовый рев, наступили холод и мрак. Мозг снова заработал; он понял, что веревка оборвалась и что он упал в воду. Но он не захлебнулся; петля, стягивающая ему горло, не давала воде заливать легкие. Смерть через повешение на дне реки! Что может быть нелепее? Он открыл глаза в темноте и увидел над головой слабый свет, но как далеко, как недосягаемо далеко! По-видимому, он все еще погружался, так как свет становился все слабей и слабей, пока не осталось едва заметное мерцание. Затем свет опять стал больше и ярче, и он понял, что его выносит на поверхность, понял с сожалением, ибо теперь ему было хорошо. «Быть повешенным и утопленным, — подумал он, — это еще куда ни шло; но я не хочу быть пристреленным. Нет, меня не пристрелят; это было бы несправедливо».

Он не делал сознательных усилий, но по острой боли в запястьях догадался, что пытается высвободить руки. Он стал внимательно следить за своими попытками, равнодушный к исходу борьбы, словно праздный зритель, следящий за работой фокусника. Какая изумительная ловкость! Какая великолепная сверхчеловеческая сила! Ах, просто замечательно! Браво! Веревка упала, руки его разъединились и всплыли, он смутно различал их в ширящемся свете. Он с растущим вниманием следил за тем, как сначала одна, потом другая ухватились за петлю на его шее. Они сорвали ее, со злобой отшвырнули, она извивалась, как уж.

«Наденьте, наденьте опять!» Ему казалось, что он крикнул это своим рукам, ибо муки, последовавшие за ослаблением петли, превзошли все испытанное им до сих пор. Шея невыносимо болела; голова горела, как в огне; сердце, до сих пор слабо бившееся, подскочило к самому горлу, стремясь вырваться наружу. Все тело корчилось в мучительных конвульсиях. Но непокорные руки не слушались его приказа. Они били по воде сильными, короткими ударами сверху вниз, выталкивая его на поверхность. Он почувствовал, что голова его поднялась над водой; глаза ослепило солнце; грудная клетка судорожно расширилась — и в апогее боли его легкие наполнились воздухом, который он тут же с воплем исторгнул из себя.

Теперь он полностью владел своими чувствами. Они даже были необычайно обострены и восприимчивы. Страшное потрясение, перенесенное его организмом, так усилило и утончило их, что они отмечали то, что раньше было им недоступно. Он ощущал лицом набегающую рябь и по очереди различал звук каждого толчка воды. Он смотрел на лесистый берег, видел отдельно каждое дерево, каждый листик и жилки на нем, все, вплоть до насекомых в листве — цикад, мух с блестящими спинками, серых пауков, протягивающих свою паутину от ветки к ветке. Он видел все цвета радуги в капельках росы на миллионах травинок. Жужжание мошкары, плясавшей над водоворотами, трепетание крылышек стрекоз, удары лапок жука-плавунца, похожего на лодку, приподнятую веслами, — все это было внятной музыкой. Рыбешка скользнула у самых его глаз, и он услышал шум рассекаемой ею воды.

Он всплыл на поверхность спиной к мосту; в то же мгновение видимый мир стал медленно вращаться вокруг него, словно вокруг своей оси, и он увидел мост, укрепление на откосе, капитана, сержанта, обоих солдат — своих палачей. Силуэты их четко выделялись на голубом небе. Они кричали и размахивали руками, указывая на него; капитан выхватил пистолет, но не стрелял; у остальных не было в руках оружия. Их огромные жестикулирующие фигуры были нелепы и страшны.

Вдруг он услышал громкий звук выстрела, и что-то с силой ударило по воде в нескольких дюймах от его головы, обдав ему лицо брызгами. Опять раздался выстрел, и он увидел одного из часовых, — ружье было вскинуто, над дулом поднимался сизый дымок. Человек в воде увидел глаз человека на мосту, смотревший на него через щель прицельной рамки. Он отметил серый цвет этого глаза и вспомнил, что серые глаза считаются самыми зоркими и что будто бы все знаменитые стрелки сероглазы. Однако этот сероглазый стрелок промахнулся.

Встречное течение подхватило Факуэра и снова повернуло его лицом к лесистому берегу. Позади него раздался отчетливый и звонкий голос, и звук этого голоса, однотонный и певучий, донесся по воде так внятно, что прорвал и заглушил все остальные звуки, даже журчание воды в его ушах. Факуэр, хоть и не был военным, достаточно часто посещал военные лагеря, чтобы понять грозный смысл этого нарочито мерного, протяжного напева; командир роты, выстроенной на берегу, вмешался в ход событий. Как холодно и неумолимо, с какой уверенной невозмутимой модуляцией, рассчитанной на то, чтобы внушить спокойствие солдатам, с какой обдуманной раздельностью прозвучали жесткие слова:

— Рота, смирно!.. Ружья к плечу!.. Готовсь… Целься… Пли!

Факуэр нырнул — нырнул как можно глубже. Вода взревела в его ушах, словно то был Ниагарский водопад, но он все же услышал приглушенный гром залпа и, снова всплывая на поверхность, увидел блестящие кусочки металла, странно сплющенные, которые, покачиваясь, медленно опускались на дно. Некоторые из них коснулись его лица и рук, затем отделились, продолжая опускаться. Один кусочек застрял между воротником и шеей; стало горячо, и Факуэр его вытащил.

Когда он, задыхаясь, всплыл на поверхность, он понял, что пробыл под водой долго; его довольно далеко отнесло течением — прочь от опасности. Солдаты кончали перезаряжать ружья; стальные шомполы, выдернутые из стволов, все сразу блеснули на солнце, повернулись в воздухе и стали обратно в свои гнезда. Тем временем оба часовых снова выстрелили по собственному почину — и безуспешно.

Беглец видел все это, оглядываясь через плечо; теперь он уверенно плыл по течению. Мозг его работал с такой же энергией, как его руки и ноги; мысль приобрела быстроту молнии.

«Лейтенант, — рассуждал он, — допустил ошибку, потому что действовал по шаблону; больше он этого не сделает. Увернуться от залпа так же легко, как от одной пули. Он, должно быть, уже скомандовал стрелять вразброд. Плохо дело, от всех не спасешься».

Но вот в двух ярдах от него — чудовищный всплеск и тотчас же громкий стремительный гул, который, постепенно слабея, казалось, возвращался по воздуху к форту и, наконец, завершился оглушительным взрывом, всколыхнувшим реку до самых глубин! Поднялась водяная стена, накренилась над ним, обрушилась на него, ослепила, задушила. В игру вступила пушка. Пока он отряхивался, высвобождаясь из вихря вспененной воды, он услышал над головой жужжание отклонившегося ядра, и через мгновение из леса донесся треск ломающихся ветвей.

«Больше они этого не сделают, — думал Факуэр, — теперь они пустят в ход картечь. Нужно следить за пушкой; меня предостережет дым — звук ведь запаздывает; он отстает от выстрела. А пушка хорошая!»

Вдруг он почувствовал, что его закружило, что он вертится волчком. Вода, оба берега, лес, оставшийся далеко позади мост, укрепление и рота солдат — все перемешалось и расплылось. Предметы заявляли о себе только своим цветом. Бешеное вращение горизонтальных цветных полос — вот все, что он видел. Он попал в водоворот, и его крутило и несло к берегу с такой быстротой, что он испытывал головокружение и тошноту. Через несколько секунд его выбросило на песок левого — южного — берега, за небольшим выступом, скрывшим его от врагов. Внезапно прерванное движение, ссадина на руке, пораненной о камень, приведшего в чувство, и он заплакал от радости. Он зарывал пальцы в песок, пригоршнями сыпал его на себя и вслух благословлял его. Крупные песчинки сияли, как алмазы, как рубит ны, изумруды: они походили на все, что только есть прекрасного на свете. Деревья на берегу были гигантскими садовыми растениями, он любовался стройным порядком их расположения, вдыхал аромат их цветов. Между стволами струился таинственный розоватый свет, а шум ветра в листве звучал, как пение эоловой арфы. Он не испытывал желания продолжать свой побег, он охотно остался бы в этом волшебном уголке, пока его не настигнут.

Свист и треск картечи в ветвях высоко над головой нарушили его грезы. Канонир, обозлившись, наугад послал ему прощальный привет. Он вскочил на ноги, бегом взбежал по отлогому берегу и укрылся в лесу.

Весь день он шел, держа направление по солнцу. Лес казался бесконечным; нигде не было видно ни прогалины, ни хотя бы охотничьей тропы. Он и не знал, что живет в такой глуши. В этом открытии было что-то жуткое.

К вечеру он обессилел от усталости и голода. Но мысль о жене и детях гнала его вперед. Наконец он выбрался на дорогу и почувствовал, что она приведет его к дому. Она была широкая и прямая, как городская улица, но, по-видимому, никто по ней не ездил. Поля не окаймляли ее, не видно было и строений, ни намека на человеческое жилье, даже ни разу не залаяла собака. Черные стволы могучих деревьев стояли отвесной стеной по обе стороны дороги, сходясь в одной точке на горизонте, как линии на перспективном чертеже. Взглянув вверх из этой расселины в лесной чаще, он увидел над головой крупные золотые звезды — они соединялись в странные созвездия и показались ему чужими. Он чувствовал; что их расположение имеет тайный и зловещий смысл. Лес вокруг него был полон диковинных звуков, среди которых — раз, второй и снова — он ясно расслышал шепот на незнакомом языке.

Шея сильно болела, и, дотронувшись до нее, он убедился, что она страшно распухла. Он знал, что на ней черный круг — след веревки. Глаза были выпучены, он уже не мог закрыть их. Язык распух от жажды: чтобы унять в нем жар, он высунул его на холодный воздух. Какой мягкой травой заросла эта неезженая дорога! Он уже не чувствовал ее под ногами!

Очевидно, несмотря на все мучения, он уснул на ходу, потому что теперь перед ним была совсем другая картина, — может быть, он просто очнулся от бреда. Он стоит у ворот своего дома. Все осталось как было, когда он покинул его, и все радостно сверкает на утреннем солнце. Должно быть, он шел всю ночь. Толкнув калитку и сделав несколько шагов по широкой аллее, он видит воздушное женское платье; его жена, свежая, спокойная и красивая, спускается с крыльца ему навстречу. На нижней ступеньке она останавливается и поджидает его с улыбкой неизъяснимого счастья — вся изящество и благородство. Как она прекрасна! Он кидается к ней, раскрыв объятия. Он уже хочет прижать ее к груди, как вдруг яростный удар, обрушивается сзади на его шею; ослепительно белый свет в грохоте пушечного выстрела полыхает вокруг него — затем мрак и безмолвие!

Пэйтон Факуэр был мертв; тело его, с переломанной шеей, мерно покачивалось под стропилами моста через Совиный ручей.

Андрей Саломатов

Кузнечик

Посвящается А. Пронину

«Пуля ему пробивает плечо, но тем вечером Сталора возвращается во "Вздохи" на гнедой лошади хозяина, тем вечером его кровь пачкает тигровый мех, и той ночью он спит с розовокожей женщиной».

Хорхе Луис Борхес «Мертвый»

I

Середина ноября — уже не осень, но еще и не зима — время тяжелых депрессий у слабонервных и томительного ожидания перемен даже у тех, кому нечего желать. В это время где угодно можно услышать фразу: «Да уж скорей бы снег…» Позади октябрьские праздники, до Нового года далеко, а так хочется, чтобы что-нибудь произошло. Ну хотя бы дом, что напротив, провалился сквозь землю. Можно было бы подойти к краю огромной дыры и посмотреть: остался кто-нибудь в живых или нет.

Анабеев щелчком выкинул сигарету, для прочистки горла кашлянул в кулак и, сдвинув брови, позвонил в дверь. Люся открыла не сразу. Выглядела она как всегда неряшливо: вчерашний, а может, и позавчерашний пучок волос колтуном криво лежал на темени, засаленный до блеска халат был слишком коротким, и из-под него серой бахромой свисали застиранные кружавчики ветхой комбинации. Вид ее можно было бы назвать жалким, если бы не расхлябанная, блатная поза. Люся смотрела на Анабеева вызывающе, и тот настроился на решительный лад.

— Можно? — не глядя хозяйке в глаза, буркнул Анабеев. Не ответив, Люся тряхнула головой и прошла в свою комнату. Анабеев последовал за ней.

Закрыв за собой дверь, он осмотрелся. Последний раз он был здесь восемь месяцев назад. Тогда комната выглядела совсем иначе. Вместо расхлябанной детской кроватки в углу стояла этажерка с пустыми бутылками внизу и самой дешевой косметикой наверху. Протертый до грязной ваты диван, был задвинут в противоположный по диагонали угол и, видно, только сегодня накрыт чистым тканевым одеялом. Вместо привычного трактирного бардака на комоде, на оранжевой клеенке стопкой лежали белые пеленки, в другой стопке — подгузники, рядом — спринцовка и две бутылочки с сосками.

Другим был и запах. Сложному букету, состоящему из ароматов всевозможных человеческих пороков, пришел на смену привычный дух жилья, где все подчинено распорядку дня новорожденного младенца.

Не готовый к подобной метаморфозе, Анабеев растерянно заулыбался. Слова, которые он придумывал весь день, моментально вылетели из головы.

После утреннего звонка Люси, после этого возмутительного вторжения в его семейную жизнь, Анабеев долго упражнялся на службе в красноречии. Благо должность техника несуществующего отдела позволяла ему заниматься на работе чем угодно, вплоть до сочинительства романов.

Чтобы иметь более полное представление о результатах своих упражнений, Анабеев проделывал их в туалете перед зеркалом. Сколько справедливых упреков и железобетонных аргументов было выдвинуто им в свое оправдание. Что там шлюха и пропойца Люська? Ими можно было бы задавить даже непорочно оплодотворенную пресвятую деву Марию. Но декорация сменилась, и это обстоятельство перепутало Анабееву все карты. Он набычился, сложил руки на груди и произнес совершенно бессмысленную фразу:

— Живешь значит?

— Живу, — насмешливо ответила Люся, — твоего ребенка вон ращу. Иди посмотри, папа-аша.

Последнее слово было сказано с подчеркнутым пренебрежением, но Анабеев не только не обиделся, но и смутился, чего с ним не случалось уже лет десять.

Нетвердо, будто боясь оступиться, Анабеев пересек комнату и подошел к детской кроватке. На дне ее, по пояс завернутый в цветастую байковую пеленку, лежал месячный младенец. Он неумело, бесцельно хватал руками воздух, блуждал невидящими глазами и причмокивал. Каждый глаз его вращался отдельно от другого, ни на чем не задерживаясь. Иногда зрачки расползались в противоположные стороны, да так, что видны были одни белки, и было что-то необъяснимо жуткое в этой неестественной автономии такого точного прибора, как глаза:

— С чего ты взяла, что он мой? — неожиданно разозлившись, спросил Анабеев.

— Знаю, — так же насмешливо ответила Люся. Она внимательно наблюдала за выражением лица Анабеева и с удовольствием отметила на нем растерянность и тревогу. И лишь промелькнувшая неприязнь к младенцу несколько разбавила ее радость.

— Да к тебе все ходили, — зло проговорил Анабеев. — Мой! Поищи дурака..!

Распаляясь, Анабеев изъяснялся все развязнее, и Люсина реакция вполне соответствовала его интонации. Она сжала губы, подбоченилась и, когда Анабеев закончил обвинительную речь, процедила:

— Я на алименты подавать не буду. Или плати, как договоримся, или все расскажу твоей жене. Вот ей подарочек-то будет. Пять лет-то вы прожили, нет?

Сжимая и разжимая пальцы в кулак, Анабеев шагнул к Люсе, и та с криком «Попробуй только!» отскочила к стене. Анабеев скрипел зубами, угрожающе поводил мощными плечами, демонстрируя свое физическое превосходство, но неожиданно чертыхнулся и быстро пошел к двери. А Люся вернулась к детской кроватке.

— Будешь болтать лишнее — убью, — очень убедительно пообещал на прощанье Анабеев. Если бы он хоть чуть сфальшивил в этой прощальной фразе, Люся, вероятно, ответила бы ему подобной же любезностью. Но Анабеев действительно выглядел рассвирепевшим. Даже перед десятью зеркалами он не смог бы заставить себя изобразить на лице более отталкивающее выражение ненависти.

Анабеев выскочил из комнаты и, пока возился с замком, услышал надрывные вопли Люси.

— Ну, чего вытаращился? Вон, твой папаша сбежал. Беги догоняй!

Матерясь, Анабеев захлопнул, наконец, за собой дверь и начал быстро спускаться вниз по ступенькам.

— Вот падла! — возмущался он. — Ну сука! Ну придумала!

Погода была под стать душевному настрою Анабеева. Дул сильный леденящий ветер. Даже не дождь — водяная пыль неслась чуть не параллельно земле, до боли иссекая лицо и шею. Пройдя метров десять, Анабеев попытался прикурить на ветру, но спички шипели и гасли, так и не успев разгореться. Тогда Анабеев зашел в подъезд соседнего дома, вытер мокрое лицо рукавом пальто и торопливо закурил. Между затяжками он награждал Люсю всеми известными ему грязными прозвищами, но легче от этого не становилось. Наоборот. Воображение рисовало ему картины одна другой неприятнее. Анабеев по-своему любил семью — жену и трехгодовалого сына. За пять лет супружества он привык к размеренной семейной жизни и уже не представлял себя в роли холостяка. Его пугала сама по себе вероятность перемен, поскольку Анабеев никогда не любил неожиданных скачков и поворотов в жизни. Малейшим изменениям в заведенном распорядке он предпочел бы более суровый режим, например — второй срок воинской службы. С деньгами же было еще сложнее. Анабееву не только жалко было ежемесячно отдавать четверть зарплаты, его поразил сам факт: какой-то шлюхе Люське ни за что, ни про что своими руками, отдать кровно заработанные… Да лучше публично подтереться ими и прослыть гусаром!

За минуту высосав сигарету Анабеев поднял воротник пальто и вышел на улицу. Редкие прохожие, окуклившись в своих одеждах, спешили по своим делам. Перебежав улицу, Анабеев пошел дворами и уже через пять минут оказался у своего дома.

Войдя в подъезд, Анабеев достал из кармана ключи, взбежал на второй этаж и обнаружил свою дверь распахнутой. В квартире он разделся и громко сказал:

— А что это дверь открыта?

Не дождавшись ответа, Анабеев разулся, прошел по коридору и остановился у раскрытой двери в комнату. Вначале у Анабеева подкосились ноги. Затем он отшатнулся назад, но, пытаясь сохранить равновесие, подался вперед и с выпученными глазами ввалился в комнату. В нос ему ударил резкий запах мясобойни и привокзальной уборной. Анабеев наступил в густую, еще дымящуюся кровь и от страха шарахнулся в сторону. Его вырвало, и боль судорогой прошла от желудка в пах, но в голове немного прояснилось. Прямо перед ним лежало изуродованное тело жены. Середина ее лица была вбита в черепную коробку, а шея сломана, словно у куклы. В метре от нее, в темной, маслянистой луже лежал скомканный какой-то чудовищной силой сын.

Анабеев закрыл лицо руками и захрипел. Его сильно трясло, ноги в одно мгновение ослабли, а внутри у Анабеева образовалась холодная пустота, как будто его выпотрошили и хорошенько изнутри промыли ключевой водой.

Раздирая себе рот руками, Анабеев совершенно не чувствовал боли. Он пятился в дальний угол комнаты, и хотя в мозгу, вспухнув до огромных размеров, ворочалась мысль: «На у-ли-цу, бежать!», взглядом искал, куда забиться.

Вначале из коридора донеслись легкие, частые шлепки, а затем, в дверном проеме на уровне колен появилось маленькое сморщенное личико. Увидев знакомый блуждающий взгляд и причмокивающие губы, Анабеев остолбенел. Ему сделалось невыносимо жутко от того, что этот недочеловечек крепко держался на своих жиденьких, водянистых ножках.

Малыш сделал два шага вперед и остановился. Движенья его рук и ног напоминали работу манипуляторов, а сам он — безобразную игрушку, скопированную с грудного младенца.

Неожиданно присев, малыш резко выпрямился и, как кузнечик, выстрелил ножками вперед. Ничего не соображая, в полуобмороке Анабеев нелепо загреб под себя ногами и завалился на бок… Сразу вслед за этим, позади него раздался звон разбитого стекла и визгливое треньканье сервиза.

Машинально подставив руку, Анабеев угодил в загустевшую лужу крови. Затем он по инерции проскочил в коридор, и в этот же момент раздался треск раздираемых досок. Во все стороны полетели щепки, и Анабеев, привалившись спиной к стене, увидел, что маленькая человеческая ножка, пробив дверь, застряла в рваной дыре. Только тут Анабеева прорвало. Вскочив на ноги, он по-животному завизжал и бросился вон из квартиры.

Анабеев не помнил, как добежал до милиции. Чуть не оторвав ручку, он рванул на себя дверь, вкатился в помещение и, то падая, то поднимаясь, с дикими криками пробежал в конец коридора. На шум тут же появились два милиционера. Они кинулись было к наглецу-дебоширу, но Анабеев уже повернулся к ним лицом, и блюстители порядка в смятении остановились. Много они видели пьяниц, случалось иметь дело и с изуродованными трупами, и все же лицо странного посетителя поразило милиционеров своим чудовищным рисунком и бледностью.

II

Было уже далеко за полдень, когда Анабеев проснулся. Он повернул голову к источнику света и за зарешеченным окном увидел опушенные первым снегом дерево. Анабеев долго рассматривал сложный узор из переплетенных ветвей. Затем контуры веток начали терять четкость, изображение размылось, и Анабеев почувствовал, как по щеке и носу на подушку потекли слезы. Ему не было ни больно, ни одиноко, ни даже тоскливо. Его не интересовало, где он находится, почему на окне решетка из толстых прутьев и отчего он плачет. Постель была достаточно мягкой, снаружи сюда не доносилось ни единого звука, а белизна потолка, стен и свежевыпавшего снега подействовала на Анабеева умиротворяюще. Он чувствовал внутри себя какую-то космическую пустоту, и именно с этим ощущением к нему пришло беспокойство. Прислушиваясь к своему состоянию, Анабеев принялся анализировать его и тем самым разбудил память. Ему почему-то вспомнилось детство: жаркое лето на даче, заросший осокой берег озера, душный запах трав и стрекот.

— Кузнечики, — прошептал Анабеев, и слово это привело его в такой трепет, что он приподнялся на локтях и с испугом осмотрел комнату. — Кузнечик, — еще раз сказал Анабеев. Он чувствовал, что за этим безобидным словом кроется какой-то страшный смысл, но попытка докопаться до истинной причины своего беспокойства ничего не дала. Анабеев лишь разнервничался, вскочил с постели и босой подошел к окну.

За окном не было ничего ни страшного, ни интересного: раскидистая старая липа, за деревом — невысокий забор, за забором — раскисшая дорога.

По дороге куда-то спешил пожилой человек с авоськой, а вскоре его перегнал автобус. Через сотню метров машина остановилась, и Анабеев перевел взгляд на окна автобуса. Сквозь черные стекла почти ничего нельзя было разглядеть, но неожиданно что-то привлекло внимание Анабеева. Он быстро вытер влажные глаза, прижался лбом к стеклу и от желания разгадать наконец тайну своего страха, заскреб пальцами по подоконнику. — Кузнечик, — снова произнес Анабеев и даже не разглядел, а скорее догадался, что было там в автобусе: ребенок, обыкновенный ребенок в шубке или пальто, в шапке и калошах.

Отпрыгнув от окна, Анабеев прижался спиной к холодной стене и затравленно осмотрелся. Память еще не вернула ему подробности того страшного вечера, но чувство смертельной опасности, исходившее от ребенка, заполнило все его существо. Он уже знал, что маленькое зеленое насекомое имеет какое-то отношение к тому вечеру. Понял, что к этому причастен младенец, но вот свести воедино кузнечика и ребенка никак не мог.

Щелчок дверного замка заставил Анабеева испуганно вздрогнуть. Входная дверь открылась, и в палату вошли два человека в больничной униформе. У одного халат был накинут поверх милицейской формы, а под мышкой зажата кожаная папка.

— Что с вами? — увидев Анабеева у стены, мягко спросил круглолицый доктор со стетоскопом на груди. Не дождавшись ответа, он как-то по особому подплыл к больному и, улыбаясь, проворковал: — Ну что? Приснилось что-нибудь? Стоите босиком, на холодном полу. Давайте, давайте в постель.

— Я не стою, — замотал головой Анабеев. — Мне ничего не приснилось. Вернее, приснилось. Кузнечик приснился. Кузнечик… а вон там, в автобусе — ребенок. Это не приснилось. Я видел. Я сам только что видел, — горячо заговорил Анабеев.

— Ну-ну-ну, — попытался успокоить его врач. — Давайте-ка ложитесь в постель, а то простудитесь. Ложитесь и расскажите, как вы себя чувствуете, что вас беспокоит. Давайте, давайте. — Доктор подтолкнул Анабеева к койке, и тот послушно забрался под одеяло.

Неожиданно у Анабеева появилось непреодолимое желание выговориться. Все равно о чем, лишь бы говорить, лишь бы его внимательно слушали, и не оставляли одного в этой странной палате с зарешеченным окном.

— Вы знаете, доктор, — скороговоркой начал Анабеев. — Мне снилось, да-да, снилось что-то очень страшное. Какой-то кузнечик… — Анабеев заметил, как врач пальцами сделал милиционеру какой-то знак и, сбившись, замолчал. Он с тревогой посмотрел на посетителя в милицейской форме, затем на врача и спросил: — Где я, доктор?

— Не беспокойтесь, с вами все в порядке, — уклончиво ответил врач. — Вы маленько приболели. Бывает. — Улыбчивый доктор присел на краешек кровати и с фальшивым интересом спросил: — Так что там, с кузнечиком-то?

— Кузнечик! — охотно подхватил Анабеев. — Это ребенок… — Он наморщил лоб, помолчал немного и удивленно добавил: Он прыгал… маленький такой, с руками и… — Внезапно Анабеев все вспомнил, а вспомнив, мертвенно побледнел и начал ловить ртом воздух. Лицо его перекосилось от страха и боли. Он попытался вскочить с постели, но врач с милиционером удержали его, и больной разрыдался.

Когда Анабеев, наконец, немного успокоился, он обнаружил, что чувствует себя гораздо лучше, будто вместе со слезами из него вышла наружу та самая муть, которая мешала ему ощущать себя Анабеевым. В голове прояснилось, к нему вернулась способность связно мыслить и говорить. И только на сердце тяжелым камнем остался лежать пережитый ужас.

— Ну вот и хорошо, — ласково сказал врач. — Вот и ладненько. Сейчас вы поспите, а завтра, если захотите, мы переведем вас в общую палату.

— Я не хочу спать, выспался, — мрачно ответил Анабеев. Он взглянул на милиционера и добавил. — Я все вспомнил. Если хотите, могу рассказать. Только вы не поверите… — Анабеев перешел на шепот, а милиционер, не скрывая интереса, быстро уселся у него в ногах и приготовился слушать.

— Там действительно был кузнечик. Вернее, не кузнечик — ребенок, новорожденный младенец. Это он… он… убил!.. — Анабеев закрыл лицо руками и надрывно проревел: — Ведьма! Это Люська подослала этого гада! Ведьменка! Ведьма!

Врач поднял руку, в комнату тут же вошла медсестра со шприцем в руке. С помощью милиционера и врача она сделала больному укол, и сразу тупое, сонное безразличие навалилось на него, словно Анабеева вначале слегка придушили, а потом завалили тяжелыми ватными матрацами. Он еще попробовал шевельнуть рукой, хотел было что-то сказать, но это требовало необыкновенных усилий, и Анабеев закрыл глаза.

Очнулся он поздним вечером. Под потолком тускло светила маломощная лампочка’ Возможно оттого, что на ней не было ни плафона, ни абажура, комната казалась пустой и убогой.

Открыв глаза, Анабеев припомнил и врача, и милиционера, и то, как он рыдал. Вспомнил он и Люсю, и неприятный разговор с ней, и младенца, завернутого по пояс в теплую пеленку. В голове у него каруселью завертелись последние слова Люси, услышанные им у двери: «Беги догоняй». Перебрав в памяти каждую мелочь, Анабеев припомнил и что-то мелькнувшее впереди, вроде собаки, когда он, покурив, вышел из подъезда.

Внезапно Анабеева осенило: «Ведь если бы я не зашел в подъезд, он меня убил бы по дороге домой».

От всех этих мыслей у Анабеева заныло сердце. Ему вдруг стало смертельно жаль себя и свою поставленную на голову жизнь. Всего за один вечер он потерял все что имел: жену, сына, покой, а главное — уверенность в том, что на свете нет такой силы, от которой нельзя было бы укрыться в собственном доме. Анабеев вдруг понял, что как-то нечаянно слетел с протоптанной дорожки такой приятной обыденной жизни и тут же заблудился в дремучем лесу. Понял, что его представления о жизни безжалостно перечеркнуты, и отныне жить ему придется со страхом в сердце. Именно это и было самым ужасным, потому, что Анабееву всю его сознательную жизнь внушали, будто все подчиняется одним и тем же незыблемым законам, что он находится под защитой государства и собственных кулаков, и никакое даже самое мелкое преступление против его личности не останется безнаказанным.

За окном монотонно завывал ветер, и ветви дерева изредка постукивали о решетку. Внезапно Анабеев уловил в этих беспорядочных звуках что-то целенаправленное, и почти сразу раздался металлический скрежет и звон разбитого стекла. Даже не глядя на окно, Анабеев понял, что произошло. Каждым волоском своим он почувствовал близость смерти, но именно это обстоятельство и помогло ему. Анабеев напрягся, соскочил с постели и встал лицом к окну. Вид младенца, разрывающего руками толстую металлическую решетку, был настолько страшен, что Анабеев невольно попятился к двери. Сердце у него даже не колотилось, оно замерло, притаилось, боясь неосторожным движением посеять панику и тем самым обречь Анабеева на гибель. И все же нервы у него не выдержали. Ощутив спиной дерево, Анабеев со всей силы забарабанил по двери кулаками и закричал.

Как карандаши, сыпались вниз металлические прутья. Разделавшись с решеткой, малыш выдавил ручонками стекло и шагнул на подоконник. На пол полетели мелкие окровавленные осколки, и в тот момент, когда Анабеев закричал, младенец спрыгнул вниз. Очутившись на полу, он присел, приподнял окровавленные ручки и, как кузнечик, прыгнул. Анабеев успел даже разглядеть его бессмысленное неживое выражение лица, провалившийся маленький ротик с оттопыренной нижней губой и нескладное длинное тельце с вспухшим животом и куриными ребрами.

Анабеев резко отскочил в сторону. Как и в первый раз, он услышал треск дерева, а обернувшись, увидел застрявшего в двери ребенка. Тот неумело и медленно помогал себе руками, раздирая толстые доски, как картон.

Не раздумывая ни секунды, Анабеев, как был в белом больничном белье, кинулся в развороченное окно. Пролетев два этажа, он неудачно приземлился на левый бок, и не почувствовав боли, вскочил и побежал к забору. Сзади послышался негромкий лягушачий шлепок, но Анабеев уже перемахнул через забор и выскочил на дорогу. Впереди, метрах в двухстах он увидел жилую пятиэтажку, но тут Анабеев вдруг со всей ясностью понял, что добежать до укрытия не успеет, но даже если бы и успел, дом этот ему — не защита.

III

Машина едва успела затормозить. Она проехала несколько метров юзом и встала. Водитель со свирепым лицом опустил стекло, чтобы выговорить идиоту в исподнем, но Анабеев рванул на, себя дверцу, как кошка прыгнул на заднее сиденье и хрипло заорал:

— Гони! Скорее! Гони, если хочешь жить!

Таксист знал это печальное заведение, мимо которого проходила дорога, а потому догадывался, что за клиент вскочил к нему в машину, и сильно перепугался. Прямо над ним нависал сумасшедший с перекошенным ободранным лицом. Кроме того, истошный вопль Анабеева оглушил водителя, и тот, моментально включив скорость, нажал на акселератор. Машина рванулась с места, повиляла по снежной кашице и понеслась вперед.

— Ты видел?! — прокричал Анабеев на ухо таксисту. — Видел?! Еще бы немного и нам каюк! Он перелез через забор. Видел?!

Жалея о том, что не сбежал сразу, водитель непонимающе помотал головой и промычал что-то невразумительное. Опасаясь удара, он втянул голову в плечи, затем обернулся, посмотрел на безумного пассажира и стараясь не злить его, заискивающе спросил:

— Куда тебе?

— Гони, шеф! — со зверским лицом проговорил Анабеев. В облике его появилось что-то удалое, чертовски наплевательское. Глаза горели шальным огнем, а руки словно бы держали невидимые поводья, которые он то ослаблял, то на поворотах натягивал. Затем Анабеев размахнулся и стеганул воображаемым кнутом, влепив водителю звонкую затрещину. Ему вдруг захотелось пробить потолок, выбраться на крышу и гнать со свистом и гиканьем плененный автомобиль по захламленным пустырям и заброшенным стройкам. — Гони-и, шеф, если жить хочешь! — хохоча, закричал Анабеев. — Он прыгает, как кузнечик! Ногой врежет, так башка и отлетит!..

Отдуваясь и постанывая от страха, таксист оттянул кроличью шапку подальше на затылок и прибавил газу.

— На Таганку, на Таганку давай, — вдруг осенило Анабеева. — К ведьме этой. Пусть он меня там поищет, у своей мамочки. — Прильнув к заднему стеклу, Анабеев забормотал что-то о смерти, а водитель резко крутанул руль, затормозил у входа в милицию и быстро выскочил из машины. — Куда, дурак? — закричал Анабеев. — На кладбище захотелось?

Но водитель уже не слышал его. Сорвав с головы шапку, он нырнул в подъезд и захлопнул за собой дверь.

Анабеев ловко перелез на место сбежавшего водителя, но в замке зажигания не оказалось ключа. Чертыхаясь, Анабеев выбрался из машины и сообразив, что милиция ничем не сможет ему помочь, бросился в темный двор.

Только сейчас, на бегу, Анабеев почувствовал сильную боль в левом боку и холод. Голые ступни обжигал едва выпавший снежок. На теле не было такого места, куда ни проникал бы ледяной пронизывающий ветер. Белое, больничное белье полоскалось на Анабееве, прилипало то к спине, то к животу, и от этого ему становилось еще холоднее. Все больше и больше припадая на левую ногу, Анабеев вдруг подумал, что бежать ему некуда. Микрорайон представлял собой относительно ровную местность, припорошенную снежком. Кое-где между блочными высотными домами торчали чудом уцелевшие одинокие деревья, которые только подчеркивали бесприютную пустынность пространства между домами.

От безысходности Анабееву вдруг захотелось закричать, позвать на помощь людей, попросить у них спрятать его, но микрорайон спал, и лишь в нескольких окошках едва теплился свет оранжевых ночников.

Анабееву снова стало страшно до слез. Превозмогая боль в боку, скуля и подпрыгивая, он побежал вдоль дома, обогнул его и заскочил в подъезд. Здесь он немного отдышался, затем осторожно выглянул на улицу и, убедившись, что его никто не видел, заковылял к лифту.

Поднявшись на последний этаж, Анабеев полез дальше, на чердак. Там, у машинного отделения лифта он, наконец, остановился и задумался, что делать дальше.

Анабеев совершенно окоченел, зубы его так лязгали, что в этот момент он не смог бы выговорить даже «мама». В боку у него пульсировала почти невыносимая боль, но голова была свежей. «Как же он нашел меня в больнице? — с отчаянием подумал Анабеев. — Значит, он отыщет меня и здесь. Ну что я ему сделал?!» Внезапно Анабеева осенило, и он с ужасом проговорил:

— Сын! Он мой сын!

Почувствовав непреодолимую слабость, Анабеев медленно сполз на цементный пол. Мысль о том, что это маленькое чудовище его сын, почему-то сразу успокоила Анабеева. Сказывалась сильная усталость, навалившаяся сразу, как только он расслабился. Сейчас Анабееву хотелось только одного — согреться и уснуть.

Перебравшись поближе к отопительной батарее, он прижался к ней спиной и закрыл глаза. В памяти тут же возник образ «кузнечика», но Анабееву не сделалось страшно. Наоборот, он попытался представить это нелепое, жестокое существо во всех подробностях, разобраться, какая злая сила питает его тщедушное тельце.

Засыпая, Анабеев слышал, как кабина лифта пошла вниз, а потом обратно наверх. Затем на последнем этаже из лифта кто-то вышел, и Анабеев услышал осторожные шаги, которые моментально привели его в чувство. Замерев от страха, он напрягся и, превозмогая боль в боку, встал на четвереньки. Этот кто-то, крадучись, поднимался к нему на чердак.

Не дожидаясь гостя, Анабеев прополз в квадратное чердачное отверстие, с трудом поднялся на ноги и добрался до следующей дверцы. Затем он пролез в нее и очутился в соседнем подъезде, но преследователь был уже рядом. Анабеев слышал, как тот споткнулся, шепотом проклял кромешную темноту и быстро побежал дальше.

Прыгая через три ступеньки, Анабеев бросился вниз по лестнице, почти не соображая, куда и зачем бежит. Он делал это инстинктивно, поскольку его в одночасье взбесившаяся судьба решила, что отныне он, Анабеев, должен бежать и бежать ото всех, не ведая, где его ждет остановка, которая, возможно, будет последней.

Выскочив из подъезда, Анабеев увидел милицейскую машину и рядом двух милиционеров. Не раздумывая, он бросился в противоположную сторону и услышал, как у него за спиной взревел двигатель, завизжали шины, и кто-то закричал:

— Он здесь, здесь!

Неожиданно прямо перед Анабеевым появился еще один милиционер. Малорослый, щуплый сержант широко раскинул руки и, как борец, двинулся на беглеца. Не сбавляя скорости, Анабеев понесся прямо на милиционера и тот, очевидно испугавшись страшного вида безумного здоровяка, отскочил в сторону.

Никогда в жизни Анабееву не приходилось так быстро бегать. Похожий на привидение, он летел вперед через газоны и клумбы, через дворы и подворотни, перепрыгивал через низкие и перелетал через высокие заборы. Ему самому казалось, что он едва касается ногами земли, и было что-то упоительное в этом сумасшедшем животном беге. Анабеев совершенно перестал ощущать свое тело. Оно само несло его, рассчитывая длину шага или прыжка, и делало это с такой безукоризненной точностью, что Анабеев как бы наблюдая за собой со стороны, не переставал восхищаться собственным телом.

Плохо стало, когда Анабеев остановился, а остановившись, увидел впереди микроавтобус с большим красным крестом. Сердце у Анабеева словно испуганная белка скакало между желудком и горлом, обожженные ледяным воздухом легкие рычали, ноги подкашивались, а перед глазами плавали огромные разноцветные колеса.

За несколько метров до автомобиля Анабеев хрипло вскрикнул, начал заваливаться на бок, но повис на услужливо подставленных руках и сразу провалился в беспамятство.

Очнулся Анабеев в машине. От плавного покачивания его сильно тошнило, а слабость была такой, что он не мог ни повернуть голову, ни пошевелить рукой. Носилки, на которых он лежал, были снабжены специальными ремнями, и вскоре Анабеев понял, что намертво пристегнут и укрыт шерстяным одеялом. Рядом с ним сидел человек в белом халате, курил и изредка покашливал.

— Его поймали? — шепотом спросил Анабеев, почему-то уверенный, что проспал сутки, а может и больше. Но его никто не услышал и тогда он повторил вопрос, но уже громче. — Его поймали?

— Кого? — спросил сонный санитар.

— Кузнечика, — ответил Анабеев.

— Поймали, — милостиво сообщил санитар. — И кузнечика, и паука, и Муху-Цокотуху. Все в порядке, можешь спать спокойно.

— Да нет, — раздраженно перебил его Анабеев. — Не кузнечика. Это я так его зову. Ребенка того, с окровавленными руками. Поймали?

— И ребенка поймали, — зевая, ответил санитар. — Жить будет, можешь не беспокоиться.

— А как его поймали? — заподозрив неладное, спросил Анабеев.

— Да на удочку, — спокойно ответил санитар. — На живца. Заглотнул так, что всей больницей крючок вынимали.

Анабеев застонал и попытался отвернуться. У него не было сил возмущаться вслух, и он долго и очень изобретательно крыл про себя идиота-санитара.

Поместили Анабеева в палату с таким же зарешеченным окном и двумя койками. На одну положили его, а на другую сел сопровождавший его санитар. Едва врачи ушли, как санитар, сбросил ботинки и завалился спать. Перед этим он еще спросил Анабеева:

— Ну как, силы-то есть?

Анабеев покачал головой и прошептал:

— Он и тебя убьет. Придет ночью и убьет.

— Посмотрим, — усмехнулся санитар.

Всю ночь Анабеев пролежал с открытыми глазами, глядя в окно. Там за стеклом и толстой решеткой на этот раз не было никакого дерева, и лишь ветер заунывно подпевал ночной больничной тишине.

К утру, так и не дождавшись «кузнечика», Анабеев решил, что, как только сумеет встать, сам найдет этого чертенка и скажет ему: «Гад, ты гад! Я же отец твой, а ты…» — на этом месте Анабеев задремал, и принятое решение отыскать младенца трансформировалось в его больной голове в видение: вот он поднимается по ступенькам, подходит к двери, нажимает на кнопку звонка. Ему открывает Люся. Презрительно улыбаясь, она пропускает его в квартиру и вслед за ним проходит в комнату. Не решаясь подойти к кроватке, Анабеев с трудом выдавливает из себя: «Он убил…» У него перехватывает горло, и, не стесняясь Люси, Анабеев размазывает по щекам слезы. «Ну и что, что убил? — смеясь, отвечает Люся. — Он же маленький, ничего не понимает. Что с него возьмешь, с крохотулечки? Взрослые, вон и те убивают». Люся заглядывает в кроватку, трясет погремушкой и любовно агукает. «Он и меня…» — срывающимся голосом говорит Анабеев. «И тебя, и тебя, — радостно подхватывает Люся. — Ему все равно кого. Агу-агу». «Да нет, он за мной охотится», — говорит Анабеев и делает несколько шагов к кроватке. «Это тебе так кажется, — отвечает Люся. — Убил бы он кого другого, ты бы даже и не узнал об этом. Иди, посмотри на него».

Люся поманила Анабеева, и тот послушно подошел. В кроватке лежал офицерский френч с лотерейным билетом вместо головы. Люся обняла Анабеева, сильно сдавила ему плечи и жарко зашептала в самое ухо: «Давай вместе растить его».

IV

Почти сутки Анабеев пролежал без памяти. Когда он очнулся, то обнаружил, что грудь его стянута бинтами, а из тяжелой гипсовой культи на левой руке торчат посиневшие кончики пальцев. Кроме того в палате прибавилось окон, на которых почему-то не было решеток. Рядом стояли еще несколько кроватей, и на них посапывали и храпели такие же больные.

На стене едва тлела синяя лампочка, а за неплотно прикрытой дверью кто-то негромко говорил. Анабеев попытался приподняться, но левый бок сильно болел, мешали бинты и чудовищная слабость. Повернувшись к двери, Анабеев позвал громким шепотом:

— Сестра! — Не дождавшись ответа, он почти крикнул. — Сестра!

И тут же в дверях появилась молодая хорошенькая девушка в белом халате и такой же косынке.

— Мне надо, — смущаясь, проговорил Анабеев. — Встать надо.

— Утку дать? — спросила медсестра.

Анабеев покраснел и, замотав головой, ответил:

— Нет, я сам. Помоги только встать.

Опираясь на подставленную руку, Анабеев, кряхтя, поднялся с постели и едва передвигая ноги, медленно, побрел в указанном направлении. Открыв дверь туалета, он сделал два шага и остолбенел. В углу, прямо на кафельном полу лежал злополучный младенец и бесцельно водил в воздухе правой рукой. Левая рука «кузнечика», как и у Анабеева, была убрана в гипс, а куриная грудная клетка туго перебинтована. Младенец шевелил губами, будто пытаясь что-то сказать, но получалось у него только «кхы-кхы».

Потрясенный Анабеев, некоторое время с ужасом смотрел на младенца и не двигался с места. Затем он осторожно приблизился к «кузнечику», наклонился над ним и спросил:

— Это ты? Лежишь, ведьменок? И чего ты ко мне пристал?

Не обращая внимания на Анабеева, младенец вращал глазами, пыхтел и как будто пытался встать. Возможно оттого, что он казался совершенно беспомощным, Анабеев осмелел. Он встал на колени рядом с «кузнечиком» и дрожащим голосом сказал:

— Ну, вот он я. Бери не убегу.

Анабееву вдруг стало стыдно за то, что он так малодушно убегал от этого слабого, нескладного существа. Ужасы последних дней как-то разом потускнели, убийца превратился в обычного новорожденного младенца, а кровавая трагедия в квартире больше напоминала ночной кошмар. Сейчас Анабеев был почти уверен, что жена и сын живы, и вся эта история — лишь плод разгулявшейся фантазии после травмы, полученной… Но вот этого Анабеев вспомнить не мог.

— Хочешь помогу? — спросил он младенца. — Хочешь, я тебя отпущу в окно? Ступай домой. Нечего тебе здесь делать.

Анабеев подсунул здоровую руку под голову ребенка и приподнял ее. Она болталась на слабой шее, как тыква на тонком стебле. Помогая себе коленками и загипсованной рукой, Анабеев поднял «кузнечика», прижал к животу и с трудом встал. После этого он здоровой рукой расшпингалетил окно и раскрыл обе рамы. В комнату хлынул промозглый ледяной воздух.

Ступай, сказал Анабеев, положив младенца на подоконник, но тот вел себя, как самый обыкновенный ребенок одного месяца от роду. Он уронил тяжелую голову на грудь Анабееву и запыхтел. Анабеев еще долго уговаривал «кузнечика» вернуться домой. Он уже совершенно окоченел, а младенец, будто издеваясь, агукал, тыкался носом в плечо и водил правой ручкой по забинтованному боку Анабеева.

Вначале Анабееву пришло в голову, что ребенка можно отдать медсестре или оставить здесь, в больничном сортире, но подумав, он почему-то принял самое глупое в его положении решение. Анабеев влез на подоконник, свесил ноги на улицу и, прижав покрепче «кузнечика» к животу, прыгнул.

Приземлившись, Анабеев повалился на спину в снег. После этого он долго копошился, как перевернутая черепаха, пытаясь, не отрывая от себя младенца, встать. Наконец, это ему удалось, и он, сунув «кузнечика» под пижаму, как мог быстро заковылял по дорожке.

Трясясь от стужи, Анабеев быстро шел по шоссе и все время оборачивался. Он ждал, что его нагонит какая-нибудь машина, но время было слишком позднее, а место глухое. Где-то вдалеке, слева прогрохотал поезд, и Анабеев, повинуясь инстинкту заблудившегося в лесу, побрел на звук.

— Так было это или не было? — зашептал он младенцу, и тот тихонько агукнул. — Значит было. Было. Ну и гад же ты, — с горечью проговорил Анабеев. — Я не о себе, черт со мной — людей жалко. Жена-то с сыном здесь при чем? Шваркнуть бы тебя сейчас башкой о дорогу. — Ругаясь и все больше Зверея, Анабеев лез через какие-то заросли кустов, падал в ямы, перелезал через насыпи, опять падал и лез дальше. Он не имел представления, зачем и куда идет, не понимал, где находится и что будет делать дальше. Анабеев с трудом перебирал ногами и как заезженная пластинка все время повторял:

— Их-то за что? Они-то что тебе сделали, гаденыш?

Наконец, споткнувшись о кочку, Анабеев выронил младенца, упал и, поднявшись, заорал:

— Да пропади ты пропадом, сволочь! Лежи здесь, подыхай!

Запахнув на груди пижаму, Анабеев заковылял назад, но очень скоро сбился с пути. Следов в темноте не было видно, ближайшие огни, казалось, висели над горизонтом, а впереди перед Анабеевым, слабо мерцал первый ноябрьский снежок.

Остановка отняла у Анабеева последние силы. Сделав несколько неверных шагов, он свалился в канаву, да так и остался лежать. В голове у него трещало, как в расстроенном радиоприемнике. Он уже не помнил, зачем сюда пришел, и только бессмысленное в этом снежном поле слово «кузнечик» вертелось на языке.

Перевернувшись на спину, Анабеев с трудом сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Он чувствовал, как проваливается во мглу, догадывался, что навсегда, но это совсем не испугало его. Анабеев спокойно подумал о Люсе, и она явилась к нему, выплыла из темноты и взяла его за руку. Лицо ее светилось во тьме бесчувственной белой маской, глаза напоминали два черных агатовых элипса, а ладонь была такой холодной, что Анабеев почувствовал, как вначале заиндевела его рука, затем холод поднялся до плеча и вскоре разлился по груди и животу.

— Уйди, — прошептал Анабеев. — Я сам.

Не отпуская его руки, Люся погладила Анабеева по щеке и спросила:

— Холодно?

— Уйди, — застонал Анабеев.

— Потерпи немного, уже скоро, — монотонно проговорила она, — Ты полежи, а я пойду позову нашего сына. Он где-то здесь.

С каждой секундой Анабееву становилось все теплее, и вскоре он почувствовал невыносимую жару. Земля жгла ему спину словно раскаленная сковорода, тягучий желатиновый воздух медленно обтекал его и кипятком вливался в саднящие легкие. Черное небо озарилось несколькими оранжевыми всполохами и вдруг запылало от горизонта до горизонта.

Анабеев заметался, заголосил дурным голосом и ослабевшими руками начал срывать с себя бинты. Он катался по земле, сучил нотами, а где-то рядом, вне поля его зрения кричали и топали люди.

Анабеев с трудом разлепил глаза, посмотрел вначале на лампочку, затем на соседнюю койку и только после этого на зарешеченное Окно. На пол с грохотом упала изуродованная рама, осколки стекла, бликуя в воздухе, разлетелись по всей палате, и из кромешной уличной темноты, на подоконник ступил маленький безобразный человечек с окровавленными руками.

— Я буду платить тебе алименты, — пытаясь принять сидячее положение, прошептал Анабеев.

V

Если не считать расхлябанной детской кроватки у самого окна, то за последние восемь месяцев комната Люси никак не изменилась. Сама она сидела пьяная на раздрызганном диване и жаловалась Анабееву:

— Ой, жить не хочется… и еще этот, черт бы его побрал. Куда он мне?

— А чем я-то могу тебе помочь? — с тихой ненавистью спросил Анабеев. — Ну что, денег тебе дать? Так ты их тут же пропьешь.

— Да уйди ты, козел, — визгливо крикнула Люся. — Подавись своими деньгами. Иди отсюда.

Анабеев посмотрел на часы, открыл дверь и на прощанье сказал:

— Во всяком случае запомни: будешь трепаться — убью!

Анабеев выскочил на улицу, обернулся, на прощанье смачно плюнул в дверь подъезда и безуспешно попытался прикурить сигарету. Ветер не давал спичкам разгореться, и он вошел в подъезд соседнего дома. У самой двери он посмотрел назад и увидел, как что-то вроде светлой собаки мелькнуло в соседних кустах. Анабеев вздрогнул, щелчком отправил прикуренную сигарету в подъезд и быстро зашагал домой.

Агата Кристи

Светоч

Это был старый дом. Все дома этого квартала были старыми, исполненные той достойной и пренебрежительной древности, которая встречается обычно в епископских городах. Но этот, дом номер 18, был древнейшим из древнейших.

Патриархально торжественный, он возвышался серее самых серых, ледянее самых ледяных. Строгий, надменный, с печатью скорби, свойственной давно не обитаемым жилищам, которая царила и над его соседями. В любом другом городе не стеснялись бы говорить о нем, как о доме с привидениями. Но Вейминстер не любил призраков. Они не были правом городка, а лишь знатных семейств графства. Никто никогда не называл его домом с привидениями, однако это не мешало тому, чтобы долгие годы, необитаемый, он предназначался на продажу или сдачу внаем.

Миссис Ланкастер посмотрела на дом одобрительно. Агент по продаже недвижимости, сопровождавший ее, переполнялся радостью от перспективы избавиться от дома. Не прерывая своих многословных комментариев, он вставил ключ в замочную скважину.

— Сколько времени дом пустовал? — резко бросила миссис Ланкастер.

Мистер Радиш (из «Радиш энд Форлоу» — услуги по недвижимости) слегка растерялся.

— Э…Э…В течение некоторого времени, — ответил он неопределенно-слащаво.

— И мне так кажется, — сухо заметила миссис Ланкастер.

В слабо освещенном холле царил зловещий холод. Другая женщина, наделенная минимумом воображения, без сомнения, содрогнулась бы. Но миссис Ланкастер твердо стояла ногами на земле. Это была крупная шатенка с огромной шевелюрой немного седеющих волос, с голубыми ледяными глазами.

Она осмотрела дом от подвала до чердака, задавая только относящиеся к делу вопросы. Проверка окончилась, и миссис Ланкастер, вернувшись в одну из комнат фасада, взглянула на агента по продаже недвижимости решительным взглядом.

— Что происходит в этом доме?

Мистер Радиш не ожидал атаки.

— Конечно, о домах, в которых не живут, всегда что-то рассказывают, — отважился он.

— Не говорите чепухи. Плата до смешного низка для такого дома — фактически символическая. Должна быть этому причина. Может быть, дом с привидениями?

Мистер Радиш слегка вздрогнул, но не проронил ни слова.

Миссис Ланкастер несколько мгновений смотрела на него пронизывающим взглядом. Затем продолжила:

— Ладно, это все абсурд. Я не верю ни в какие привидения. Из-за таких глупостей я не откажусь от дома. Тем не менее слуги вообще очень легковерны и поддаются влиянию. Поэтому я была бы признательна, если бы вы рассказали мне из-за чего о доме такое мнение?

— Я… э… я полностью его игнорирую, — пробормотал он.

— А я совсем наоборот, — сказала спокойно дама. — Я не могу купить дом, не зная, что здесь произошло. Убийство?

— О нет! — воскликнул Радиш, шокированный самой мыслью об этом, совершенно не сообразующейся с репутацией квартала. — Это… Там… Это всего лишь ребенок.

— Ребенок?

— Да. Я не знаю точно эту историю, — начал он нерешительно. — Существует, конечно, множество разных версий. Тридцать лет назад человек по имени Вильямс поселился в этом доме. Никто ничего о нем не знал. У него не было семьи, друзей, и он не выходил на улицу днем. У этого человека был ребенок, маленький мальчик. Вильямс не прожил здесь и двух месяцев, как поехал в Лондон. Едва он уехал, стало известно, что его разыскивает полиция. Я не знаю, в чем его обвиняли. Но, должно быть, речь шла о каком-то серьезном преступлении, так как он предпочел застрелиться, чем быть пойманным. Все это время его сын оставался совсем один в доме. У него было немного еды, и он ждал возвращения отца. Отец приказал ему никогда не выходить из дома, ни под каким предлогом ни к кому не обращаться. Это был слабый, болезненный малыш, никогда и не мечтавший ослушаться. Ночью соседи — которым было все равно — слышали, как он рыдает, ужасно одинокий в этом большом пустом доме. — Мистер Радиш остановился.

— И…э…он умер от голода, — заключил он так, как будто сообщал, что пошел дождь.

— Считается, что дух этого ребенка в доме?

— Но это несерьезно, — поспешно сказал мистер Радиш. — Его никогда не видели. Некоторые — но это, конечно, смешно — настаивают, что слышали плач.

Миссис Ланкастер направилась к двери.

— Дом мне очень нравится. Я не найду ничего лучшего за эту цену. Я подумаю. Буду держать вас в курсе.

— Весело, ты не находишь, отец?

Миссис Ланкастер посмотрела на свое новое владение с удовлетворением. Ковры живых расцветок, полированная мебель и множество безделушек совсем изменили еще недавно такой мрачный дом номер 18.

Она обращалась к бледному, сгорбленному старику с утонченным, загадочным лицом. М. Винборн и дочь совершенно не были похожи друг на друга. Трудно было бы представить контраст более потрясающий: она, прагматичная и решительная, и он, рассеянный мечтатель.

— Да, — ответил он улыбаясь. — Не верится, что здесь водятся привидения.

— Отец, не говорите вздор. Даже в день нашего приезда!

— Ладно, — М. Винборн продолжал улыбаться, — решено. Мы будем вести себя так, как будто, здесь нет ни малейшего привидения.

— И я прошу тебя, — сказала миссис Ланкастер, — ни слова об этом при Джеффе. Он так впечатлителен.

Джеффом звали маленького сына миссис Ланкастер. Семья состояла из М. Винборна, его дочери, вдовы, и самого Джеффри.

Дождь бил в оконное стекло. Тап-тап, тап-тап.

— Слушай, — сказал М. Бинборн. — Это не шум шагов?

— Это всего лишь дождь, — ответила миссис Ланкастер с улыбкой.

— Но это, сейчас, не правда ли шум шагов? — настаивал отец, подвинувшись вперед, чтобы лучше слышать.

Миссис Ланкастер расхохоталась.

— Это Джефф спускается по лестнице.

М. Винборн тоже рассмеялся. Они пили чай в холле, и он сидел спиной к лестнице. М. Винборн развернул свое кресло так, чтобы быть лицом к ней.

Маленький Джеффри спускался медленно, с немного боязливым уважением, которое все дети испытывают к незнакомым домам. Ребенок подошел к матери. М. Винборн вздрогнул: пока Джефф шел по холлу, он ясно услышал другую пару ног на ступеньках лестницы, как будто кто-то спускался вслед за Джеффом. Маленькие шаги, немного шаркающие, странно болезненные. Он пожал плечами недоверчиво. «Дождь без сомнения», — сказал он себе.

— Есть бисквиты? — заметил Джефф с нарочитым равнодушием.

— Да, мой дорогой, — сказала миссис Ланкастер. — Тебе нравится твой новый дом?

— Очень, — ответил Джеффри с набитым ртом. — Очень, очень, очень.

После этого заверения он замолчал, сосредоточенно уминая пирожные. Проглотив последний кусок, он снова оживился:

— О, мама! Здесь столько чердаков. Мне Жан сказал. Можно их посмотреть сейчас? Может быть, там есть секретная дверь. Жан говорит, что нет, но я думаю, что точно есть. И еще здесь куча труб (его мордашка засветилась), можно я поиграю с ними? Можно я посмотрю на паровой котел?

Он произнес последние слова с таким восторгом, что его дедушка почувствовал некоторый стыд от того, что котел, доставлявший такую радость ребенку, вызывал у него только мысли о бесчисленных счетах водопроводчика.

— Мы пойдем туда завтра, мой дорогой, — сказала миссис Ланкастер. — Иди скорее за кубиками и построй красивый дом или лучше машину.

— Я не хочу строить дам.

— Дом, — поправила она.

— Дом. И не хочу строить мотор.

— А паровой котел? — предложил дедушка.

Лицо Джеффри засветилось.

— С трубами?

— С кучей труб.

Совершенно счастливый, Джеффри побежал за кубиками.

Шел дождь. М. Винборн прислушался. Да, безусловно, это был дождь. Но он бы поклялся, что слышал шаги.

В эту ночь ему приснился странный сон. Он шел по городу, видимо, большому городу. Но населенному детьми. Не было ни одного взрослого: только дети, толпы детей. Все смеялись, крича ему: «Вы его привели?» Казалось, он понял, что они хотели сказать, и грустно покачал головой. Тогда дети отвернулись и стали плакать, жалобно всхлипывая. Город и дети исчезли, М. Винборн проснулся. Он был в своей кровати, но всхлипывания звенели в ушах. Хотя он совершенно проснулся, слышал их очень четко. Джефф спал на нижнем этаже, тогда как этот детский плач шел сверху. Он сел в постели и зажег свет. Тотчас всхлипывания прекратились.

М. Винборн не сказал дочери ни слова ни о своем сне, ни о том, что произошло потом. Это не было воображением — в этом он был абсолютно уверен. К тому же через некоторое время он услышал то же самое днем. Конечно, ветер завывал в дымоходе, но нет, это, это был хорошо различимый звук, ошибка невозможна. Это были всхлипывания ребенка, непрекращающиеся, терзающие.

К тому же, оказывается, не он один их слышал. Он застал экономку, говорящую горничной, что, на ее взгляд, няня не очень добра к маленькому Джеффри: «Не позднее этого утра я слышала, как он плачет, сотрясается от слез!» Но Джеффри пришел к столу, пышущий здоровьем и сияющий от счастья, как к первому, так и ко второму завтраку. М. Винборн хорошо знал, что Джефф не плакал в то утро: это другого слышала экономка, другого ребенка, чьи шаги заставили его вздрогнуть не раз.

Только миссис Ланкастер не слышала ничего. Может быть, ее уши не были способны уловить звуки другого мира.

Но однажды и она была потрясена.

— Мама, — сказал ей жалобно Джефф, — разреши мне поиграть с маленьким мальчиком.

Миссис Ланкастер, которая что-то писала, подняла глаза улыбаясь:

— Какой маленький мальчик, мой дорогой?

— Я не знаю, как его зовут. Он был на чердаке, сидел и плакал. Но когда увидел меня, убежал. Может быть, он испугался (в голосе маленького Джеффа появился оттенок легкого презрения). Не как большой мальчик! И потом, когда я играл с кубиками у себя в комнате, увидел его около двери. Он смотрел, как я строю, и у него был грустный вид, как будто он хотел играть со мной. Тогда я ему сказал: «Давай строить мотор». Но он ничего не ответил, стоял с видом, как будто… как будто, он здесь увидел много-много шоколада, а мама сказала, чтобы к нему не притрагивался. (Джефф вздохнул, явно наводненный собственными воспоминаниями о кухне). Я спросил у Жана, кто это был, и сказал ему, что хотел бы играть с ним, но Жан мне ответил, что нет других маленьких мальчиков в доме и чтобы я прекратил рассказывать глупости. Мама, я не люблю Жана.

Миссис Ланкастер встала.

— Жан прав. Здесь нет другого маленького мальчика.

— Но я его видел, мама! Пожалуйста, разреши мне поиграть с ним! У него такой грустный вид, он такой одинокий и несчастный! Я хочу его утешить.

Миссис Ланкастер собиралась ответить, но ее отец покачал головой.

— Джефф, — сказал он очень мягко, — правда, этот маленький мальчик несчастен. Может быть, ты можешь что-нибудь сделать, чтобы ему помочь. Но ты должен сам придумать как. Ты сам. Это как головоломка. Понимаешь?

— Это потому, что я вот-вот стану большим, я должен придумать сам?

— Да, потому что ты становишься большим.

Малыш вышел, и миссис Ланкастер повернулась к отцу с негодованием.

— Отец, это абсурд. Потворствовать тому, чтобы он верил в суеверия слуг!

— Никто ему ничего не говорил, — тихо ответил старик. — Он видел то, что я слышу и что я, может быть, способен был увидеть, если бы был в его возрасте.

— Это смешно. Почему я ничего не вижу и не слышу?

М. Винборн улыбнулся дочери немного утомленно и ничего не ответил.

— Почему? — повторила она. — И почему ты сказал ему, что он мог бы помочь этому…этому..? Это бессмысленно!

Старик бросил на нее задумчивый взгляд.

— Правда? — сказал он. — Помнишь стихи:

Каков этот Светоч,

Что дает возможность

Детям видеть в темноте?

«Слепой рассудок», — ответил эмпирей.

Джеффри обладает этим — слепым пониманием, слышанием. Как все дети. Становясь взрослыми, мы теряем этот светоч, нас выбрасывает в реальность, иногда, старея, люди обретают слабую искру. Но в детстве он светит ярче всего. Вот почему я думаю, что Джеффри мог бы что-то сделать.

— Я не понимаю, — слабо прошептала миссис Ланкастер.

— Я тоже. Но этот… этот ребенок страдает и хочет быть избавленным. Как? Я этого не знаю. Но это так ужасно когда думаешь об этом… Он плачет, он рыдает и разбивает сердце… Ребенок.

Через месяц после этого разговора Джефф серьезно заболел. Западный ветер дул с большой силой, а Джефф не был никогда особо крепким. Врач, покачав головой, сказал, что речь идет о случае, крайне тревожном. Потом, отозвав М. Винборна в сторону, признался, что надежды нет.

— Ребенок не смог бы дожить до взрослых лет, — добавил он. — Его легкие серьезно поражены уже очень давно.

Дежуря около сына, мадам Ланкастер поверила в существование другого ребенка. Сначала всхлипывания были очень похожи на завывания ветра, потом мало-помалу они стали различаться и стали совсем ясными, узнаваемыми.

Наконец, она услышала их в тишине: всхлипывания ребенка, монотонные, безнадежные, душераздирающие.

Состояние Джеффа не переставало ухудшаться. В бреду он без конца говорил о маленьком мальчике. «Я хочу помочь ему уйти! — кричал он. — Я очень сильно хочу».

Потом бред уступил место чему-то вроде летаргии.

Джеффри лежал обессиленный, неподвижный, с трудом дыша, почти без сознания. Ничего не оставалось делать — только ждать.

Пришла ночь — тихая, спокойная и ясная, без малейшего ветерка. Вдруг ребенок шевельнулся, открыл глаза. Он посмотрел на открытую дверь, потом на мать. Он пытался что-то сказать, она нагнулась, чтобы уловить его слова.

— Согласен, я иду, — прошептал он, И снова откинулся назад.

В ужасе миссис Ланкастер побежала за своим отцом.

Где-то, совсем рядом, другой ребенок смеялся. Его радостный, успокоенный, торжествующий смех звенел в комнате.

— Я боюсь, я боюсь, — стонала миссис Ланкастер.

Старик обнял ее за плечи. Порыв ветра, заставивший их обоих вздрогнуть, быстро прошел, и опять все стало спокойно.

Смех мучил. Они услышали другой звук — сначала неясный и смутный, но все усиливающийся и скоро ясно различимый. Это были шаги — маленькие шаги.

Тап-тап, тап-тап — они бежали. Вот эти маленькие ножки на лестнице, немного шаркающие, которые они так хорошо знали. Но… Сомнение невозможно… К ним присоединились вдруг другие шаги, другая поступь, более скорая и более легкая!

Быстро-быстро они направились прямо к двери. Все вперед и вперед. Вот они пересекли порог.

Тап-тап, тап-тап… — невидимые ножки двух детей.

Мадам Ланкастер подняла блуждающий взгляд.

— Их двое! Двое!

Мертвенно-бледная от ужаса, она повернулась к кроватке, но отец, мягко развернув ее, показал на коридор.

— Там, — сказал он просто.

Тап-тап, тап-тап… — все дальше и дальше. Потом тишина.

Владимир Набоков

Ужас[12]

Со мной бывало следующее: просидев за письменным столом первую часть ночи, когда ночь тяжело идет еще в гору, — и очнувшись от работы как раз в то мгновенье, когда ночь дошла до вершины и вот-вот скатится, перевалит в легкий туман рассвета, — я вставал со стула, озябший, опустошенный, зажигал в спальне свет — и вдруг видел себя в зеркале. И было так: за время глубокой работы я отвык от себя, — и, как после разлуки, при встрече с очень знакомым человеком, в течение нескольких пустых, ясных, бесчувственных минут видишь его совсем по-новому, хотя знаешь, что сейчас пройдет холодок этой таинственной анестезии, и облик человека, на которого смотришь, снова оживет, потеплеет, займет свое обычное место и снова станет таким знакомым, что уж никаким усилием воли не вернешь мимолетного чувства чуждости, — вот точно так я глядел на свое отраженье в зеркале и не узнавал себя. И чем пристальнее я рассматривал свое лицо, — чужие, немигающие глаза, блеск волосков на скуле, тень вдоль носа, — чем настойчивее я говорил себе: вот это я, имярек, — тем непонятнее мне становилось, почему именно это — я, и тем труднее мне было отождествить с каким-то непонятным «я» лицо, отраженное в зеркале. Когда я рассказывал об этом, мне справедливо замечали, что так можно дойти до чертиков. Действительно, раза два я так долго всматривался поздно ночью в свое отражение, что мне становилось жутко, и я поспешно тушил свет. А наутро, пока брился, мне уже в голову не приходило удивляться своему отражению.

Бывало со мной и другое: ночью, лежа в постели, я вдруг вспоминал, что смертен. Тогда в моей душе происходило то же, что происходит в огромном театре, когда внезапно потухает свет, и в налетевшей тьме кто-то резко вскрикивает и затем вскрикивает несколько голосов сразу, — слепая буря, темный панический шум растет, — и вдруг свет вспыхивает снова, и беспечно продолжается представление. Так, бывало, душа моя задохнется на миг, лежу навзничь, широко открыв глаза, и стараюсь изо всех сил побороть страх, осмыслить смерть, понять ее по-житейски, без помощи религий и философий. И потом говоришь себе, что смерть еще далека, что успеешь ее продумать, — а сам знаешь, что все равно никогда не продумаешь, и опять в темноте, на галерке сознания, где мечутся живые, теплые мысли о милых земных мелочах, проносится крик — и внезапно стихает, когда, наконец, повернувшись на бок, начинаешь думать о другом.

Полагаю, что все это — и недоумение перед ночным зеркалом, и внезапное паническое предвкушение смерти, — ощущения, знакомые многим, и если я так останавливаюсь на них, то потому только, что в этих ощущениях есть частица того высшего ужаса, который мне однажды довелось испытать. Высший ужас… особенный ужас… я ищу точного определения, но на складе готовых слов нет ничего подходящего. Напрасно примеряю слова — ни одно из них мне не впору.

Жил я счастливо. Была у меня подруга. Помню, как меня измучила первая наша разлука, — я по делу уезжал за границу, — и как потом она встречала меня на вокзале — стояла на перроне, как раз в клетке желтого света, в пыльном снопе солнца, пробившего стеклянный свод, и медленно поворачивала лицо по мере того, как проползали окна вагонов. С нею мне было всегда легко и покойно. Только однажды… Да, вот тут я опять чувствую, какое неуклюжее орудие — слово. А хочется мне объяснить… Это такой пустяк, это так мимолетно: вот мы с нею одни в ее комнате, я пишу, она штопает на ложке шелковый чулок, низко наклонив голову, и розовеет ухо, наполовину прикрытое светлой прядью, и трогательно блестит мелкий жемчуг вокруг шеи, и нежная щека кажется впалой, оттого что она так старательно пучит губы. И вдруг, ни с того ни с сего, мне делается страшно от ее присутствия. Это куда страшнее того, что я не сразу почувствовал ее на вокзале. Мне страшно, что со мной в комнате другой человек, мне страшно самое понятие: другой человек. Я понимаю, отчего сумасшедшие не узнают своих близких… Но она поднимает голову, быстро, всеми чертами лица, улыбается мне, — и вот от моего странного страха уже нет и следа. Повторяю: это случилось всего только раз, это тогда мне показалось глупостью нервов — я забыл, что в одинокую ночь, перед зеркалом, мне приходилось испытывать нечто очень похожее.

Прожили мы вместе около трех лет. Я знаю, что многие не могли понять нашу связь. Недоумевали, чем могла привлечь и удержать меня эта простенькая женщина, но, Боже мой, как я любил ее неприметную миловидность, веселость, ласковость, птичье трепыхание ее души… Ведь дело в том, что как раз ее тихая простота меня охраняла: все в мире было ей по-житейски ясно, и мне даже иногда казалось, что она совершенно точно знает, что ждет нас после смерти, — и мы о смерти никогда не говорили. В конце третьего года я опять принужден был уехать на довольно долгий срок. Накануне моего отъезда мы почему-то пошли в оперу. Когда, сидя на малиновом диванчике в темноватой, таинственной аванложе, она снимала огромные, серые ботики, вытаскивала из них тонкие, шелковые ноги, я подумал о тех, очень легких, бабочках, которые вылупляются из громоздких, мохнатых коконов. И было весело, когда мы с ней нагибались над розовой бездной залы и ждали, чтоб поднялся плотный, выцветший занавес в бледных, золотистых изображениях различных оперных сцен. И голым локтем она чуть не скинула вниз с барьера свой маленький перламутровый бинокль.

И вот, когда уже все расселись и оркестр, вобрав воздух, приготовился грянуть, — вдруг в огромном розовом театре потухли сразу все лампочки, — и налетела такая густая тьма, что мне показалось — я ослеп. И в этой тьме все сразу задвигалось, зашумело, и панический трепет перешел в женские восклицания, и оттого что отдельные мужские голоса очень громко требовали спокойствия, — крики становились взволнованнее. Я рассмеялся, начал ей что-то говорить, — и почувствовал, что она вцепилась мне в руку, молча мнет мне манжету. И, когда свет снова наполнил театр, я увидел, что она сидит вся бледная, стиснув зубы. Я помог ей выйти из ложи, — она качала головой, с виноватой улыбкой порицая свой ребяческий испуг, — и потом расплакалась, попросилась домой. И только в карете она успокоилась и, прижимая комочком платок к сияющим глазам, стала мне объяснять, как ей грустно, что завтра я уезжаю, и как было бы нехорошо этот последний вечер провести на людях, в опере.

А через двенадцать часов я уже сидел в вагоне, глядел в окно на туманное, зимнее небо, на воспаленный глазок солнца, не отстающий от поезда, на белые поля, которые без конца раскрывались, как исполинский лебяжий веер. В большом нерусском городе, куда я через сутки приехал, и довелось мне высший ужас испытать.

Началось с того, что я дурно спал три ночи сряду, а четвертую не спал вовсе. За последние годы я отвык от одиночества, и теперь эти одинокие ночи были для меня острым, безвыходным страданием. В первую ночь я видел ее во сне: было много солнца, и она сидела на постели в одной кружевной сорочке и до упаду хохотала, не могла остановиться. И вспомнил я этот сон совсем случайно, проходя мимо бельевого магазина, — и когда вспомнил, то почувствовал, как все то, что было во сне весело, — ее кружева, закинутое лицо, смех, — теперь, наяву, страшно, — и никак не мог себе объяснить, почему мне так неприятен, так отвратителен этот кружевной, хохочущий сон. Я много работал и много курил, и все у меня было чувство, что мне нужно, как говорится, держать себя в руках. Ночью, раздеваясь, я нарочно посвистывал и напевал, но вдруг, как трусливый ребенок, вздрагивал от легкого шума за спиной, от шума пиджака, соскользнувшего со стула.

На пятый день, рано утром после бессонной ночи, я вышел пройтись. То, что буду рассказывать дальше, мне хотелось бы напечатать курсивом, — даже нет, не курсивом, а каким-то новым, невиданным шрифтом. Оттого, что я ночью не спал, во мне была какая-то необыкновенно восприимчивая пустота. Мне казалось, что голова у меня стеклянная, и легкая ломота в ногах тоже казалась стеклянной. И сразу, как только я вышел на улицу… Да, вот теперь я нашел слова. Я спешу их записать, пока они не потускнели. Когда я вышел на улицу, я внезапно увидел мир таким, каков он есть на самом деле. Ведь мы утешаем себя, что мир не может без нас существовать, что он существует, поскольку мы существуем, поскольку мы можем себе представить его. Смерть, бесконечность, планеты — все это страшно именно потому, что это вне нашего представления. И вот, в тот страшный день, когда, опустошенный бессонницей, я вышел на улицу, в случайном городе, и увидел дома, деревья, автомобили, людей, — душа моя внезапно отказалась воспринимать их как нечто привычное, человеческое. Моя связь с миром порвалась, я был сам по себе, и мир был сам по себе, — и в этом мире смысла не было. Я увидел его таким, каков он есть на самом деле: я глядел на дома, и они утратили для меня свой привычный смысл; все то, о чем мы можем думать, глядя на дом… архитектура… такой-то стиль… внутри комнаты такие-то… некрасивый дом… удобный дом… — все это скользнуло прочь, как сон, и остался только бессмысленный облик, — как получается бессмысленный звук, если долго повторять, вникая в него, одно и то же обыкновеннейшее слово. И с деревьями было то же самое, и то же самое было с людьми. Я понял, как страшно человеческое лицо. Все: анатомия, разность полов, понятие ног, рук, одежды — полетело к черту, и передо мной было нечто — даже не существо, ибо существо тоже человеческое понятие, — а именно нечто, движущееся мимо.

Напрасно я старался пересилить ужас, напрасно вспоминал, как однажды, в детстве, я проснулся и, прижав затылок к низкой подушке, поднял глаза и увидал спросонья, что над решеткой изголовья наклоняется ко мне непонятное лицо, безносое, с черными, гусарскими усиками под самыми глазами, с зубами на лбу — и, вскрикнув, привстал, и мгновенно черные усики оказались бровями, а все лицо — лицом моей матери, которое я сперва увидал в перевернутом, непривычном виде. И теперь я тоже старался привстать, дабы зримое приняло вновь свое обычное положение, и это не удавалось мне. Напротив, чем пристальнее я вглядывался в людей, тем бессмысленнее становился их облик.

Охваченный ужасом, я искал какой-нибудь точки опоры, исходной мысли, чтобы, начав с нее, построить снова простой, естественный, привычный мир, который мы знаем. Я, кажется, сидел на скамейке в каком-то парке. Действий моих в точности не помню. Как человеку, с которым случился на улице сердечный припадок, нет дела до прохожих; до солнца, до красоты старинного собора, — а есть в нем только всепоглощающее желание дышать, — так и у меня было только одно желание: не сойти с ума. Думаю, что никто никогда так не видел мира, как я видел его в те минуты. Страшная нагота, страшная бессмыслица. Рядом какая-то собака обнюхивала снег. Я мучительно старался понять, что такое «собака», — и оттого, что я так пристально на нее смотрел, она доверчиво подползла ко мне, — и стало мне до того тошно, что я встал со скамьи и пошел прочь. И тогда ужас достиг высшей точки. Я уже не боролся. Я уже был не человек, а голое зрение, бесцельный взгляд, движущийся в бессмысленном мире. Вид человеческого лица возбуждал во мне желание кричать.

Каким-то образом я оказался опять у входа своей гостиницы.

И тут ко мне подошел кто-то и назвал меня по имени. Он тыкал мне в руку свернутый лоскуток. Бумажку эту я машинально развернул. И сразу весь мой ужас прошел, я мгновенно о нем забыл, все стало опять обыкновенным и незаметным: гостиница, переменные отблески в стеклах вращающихся дверей, знакомое лицо швейцара, подавшего мне телеграмму. Я стоял посредине широкой прихожей. Прошел господин, с трубкой, в клетчатом картузе, толкнул меня и важно извинился. Я чувствовал удивление и большую, невыносимую, но совсем естественную, совсем человеческую боль. В телеграмме сообщалось, что она находится при смерти.

И пока я ехал к ней, и пока сидел у ее кровати, мне и в голову не приходило рассуждать о том, что такое жизнь, что такое смерть, ужасаться жизни и смерти. Женщина, которую я любил больше всего на свете, умирала. Я видел и чувствовал только это.

Она меня не узнала, когда я толкнулся коленом о край постели, на которой она лежала, под огромными одеялами, на огромных подушках, — сама маленькая, с волосами, откинутыми со лба, отчего стал заметен по окату виска тонкий шрам, который она всегда скрывала под низкой волной прически. Она меня не узнала, но я чувствовал по улыбке, раза два легко приподнявшей уголок ее губ, что она в своем тихом бреду, в предсмертном воображении видит меня, так что перед нею стояли двое, — я сам, которого она не видела, и двойник мой, который был невидим мне.

И потом я остался один, — мой двойник умер вместе с нею.

Ее смерть спасла меня от безумия. Простое человеческое горе так наполнило мою жизнь, что для других чувств места больше не было. Но время идет, ее образ становится в моей душе все совершеннее и все безжизненнее, — и мелочи прошлого, живые, маленькие воспоминания незаметно для меня потухают, как потухают, один за другим, иногда по два, по три сразу, то здесь, то там, огоньки в окнах засыпающего дома. И я знаю, что обречен, что пережитый однажды ужас, беспомощная боязнь существования когда-нибудь снова охватит меня, и тогда мне спасения не будет.

Примечания

1

Robert Bloch. A home away from home.

2

Robert Bloch. What you see is what you get.

3

Peter Beagle. Come, Lady Death, 1963.

4

Ray Bradbury. The Wish. Из сб. Long After Midnight, Panther Books, 1978. Впервые опубликовано в Woman's Day Magazine, 1972.

5

The October Game by Ray Bradbury. From Long After Midnight, Panther Books, 1978.

6

Contens: one body by С.В. Gilford. H.S.D. Publications,Inc.1963

7

William Sansom. A Woman Seldom Found. From: Alfred Hitchcock Presents. 12 Stories the Wouldn't Let Me do on TV. Ed. by Alfred Hitchcock. Dell Boob, N.Y., 1958.

8

Thou Shat not suffer a Witch… by Dorothy K. Haynes. Eleven (Penguin, 1972).

9

Исх. 22:18.

10

The Waxwork by А.М. Burrage. The Penguin Book of Horror Stories — edited by J.A. Cuddon. First edition in 1958.

11

William Hope Hodgson. The Voice in the Night. From: Alfred Hitchcock Presents. 12 Stories the Wouldn't Let Me do on TV. Ed. by Alfred Hitchcock. Dell Books, N.Y., 1958.

12

Из сборника «Возвращение Чорба». Рассказы и стихи Берлин: Слово. 1930 г.

Content

На языке мертвых (Антология)

Святослав Логинов Какой ужас!

Готческие новеллы современных авторов

Роберт Блох Вдали от всех

Роберт Блох Что увидишь — то получишь

Питер Бигль Приходите, леди Смерть

Рей Брэдбери Желание

Рэй Брэдбери Октябрьская игра

Говард Фаст Без единого звука

Говард Фаст Все дело в размерах

Б. Лиготт На языке мёртвых

I

II

III

IV

Дж. Примроуз Фантомы брачной ночи

К.Б.Гилфорд Содержимое: одно тело

Уильям Сэнсом Редкостная женщина

Дороти К.Хэйнс Ворожеи не оставляй в живых

А.М. Баррэдж Случай в музее восковых фигур

Уильям Хоуп Ходжсон Голос в ночи

Старинные Английские готические новеллы

Предсказание астролога, или Судьба маньяка

Анна Летиция Барбольд Рыцарь Бертран

Монах в ужасе, или Конклав мертвецов

Пляска мертвецов

Вильям Гаррисон Эйнсворт Невеста призрака

Рафаэль Волшебные часы

Классика жанра

Амброз Бирс Случай на мocтy черев Совиный ручей

1

2

3

Андрей Саломатов Кузнечик

I

II

III

IV

V

Агата Кристи Светоч

Владимир Набоков Ужас

Примечания