Сухбат Афлатуни

КОНКУРС КРАСОТЫ

Роман

1

Наш город находится в центре мира. В нем живут люди разных профессий. Вокруг города много зелени: лесов, полей, рощ и парков. По выходным дням люди нашего города садятся в машины, в автобусы и едут на природу. Там они отдыхают, каждый на свой лад. Те люди, которые не едут, отдыхают около телевизора.

(…сохрани мой ум в целости, дай рассказать о том, что видел, а там уже как будет; потому что если не я и она, то кто расскажет — только я и она; а она танцует…)

Ы лесах и лугах ыокруг нашего города ыодится много редких жиыотных и птиц. За ними следят специальные дети — победители ы конкурсах и ыикторинах. Дети кормят сыоих друзей, не дают им подохнуть ы зимнее ыремя.

(…начинается…)

Ы центре города есть парк. Дети и ызрослые часто быыают там. Там ысегда идет экскурсия про наш город. Ысе удиыляются и гоыорят: ы-ы-ыыыы….

— Достаточно!

Старлаб захлопнул папку и посмотрел на абитуриентов.

— Почему вы начали писать нормально, а потом у вас стало везде Ы?

Серые глаза Старлаба скользили по абитуриентам.

— На сегодня все свободны, — Старлаб закрыл папку. — Всем спасибо. Мы ждем ваших новых сочинений. Следующая тема: «Мама, папа, я — спортивная семья». Всем понятно? Все знают, что такое «спорт»?

— Ысе-е-е, — ответили вундеркинды.

Встают из-за парт и выходят в коридор. Медленно поднимаются из-за парт, берут сумки, из которых что-то падает.

Они уходили, оставляя мусор, семечки. До первой стражи еще два часа. Еще два часа класс будет в мусоре. Город будет в мусоре. Город в центре мира.

Старлаб прошелся по классу, захрустели обертки.

Подошел к окну. Внизу, обсуждая Старлаба, выходили абитуриенты.

Вот одна вскрыла мандарин. Оранжевая кожа полетела на снег, смялась под каблуком. Снег вокруг кожуры пропитывается желтым сиянием. Этот цвет останется на всю зиму. Даже когда уберут кожуру. Миром правит диффузия.

В Актовом шла репетиция.

Закрыл дверь, пошел по коридору. «Низший научный персонал, отбирающий…»

При движении по коридору требовалось повторять отрывки из Философского словаря. Коридор все ветвился, и Старлаб не попадал в нужное ответвление, по пятому разу повторяя отрывок из Филословаря:

Старлаб (от устар. «старший лаборант») — низший научный персонал, отбирающий кандидатов на конкурс (см. абитуриент). Старлаб проверяет знания абитуриентов, их духовность. Старлаб не думает о бренном; он ценит красоту в обыденном, планирует заняться спортом. Старлаб-женщина хорошо заваривает чай. Старлабы посещают Центр диффузии (см. диффузия)…

— Внимание! Свет. Я сказал, свет. Если я говорю — свет, значит, свет. То, что вы мне даете, МНС, называется другим словом. Я вам в курилке объясню каким. Здесь я при дамах. Ну что, вы мне там родите свет или мы так и будем проводить отбор на ощупь?

Сверху хлынул поток квантов.

В потоке заблестел человек в серебряном пиджаке.

— МНС, я вас люблю! Помашите нашим финалистам.

Из кабины осветителя вылезла красная кепка, улыбнулась и помахала.

— МНС, перестаньте эти ваши цирковые штуки. Вы разобьетесь в вонючую лепешку, и у нас даже не будет осветителя, чтобы ваши похороны прошли прилично.

Красная кепка засмеялась и спряталась.

— Итак, — НС шел по сцене, — мы начинаем. Мы начинаем репетицию. Репетиция это тоже ответственно.

Замолчал, придумывая шутку.

Не придумал. Рассмеялся.

— Абитуриентка Номер один! — объявил НС и захлопал.

Зал шумел. Осветитель вращал прожекторами.

— Поприветствуем! — кричал НС. — Громче! Достаточно. Я вас люблю. Вы меня вдребезги оглушили. Представьтесь.

Красавица представилась.

— Не слышу! Я оглушен. Я сражен. Я, в итоге, потрясен. Итак, несколько обязательных вопросов. Вы согласны на них отвечать? Как, прямо вот так сразу — согласны? Согласны на все? Ну ладно, ладно… Я сейчас буду задавать только приличные вопросы. Только приличные. Неприличные — потом, не торопите меня…

Старлаб кивком простился с МНСом и вышел. Зашел по ошибке. Не смог попасть в нужный коридор. Попал в кабину к МНСу, красная кепка, улыбка.

— Я с вот этой и с вот той, — МНС показывал пальцем на свои трофеи, топтавшиеся на сцене. — Просили, чтобы лучше их освещал.

— Послушай, — МНС смотрел на него. — Почему меня больше не зовут участвовать в конкурсах, а? Я же вывел все прыщи? И уши у меня не торчат. Ну, посмотри, не торчат же?

Со сцены неслось: «Внимание! Свет. Я сказал, свет. Если я говорю — свет, это значит — свет». МНС бросился к прожекторам. Старлаб вышел.

Репетиция (от лат. повторение) — повторение всего; принцип устройства мира. Жизнь — это повторение. Закон репетиции широко используется в природе и обществе, особенно там, где не срабатывают другие законы. В честь открытия закона репетиции перед каждым Конкурсом (см. конкурс) проводятся репетиции. На этих репетициях слышны шутки и смех. Серьезные, сосредоточенные Старлабы (см. старлаб) избегают репетиций; оказавшись на них случайно, быстро покидают.

Старлаб выбрался на улицу. Снег в мандаринах. В основном кожура, но встречаются и целые. Дети кидаются ими вместо снежков. Снег в желтых пятнах. В нашем городе снег красивый и пушистый. Русский снег.

При слове русский у Старлаба внезапно закололо ухо. Слово выпало из влажных подушек сознания.

Старлаб попытался вспомнить его значение в Филословаре. Наклонился, поднял мандарин. Русский мандарин? Русские пальцы снимают русскую кожуру? По-русски роняют ее на снег? Русская зима?

Русская зима. Бессмысленно, но красиво. Слово снова ушло, оставив боль в ухе. Так старики тонут в зеркале, проваливаясь вместе с комнатой. Пытаясь удержаться за раму, как за осыпающийся берег. Потом зеркала завешивают, чтобы не видеть утонувших.

На Канале погибал корабль. Затонул от старости. Груз тонул и всплывал, его ловили сетями. В темной воде качались мандарины. Старлаб смотрел сквозь ворсинки шарфа на масляную пленку из корабля-утопленника. На мандарины, их все больше. Канал становился оранжевым, хотелось в него плюнуть и смотреть, что будет.

На берегу стояли матросы, первыми выплывшие из ржавой могилы корабля. Громко матерились, чтобы согреться. Курили и бросали сигареты в воду. От сигареты масляное пятно зажглось, канал наполнился огнем. Старлаб остался смотреть, как плоды обугливаются. Как трескается кожура, и люди срывают с себя пальто и бьют по огню.

На следующий день он первый раз услышал о нарушении законов природы. Корабль потонул вопреки законам.

«Если бы Академик был жив, такого бы не…» — говорили шепотом. Но Академик не был жив. После одного конкурса, где он дремал в жюри, он пришел домой и…

Старлаб остановился.

Подросток лет пятнадцати.

Стоит, жует, смотрит. Лицо в прыщах. Аллергия от мандаринов. Красные пятна, зудящие днем, ночью. Пятнадцать расчесанных до крови лет. Шапка по самые ресницы. Длинные ресницы в слюне тающего снега.

Старлаб посмотрел на пылающее аллергией лицо. На ресницы. На улыбку, под которой, как грибы под корягой, притаились гнилые зубы. Сколько у него эйдосов? Не больше десяти. Не больше.

Отвернулся и пошел прочь. Старлабы не должны смотреть на безобразное, это понижает уровень эйдосов в организме.

Улицы пустели. Через час первая стража, все по домам, спать. Где-то в Актовом гасли огни, и родители дожидались своих голых первенцев, доставая из пакетов одежду. НС снимал серебряный пиджак и бросал в темноту. Сам садился перед зеркалом.

И все повторялось по закону репетиции.

Даже мусор сегодняшнего дня был похож на мусор дня вчерашнего. Люди в Центре мира жили, чтобы создавать вокруг себя мусор, таков закон.

Через час выйдут медузы и все уберут.

Старлаб шел сквозь парк. На мохнатых скамейках птицы. Обсуждают прогноз погоды. Старлаб любил птиц и иногда мысленно кормил их хлебом.

Вот и старая обсерватория, откуда раньше руководили небом. Следили за небом, посылали ему сигналы и законы. И небо послушно исполняло. Прекрасное и безвольное, оно соблюдало законы, открытые человеком. Теперь обсерватория пуста. Говорили, что в ней ночуют одноклеточные.

Он не почувствовал, как эти двое вышли следом за ним из парка.

Он только успел обернуться и увидеть их, черных и пушистых.

Удар свалил его в снег. Еще удар. Рот наполнился горячей солью.

Сквозь вспышки боли он чувствовал, как срывают куртку. Потом ищут, вспахивая пальцами его тело. Снова бьют.

— Где дневник? Дневник!

— Сейчас же не ваша стража! — крикнул Старлаб.

Сильнее боли обожгло, что это уже было. Что снег во рту на своем законном месте. И боль в руках, ребрах и везде тоже заняла свое место, где ее до этого не хватало. Где до этого болело от отсутствия боли.

Нависла собачья морда:

— Где дневник?

Старлаб впился в нее зубами.

Морда скомкалась, взвыла и унеслась в темноту, но Старлаб уже колотил камнем. Потом швырнул его вслед убегавшим фигурам.

Старлаб осел. Сковырнул снег, приложил к лицу, застонал.

— Я теперь буду некрасивым!

Как все люди Центра мира, он хотел быть красивым.

Облако боли прошло; глаза открылись. До первой стражи — минуты.

— Ы-ы, — он завыл, пытаясь подняться.

Вдали заиграла музыка. Их музыка, под которую выходят.

Мандарины — излюбленное лакомство жителей Центра мира. Целебные свойства мандаринов открыл Платон во время путешествия в Египет. О них ему рассказали египетские МНСы. Мандарины способствуют развитию гормонов красоты (см. эйдосы). Мандарины завозят из окраин мира в обмен на отходы из Центра мира. Старлабы и МНСы проводят свободное время в созерцании мандариновой кожуры.

От музыки дребезжал стакан.

Недопитый, с исчезающим следом от губ. НС сидел перед зеркалом в гримерке; серебряный пиджак на полу. НС его ненавидел, но до линьки еще два дня. Два бесконечных дня, разбухших от конкурсов и репетиций. И везде он, НС, в одном и том же пиджаке, одни и те же утвержденные Ученым Советом шутки, одинаковый смех в зале. А линька — только через два дня. Он попросит себе золотой пиджак с ватными плечами. Новое нижнее белье и прическу НС пока не обдумывал. Целых два дня. Стакан дребезжал. Звенели баночки с молодостью, бодростью и другими кремами и лосьонами. Ложь. Морщины начинают и выигрывают. Вот эта, на подбородке. И вот эти, притаившиеся у рта. Поскорее бы линька. Первым делом морщины, сжечь пиджак и сплясать вокруг. Перекрасить волосы в цвет веры, надежды, любви. Глаза скользили по зеркалу: спинка стула, чешуя пиджака. Но нужно смотреть на лицо. В этом — цель медитации. Только лицо. Стакан продолжал истеричную песню. Привычно шумела музыка. Поблескивал ненавистный пиджак. Обычная ежедневная медитация, три часа труда перед отражением. Пока эти, на улице, занимаются своим делом.

НС трудился, созерцая себя. В тысяча семьдесят второй раз, он подсчитал. Двести семьдесят два раза получалось увидеть в своем лице отражение идеи красоты. Эти разы были отмечены в списке красным цветом. На полях, дрожащей рукой: «Я узрел космос на своем лице». «Я познал идею целиком, созерцая свой подбородок». В другие, тусклые дни, идея красоты не посещала подбородок НСа. Подбородок оставался подбородком. Нос — носом. Правда, другие НСы ловили идею красоты еще реже. Тщательнее линять надо, коллеги. Привычная, деловая музыка первой стражи. Скоро второй конкурс. Подготовиться. Снова и снова влезать в ненавистный пиджак.

2

— Эй!

Старлаб перестал бормотать статьи Филословаря и поднял голову.

— Эй, ты! Сдурели, а? — Над ним стоял тот самый, аллергический. Шапка, пунцовые прыщи. — Сдурели, хотите, чтобы они вас на отходы, а? А ну шли! — Аллергический схватил его за руку и потащил в сторону обсерватории. — Быстрее звездуй, академик!

— Я Старлаб, — бормотал Старлаб, передвигая побитое тело.

— Ты — худак. Щас эти нас раз-раз — и за ящик мандаринов. Че застыл? — Добежали до обсерватории. Аллергический сдвинул щит, пролез, затащил Старлаба. — Сюда они не ходят, мокнут, здездяры. Не потей, академик, сейчас тебя водой.

Карабкались по разбитым ступеням. Что это за труба?

— Телескоп! — кричал аллергик изнутри. — Я здесь живу! Сейчас водицы спущу.

— Эй, — крикнул Старлаб в трубу, в которой лез этот, как его.

— Что?

— Как тебя… вас зовут?

— Кого, меня? Обезьяна. Я — Обезьяна, понял?

Обезьяна застрял на нижней ступени эволюции.

В то время как его сверстники бодро переходили из Рыб в Земноводные и так далее, Обезьяна с недетской силой цеплялся за свое детство.

Нет, тогда он еще не был Обезьяной, но те имена он забыл, о чем иногда жалел, грызя ногти. Звали его тогда по имени тех самых ступеней эволюции, из которых его с трудом переводили из-за неуспеваемости.

Три года (вместо одного) он проторчал в классе Рептилий. Его устраивало быть Черепахой. Он плавал в Большом канале, вылезая раз в год, чтобы отложить яйца и порыдать над ними, как это делают все нормальные черепахи. Жители Центра мира даже привыкли к тому, как мокрый подросток вылезает на заплеванную набережную, качаясь под тяжестью невидимого панциря, как долго ползет среди луж и машин. Как, пряча голову в панцирь, ищет нежный экваториальный песок. Как один из вызванных воспитателей несет тазик с песком. Долгожданная горка возникает на пути Черепахи. В песок откладываются яйца. Потом он ползет обратно в Канал, всплеск воды.

Результат: неудовлетворительно.

Объект, отмечалось в отчетах, слишком доволен своим существованием в качестве рептилии. Совершенно не пытается обрасти перьями и попробовать подняться в воздух.

Черепаху вылавливали из Канала, разбивали панцирь, электрошоком стимулировали рост перьев. Объясняли, как приманивать песней самку и вить гнездо. Понял? Понял.

Результат: неудовлетворительно.

Песни выходили похабные, одноклассницы по биологическому классу шарахались. Осенью пытался улететь на юг, его ловили целым родительским комитетом. С горем пополам его дотянули до высших приматов, и здесь уже махнули рукой. О том, чтобы доучиться хотя бы до абитуриента, не говоря уже о Старлабе — об этом, как заявил наблюдавший его МНС, «не может быть и речи, понятно?»

«Понятно, не потей», — сказал Обезьяна, почесываясь. Свою обезьянью участь он воспринял легко, только обнаружилась аллергия на мандарины. Лицо превратилось в костер, даже во рту чесалось.

Он поселился в парке и занялся непонятно чем. Иногда его нанимали организаторы конкурсов. Обезьяна прыгал по сцене, показывал расчесанный зад и кидался мандаринами. Еще у него сохранился — что редко среди приматов — тонкий нюх, как у какой-нибудь собаки. Его он тоже иногда демонстрировал. Этим и жил.

Пару раз ему привозили самку; она курила и ждала любви. Тоже залипла в высших приматах за неуспеваемость. «Они говорят, что науке такие, как я, не нужны», — загадочно улыбалась девушка, раскачиваясь на ветке. Пепел с ее сигареты летел прямо на Обезьяну. Обезьяна нахмурился и плюнул вверх на свою новую знакомую. «Ты такой необычный», — сказала девушка, вытирая плевок. Спустилась, поцеловала Обезьяну в свитер и стала выискивать у него несуществующих насекомых.

Случки Обезьяне понравились. Стали меньше гореть прыщи. Она научила его материться, подарила сворованный где-то шарф. Но потом ее перестали приводить. Обезьяна задавал вопросы. МНС, наблюдавший его с детства, молчал и отворачивал лицо. Лицо МНСа было лицом крокодила, и вообще он был типичным крокодилом. И как самого МНСа не тормознули в рептилиях? Умел, значит, притворяться, маскироваться под следующий класс эволюции. Так и дорос до МНСа, теперь прячет крокодилью тушу в белом халате. Почему Обезьяна никогда не мог притворяться? Сидел бы сейчас тоже в мятом халате и не мучился экзистенциальными вопросами.

«Короче, академик, где она? У меня брачный сезон, нам с ней побазарить надо», — говорил Обезьяна, дергая МНСа за халат.

«Отстань, придурок», — огрызался МНС, не церемонившийся с питомцами. «Из-за тебя мне все зарубили, я бы уже НСом был. Да! Поднатужился бы ты немного и стал человеком! Главное — стать человеком, а там… Там всегда можно выкрутиться. Ну, встань с пола».

«Не встану… Ну, академик, ну не порть мне брачный сезон. Ну, она где?»

«На звезде!» МНС прошелся по кабинету. «Усыпили ее».

Обезьяна похлопал ресницами. Стал тупо изучать линолеум и седые волосы на нем. Вдруг понял, что это — волосы МНСа, который успел поседеть за эти два-три года.

МНС подошел к нему, потрепал по голове. Протянул мандарин: «На, от этого не должно чесаться. Из теплицы. Ну что ты на меня так смотришь? Я голосовал против. Она подавала надежды. Да и болезнь фиговая. Ну, что я мог сделать? Я же просто человек…»

Обезьяна съел мандарин. Расшвырял кожуру по кабинету, плюнул на пол и ушел.

«Нет, я не хочу быть человеком», — говорил себе Обезьяна, бредя от МНСа по снежной каше. «Я никогда не стану человеком».

Ноги скользили, тело едва удержало равновесие.

«Я не стану человеком, потому что я стану Сверхчеловеком», — громко сказал Обезьяна и улыбнулся солнцу своими гнилыми зубами.

Несмотря на решение стать Сверхчеловеком, он продолжал гордиться своим обезьяньим именем. Скорее, по привычке — как люди по привычке гордятся тем, что они люди. На вопросы об имени он отвечал:

— Я — Обезьяна, понятно? — и бил кулаком в тощую грудь.

Они сидели внутри телескопа, облокотясь на обломок линзы.

Телескоп был направлен на землю, от этого и не был виден снаружи. Последние служители обсерватории рассматривали землю.

Старлаб успел умыться подозрительной водой и теперь слушал музыку первой стражи. Боль от ушибов вытеснялась страхом: страх — лучшая анестезия.

Музыку первой стражи Старлаб знал с детства. С того времени, как впервые осознал себя, обитая рыбой в Большом канале. Садилось, покачиваясь в воде, мазутное солнце; долгое у-у-у плыло над городом. Остатки толпы рассеивались с берегов Канала, ныряли в квартиры, зарывались в простыни. Старлаб набирал воздуха и погружался. Вода смыкалась над ним, холодные потоки снизу щекотали живот. Он зависал между поверхностью в пятнах последнего света и дном, где уже шевелилась ночь. Музыка была слышна даже здесь. Руки и ноги покрывались гусиной кожей, мошонка съеживалась. Он видел, как над ним проплывает темное пятно лодки. Из лодки гигантским сачком вылавливали мусор. Когда лодка удалялась, он мог всплыть, судорожно набрать воздуха и снова вниз. И так — пока будет звучать музыка. Музыка первой, второй, третьей стражи. Остаться на поверхности он не мог. Будущий Старлаб был послушной рыбой и на музыку реагировал правильно.

— Да не потей, — похлопал его Обезьяна, — они сюда не лезут, у них своя работа.

— Ты их видел?

— Я ж в телескопе, академик! Я тут всех, меня никто. Я через ту линзу все, как собаки тебя пинали, ну слез, хотел вблизи, а ты их бах… Они там внизу, в мусоре жили. Там много кто живет, ну, эти, неуспевающие. Даже одноклеточные. С ними совсем противно, воняют, и потолковать не о чем.

Старлаб закрыл глаза и погрузился в плывущие строки Филословаря.

Обезьяна — 90 % человека. Используется для развлечений и исследований. Гераклит говорил: прекраснейшая обезьяна безобразна по сравнению с человеком, прекраснейший человек безобразен по сравнению с богом (см. бог).

Статьи «Бог» в Филословаре не было.

Музыка прервалась, обрезанная тишиной.

Старлаб медленно убрал ладони с ушных раковин.

— …книжки читаю, — шептал Обезьяна.

— Какие книжки?

— Какие на мусорках. Вон притащил. Мы же не люди, нам читать можно.

— Нам тоже можно, — сказал Старлаб. — Сами не хотим. Книги — разносчики микробов. После чтения — дезинфекция. И зрение. Книги для глаз — то же, что и сигареты для легких.

Сам Старлаб побыл обезьяной совсем недолго. Быстро прошел конкурс, экстерном — внутриутробный период, и через восемь месяцев очутился человеком.

Там же, в роддоме, ему присвоили первую академическую степень. Педиатр ощупал его, проник в горло холодной ложкой, спросил что-то из Платона. Родители с гордостью смотрели, как их чадо пускает пузыри и щебечет цитатами. Восемь месяцев внутриутробного чтения не прошли даром. «Молодец», — сказал педиатр, шлепнул его по педагогической части тела и спрятал фонендоскоп в карман. Старлаб засопел и задрыгал ножкой. Через месяц он уже натирался маслом и делал разминку. Его готовили к конкурсу красоты среди юниоров.

Теперь, глядя на Обезьяну, Старлаб вспомнил себя в классе приматов. Он знал, что будет там недолго. Так объявил завуч, введя его в вольер. Обезьяны занимались своим делом: кто кусал парафиновое яблоко, кто снимал колготки и вычищал бякушки между пальцев, кто лепил уродиков из пластилина. Будущий Старлаб начал тихо лепить собачек, птичек и — свой давний замысел — Данаю, оплодотворяемую Зевсом. Поделка получилась такой красивой, что остальные обезьянки пришли в возбуждение. Они стали обниматься и фантазировать; понадобился отрезвляющий удар Зевсовой молнии. Будущего Старлаба электрошок не коснулся; напротив, его похвалили и сфотографировали с поделкой в руках. Через неделю во время мертвого часа он услышал пахнущий перловкой шепот воспитательницы: «На зачатие!» Он вылетел из одеяла и запрыгал за воспитательницей сквозь потную тишину мертвого часа.

Вот он в сатиновых трусах подходит к двери. Над дверью надпись: «Не беспокоить. Идет зачатие». Лампочка внутри надписи подрагивает. Воспитательница подталкивает сзади ладонью: заходи, только тихо. Ладонь у нее тоже пахнет перловкой.

«Что я там буду делать?» — оглядывается Старлаб и мнет жесткие края трусов.

«Ты должен присутствовать при зачатии».

«Я боюсь. Зачем присутствовать? Зачем зачатие? Я же уже есть? Или меня нет?» Он снова мнет трусы, не зная, куда деть сырые пальцы.

«Ты есть, но как человека тебя еще нет. Все шестнадцать лет тебя только готовили к тому, чтобы ты родился. Заходи и не бойся; они боятся не меньше тебя».

Дверь открывается, надвигаясь прямоугольником страха. Он изворачивается, пытаясь укусить перловую воспитательницу. Успевает укусить палец, тяжелый, как початок кукурузы. Кукурузные зерна заполняют рот, он пытается выплюнуть, изо рта падает палец с мокрым обручальным кольцом. Он нагибается и видит, как палец медленно грозит ему.

Они сидели за стеклом.

Мужчина в тренировочном, женщина в халате с карманами. Сидели на кровати и смотрели на него. За ними на стене коврик с оленем и две фотографии с одинаковыми лицами. Цветным мужским и черно-белым женским.

«Здравствуйте», — сказал Старлаб, стесняясь своей кожи в жирных муравьях страха.

«Здравствуй, малыш», — сказали родители и поправили на себе одежду. Он даже услышал, как женщина сказала: «Я тебе говорила, галстук надо». «Сама-то…» — начал мужчина, но махнул рукой.

«Сынок, ты…» — вдруг закричала женщина. «Ты обедал?!»

«Обедал», — сказал Старлаб.

«Дура!» — взорвался мужчина. «Дура и есть дура. Забыла про три вопроса, вот один уже просрала; молчи сиди лучше… Сынок, тут у нас с матерью вопросы к тебе за эти годы накопились. Мы вот собирались все узнать, как тебя зовут. Потому что мама тебя все время Татуськой называла. Как, говорит, Татуська наш там рыбкой плавает, как он там зайчиком скачет? А вот хотелось бы знать, какое у тебя имя, чтобы мы тебе его дали».

«Дурак, не слушайте дурака! Татуськино имя все равно же отберут, будет его по должности; сам вопросы профукал, а еще на меня!»

«Не учи меня, как вопросы сыну задавать! — сказал мужчина и поправился: — Будущему сыну».

Женщина утихла и закивала: «Будущему, все — в будущем».

«Понимаешь, Татуська или как тебя, — продолжал отец, — ты вот нас видишь, а мы тебя — нет. Так вот зеркало устроено. Даже и не знаем, какой ты у нас будешь. На кого похожим будешь, чьи глаза, фигуру…»

Стекло для них было зеркалом, непроницаемой границей будущего.

«Я похож, — сказал Старлаб, посмотрев на свои волосатые ноги, — на обезьяну…»

«Так я и думал, — перебил мужчина и повернулся к жене, — твоя кровь пересилила».

«Да иди ты, — обиделась женщина, — зачем же я обезьяна? На себя полюбуйся — по ком джунгли плачут! Ребенок, может, не обедал, а ты тут его своими этими, он же с голода, наверно, и не соображает ничего. Татусенька, ты вот скажи, ты о нас думал, скучал? Домой-то хотел, наверное, думал: а вот как там мои мама, папа, как они сейчас там телевизор смотрят, обо мне вспоминают…»

«…да какой же я обезьяна, — говорил одновременно с ней мужчина, — я конкурс красоты среди юниоров, второе место, первое должны были, а на первое чей-то сынок пролез, я сам видел, как он в бутафории сидел и губы красил, меня увидел: это, говорит, „чтобы не обветривались“, подонок! Поэтому первое место, а меня с незаметным плоскостопием — на второе, и фотографии потом в трамваях даже висели, проезд бесплатный, а у нее — никаких первых мест, зато, конечно, обезьяна — это я…»

«…ночи не спала, о тебе все думала, каким ты человеком в жизни станешь, теплая ли у тебя шерстка, какое питание…»

И снова разом замолчали.

Он увидел, что они держатся за руки.

Тяжелый, беспокойный звук заполнил комнату; освещение с той стороны стекла ослабло, родители вздрогнули.

«Вот и проболтали все», — сказала женщина и стала похожа на пыльную фотографию за своей спиной.

Мужчина протянул ей листок бумаги: «Ладно уж, читай, мать».

«Я не могу, — сказала женщина, отстраняя свиток, — давай не сейчас, у меня все равно скоро дни».

«Читай», — хрипло сказал мужчина, садясь ближе.

«Подожди… Дорогой наш будущий сын, — читала женщина, постепенно тая. — Дорогой будущий гражданин Центра мира. Мы, твои будущие родители, рады приветствовать тебя на пороге новой жизни. Позади — долгий путь эволюции, который ты прошел с хорошими успехами и примерным прилежанием. Впереди — бесконечные горизонты научной деятельности и служения красоте. Мы надеемся, что ты…» Голос женщины звучал все тише; слезы плыли по лицу. Мужчина поддерживал ее, как больную; его темные, загорелые руки скользили по ней, облегчая чтение.

«…твои будущие родители, — задыхалась женщина, — …что добьешься многого, будешь добрым, честным и отзывчивым…»

Листок выпал из ее ладоней.

«…только обедай хорошо, — доносился из темноты ее голос. — Спроси его, он хорошо питается…»

Дальше уже ничего не было слышно.

«С зачатием тебя», — услышал он голос воспитательницы и увидел в неожиданном луче ее руку и палец с мокрым кольцом.

«С зачатием!» — захлопали сзади члены педсовета.

А он уже проваливался в стекло, перемещаясь по ту сторону, где тихо переругивались его счастливые родители. Он гладил их лица и плечи и мечтал вылепить их когда-нибудь из немецкого пластилина, который завуч прячет в шкафу.

Так началась его карьера человека.

Что странно: таланты, которые открылись у него на стадии млекопитающего, вдруг исчезли. Он разучился лепить, рисование вызывало приступ тошноты. Исчезли, словно стертые мокрой тряпкой, математические способности.

Теперь, глядя на Обезьяну, он вдруг вспомнил.

И замер, посмотрев вниз. Жерло телескопа осветилось холодноватым светом.

— Обезьяна… Обезьяна, проснись!

Они передвигались очень медленно. Оставшиеся линзы телескопа увеличивали их тела. От дыхания Старлаба линза помутнела, он стал протирать ее ладонью, размазывая по стеклу кровь. Линз было пять или семь.

— Медузы, — сказал Обезьяна сонным голосом.

Убирали мусор, медленно передвигая лопатами.

— Тот, на кого они глянут, умрет, — сказал Старлаб.

Цитата из Филословаря, статья «Медузы».

— Не мокни, — отозвался Обезьяна. — Чушь. Они тебя не видят, только мусор. Хочешь, ползи к той стекляшке, там лучше видно.

Показал на соседнюю линзу.

— Тот, на кого они глянут, умрет, — повторил Старлаб и пополз вниз, к линзе.

Колени скользили по металлу.

— Хвостом цепляйся! — крикнул Обезьяна.

— У меня… нет хвоста!

Проехав, ударился о линзу. Посыпались книги. Несколько томов вылетело в трещину в линзе и полетело дальше. Следом спустился Обезьяна.

— У меня тоже нет хвоста, профессор. Главное — себе его представить, и цепляться им, цепляться. Хочешь, научу?

— Я не для того человеком становился, — обиделся Старлаб и попытался достать удостоверение.

Как все жители Центра мира, он гордился удостоверением человека, «существа без перьев с плоскими ногтями», и любил доставать его из внутреннего кармана. Сейчас это было сложно. Он сидел, прижатый к огромному осколку линзы.

— Я думал, они страшнее, — Старлаб смотрел, как три медузы поднимают лопатами мусор и кидают в контейнер.

…«На исповедь!»

Он уже доучился до человека, до удостоверения беспёрого существа, полученного вместе с дипломом после первого его конкурса. (Он бежит по сцене, голый и радостный, натертый оливковым маслом, тянет руки к диплому.)

Он уже человек, бескрылое и бесплавниковое существо, не умеющее ни зависать в воде над дном Большого канала, ни отрываться от земли. Математические таланты забыты на уровне рептилий, гениальные поделки из пластилина пылятся в шкафчике обезьянника. Он уже ничего не умеет; самое время посвящать себя гуманитарным наукам.

«На исповедь!»

Он поднимается из-за парты, идет, шелестя развязанными шнурками. Взгляды однокурсников; слюнявое покусывание шариковых ручек; учитель, окаменевший у доски с какой-то длинной и неточной цитатой.

Исповедь происходила рядом с деканатом, в небольшой подсобке. Сюда, в перерывах между конкурсами, заносили алтарь Неизвестной Богини. «У богинь свои капризы», — говорил Ученый секретарь, молодой старик с лукавыми синими глазами.

Он и производил исповедь.

Старлаб зашел в подсобку и поежился. Окон в исповедальной не было, свет цедили две свечи по бокам от статуи. Статуя была одета в тренировочный костюм. Ученый секретарь возился возле богини, что-то зашивая.

Старлаб кашлянул.

«А?» — обернулся Ученый секретарь.

«Звали, — сказал Старлаб и застеснялся своих развязанных шнурков. — На исповедь».

Синие глаза светились мокрым осторожным светом.

«На исповедь», — повторил Старлаб, ненавидя свои шнурки, которые Ученый секретарь вряд ли мог увидеть в этой тьме.

«Да-да-да, — Ученый секретарь воткнул иглу в штаны богини и широко улыбнулся. — Заходите, заходите. Наслышан, все только о вас и о вашем открытии говорят».

«О моем открытии?»

«О вашем открытии… Что, еще не успели сделать? Ну, какие ваши годы. Все впереди. У вас все впереди. У вас перспективы. Молоды зубы — все перегрызут, хрум-хрум… В науке нужны крепкие крысиные зубы, мой мальчик. Покажите-ка ваши зубы».

Старлаб открыл рот.

«М-да», — сказал Ученый секретарь и посмотрел на богиню. «Что скажем?»

Старлаб тоже посмотрел на статую. Лицо древнегреческой стервы потемнело.

«Она считает, что хорошие зубы. Только ежедневный уход. Зубная паста, вечно свежее дыхание. И научная карьера у вас в кармане. Тщательнее массируйте десны, тщательнее. Богиня рекомендует. Всё. Свободны».

Старлаб шагнул к выходу.

«Стойте!»

Синие глаза горели из сумрака.

«Так зачем вы все-таки приходили, а, зубастик?»

«Исповедь». — Пол поплыл под ним, как крутящаяся сцена на его первом конкурсе. (Он бежит на одном месте, голый, скользкий от оливкового масла, а зал бросает в него цветы…)

«Да-да-да», — Ученый секретарь притянул к себе ватного Старлаба и опустил его на холодный табурет возле статуи. «Заходите, заходите. Наслышан, все только о вас и о вашем открытии говорят».

«О моем открытии?» — Старлаб пытался не глядеть на два синих огненных шара, нависших над ним.

«О вашем открытии… — зажурчало под самым ухом. — Что, еще не успели сделать? Ну, какие ваши годы. Все впереди».

Пальцы Ученого секретаря двигались над ним, словно расчленяя на части его вдруг сгустившуюся душу, которую Старлаб раньше не чувствовал в себе. Эта душа перекатывалась в теле, как теннисный мяч или зеленый плод, которым морят тараканов…

«У вас все впереди. У вас перспективы».

Пальцы направляли движением внутреннего шара, который то рассыпался (сердце падало вниз), то слеплялся (сердце летело вверх, губы ловили холодный, несогревамый свечами воздух).

«Молоды зубы — все перегрызут, хрум-хрум… В науке нужны крепкие крысиные зубы, мой мальчик. Покажите-ка ваши зубы».

Пальцы, все так же дирижируя, открывали рот Старлаба, сухой и холодный.

«М-да, — пел Ученый секретарь и смотрел на богиню. — Что скажем?»

Старлаб сидел, запрокинув голову, с открытым в беспредельный космос ртом. Душа, которую он носил до сих пор как маленькую философскую безделушку, аппендикс, в котором откладывались все непереваренные сновидения… Теперь она, душа, плясала под пальцами Ученого секретаря, пытаясь вырваться из открытого рта, в стучащих зубах.

«Она считает, что хорошие зубы. Только ежедневный уход. Зубная паста, вечно свежее дыхание. И научная карьера у вас в кармане. Тщательнее массируйте десны, тщательнее. Богиня рекомендует».

Ученый секретарь вынул свечу и полил на лицо Старлаба воском:

«Все. Свободны».

Старлаб очнулся, застонал и пополз к выходу, соскребая с лица застывающий воск.

«Стойте!»

Рука Старлаба, готовая дотянуться до двери, зависла в воздухе.

«Так зачем вы все-таки приходили, а, зубастик?»

«На исповедь», — неслышно, одними губами произнес Старлаб.

«Да-да-да. Заходите, заходите. Наслышан, все только о вас и о вашем открытии говорят». Старлаб летел вниз долгого тоннеля, раскинув руки. «О вашем открытии…» Он попытался взмахнуть руками, как тогда, когда был птицей… «Что, еще не успели сделать? Ну, какие ваши годы. Все впереди. У вас все впереди. У вас перспективы. Молоды зубы — все перегрызут, хрум-хрум… В науке нужны крепкие крысиные зубы, мой мальчик. Покажите-ка ваши зубы». Но руки не хотели становиться крыльями, а тоннель все засасывал… «Она считает, что хорошие зубы. Только ежедневный уход. Зубная паста, вечно свежее дыхание. И научная карьера у вас в кармане. Тщательнее массируйте десны, тщательнее. Богиня рекомендует. Все. Свободны».

Старлаб уже был в коридоре.

«Стойте!»

Дверь приоткрылась.

«Так зачем вы все-таки приходили, а, зубастик? Ладно, на первый раз достаточно, идите и пополняйте вашу коллекцию грехов, пытайтесь отловить более экзотические экземпляры». В пальцах Ученого секретаря мелькнула игла. «И запомните: шнурки надо завязывать. Это я вам как ученый секретарь рекомендую».

Старлаб дополз до уборной, сунул голову под кран. Вода била по лицу и заглушала всхлипы. «Я не хочу быть человеком… Я не хочу, чтобы во мне сидела душа!»

— Они похожи на статуи, — сказал Старлаб, глядя на медуз.

Обезьяна возился с книгами. Отобрав самую большую, стал читать.

Прочитав страницу, вырывал ее и поджигал, освещая процесс чтения. Потом вырывал прочитанную и тоже поджигал. Бумага морщилась и истекала дымом.

— Что ты читаешь? — спросил Старлаб.

— Не знаю. Когда светло, читаю отблески пламени на странице. Когда темно, читаю с листа темноту.

Страница догорела и рассыпалась розовым пеплом.

— Сейчас, в темноте, я читаю одну драму.

Старлаб посмотрел на Обезьяну. Речь животного вдруг выровнялась. Прикосновение к книгам исправляет сутулость речи, очищает кожу речи от волдырей и лишаев.

— Разве можно читать в темноте? — сказал Старлаб.

— Можно. Если читаешь про темноту или ночь. Я читаю про ночь. А еще там есть дневник одной самки.

Старлаб подвинулся к Обезьяне.

— Что такое «дневник»?

Пламя шевелилось в руке Обезьяны, отражаясь в коридоре разбитых линз.

— Не знаю, — сказал Обезьяна. — Что-то от слова «день». Днем люди накапливают солнечный свет, ночью превращают его в слова. И так — каждый день. Так она пишет.

— Кто она?

— Не знаю. Самка.

— Внизу собаки тоже спрашивали про дневник. Дай-ка, — Старлаб потянулся к книге.

— На! — Обезьяна сунул ему горящую страницу.

Старлаб отдернул ладонь:

— Животное!

— Человек! — ругнулся Обезьяна.

— Чтоб тебя усыпили!

— Чтоб тебя бессонницы сгрызли!

(Бессонницы. Стакан воды, не желающий соприкосновения с пальцами, ускользающий в темноту. Рассвет за окостеневшими за ночь шторами).

Обезьяна задул огонь. Вздохнул:

— Ладно, не потей. Какие вы, люди, обидчивые. Как кошки.

— А вы, обезьяны, — сволочи.

— Мы не сволочи, просто здесь климат такой. Снег, снег. Где пальмы, где условия труда? Думаешь, легко жить с замерзшим хвостом?

— У тебя нет хвоста.

— У меня мысленный хвост! А мысленный хвост мерзнет сильнее настоящего! Его нельзя ничем закутать!

Старлабу показалось, что между поджатыми ногами Обезьяны зашевелился безобразный пушистый хвост.

Нет, всего лишь тень. Тень несуществующего хвоста, атавизм. А что есть сама тень? Тоже атавизм. Атавизм исчезнувших отростков. Хвоста, крыльев, религии, поэзии…

— Дай почитать, — повторил Старлаб, глядя на пламя.

— Не могу. Книга написана запахами. Ты человек, ты не сможешь прочесть. Люди знают буквы запахов, но не умеют складывать из них слова. Или читать книги из запахов.

Старлаб улыбнулся. Он понял, почему изменилась речь Обезьяны. Все, что он говорил, было чтением книги. Он просто читал вслух.

…Люди не умеют читать книги запахов, за это я спокойна. Они меня никогда не прочтут. Будут проходить мимо, бестолково шевеля ноздрями. Втягивать в себя воздух, в котором плавают атомы моих мыслей. Я вижу их лица. Слышу, как воздух протискивается сквозь волосатое чрево их ноздрей. Запах моего дневника, его смысл, как зарытый под корнями цветов труп, останется для них недоступным.

Только что додиктовала Филословарь. Теперь можно несколько дней валяться, вести дневник и откармливать отощавшую совесть мелкими благими делами.

Вселенная возникла двадцать миллиардов лет назад. Галактика — десять миллиардов лет назад. Солнце и Земля — четыре миллиарда. Жизнь на Земле — три миллиарда лет назад.

Я возникла двадцать семь лет назад — в результате неосторожного обращения с мужчиной.

Два чужих человека залезли под одеяло товарищами по гормональному несчастью, а выбрались оттуда уже моими родителями. Родители были похожи на фотографов, заползающих под темную ткань, чтобы удвоить реальность. Они сфотографировали друг друга: вспышка, еще вспышка. Птичка выпала из темного объектива Вселенной и застучала крылышками о стекло. Пластинки с портретами родителей попытались совместить при печати. Неудачно. Портрет отца заслонил тусклые материнские черты. Я — полная копия отца, если не считать двух комичных выпуклостей спереди и других, более мелких, деталей.

Двадцать шесть лет назад я вышла из обессилевшей матери в открытый космос и наполнила его до краев своим плачем.

Я плакала над тем, что все уже создано до меня. Что уже возникла, хоть и не без отдельных недостатков, Вселенная. Что уже создана Солнечная система, что Солнце (я видела его в окне роддома) продолжает свое будничное самосожжение.

Я плакала над тем, что живые существа уже успели без моего участия возникнуть и расползтись по Земле, питаясь, испражняясь, влюбляясь. Что из обезумевшей ящерицы уже возникла птица, а из заболевшей сифилисом обезьяны — человек. И что человек (тут я заплакала так громко, что сбежались все нянечки) уже успел создать все самое лучшее — богов, библиотеки, пузырьки в шампанском, амперметр, философию и другие развлечения, за которыми он коротал свое одиночество во Вселенной.

«Все уже было создано!» — кричала я, плывя в открытом космосе родильного отделения. Все уже создано, остается лишь повторение. Репетиция. Закон репетиции был первым моим открытием. Открытием, сделанным ровно через семь минут после того, как я появилась на свет.

Потом, глядя в лица нянечек, я сделала еще одно открытие.

Я поняла, что меня не понимают. Ведь я говорила запахами. А люди вытесняют запахи буквами, не имеющими ни аромата, ни вкуса, ни цвета.

Сколько раз я пыталась докричаться своими запахами до матери, а она лишь уничтожала их в стиральной машине. Мать трясла надо мной яблоком, требуя, чтобы я забыла его запах, повторяя тысячу раз: яблоко, яблоко, яблоко, яблоко…

«Ябля», — злобно передразнивала я мать.

Все запахи космоса были у меня под рукой. Моей задачей было сохранить эти колбы, уберечь их от нашествия слов.

И мне это удавалось. Наверное, потому, что я росла без отца. Мужчины — гораздо более буквенные существа. Своими задубевшими ноздрями они различают только запах соперника. Еще запахи спермы, бензина, спирта. Забавно читать желтую прессу их одеколонов и дезодорантов.

Но мне повезло. Отец бросил мать, едва узнав о том, что ему угрожают священные родительские обязанности. Точнее, он просто исчез. Растворился в серной кислоте обстоятельств. Все произошло так быстро, что мать даже не успела как следует его возненавидеть. А когда возненавидела, то этой ненависти хватило только на нее саму — я не испытывала к ноль-отцу ничего, кроме иронии. Ведь я была его копией, о чем мне постоянно напоминала мать. Вначале — с ненавистью, потом, после того, как я вышвырнула в окно ее ужин, растоптала ее очки и попыталась поджечь дом, — с испуганной нежностью.

И все-таки благодаря отсутствию отца я была ограждена от нахрапа тяжелых, выворачивающих язык слов. От трепанации черепа под предлогом «ты уже большая, научись разговаривать». Матери было не до этого, она ходила закутанная в полиэтилен своих неудач. Шорох запотевшего с изнанки полиэтилена сопровождал каждое ее движение. Наблюдая за матерью и ее подругами, пахнувшими местью и слабостью, я впервые подумала о медузах.

Медузы стали моим вторым открытием…

Старлаб открыл глаза. Слово «медуза», как слово «дневник», ударилось камнем в дно бассейна сознания, который то заполнялся, то снова мелел.

— Что она пишет о медузах?

Обезьяна улыбнулся гнилыми зубами и подмигнул:

— Что медузы стали ее открытием.

— Чьим открытием? Кто она такая?

— Отпусти! (Старлаб и не заметил, как схватил Обезьяну за руку.) Отпусти, я не знаю. Ты, пень хрюный, книг не чита, а мне тут че, не все, так иди лети, я тут все, понял?

Обезьяна оскалился.

— Самка она, понял, профессор пошел съел? Великая самка, которая вам все придумала, чебурекам, потому что вы — чебуреки, думаете — человеки, а она вас, зверь, во все ваши ноздри, а вы едите, вы до сих пор потеете, а она вас — все, понял?

— Ты чего? — Старлаб отшатнулся. — Я просто про медуз спросил.

— Медуз? — рассмеялся Обезьяна. — А ты их видел, профессор мятый помидор, ты их глазками видел, ты их видел глазками? Знаешь, как они вас ненавидят, чебуреков, белохалатников, сук?

— Ты чего… Нет… — Старлаб, все еще не понимая, что происходит с животным, отодвигался подальше, держась за линзу.

— А вот и увидишь, человек!

И швырнул в него книгой.

Страницы ударились в лицо Старлаба, он отмахнулся и, потеряв равновесие, упал прямо на трещину в линзе. Тут же тяжелый стеклянный звук оглушил его. Линза раскололась, и тело Старлаба рухнуло вниз. Схватившись за острый, как бритва, край, он висел над уходившим вниз жерлом телескопа. Красный ручеек пополз по сколу стекла.

Кровавые пальцы Старлаба разжались, тело понеслось сквозь полое нутро телескопа.

Старлаб вылетел из телескопа и рухнул во что-то мягкое и глубокое. Следом, прошумев, упала книга. Последнее, что всплыло в сознании, были строки Филословаря:

Медузы — мифологические существа с низкой квалификацией. Смесь женщины с мужчиной, воды с огнем, пустоты с избытком. Их нет, они есть. Они слабы, но от их взгляда можно погибнуть. Они не способны жить, но еще меньше способны умереть. Они выходят ночью, в первую стражу, чтобы очистить улицы от следов присутствия человека (см. мусор). Граждане Центра мира пережидают выход медуз в специальных закрытых помещениях с лоскутом детской пеленки на дверях.

— Внимание! Свет. Я сказал, свет. Если я говорю — свет, значит, свет. То, что вы мне даете, МНС, называется другим словом. Я вам в курилке объясню каким. Здесь не могу — дети. Ну что, вы мне там родите свет или мы так и будем проводить отбор на ощупь?

Второй тур конкурса. НС, снова в пылающем серебряном пиджаке, носился по сцене. Лопоухий МНС лез из своей будки, размахивая кепкой и улыбаясь во всю силу лицевых мышц. На сцене розовели новые конкурсанты, юноши с добросовестно выбритыми ногами.

— Итак, — играл пиджаком НС, — мы начинаем репетицию. Вы готовы, мои друзья?

— Репетиция, — говорил НС, — это тоже очень ответственно…

Сейчас он вспомнит нужную шутку.

— Встречаю недавно своего приятеля. Знаете, у каждого свои недостатки; а у меня вместо недостатков — приятели. Не люди, а просто смертные грехи, в дорогих костюмах, гениальная косметика… Но этот мой приятель еще молод, только начинающий, подающий большие надежды грешник. Что, спрашиваю, такой скучный? Да, отвечает, получил приглашение на одну репетицию…

Смеется.

— И что, спрашиваю? Было мало участников? Да нет, отвечает, хватало. Были, говорю, недостаточно раздеты? Нет, отвечает, даже очень раздеты. Может, организаторы не старались? Да нет, отвечает, старались и пыхтели. Просто, говорит, это не репетиция была, а реанимация. Не то приглашение по ошибке прислали.

Зал застыл, ожидая команды смеяться.

Смех, профессиональный, высокооплачиваемый смех НСа взлетел над сценой и тысячей щекочущих пальцев рухнул в зал.

Публика затрепыхалась, запрыгала в креслах: «Реанимация… Репетиция…»

Засмеялись конкурсанты. Почти никто из них не знал, что такое «реанимация». Они были слишком молоды и прекрасны для таких слов.

Очнувшийся оркестр заиграл что-то; МНС расплескивал по залу желтые и зеленые лучи. «Реанимация… Репетиция…»

А НС, умело тормозя в себе машину смеха, смотрел в зал.

Он чувствовал, как намокает его тело под пиджаком. Зал, наполненный дрожащими головами, приблизился и вдруг показался зеркалом. НС глядел в него, как в свое бесконечное растиражированное отражение. Его отражение хваталось за живот, утирало салфеткой бурлящие рты, цеплялось за ручки кресел. Одному из его отражений, он видел, стало плохо от смеха, и его незаметно выводят из зала. Реанимация, репетиция…

НС, стараясь не смотреть в зал, объявил музыкальный номер.

И направился за кулисы в виде пухлых колонн. Из колонн на сцену уже неслась легкокрылая старушка с лирой, известная исполнительница шлягеров на слова Платона. Впрочем, старушкой певица казалась только с очень близкого расстояния, как сейчас, когда НС едва не столкнулся с ней. («Противный», — прошептала дива, слегка боднув его лирой.) На сцене она продолжала пребывать в своих прекрасных…надцать, рассеяно перебирая лиру и путая слова.

Увернувшись от лиры и пробормотав что-то среднее между «Вы все хорошеете» и «Поскорее бы ты сдохла, старая грымза», НС нырнул в гримерку.

Отдышался. Сорвал с себя мокрый пиджак. И почувствовал кожей, волосками на коже — сейчас зазвонит телефон.

«Хайрэ», НС прижимал трубку. «Ук, ук…»

Потом снова перешел с древнегреческого на родной замызганный язык.

— Кто? Кто звонил, спрашиваю? Одурели? Как он в этот телескоп попал? Вы куда смотрели? Да я вас всех усыплю, поняли? Да. Да. И чтобы немедленно.

Швырнул трубку.

Сквозь дистрофичные стены пробивалась музыка.

«Я утверждаю, — пел надтреснутый голосок, — что из всех блаженных богов Эрот… ля-ля-ля… короче, самый блаженный, потому что он самый красивый и самый молодой… Эрот по природе своей ненавидит старость и… ля-ля-ля… А что касается древних дел между богами, то… ля-ля-ля… в смысле… ля-ля…»

Дальше шло одно непрерывное «ля-ля-ля». Певица окончательно забыла слова и теперь просто танцевала, изящно прихрамывая и улыбаясь.

Когда-то ее одобрил сам Академик.

3

В лесах и лугах вокруг Центра мира есть много разных цветов и растений.

Старлаб шел по лугу; трава обтекала его, брызгая в лицо и волосатую грудь насекомыми. Облака, отчетливые, как едва тронутый резцом мрамор, белели в небе.

«Бывают обстоятельства, когда любовь — единственный выход», — подумал он.

И вытянул руку, чтобы потрогать ветер.

Ветер оказался плотным и шершавым, как сама трава. Если сощуриться, можно было увидеть тело ветра, удлиненное с севера на запад. Внутри этого тела тоже шла жизнь, и эта жизнь была похожа на беличье колесо, вращающее само себя.

Поле оборвалось, начались стволы и ветви, прогибавшиеся под грузом света. Под ногами, повторяя перемещение ветра, двигалась тень. В одном месте тень обросла звуком воды. Старлаб нагнулся и окунул пальцы в воду, идущую на него из земли.

Наполнив водой лицо, Старлаб заглянул в лужу, горящую по краям от солнца.

Вместо привычного лица в воде отразились формулы, значки, кавычки и тире.

«Ну да, — подумал Старлаб, поднимаясь, — я же не взял с собой материальный носитель. Лужа меня и не распознает…»

Нужно было возвращаться.

Он видел себя лежащим; простыня сбилась комом, ладони в йоде. Лицо распарено сном. Щетина — как накипь насекомых на утреннем фонаре.

Рот полуоткрыт, и Старлаб опустил в него правую ногу.

Нога легко прошла сквозь горло, оперлась о воздушную плоть легкого. Следом опустилась и левая нога. Пальцы держались за обветренные губы. Наконец, во рту исчезло и туловище. Мелькнула тыльная сторона языка, ветреные коридоры горла.

Теперь нужно было, ничего не напутав, надеть на себя все тело.

Пятка изнутри соприкоснулась с пяткой, колено — с коленом. Чтобы проверить, Старлаб пошевелил пальцами. Потом пролез в правую ногу и в слегка жмущую стопу. Через пару секунд тело уже плотно прилегало к нему; заныли порезы на ладонях, заболела спина.

Оставалось только стереть это одевание из памяти.

Готово!

Ресницы в колючем утреннем янтаре вздрогнули.

Она лежала на полу. Вздрогнула, повернулась на другой бок.

Старлаб смотрел, как пряди волос приходят в движение, рассыпаются и замирают.

— Пить, — попросила, не открывая глаз.

Он встал и пошел по незнакомой квартире, задевая ногами низкорослую мебель. Подойдя к раковине, Старлаб стал рассматривать ладони. Порезы, пятна йода. Выловив с сушилки кружку, поднес к закрытому крану.

Поставив ее в раковину, бросился обратно в комнату. Схватил скомканные брюки возле лежанки, куртку, все в пятнах крови. Натягивая, бросился к двери. Затанцевал на месте, не попадая в рукав куртки. Попал, застегнулся, рванул дверь.

За дверью открылась узкая темная комната. Посреди натянута веревка. Истекая мыльным соком, сохла его рубашка. Рядом с рубашкой висели его трусы и носки.

Женщина, просившая три минуты назад воды, поправляла мокрые вещи. Капли падали ей на лицо и волосы.

Поблескивая, женщина подошла к нему и подергала его куртку:

— Сними, я потом постираю. Сейчас, видишь, места нет для сушки.

Он кивнул.

— Может, познакомимся? — спросила женщина.

У нее была улыбка ребенка, только что разбившего вазу. Близорукие глаза.

— Познакомимся?

Она взяла его руку и медленно обнюхала. Ладонь наполнилась ее дыханием. Потом она обнюхала его шею и каждое ухо.

— Теперь ты познакомься со мной.

Он неловко взял ее пахнущую стиральным порошком ладонь и поднес к лицу.

— Нет, — она отняла ладонь, потом быстро опустила ее вниз, нагнулась, расстегнула ему брюки. — Так не знакомятся. Знакомятся вот так…

Пол покрывался скомканной одеждой, его и ее. Падали, расплющиваясь, капли с сохнущей рубашки. Медленное движение травы, ломкие крылья жуков.

Ее звали Тварь.

Он переспросил бровями. Она подтвердила. Тварь.

Боковым зрением он изучал комнату. Все стены были в полках. На полках пакеты.

Когда они поднялись, рубашка была уже совсем сухой. Вспомнив, он запустил ладонь в карман и достал постиранное удостоверение человека. Растекшиеся буквы, акварельное облако печати.

Заглянул на кухню. Наклонясь, она глотала воду из крана и смотрела на него. В раковине стояла кружка, которую он оставил там утром. Наполнена, вода лилась через край.

Работать она стала совсем недавно. Пока довольна. Приняли, как свою.

— У нас хорошо, музыке учат.

— Музыке? Зачем?

— Методика такая. А работаем, мы в ночную смену, я и девчонки. Только ничего не помним, единственный недостаток. Как иду на работу — не помню, и что делаю — не помню, и как возвращаюсь — тоже. И девчата тоже не помнят и даже говорят, рады. А я не знаю, как можно радоваться, что память дырявая? Одна наша с ученым познакомилась. Он ей: «Люся, я тоже как в тумане. Как из дома выхожу — помню, а потом все заволакивает». Когда, говорит, поиск истины становится ежедневной рутиной, то в памяти ничего не остается, кроме наших с вами, Люся, обжигающих встреч. Он ее все Люсей называл, хотя по удостоверению ее Лохудра, это же известно. А он ее — Люся, Люся, а потом — раз и исчез. А Лохудра наша вначале обесцветилась, а потом говорит: значит, имя ему не нравилось.

До этого у него не было женщины. У него была платоническая любовь. Пару раз.

Центр диффузии был недалеко от работы, рукой подать. На входе, возле железной рамки, стоял милиционер. Мужчины с серыми от брезгливости и нетерпения лицами проходили сквозь рамку. Это был детектор эрекции. Если эрекции не обнаруживалось, рамка противно звенела, и милиционер делал шаг вперед.

«Сами не чувствуете, что ли?» — укоризненно спрашивал он, выводя нарушителя из очереди.

«У меня всегда такая, — оправдывался нарушитель. — Я доказать могу!»

«Технику не обманешь. Приходите завтра. Или вот, хотите, подождите с ними…»

И кивал на кучку мужчин, топтавшихся неподалеку на снегу. Дожидались нужного состояния. Рядом с ними стояла принесенная чьей-то заботливой рукой крышка от школьной парты, вся в каких-то рисунках.

Старлаб почувствовал, что рамку ему не пройти.

«Эх ты, — дергал его за руку другой старлаб, с которым он пришел, — это же просто…»

Старлаб сам знал, что это просто. Но ему хотелось чего-то сложного. Хотя бы тех брачных танцев, какие он исполнял перед одноклассницей, когда был голубем.

«Привыкай быть человеком, — знакомый все тянул его к проклятой рамке. — У нас, людей все организованно».

Наконец, он как-то прошел рамку и озирался, ожидая, что его все равно остановят и начнут перепроверять серьезность намерений.

Вжав голову в плечи, он вошел в портик с колоннами дорического ордера. По сторонам серели статуи, похожие на Неизвестную Богиню. На груди одной из них лежал бумажный стаканчик с вытекшим мороженым.

Еще один милиционер проверил у Старлаба Удостоверение человека. Женщина в вязаной шапке спросила: «Со звуком или без?» — сунула ключ и назвала номер комнаты. Хорошо, что номер был оттиснут на гирьке, прикрепленной к ключу. Иначе бы Старлаб долго бродил по длинному сырому коридору в поисках своей любви.

Дойдя до двери с нужным номером, остановился. Увидев в конце коридора еще одного посетителя, быстро открыл дверь и захлопнул за собой.

Комната маленькая, в два шага. На противоположной стене был нарисован контур женского тела и темнели три отверстия. Два рядом и одно ниже. Старлаб подошел вплотную и заглянул в одно из верхних отверстий.

И отпрянул.

Из темноты на него глядел человеческий глаз. Влажный и безразличный. Такой же глаз (Старлаб, отдышавшись, снова приблизился к стене) глядел из второго отверстия.

Старлаб сел на единственный стул. Вспомнил все, что ему говорили об этом процессе. Встал и, сделав простые приготовления, прижался к стене. Его глаза совпали с двумя отверстиями, почти уперлись в два глаза по ту сторону. Нижнее отверстие тоже пришлось по росту. Глаза были красивыми.

…Старлаб отделился от стены. Упал на стул. За стеной открыли воду. «Вот какая она, человеческая любовь». Только сейчас он заметил, что не снял пальто.

Ненавидя это потное пальто, облепившее его, Старлаб вышел из комнаты. Больше он сюда не придет, думал он, идя по коридору.

Он вернулся через месяц. Только для того, говорил он себе, чтобы узнать, что значит «со звуком». Не повезло. На вопрос вязаной шапки «со звуком или без?» он снова брякнул: «Без». И все повторилось.

«Когда заказываешь со звуком, играет свадебный марш», — объясняли коллеги в курилке. Он кивал.

— И всегда что-то приношу с работы, — говорила Тварь. — Расческу почти новую, волос лучше стал. Я одно время лысеть стала. А сейчас расческу возьму — и на душе светло. Причесываюсь, причесываюсь, думаю: все будет хорошо. Книг сколько принесла… с работы. Любишь читать? И я люблю. Особенно про любовь и семью. Я уже, знаешь, такую хорошую библиотеку у себя собрала, три полки, и все — с книгами. Одна полка с грустными, другая — со смешными, а третья — про воспитание детей и развивающие игры. Вот таскаю домой книги, девчонки даже смеются: что ты, как дурочка, все книги да книги. Сами они бутылочки от духов приносят, одна даже рваный пеньюар, два дня на него в слезах любовалась. Жалко, не можем вспомнить, откуда все это богатство. Может, если б знала, тоже бы пеньюарами завалилась, хоть не в них счастье. Зато, знаешь, какой я классный руль от автомобиля на прошлой неделе принесла. Берешь в руки — и прямо как в автомобиле себя чувствуешь: р-р-р!

Склонилась над ним:

— А вчера тебя с работы принесла, и еще книжку. Думаю, что такое тяжелое в мешке, неужели диван? Открыва-а-аю… — Медленно подняла край одеяла. Старлаб поежился и улыбнулся. — …а там — целый мужчина; я просто обалдела! Думала, не может быть; наверное — трупик. Девчонки иногда отдельные руки в дом тащат, головы всякие. Потом сами же не знают, куда девать. А одна наша, ну, вот эта, как бы Люся, тоже принесла, вроде тебя, все тело на месте, потом пригляделась: головы нет! Повертела-повертела — жалко выбрасывать, а что делать. Ни слова от него не дождешься, ни помощи по хозяйству. Только целыми днями на диване лежит, мух собирает. Поэтому я про тебя тоже вначале подумала, что ты тоже такой. Потом — нет: грязненький, ладошки порезанные, карманы пустые, но — целый, живой… Живой… Ты о чем-то задумался, милый?

Он думал о потолке.

В центре торчал крюк для отсутствующей люстры. Около крюка было написано пальцем по закопченной поверхности: «Не вешаться! Жизнь прекрасна!»

Сколько он пробудет здесь, среди простыней? Где дверь в этой квартире? Что подумают на работе? Сегодня выходной. Завтра его начнут искать. Если его найдут здесь, он должен будет объяснять. А если не найдут? Сколько он пробудет здесь, среди простыней и странного запаха из кладовки, где сушатся его брюки?

Пока Тварь возилась с брюками, он обследовал квартиру.

Входной двери не было. «Жизнь прекрасна», — пела Тварь, замачивая окровавленные брюки. Единственное окно не открывалось. Грязное стекло; кажется, пятый этаж. Место незнакомое. Сегодня выходной. Но завтра его будут искать. Доберутся до телескопа, вытряхнут оттуда Обезьяну. И Обезьяна расколется. Во всем. И в этой книге тоже.

Книга.

Обезьяна читает, скорчившись в телескопе, книгу. Отрывает страницу, поджигает, чтобы прочесть следующую.

— Слушай, ты сказала, кроме меня там была еще какая-то книга?

— Странная, — Тварь обнюхивала книгу. — Я поставлю ее на полку с грустными книжками. А этот Обезьяна…

Старлаб вздрогнул.

— …этот Обезьяна — твой родственник?

— Ты что! Он животное. Живет в телескопе. Откуда ты про него узнала?

— Из книги, откуда же еще. Тут про него написано. И про тебя тоже. Сейчас подержу книгу — будет и про меня.

— В смысле?

— В смысле, каждый, кто держит эту книгу, кто отдает ей свой запах, становится ее автором. И героем. Смотри… Сейчас я хочу, чтобы в этой книге было написано о том, как мне хорошо.

Она приложила книгу к левой груди. Слегка потерла бумагой о кожу.

— Подожди, — Старлаб схватил за запястье руку с книгой. — Кто вначале это все написал? Там была драма и еще дневник одной женщины. Она писала о том, как родилась. Что отца у нее не было. И что она делала открытия, а мать была похожа на медузу.

— На медузу?

Тварь читала, шевеля ноздрями. Иногда долго втягивала в себя воздух книги.

«Так я росла. Комнаты, в которых отсутствовал отец, обрастали мелкими страхами. У страхов был запах пота и сердцебиения. Оставаясь одна дома, я играла с этими запахами. Доставала их из темных углов, вдыхала, бросалась от них в другую комнату. В отсутствие отца я училась наслаждаться страхом самостоятельно.

Труднее было учиться словам. „Яблоко“, — повторяла я про себя тысячу раз в день, пытаясь связать эти уродливые звуки с мягким царством запахов, обитавших на поверхности и в мякоти плода. „Яблоко!“ На следующий день я просыпалась уже без этого слова. Словно ночью кто-то вырезал его маникюрными ножницами из моей памяти.

А ведь кроме яблока были и другие предметы.

Были: ЛОЖЕЧКА (запах маминых пальцев, металла, хозяйственного мыла, моих неловких губ); ЗАЙЧИК (запах стареющей ваты, шерсти и других детей, гладивших и кусавших его до меня); НЕЛЬЗЯ (запах огня, маминой пудры, фарфорового китайца)… И другие мертвые звуки, издаваемые матерью и остальными людьми.

Все это нужно было запомнить. Запомнить было невозможно.

Когда я стану медузой и приволоку себе однажды теплого, в крови, мужчину…»

— Что?

Она еще раз провела страницей возле носа.

— Прости, милый. Кажется, нечаянно прочла свой собственный запах. Или запах крови просочился со следующих страниц. Он если попадет в книжку, все пропитает.

— Ты сказала «медузой»…

…Когда я стану нынешней и буду в бессонницу предаваться похоти воспоминаний…

Бессонницы начались еще в детской кроватке, в которой я спала, а, точнее, не спала. Мир слов нависал надо мной, лез волосатыми пальцами в рот, царапал ногтем язык.

«Я знаю, что у нее все в порядке, — говорила мать врачам, — я это хорошо знаю. Это она специально, чтобы меня с ума свести, старается-молчит. Не понимает, тварь, если я с ума сойду — кому она со своей молчанкой нужна будет?»

После этих слов я не могла заснуть и лежала с открытыми глазами, чувствуя, как мои удлинившиеся за лето ноги упираются в спинку кроватки. Я не спала, я старалась запомнить слова. Под утро я засыпала, и снова кто-то выскребал из меня весь словесный мусор, накопленный за день. Я просыпалась свежей; ароматный мир вертелся передо мной, как волшебный шар; мать сходила с ума.

Сколько мне было лет? Семь или восемь. Хотя для тех, кто живет запахами, время движется по-другому. Или не движется.

Так продолжалось до одного солнечного дня, когда в квартире появился мужчина.

Матери дома не было, она ушла отдохнуть от домашних дел на работу. Мужчина взломал дверь и вошел. Принюхался. Через плечо у него болталась спортивная сумка. Я смотрела на него из кроватки. Я догадалась, что сейчас он унесет все эти «ложечки», «китайцев», «книжки» и остальные слова, которыми мама так меня мучила.

Мужчина остановился посреди комнаты и увидел меня. Я улыбнулась. Он остекленел: он не знал, что в квартире есть я. Обо мне вообще мало кто знал — ведь я все время молчала. Потом он успокоился и вздохнул: «Не кричи, ладно? И я тебе не сделаю ничего плохого. У меня такая же дочка, как ты, и ей нечего кушать».

По его запаху я поняла, что он врет. И еще, что ему очень хочется, чтобы у него была дочка. Он бы читал ей сказки, учил воровать, просил принести рассол по утрам.

«Не будешь кричать?»

Я кивнула. Он стал быстро освобождать комнату от загромождавших ее слов. Потом решил обыскать мою кроватку. Подойдя вплотную, он поднял меня и перенес через комнату. Он мог просто сказать, чтобы я вылезла сама. Но он решил, что я глухонемая. И не знал, как воры должны обращаться с глухонемыми детьми. Поэтому он протянул ко мне ладони, которыми только что рылся в трюмо, и, обхватив, вынул меня из кроватки. Потом перенес через комнату. Я чувствовала, как дрожат его руки.

И тут он посмотрел на меня. До того, как опустить на диван. Взгляд длился полсекунды, но больше было и не нужно.

Он опустил меня на диван, сам стал шарить в моей кроватке. Я смотрела на его сутулую спину. На короткие ноги в пахнущих тишиной и бедностью брюках. Не найдя ничего, он засобирался. Перед тем как уйти, попросил знаком молчать. Я снова улыбнулась. Прихватив сумку с награбленными словами, растаял в подъезде.

С этого дня я стала медленно, но неудержимо запоминать слова. Одного затравленного мужского взгляда, одного прикосновения дрожащих мужских рук оказалось достаточно.

Вбежавшую мать я встретила громким словом: «Яблоко!»

При этом запахи не исчезли. Просто они научились маскироваться, когда нужно, под слова. Зависнув над полом в руках вора, я сделала открытие. Мужчина-вор тоже боялся слов. Для этого он и выбрал эту профессию, профессию сумерек и тишины.

Тогда я поняла (глядя на рыдающую на полу мать, вспоминая глаза и ладони вора), что цель женщины — стать мужчиной. И добиться этого можно только сделав мужчину — женщиной. Нет, не похожим на женщину, не одетым, как женщина, а…

«Что ты там говоришь?» — всхлипывала мать, сидя посреди комнаты.

«Нет, ничего», — отвечала я.

Она не заметила, что я начала говорить.

Я вылезла из кроватки, подошла сзади к маме и резко развернула к себе. «Я решила стать мужчиной, мама, — сказала я, глядя в ее испуганные, раскисшие глаза. — И ты мне в этом должна помочь».

Через неделю она отдала меня в школу. Как мальчика. Метрики, справки — все это было переделано, подделано, подчищено. Для взяток продали бесполезное обручальное кольцо, которое было зашито в матрас моей кроватки. «Ничего, мама. Я вырасту и подарю тебе волшебное кольцо. Оно будет выполнять твои желания…»

«А когда у тебя грудь начнется и остальное, что мы людям скажем?» — плакала мать, десятый раз водя утюгом по мальчуковой школьной форме.

В школе, действительно, пришлось трудно. Не хватало запаса слов. Тяжелый запах хлорки, которая сугробами мокла в школьном туалете, запах горелого масла из столовой — все это убивало остальные запахи. Но главное, не хватало слов. Того запаса, который я набрала после объятий вора, не хватало. Новые слова испарялись за ночь, как дешевый бренди в маминой рюмке.

Через полгода выход был найден. Я подружилась с мальчиком, с которым никто не дружил, потому что он был самым умным в классе. У него были длинные рыжеватые волосы, длинный, с шишечкой на конце, нос, и два огромных книжных шкафа, чье содержимое постепенно перетекало в его лобастую голову.

Как все умные и одинокие дети, он часто болел. Я навещала его. Сидя около его постели, вдыхала запах лекарств, варенья, мочи и разглядывала его лицо. А он рассказывал содержание последней книги.

Однажды он снова заболел, я сидела у его кровати, родителей не было. Он быстро, срываясь в кашель, рассказывал; потом уснул. Я тихо встала, надела пальто. Постояла возле двери, слушая, как трещит счетчик. Потом бросилась обратно в комнату и влетела к нему под одеяло. Он проснулся и испугался. «Я хочу тоже болеть, — объяснила я. — И знать столько, сколько знаешь ты». Он кивнул и потянулся ко мне. Испуганные, слезящиеся от любопытства глаза. Дрожащие пальцы.

Мы лежали обнявшись. Я даже не сняла пальто. Нам хватало губ. «Ты разве не мальчик?» — спросил он, гладя меня, как собаку. «Мальчики разные бывают», — ответила я. «Я знал», — кивнул он.

Он был умный.

Услышав, как открывают входную дверь, я вылетела из кровати и бросилась в коридор. «Уже уходишь?» — слышала я сквозь сердцебиение вопросы входивших родителей.

После этого я стала учиться все лучше. Моя вторая жизнь, как и прежде, протекала в мире запахов. Иногда между миром слов и миром запахов с хрустом возникала трещина, и я снова начинала хуже запоминать. Тогда я внимательнее вглядывалась в лица мужчин, отыскивая нужные глаза, запахи, нервные движения рук. И расставляла капканы. До тех пор, пока не чувствовала на себе дрожащую мужскую ладонь и взятые в осаду глаза не капитулировали, блаженно прикрыв веки.

Так я смогла окончить школу, потом университет, защитить диссертацию.

Лишь один раз я ошиблась.

Потеряла голову от античных форм. От ложного классицизма голых веснушчатых рук. От солнечной головы тритона.

Последствия были убийственны. Мрамор оказался душной плотью. Никакой дрожи в ладонях. Все ловко и уверенно. Возвращалась пустая, в жмущих ботинках. В голове позвякивали сотни ненужных, как груда булавок, слов. Словарь запахов был пуст. Лишь какие-то случайные запахи — асфальта, пыли и его дешевых духов — задержались на опустевших страницах. Сердце сходило с ума; хотелось подпрыгнуть и, наплевав на жмущую обувь, закружиться.

Села на бордюр, разревелась. Первый и последний раз. Видя плачущего юношу (короткая стрижка, металлические цацки), прохожие целомудренно отворачивались.

Дома сидела мать. Бутылка, стоявшая перед ней, искажала лицо. «Пришел, сынок?» — засмеялась она. Она вообще стала часто смеяться.

Ночью приснился сон: иду в свадебном платье по полю, полному ублюдочных ромашек. Ромашки ничем не пахнут. Поле ничем не пахнет. Проснулась злая, в слезах.

Хуже всего, что мой мраморный подонок стал звонить (я не поднимала). Вторая серия? Нет, я не любитель сериалов. «Не любительница», — поправляли меня в трубке. Капли холодного пота. Начинался шантаж. Если бы со мной были запахи, я бы смогла… «Ну давай встретимся», — слышала я из брошенной трубки. Животное!

И тогда я в первый и последний раз стала молиться. Я молилась Афродите Урании, широкоплечей, мужеподобной богине. Я нарисовала ее контур на стене (в углу смеялась мать), и стала молиться и исповедоваться. Меня замутило. Запахло чем-то непривычным. Закричала мать, и я увидела, как в стене, в контуре, открылись синие глаза. Я поднялась, подошла к ее глазам. Мне показалось, что они смотрят со страхом. Синие глаза с желтоватым дымком вокруг зрачка. Я прижалась к контуру и не могла отойти. Потом медленно сползла по стене, упала на скрипучий стул, отключилась.

На следующий день я проснулся от наплыва запахов. Они вернулись ко мне. Мир снова приобрел четвертое измерение; я кружился по комнате. Все запахи были на своих местах; их словарь разворачивался передо мной, как прозрачный промасленный свиток.

Праздник отравляло только то, что я должна была везти в больницу мать. После вчерашнего она все показывала на стенку и жаловалась. «Была дочка — стал сын, была стенка — стал человек». Бросалась к тому месту, где стояла раньше моя кроватка, искала обручальное кольцо. На месте кроватки теперь желтела куча хлама, который мать притаскивала с улицы.

В больницу, куда мы приехали под вечер, поступил еще один пациент. Я увидел его издали, сомнений не было. Мой тритон извивался в руках потных санитаров.

«Я — рыба! — вырывался он. — Выпустите меня в воду, я задыхаюсь…» На следующий день об этом случае сообщили газеты. Студент университета сошел с ума от любви; стал называть себя именами разных животных, пока не внушил себе, что он рыба. В лечебнице, куда его доставили, несчастный умер на следующее утро, задохнувшись.

«Какая же я сволочь, — думал я. — Какая же я мразь». А на душе становилось все спокойнее и спокойнее.

— Я не могу больше читать. Мне пора. Суп в холодильнике.

Тварь бросила книгу на кровать, поднялась. Была уже одета, собиралась уйти.

— Послушай, — он приподнялся, — ты никогда не слышала о медузах?

— О медузах? Конечно. Читала. Плавают в воде. Зачем ты спрашиваешь?

Он чувствовал, как меняется ее голос. Как ускоряется и крошится речь.

— А об убивающем взгляде ничего не слышала?

— Нет, — резко покачала головой и собралась идти.

— Стой, что это?

Снял с ее плеча обрывок веревки, который он сначала принял за украшение платья.

— Не знаю, — сделала шаг назад. — Жизнь прекрасна. Все равно прекрасна. Не знаю.

Быстро вышла из комнаты. Он рассматривал веревку.

— Послушай…

— Не дергай меня, я должна накраситься…

В дверном проеме было видно, как она, уже в пальто, стоит по пояс в зеркале. Быстро рисует на лице. Он положил веревку на кровать, рядом с книгой.

— Послушай, только скажи, где здесь дверь, а то…

И осекся.

Из зеркала смотрело безобразное, изуродованное косметикой лицо. Красные, черные, синие полосы.

— Я прошу тебя, — оскалилось пятнистое отражение, — оставь меня в покое!

Старлаб застыл. Не отрываясь, смотрел, как привычными движениями она покрывает лицо новыми пятнами. Глаза ее были залеплены пластырем.

— Сил нет… — отошла от зеркала, и, хватаясь за стену, подошла к книжному шкафу. — Была дочка, стал сын. Был сын… Стала стенка… Окно…

Толкнула книжный шкаф, он завалился набок, посыпались книги.

За шкафом было окно.

Закатное солнце ошпарило глаза. Тварь забарабанила ладонями в толстое стекло.

— Сил нет… Был сын…

Словно в ответ, зазвучала музыка. Музыка первой стражи.

Рамы стали медленно открываться.

Тварь стояла у окна, раскинув руки; ветер разбрызгивал волосы; солнце исчезало. Вскочив на подоконник, сделала шаг вперед.

4

Жил-был Старлаб. Был он невысокого роста, тонок в кости, с подвижными, будто спешащими куда-то пальцами. Глаза имел неясного светлого цвета, как небо при перемене погоды. Правда, никакой определенной погоды в его глазах так и не устанавливалось. Тихо разглядывал он окружавшую его жизнь, тихо участвовал в ней.

Как все мужские особи в Центре мира, он прошел все этапы естественного отбора и дорос до человека, даже до Старлаба. Половину своего рабочего времени он проводил перед зеркалом, упражняясь в созерцании своего лица, остальное тратил на абитуриентов или разглядывал кожуру мандарина. Раз в год писал нудный, как осенняя слякоть, отчет и проходил эйдосографию. Перед эйдосографией он с вечера ничего не ел, утром шел, с брезгливой нежностью неся завернутые в газету баночки. В лаборатории сдавал их сотрудникам отдела кадров и садился в очередь. Там сидели другие научные работники в трусах; рассказывали анекдоты и не смеялись. «Прошлый раз у меня определили пятьдесят эйдосов, — говорил кто-то рядом, — а теперь, боюсь, и сорока пяти не будет». Когда доходила очередь Старлаба, он поднимался и шел. Заходил, отвечал на вопросы. Ложился, расслаблял мышцы, впускал в себя тонкую иглу шприца. Вставал, прижимая сырую ватку. Потом давал опутать себя разными датчиками; начиналось измерение красоты. Пять эйдосов, десять эйдосов… Стрелка ползла вверх, дрожали пальцы. На тридцати пяти эйдосах стрелка замирала. Аппетитное облако служебного повышения снова проплывало мимо. Старлаб надевал носки, брюки, рубашку, прощался и уходил. В «Удостоверение человека» ставился новый нарядный штампик, можно было спокойно жить до следующей эйдосографии.

Это была жизнь, наполненная тихим, осторожным служением науке. Другой жизни для старлабов не полагалось. И он, в целом, был доволен. Его тело постепенно осыпалось молодостью, выходило из нее, минуя бесцветную зрелость, и уже осторожно нащупывало сырой песок старости. С каждым годом осенние сумерки все сильнее давили на оконное стекло, затопляя комнату до уровня сердца; Старлаб стоял по самое сердце в сумерках. Он вспоминал свое дочеловеческое бытие, солнечную учебу в классе рыб, первый выход на сушу, уютные змеиные норы. Прошлое, когда он шагал по ступеням эволюции, точнее, двигался по ней, как по эскалатору, казалось Старлабу ярким и осмысленным; нынешняя же жизнь… Дальше Старлаб запрещал себе думать; сердце покачивалось в гаснущем свете, как буек; Старлаб заталкивал себя за письменный стол и дописывал свой бесконечный отчет.

Единственное, что оживляло это существование, были конкурсы красоты. На конкурсе можно было в два раза увеличить число эйдосов, понравившись публике и ведущему. Пару раз он участвовал в них. В первом даже занял место. Его сразу повысили до Старлаба и вручили фотографию: он, счастливый, тонкий, бежит по сцене, улыбаясь в слепящую пустоту. Фотографию он повесил над кроватью и прибил рядом еще один гвоздь, надеясь победить и в следующем конкурсе. Но на участие в конкурсах была огромная очередь, со своими извилистыми законами. Одни участвовали каждый год, другие — всего раз в жизни. Старлаб глядел на гвоздь и все больше чувствовал себя среди этих других.

К старости у людей количество эйдосов уменьшалось. В один солнечный день пожилой неудачник вместо обычного укола получал снотворное и уже не просыпался. Его тело ставили в специальную очередь; в отличие от очереди живых, она двигалась быстрее. Если везло, очередник успевал попасть на специальный конкурс красоты. Его гримировали, украшали цветами и лентами; на лентах золотыми буквами записывались ответы, которые покойный как бы давал на вопросы ведущего. Звучала музыка, ведущий шутил по поводу круговорота материи и елисейских лужаек; зал печально хлопал. Победителя хоронили на специальной свалке, забрасывали в несколько слоев мандариновой кожурой и пели песни.

Старлаб был на нескольких таких мероприятиях; вернувшись потом в общежитие, долго смотрел на гвоздь, уже успевший покрыться нежным слоем паутины. Потом садился за вечернее созерцание своего лица или варил макароны. Потом он снова смотрел на свое лицо в зеркале или глядел в окно…

Старлаб рванулся к окну.

Внизу какие-то фигуры держали брезент. С него спрыгивала Тварь и присоединялась к остальным. Организованной группой они перемещались левее. Сверху падала еще одна фигура и так же, как Тварь, быстро спрыгивала. Еще две группки тоже ловили летящих из окон. Больше он увидеть не успел: рама автоматически закрылась.

На столике возле зеркала белела записка.

«Милый, ушла на работу. Разогрей себе суп. Будь умницей. Целую, твоя Тв.».

Суп, действительно, мерз в холодильнике. Старый, обросший радужной плесенью суп. Старлаб захлопнул крышку. Кроме супа, в холодильнике темнел каменный кружочек колбасы и яблоко. Старлаб съел ледяное яблоко и почувствовал голод.

Квартира состояла из трех спичечных комнаток. Туалет и душ располагались на кухне, за несгибающейся от старости занавеской.

Может, он нарушил закон репетиции? Поэтому суп оброс пенициллиновой шерстью. Поэтому медуза поцеловала его и бросила здесь умирать от голода.

Что он знал о медузах? Только то, что написано в Филословаре. А что он знал о самом Филословаре? Когда, кем он был составлен? Было ли время, когда Филословаря не было, и как в то время обходились без него люди? Нет, нет, тогда был другой Философский словарь. Все во Вселенной повторяется. Исчезает один словарь, рассыпается в космическую пыль, потом из нее возникает новый. Или из другой пыли. Пыли во Вселенной достаточно.

Но в книге, которую он услышал вчера и сегодня, почти ничего не говорилось о Филословаре. Вместо этого она говорит о словаре запахов.

Взял в руки книгу.

Половина страниц была пустой. Наверное, здесь и были эти запахи. Но его нос был безграмотным и не мог их читать.

Зато на других страницах были буквы.

Старлаб подошел к окну и, наклоняя книгу к последним лучам, стал читать.

Сцена: Академия под Афинами. Выходит Дежурный философ с фонарем.

Дежурный философ (кричит). Спать! Спать! Всем спать! Приближается дежурный философ (в сторону) О, проклятая должность… (Снова кричит). А кто будет обнаружен с открытыми глазами, тот сегодня будет наказан… (смотрит на дощечку-шпаргалку) тем, что… именно тем, что… (вертит дощечку) о, злая должность… Перепишет диалог «Тимей» — семь раз! И чтоб не вздумали при переписывании улучшать, академики!

Гуськом пробегает шеренга Учеников, закрыв глаза ладонями.

Ученики. Мы спим, мы спим, мы спим, мы спим…

Убегают.

Дежурный философ. То-то. В Академии — мертвый час! Спать! Приближается дежурный философ… О, злая, злая должность… Заставлять людей спать — в этом ли предназначение философа?

Входит Платон.

Платон. А в чем оно?

Дежурный философ. О, боги! Учитель, божественный Платон! Сейчас скажу (роется в тоге; наконец, вытаскивает нужную дощечку) Уф. Вот. «Предназначение философа — в любви к мудрости»!

Платон (зевая). Правильно.

Дежурный философ (в сторону). Еще бы! У меня самые лучшие, самые гладкие дощечки во всей Академии! (Платону) Учитель… Вы бы тоже… вздремнули.

Платон. Вздремнуть? Ты хотел сказать — лечь спать, на широкое ложе, укрывшись покрывалом из тонкорунной козьей шерсти и приняв глоток фалерского вина, разбавленного влагой источника, что отсюда в трех стадиях и двух плетрах?

Дежурный философ. Да-да, вот именно: в двух плетрах!

Платон. Что-то не хочется.

Дежурный философ. Но… учитель, вы же сами изволили сочинить правило, что едва звезда Большой медведицы склонится к Волопасу, всем академикам следует погрузиться в сон…

Платон (устало): Правило, мой милый, изобретают не для того, чтобы ему следовать, а чтобы наказывать тех, кто его нарушает… Кстати, все ли в Академии спокойно? Прошлый раз ты мне докладывал, что видел… каких-то призраков.

Буквы слились с темнотой. Может, он уже читал это? На дембеле в конце внутриутробного периода он читал, как бешеный. «Не почитаешь — не родишься». Через широкую, как ассенизационный шланг, пуповину он ежедневно получал книги. Должен был освоить все эти бумажные испражнения мирового разума. Сидел, скорчившись, перелистывал маленькими пальцами зародыша-дембеля. Главное, покинуть душную одиночку утробы. Родиться, сдать первый тест. Он поворачивался и снова утыкался в книгу.

Но теперь он не читал. Буквы пропадали в клубничном мясе заката. Он не читал их. Он — видел.

Закрытые глаза — идеальная сцена. Вот лениво разогревается Большая Медведица. Трещат цикады, как будто мелют на бесконечных кофемолках вечерний кофе. Философы, устав от споров и мертворожденных истин, отдыхают кто где. Одни — в неверных объятиях гетеры; другие — в еще более неверных объятиях мальчика; у мальчика скоро пробьются первые усы, и тогда уже он будет никому не нужен… кроме женщин, естественно; но женщин в Академию не впускают, так постановил Платон. И вот, раздвигая в темноте ивовые ветви, на сцену выходит актер и зажигает фонарь…

Старлаб вздрогнул.

Тихий, едва слышный шорох. За стенкой.

Фонарь выпал, тяжело покатился по полу. Старлаб наклонился, протянул к нему руку. Фонарь. Яркий, с синеватым венозным светом. Звук за стеной прервался.

Старлаб стоял посреди комнаты, прислушиваясь. Звук пропал. Оставленная им тишина была еще слышнее. Липкие, в сиропе страха, пальцы.

Пятно от фонаря носилось по потолкам. Рассыпанные книги на полу, полочки с пакетами в кладовке. Пакеты. Звук шел с их стороны. Старлаб занялся пакетами.

Внутри был мусор.

В руки лезли картофельные очистки, детский сапожок, мышеловка, огрызки разных сортов яблок, окровавленная вата, осколки керамики… В одном пакете нашел почти целый руль, про который рассказывала Тварь. Все эти следы человеческого гения были рассортированы по пакетам и пересыпаны мандариновой кожурой, гасящей запахи.

Старлаб раскрывал пакеты, светил внутрь фонарем, закрывал. Вздрагивал от омерзения, раскрывал, смотрел, закрывал. Снова вздрагивал, раскрывал, смотрел.

Люди в Центре мира не должны смотреть на мусор.

Разглядывание некоторых видов мусора понижает уровень эйдосов в организме. От мусора следует избавляться немедленно. Мусор летит из брезгливых рук, из распахнувшихся над головой окон… Покрывает чешуей землю, шелестит под ногами. В определенный час над городом звучит музыка — мусор из нот, черных, разбухших зерен. Музыка первой стражи покрывает чешуей воздух, заползает мухой в спящие уши. Рыбы, нагнув стриженые головы и взмахнув детскими руками, ныряют глубже в Канал. Птицы покидают деревья и прячутся на чердаках.

Когда улицы очищаются от людей и животных, выходят медузы.

Летят с криком из открытых окон, падают на брезент, спрыгивают. Глаза заклеены пластырем, на лицах горит косметика. Ловят новых сестер. Производят по запаху перекличку: Лахудра! Мымра! Тварь! Идут, останавливаются, шевелят обветренными мясистыми ноздрями. Скубалон! Нагибаются, заметают в совок. Шуруют лопатой. Если находят склизкое, съедобное, быстро едят, делясь между собой. Скубалон! Когда мусор сложно определить по запаху, зажигают «фонарь Диогена», с синеватым венозным светом. Фонарь позволяет видеть сквозь пластырь. Снова идут на запах: скубалон!

Иногда часть медуз плывет на лодке по Каналу, охотясь за мусором гигантским сачком. Сачок погружают в мягкую плоть волны, подсвеченную остатками солнца. Наполняется пластиковыми бутылками, мандариновой кожурой. Глубже погружать запрещено, можно случайно поймать рыбу с детским лицом и посиневшими губами… За сачком тянется пена, лодка проплывает; сквозь затихающую поверхность видно тело маленького Старлаба, висящее в воде. Потом вода покрывается осторожной пленкой мазута. Как шары странной лотереи, тонут и всплывают мандарины. На Канале гибнет корабль. От неосторожности пленка вспыхивает, Старлаб видит, как загорается лодка с медузами, как тонет сачок с обугленными плодами. Потом опускаются медузы. Горящие волосы, оплавленные руки, залепленные пластырем глаза. Тонет, разбрасывая лучи, фонарь Диогена. На лицах теплые улыбки, словно окончен труд, всем спасибо, все по домам… Старлаб всплыл на дымную поверхность и увидел себя, стоящего среди мокрых испуганных матросов. Голова погружена в шарф, в руках маленький обгорелый мандарин. Губы повторяют цитату из Филословаря:

Мусор — главное богатство Центра мира. Каждый житель Центра мира должен ежедневно производить и выбрасывать на улицы несколько наименований этого ценного продукта. Кроме экономического, мусор имеет еще эстетическое, декоративное значение. Весело блестя, он украшает своим многоцветьем улицы и площади. Наиболее ценные сорта мусора (обертки от конфет, мороженого, битое стекло) выбрасываются на главных улицах, площадях и аллеях. Мандариновая кожура (см. мандарины) выбрасывается в любом месте, эффектно заменяя цветы, а также служа для созерцания. Жители Центра мира берегут мусор; непригодный мусор удаляется в специальное время суток (см. медузы).

См. медузы…. См. медузы… См…

Звук раздался снова.

Старлаб прислушался. Со стенки за полками посыпалась побелка. Звук усилился.

— Богиня… — пробормотал Старлаб, глядя на два отверстия, возникшие в стене. В одном мелькнул глаз и тут же зажмурился в луче фонаря.

— Ты! Убери фонарь, профессор! — крикнули в дырку.

…Обезьяна вывалился из телескопа почти следом за Старлабом. Зачем?

— Да, так. Поссать, луной полюбоваться.

А потом увязался вместе с медузами.

Старлаб молчал и мял попавшийся под руку пакет. Слушал, не перебивая, хриплый рассказ Обезьяны. «Тут это, она нарисована, богиня, я догадался. Ткнул в глаза, в них труха, я — давай. Раньше не мог, эта дура меня целый день, а жрать что, воздух, все из-за тебя…»

Целый день он провел у ее подруги, знаменитой Люси. Про Тварь она говорила, что знает ее, как свои пять пальцев — и махала немытой пятерней перед носом Обезьяны. Обезьяна щурился и все запоминал.

Тварь действительно стала медузой не так давно.

А начинала блистательно. Первое место на конкурсе красоты. Потом еще один конкурс, и снова — цветы, аплодисменты, поклонники; чьи-то руки мнут ее плечи, тискают талию. Она морщится, но терпит, чтобы получить, наконец, ученую степень, соответствующую ее размеру груди и бедер.

И тут к ней стал подкатывать один осветитель.

Она его отшила. Скорее, по рассеянности. Не обратила на его брачные танцы никакого внимания.

Осветитель пожелтел и отомстил. Упросил, чтобы его назначили в будку на конкурс, где она была в списках. И осветил ее самым проигрышным, самым провальным образом. Напрасно она, кусая губы, читала наизусть Платона; напрасно танцевала, пытаясь стряхнуть, стереть с себя предательские лучи. Зал удивленно шептался; ведущий бросал взгляды на кабину осветителя. А она все стояла, заливаемая нелепым светом. И получила поощрительный приз. То есть — никакой.

В раздевалке она рыдала так, что было слышно на мокрой, засыпанной листьями улице. Поредевшие поклонники крутили зонтами и курили, роняя пепел на ненужные букеты. Когда она, заплаканная, еще более красивая, вышла под дождь, уже никого не было. Только темная фигура осветителя стояла перед ней и протягивала зонт.

Через два дня его избили.

Внезапно напали возле обсерватории, искусали, выбили зубы. Она клялась, что не имеет к этому никакого отношения. Некоторые ей верили. Дело замяли, близился конкурс-реванш. Для конкурса был назначен другой осветитель — прежний проводил дни в кабинете стоматолога, сплевывая кровь в забитую ватой плевательницу.

Наконец, настал конкурс. Неотразимая, она вышла на сцену, в лифе в виде двух ракушек, едва прикрывавших победоносную грудь. Зал пускал слюну и чавкал аплодисментами. Новый осветитель тоже был в ударе. Все шло к победе.

Вот претендентки, встав на котурны и накинув прозрачные тоги, начинают по очереди читать наизусть Платона. «Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой, или утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения», — декламирует она, стыдливо проводя ладонью ниже пупа, темнеющего сквозь тогу. «…Когда зверь этот в поре и ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство…» Луч света, изливающийся на ее фигуру, сжимается, вот уже освещено только лицо. «…Пока наконец женское вожделение…» — щурясь от нестерпимого света — луч сужается, — почти выкрикивает она. Еще секунда — она закрывает руками глаза и падает без сознания. Публика, не разобрав, шумно аплодирует; «как она женское-то вожделение изобразила, а?!» — перешептываются ценители. Только ведущий, сообразив, в чем дело, смотрит на упавшую грустным напудренным лицом.

Осветителя нашли связанным. Как установили, был использован специальный прожектор, употребляемый фокусниками для поджигания предметов и других эффектов. Подлинный осветитель-ослепитель, как сообщали газеты, в тот же день бросился в Канал. Медленные, подернутые мазутом круги…

Зрение удалось немного восстановить. Она лежала в больнице, дурнея; каждая эйдосография заканчивалась истерикой. Нет, у нее не отнимали Удостоверение человека и не возвращали в мир фауны, хотя, возможно, это был бы выход. Вместо этого ее повезли на паломничество в Центр диффузии, раздели и подвели к трем отверстиям. «Проси, проси богиню», — шептали медсестры, придавливая вырывавшееся тело к стене и зажимая рот. «Проси, проси, она поможет». Задыхаясь, она видела, как в двух отверстиях возникли два чужих, испуганных, горячих глаза.

В эту же секунду ее пронзила боль. Боль и слабость. «Проси, проси богиню!..»

Ночью, все еще всхлипывая, она вдруг почувствовала, что гораздо лучше различает запахи. Что ее тело вдруг стало пахнуть само, без помощи духов и пшикалок. Что свой слоистый, как годовые кольца, запах есть у больничной кровати, у тумбочки, у всего.

Через два дня ее выписали. Нацепили очки с чудовищными линзами. «Хотя они вам теперь и не очень-то нужны», — добавил врач, пахнущий супом быстрого приготовления, геморроидальными свечами и стоящей рядом медсестрой. Потом ей предложили работу в Центре диффузии. Полсуток — дежурство, сутки — отдых. Она отказалась. «Зря», — сказали ей.

Выходя из ворот больницы, она, щурясь, искала глазами хотя бы одного из прежних поклонников. Улица была солнечной и пустой. Только у больничной свалки темнела пара собак. Одна, в жеваной шляпе, рылась в баке. Другая догрызала кость.

Постояв, она вернулась в больницу. «Я согласна».

Началась работа. Все оказалось не так страшно. К нижнему отверстию можно было прикладывать специальный прибор вроде футляра с подогревом; робкие клиенты Центра диффузии разницы не чувствовали. Главное было прижимать к двум верхним — глаза, но тут спасало плохое зрение. Она плохо видела их — толстых, худых, сутулых, с грудью, поросшей сорняком волос, с первым пушком на щеках, с медными академическими лысинами… Она только чувствовала их запахи, но это погружение в царство запахов было для нее еще новым и радостным.

Постепенно новизна притуплялась. Иногда ей даже казалось, что все эти научные работники, заходившие, приспускавшие брюки, иногда теплое белье, трогательно пыхтевшие (некоторые пытались поговорить), — что все они даже пахнут одинаково. Бумажной пылью, слипшимися бутербродами из портфеля и страхом перед эйдосографией.

Только один раз эта закономерность дала сбой.

…Ее смена уже подходила к концу; она стояла в облегающей, имитирующей голое тело спецодежде, держа за спиной прибор, как вдруг ее словно обожгло. Впрочем, это был ожог наоборот, антиожог. Будто это ей, обожженной, вдруг облегчили боль. Это был странный запах… Она попытается запомнить его и не сможет. «Он пах летней грозой, под которой хочется все скинуть и лечь, и чтобы капли по тебе…» И пока летняя гроза что-то там расстегивала, путаясь и сопя, она быстро отложила прибор и освободилась от спецодежды…

Когда за ним закрылась дверь, она долго слушала, как коридор опускает демпфер тишины на его шаги. Споткнувшись о ненужный прибор, сказала: вот и познакомились. Последствия знакомства обнаружились довольно скоро, на очередной эйдосографии. «Ну, поздравляем», — ядовито улыбались врачи. «Летняя гроза…» — шепотом объясняла она.

Она все еще стояла на своем посту с прибором, хотя живот уже мешал ей. Клиенты вдруг стали симпатичнее; она даже сказала парочке из них: «Всего доброго!» — отчего те испугались и запахли так смешно, что она расхохоталась. Даже количество эйдосов, что почти не бывает у беременных, вдруг выросло. Она садилась у окна и глядела на свой живот, казавшийся ей спасательным кругом, с которым она куда-нибудь да выплывет. Лишь музыка первой стражи погружала ее в беспокойство; она представляла, как из Канала, вместе с кожурой, поднимают тело осветителя с открытым зонтом в протянутой руке…

Роды прошли удачно; маленький червячок («мальчик!») шевелился над ней, наполняя кафельный воздух родильного отделения плачем. Ребенок пах медом, молоком и…

Через две недели его забрали.

«Так по Платону, — говорила медсестра. — Теперь он должен пройти все этапы эволюции, им будут заниматься».

Она слушала белое пятно медсестры и чувствовала, как грудь наполняется бесполезным молоком.

Ей сделали укол и отвезли в какое-то общежитие. До вечера она стояла у закрытого окна, надавливала на грудь и брызгала на стекло молоком, пытаясь рисовать рыбу. Небо за рыбой постепенно темнело, отходил укол. Ей показалось, что заплакал ребенок; она стала переворачивать все, нашла кусок пеленки и замерла. Зашумела музыка первой стражи. У музыки был запах огромной машины, убивающей детей. Распахнулось окно, она встала на подоконник. Зажмурила глаза…

Старлаб отшвырнул пакет.

— Обезьяна…

— Ы?

— А у тебя, у твоей там тоже эти пакетики с мусором?

— Завались, профессор. Натюрлих еловый, просто завались. Это у них у всех. Детенкам таскают.

— Кому?

— Детенкам. Ну, мелким своим. Они ж думают, что охотятся, на охоту ночью выходят типа. Что найдут получше, то понюхают — и детям. Все лучшее с мусорной свалки — детям. А детей нет, детей государство украло.

Замолчал. Старлаб тоже молчал. Шелестели пакеты.

— Они не помнят, что детей нет, и тащат, — продолжал сквозь стенку Обезьяна. — Нас тоже, кстати, профессор. Нас тоже детям притащили. Игрушки детям. Детям нужны дома большие мужчины, типа пап, для развития. Ты, профессор, уже вырубился тогда, а я ушами работал, ничего не пропустил. Совет держали, хотели на отходы нас пустить. Тогда я залез на мандариновые эти, речь сказал. Они на меня: ух ты! мусор говорящий! Дуры.

— Слушай, Обезьяна, а как ты сюда попал?

…Стая медуз возвращается с ночной охоты. В руках добыча: пакеты с объедками, книги о разумном и вечном, спящий Старлаб. Обезьяна идет сам. Вот общежитие. Внезапно окна распахиваются, из них валит дым. Слышится детский плач. Медузы, обезумев, лезут по стенам, не выпуская добычу из рук. Влетают в окна.

— И так, наверно, каждую ночь, — поежился Старлаб.

— Ага, — отозвался Обезьяна по ту сторону стены. — Так что, профессор, как запахнет дымом и откроют окна, уходим. Там, возле окна, пожарная лестница.

Старлаб помотал головой.

— Нет, Обезьяна, я останусь здесь. Я не брошу ее.

— Кого? А, эту… А жрать что будешь?

Старлаб молчал. Представил себе Обезьяну, стоящего по ту сторону стены возле изображения Неизвестной Богини.

Контур, два отверстия для зрения, одно для зачатия.

— Слушай, а можно убежать из Центра мира?

«…ведь если есть Центр мира, значит, должны быть и его окраины?»

Исповедь шла к концу. Ученый секретарь прошелся по комнате, бормоча под нос: «Молоды зубы — все перегрызут, хрум-хрум… В науке нужны крепкие крысиные зубы Хрум-хрум…» Старлаб уже знал, что эти бормотания — канонический текст исповеди, и ждал ответа на свой вопрос.

«Ты слышал об апориях Зенона, мой мальчик?»

«Ахиллес и черепаха? Ахиллес никогда не догонит черепаху?»

«Нет, не эту апорию, — поморщился Ученый секретарь. — Я о той, в которой тело никогда, вообще никогда не начнет движение. Ведь для того, чтобы пройти расстояние от точки, скажем, А до точки Б, ему надо пройти половину этого расстояния, так?»

«Так», — кивнул Старлаб.

«А чтобы пройти эту половину, ему надо пройти половину этой половины, верно?»

«Верно».

«А чтобы пройти половину этой половины…»

«Ему надо пройти половину половины половины. Получается…»

«Получается». Ученый секретарь игриво пошевелил пальцами, словно щекотал невидимые подмышки Мирового духа. «Получается, что тело никогда не начнет движение!»

Старлаб кивнул.

«Говорят, — продолжал Ученый секретарь, — что другой философ, Диоген, попытался опровергнуть это. Начертил на земле линию, отметил точки А и Б, сделал шаг. Передвинулся, иными словами. Музыка, аплодисменты… Но ведь апория Зенона была не об этом. Она не о простом, не об обычном физическом теле. Оно, это тело, может двигаться, на здоровье. Но Зенон имел в виду другое. Он имел в виду…»

Ученый секретарь склонился к самому уху Старлаба.

«Он имел в виду государство. Государство, мой мальчик. Именно государство есть то тело, которое никогда не может начать движение. Оно неподвижно, оно должно быть неподвижно. Те государства, которые пытались двигаться, разрушались и гибли. Платон первым понял это; и изобретенное им государство — неподвижно. Неподвижно и поэтому, думал он, вечно. Ведь то, что не начинает движение, не способно его закончить, не так ли? Таков был первый подлинный вывод из апории Зенона».

Старлаб с готовностью кивал.

«Но Платон, сделав свое государство безграничным по времени, не догадался сделать его беспредельным в пространстве. В этом была ошибка. То, что имеет границу, не может существовать вечно. Нарушь границу — вот вечность и тю-тю, вся вытекла через дырочку. И здесь…»

Ученый секретарь распрямился и воздел руки.

«И здесь понадобился гений нашего Академика, чтобы открыть второй вывод из апории Зенона. Только то, что не имеет границ, то, что занимает собой все А и Б и расстояния между ними, — только это государство будет существовать вечно. Поэтому наш Центр мира не имеет границ. Где заканчивается центр и начинается не-центр? Может ли быть граница у того, что все собой постепенно охватывает? А? Гениально? Гениально».

Ночная репетиция была в разгаре. НС, похорошевший перед линькой, стоял, орошаемый прожекторами. Лучи носились по залу, выхватывая хлопающие ладони и только что вошедшие в моду улыбки — правый край рта вверх, левый вниз. Так, впрочем, улыбалась только молодежь; старцы предпочитали традиционные улыбки, знакомые с детства по рекламе зубной пасты.

Сцена заполнялась стройными ногами и тонкими, неоднократно промеренными, талиями. Выстроившись, конкурсанты замахали над головой оливковыми ветвями. Зал аплодировал так, что дымились ладони.

— Итак, мы начинаем репетицию. Вы готовы, мои друзья?

Участники яростно зашумели ветвями.

— Репетиция, — сказал НС, — это тоже очень ответственно…

Произнеся это в девятьсот семьдесят девятый раз за свою карьеру, НС задумался. Он не любил думать на сцене; для мыслей существовала гримерка или душевая с горячими потоками, стекающими по спине. Но сейчас он задумался, заметив толстяка, сутуло пересекавшего зал в проходе за задними рядами.

«Успеет — не успеет?» — думал НС. Толстяк блеснул лысиной и исчез в двери с надписью «Запасной выход».

— Но «ответственно» — не значит серьезно. Ответственно — это очень смешно!

Зал засмеялся.

— Что может быть смешнее ответственности? — размахивал пиджаком НС.

— Вера! — крикнул кто-то.

— Она не смешнее, она просто неприличнее! — парировал НС.

— Надежда!

— Не смешнее, не смешнее ответственности… Надежда просто глупее…

— Любовь!

— Нет, не смешнее — просто щекотнее!

— Но мы хотим любви! — крикнул кто-то, стоически улыбавшийся неудобной улыбкой.

— Ну так пощекочите друг друга! Ну, смелее! Легкая, освежающая щекотка. Нежная, как взгляд любимой в Центре диффузии… Ну же, по команде! Раз, два…

В зале со смехом тянули навстречу друг другу руки, прикрывали подмышки, «да ладно, без комплексов…», «вы меня только в этом месте щекочите, ладно?»

— Три… Начали!

5

Старлаб держал книгу перед отверстиями в стене; Обезьяна читал.

«Что вы с ней там делали? — ругался Обезьяна. — Перепутали все запахи!»

…Больницы растворяют людей. Мать растворилась, пропахла коридорами и больничным компотом с редкими старческими ягодами. Расставаться с тюремным уютом больницы она не хотела. Организовала хор. Я была на одном выступлении. Хор толпился на сцене и пел бесконечную букву Ы.

Тем временем я закончила аспирантуру и устроилась в Центр мира. Тогда это был едва открытый исследовательский центр, занимавшийся «глобальными проблемами обеспечения мира». Меня брали старшим лаборантом, с микрозарплатой и обещаниями, похожими на разноцветный туман на картинах Моне. Зато здание Центра было новым, сотрудники — молодыми и циничными; начальство мирно паслось где-то на международных конференциях и не напрягало.

Но главное — я уже почти освоилась в мире слов; мужские руки, глаза и прочая ерунда мне уже были почти не нужны. Меня поражало, как легко — по крайней мере, в научной среде — можно казаться мужчиной. Мышиная одежда, одеколон с запахом нафталина… Все это было моим пропуском в мир власти и слов. И этот пропуск я получила, защитив диссертацию по Платону и его идеальному государству. «Все жены должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует», — цитировала я, морщась от чесночного запаха старости, плывущего над тусклыми лысинами моих уважаемых оппонентов.

Это была странная эпоха, которую кто-то назвал гробализацией — идея смерти, умирания стала популярной и почти глобальной. Политологи рассуждали о смерти государства, культурологи — о вымирании национальных культур, литературоведы — о смерти автора, экологи — о гибели травок и прочих козявок. По гробализации проводились семинары и конференции; одна даже прошла в нашем Центре и запомнилась обжигающим кофе на кофе-брейках и водой с медленно всплывающими пузырьками на заседаниях.

На этой конференции — или, может, другой — я познакомилась с теми, кто называл себя подлинными гробализаторами. Мрачная стайка любителей фольклорных вечеринок — за рюмкой водки. Явившись на конференцию, разлили кофе, опрокинули бутерброды и изложили свой вариант развития человечества. «Человечество должно вернуться к своим гробам, заняться сохранением и воскрешением…»

Способом сохранения и воскрешения объявлялось коллективное облизывание этих самых отеческих гробов. Опытный образец гроба был тут же внесен в зал. Аудиторию подбадривали приступить к подлинной гробализации и тем спасти нашу культуру; излишне брезгливых заверяли, что гроб перед тем «был тщательно вымыт шампунем». Не заметив энтузиазма в зале, докладчик вдруг переключился на критику моего доклада, особенно яростно нападая на идею эволюции: «Где вы у Платона нашли эволюцию? Где вы у него ее вынюхали?»

После конференции я увязалась с ними. Двое «лизаторов» несли благоухающий гроб, остальные продолжали спор со мной и друг с другом, плюясь и называя Платона Платошей. Особенно нападал на меня один, с русыми патлами.

Это забавное идейное столкновение закончилось как обычно. Под утро от моего гробализатора остались все те же дрожащие ладони и большие испуганные глаза. Его русая голова моталась по темной подушке, как белый флаг. Пришли его однопартийцы и, стараясь не глядеть в нашу сторону, унесли гроб на следующее мероприятие. Как я и догадывалась, в гробу хранились сушеные на зиму рыжики.

…Через несколько лет это пьющее, вечно барахтавшееся во всяких дискуссиях существо зашьется, отрастит позитивное брюшко и станет моей правой рукой в Академии. От прежней жизни у него останется только гроб. Туда он станет сваливать свои многочисленные публикации, зная им истинную цену…

Жизнь между тем продолжалась. Мамулин хор тянул бесконечное Ы. Цены росли, зарплаты скукоживались как ягоды в больничном компоте. Остатки светлых голов разбредались по изумрудным лужайкам далеких и сытых университетов — тех самых, откуда на нас наслали гробализацию, но где, как оказалось, о гробах думали меньше всего и радовались жизни, музыке и прохладному пиву…

Мир слов, мир букв, который так долго казался мне великим и мужественным, дал трещину; из трещины побежала желтоватая муть. Любая игра слов, вымороченный каламбур могли теперь всплыть, в тине и с распухшим лицом, в самой реальности… Да и реальность уже казалась не более чем игрой слов.

Вдруг, например, возникало Министерство внутренних дев. Еще не успевали разобраться, что это за девы, и в каких хороводах и рукоделиях они проводят свой ненормированный рабочий день, как тут же образовывалось Министерство иностранных дев. Причем иностранные девы, надушенные, тощие, свободно владеющие пятью-шестью английскими словами, сразу начинали ссориться с внутренними девами; разыгрывались коллизии, немые сцены и почти шекспировские мордобои.

Все эти слухи и новости обтекали Академию, неприятно щекоча ее ампирное облупленное брюхо. Наступал самый подходящий момент для того, чтобы брать власть. Я чувствовала это по запаху в коридорах, по внезапно открывающимся окнам, в которых нефтяным пламенем шумел закат. Я кусала край чашки с дешевым кофе, который я пила тогда цистернами, и дописывала свою речь. Из старшего лаборанта я уже доэволюционировала до научного сотрудника, НСа; ко мне стали прислушиваться, меня стали замечать и недолюбливать. Академия все больше напоминала магазин «Живая рыба», где в тесной вонючей воде дергались сазаны, толстолобики и змееголовы. Теперь предстояло общее собрание, я собиралась выступить с речью и предложить план автономии Академии, с Центром мира как одним из главных подразделений. Почва прозондирована, большинство — сазаны и толстолобики, разевающие рты, — готово меня поддержать. Я нажимала на клавишу и ставила жирное многоточие в конце своей речи.

И тут возникло препятствие. В мое рыбье стадо забилась неожиданная рыба — умная, скользкая, добрая…

Я увидела его в клинике на маминой спевке. Он сидел в пустом зале и смотрел, как на сцену запрыгивают хористы.

Черная ряса. Внимательное, слишком внимательное лицо.

Хор расползся по сцене; кто-то садился, снова вставал. Вышла мать, завитая и трезвая. Кивнула — не мне, а черной фигуре в зале. Взмахнула огрызком карандаша. Хор завыл.

«А вы же знакомы», — говорила мать, подводя меня после спевки к священнику. Он все так же сидел, глядя, как последние хористы роняют на сцене ноты и задвигают стулья. «Вы же одноклассники!»

Он встал и оказался на голову выше меня. Под линзами влажно моргали большие глаза. Крупный нос с шишечкой на конце. Одноклассники… (Он укрыт гриппозным одеялом, пересказывает Марка Твена, засыпает. Тускнеют и закрываются глаза, приоткрываются обметанные губы, раскрываются испачканные чернилами ладони.)

Рукопожатие оказалось спокойным и теплым. Как будто не мои пальцы, а я целиком вошла в его ладонь и расположилась на теплых кожных буграх.

И еще от него почему-то пахло мандаринами.

Где работает? У нас, в Институте биологии. Даже не работает. Аспирант, пишет кандидатскую. А работает в церкви, здесь недалеко.

«Кому недалеко, а кому — далеко», — думала я, читая строчку за строчкой запахи. Несколько строк лампадного масла, два абзаца ладана, пара предложений сухого теплого дерева… Не потеет он, что ли?

Мы стояли среди ободранных стульев актового зала и мило болтали. Мать ушла ругаться, чтобы помыли сцену.

Мне хотелось, чтобы он меня тоже разглядывал. Мы ведь сцеплены одними наручниками, или он забыл? Забыл или не забыл? Нет, такие детские игры не забываются. Почему же он, черт возьми, ничем не пахнет? Мы не виделись лет пятнадцать. Вскоре после наших экспериментов, прерванных приходом родителей, его перевели в другую школу, за болезни и неуспеваемость. Прощался с классом спокойно, из кармана брюк остро благоухал носовой платок, мокрый от слез… Почему он меня не разглядывает?

«Ты изменился», — я взяла его за локоть.

«А ты не очень, — ответил он, словно не замечая на себе моей ладони. — Не тяжело тебе быть мужчиной?»

«А тебе? — спросила я, не снимая с него руки и даже чуть сжав, — не тяжело — попом?»

(Я лечу из коридора сквозь подкрашенный торшером сумрак комнаты и влетаю к нему под одеяло… «Я хочу тоже болеть, — шепчу я, неумело кусая его сухие губы. — И знать столько, сколько знаешь ты…»)

А он кивает, не обидевшись:

«Да, по-разному. Иногда бес смущает».

«С рогами?»

Мне все еще весело. Моя ладонь все еще на его руке. Пусть его ряса будет пахнуть хотя бы моей ладонью.

Он смотрит на меня.

Я чувствую вдруг, как моя рука начинает гореть. Словно я ее опустила по локоть в кастрюлю с кипящим бельем.

Возвращается мать, мы с ней говорим не помню о чем, от нее уже несет букетами. И когда хряпнуть успела? Мать оправдывается. Черное изваяние присутствует при нашем разговоре, прямо член семьи!

«Ладно, ты иди, — говорит мать, — мне еще с отцом Агафангелом поговорить надо».

Агафангел! Я прыснула. На какой церковнославянской помойке он это выкопал?

«Подождешь меня во дворе? — спрашивает вдруг он. — Я тут недолго». (Наглость.)

«Хорошо, Агафангел!» — говорю я, едва выговаривая его квадратное имя. Иду во двор. Сволочь, ты же был моим первым мужчиной. Почти мужчиной (…хрустящие, как овсяные печенья, поцелуи обметанных губ… Ты разве не мальчик? Мальчики разные бывают. Зверек ладони, пробирающийся мне под пальто. Замирающий между пальто и школьной рубашкой… Больше ничего. Невинные игры. Дочки-матери).

А теперь — эта ряса, это имя, этот бесконечный разговор с матерью.

Недалеко послышался плач.

Остатки плача, подытоженные энергичным сморканием. Показалось даже, что это мать; хотя воздух, отравленный сиренью, не давал определить источник.

В сад вышел Агафангел. Улыбнулся, и мы пошли.

Что он здесь делает? «Здесь обитает одна редкая популяция птиц, я как раз пишу по ней диссертацию». Он назвал термин, громоздкий, похожий на его нынешнее имя. «Птицы и привели меня сюда. А потом познакомился со здешними жителями. Особенно — с хором. Они ведь подражают пению этих птиц, знаешь?»

Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять, для чего я ждала его, для чего мы сейчас вместе идем, для чего разговариваем.

Незаметно проводила его до церкви. Серая обшарпанная церковь; все тот же влажный салат из солнца и сирени перед входом.

«Слушай, Агафангел (здесь, возле церкви, имя вдруг зазвучало тише и естественней), о чем ты говорил с матерью?»

«О тебе. Она боится за тебя. Мне кажется, этого страха в ней больше, чем любви».

«Так было всегда, — сказала я. — Она всегда боялась меня, боялась за меня, боялась вместо меня. Весь мой страх она приняла на себя. Поэтому мне никогда не было страшно. А когда не испытываешь страха, нет смысла быть женщиной».

«Всегда есть возможность сберечь страх. Без страха жизнь теряет смысл».

«А, божий страх! Про это лучше вещать вон там… — я кивнула на церковь. — Там для этого акустика лучше. Да и хор, наверное, подпевать будет; у вас там ведь есть хор? Если нет, можете позаимствовать у мамочки».

Он молчал.

«…они вам сбацают!» — закончила я, наливаясь сладкой злостью.

Я едва удерживалась, чтобы не напомнить ему пару деталей из его жития. Пару пикантных царапин на сусальном золоте.

Но он вдруг сам заговорил об этом.

«Знаешь, после того как ты тогда ушел… ушла… я несколько недель не мог говорить. Родители думали, последствия ангины, все время заставляли полоскать горло. Нет, я не мог говорить, потому что потерял слова. Слова перестали для меня что-то значить. До этого я думал, что слова придуманы, чтобы в мире был порядок. А после тебя… Наверное, меня очень испугало, что слово „мальчик“ вдруг оказалось словом „девочка“… Извини. Я много тогда о тебе мечтал, о том, чтобы тебя обнять, до головной боли. Слова все не возвращались. Тогда родители подарили мне котенка, я вдруг стал с ним разговаривать. Котенок и привел меня к вере».

«Ну что, будем друзьями, батюшка?» — сказала я, прощаясь и протягивая руку. Но он ускользнул от рукопожатия и, кивнув, зашагал к церкви, задевая на ходу осыпающиеся каплями кусты.

Агафангел! Отец Агафангел! Ну-ну.

Через две недели на общем собрании Академии он неожиданно оказался в президиуме и, взяв слово, разнес мой проект. Тот самый проект преобразования Академии и Центра мира, над которым я работала последний год и который должен был стать первой степенью к платоновскому государству ученых. Вся научная чернь, собравшаяся в зале, ему рукоплескала. А я, забежав по ошибке в женский туалет, сунула лицо под кран… Смывалась в раковину и уплывала аккуратно наклеенная с утра щетина. А я все плескала воду на огненное, кипящее лицо. Война. Война, святой отец! Подняв мокрую голову, я улыбнулась в кособокое зеркало над раковиной; изо всей силы ударила в него…

— Все. Приплыли, профессор. Вырванные страницы.

Старлаб, державший книгу перед отверстиями в стене, осмотрел ее. Да, несколько страниц вырвано; дальше шла та самая драма, где философ с фонарем и Платон… Платон. И здесь Платон. Весь Центр мира в портретах, из всех щелей лезет его борода.

— Обезьяна…

— Ы?

— Откуда у тебя эта книга?

— У собак украл. Бежала одна собака, в зубах книга. Ну, решил культурно подразнить: «Вот бежит глупая собака». Она на меня — глазами, и дальше себе. Не понимает будто. Говорю: «Собаки с книгами разбегались, наверно, умными стали». Ну, разве обидно? Самокритичному животному — нет. А она положила книгу — и на меня. Только неудачно: скользко было, вот у нее каблук и поехал. Грохнулась на лед, а я быстро за книжку и — привет. Залез на дерево и любуюсь, как она там внизу. Она: а-а! Ты так, ну ладно. Ты еще пожалеешь, что эту книгу забрал; только попадись в нашу стражу!

Старлаб вздрогнул. Собачья стража. Совсем забыл. Все время думал о первой страже, о медузах. И забыл о двух других.

Стража (от слова страх) — контролируемое погружение в хаос с последующим выходом из него. С. наступает после заката и завершается перед рассветом. В течение ночи происходят три стражи: Первая, или Стража медуз (см. медузы); Вторая, или Стража собак (см. собаки); и Третья, или Стража красавцев…

— Окна!

Резкий сквозняк вспорол застоявшийся воздух. Взлетели к потолку занавески, вздохнули и поползли пакеты.

Старлаб схватил фонарь, засунул книгу под рубашку и бросился к окну. Обернулся, прощаясь с мусорными пакетами, смятой постелью…

И застыл.

Из отверстий в стене, через которые он говорил с Обезьяной, выползал дым.

— Обезьяна! — Старлаб бросился к дымящимся глазам Богини. — Ты где?

Закашлялся.

— Вылезай! — уже откуда-то снаружи кричал Обезьяна. — Вылезай, помогу!

Старлаб заметался, пытаясь не дышать, стукнулся о стену, добежал до окна. Ночь уперлась в лицо; ни проблеска. Только вдали светящаяся сыпь — возвращались медузы.

И снова замер. За спиной захныкал ребенок.

Вначале тихо. Потом, полностью проснувшись и испугавшись, закричал:

— Мама! Мама, ты где?!

Старлаб обернулся, щурясь, пытаясь разглядеть…

Снова захлебнулся дымом. В голове, нарастая, перекатывался детский плач.

— Мама! Мама, я боюсь, мама!

И вдруг голос стал другим. Настолько знакомым, что даже кашель вдруг отпустил, а комната, наполненная дымом, окрасилась темным сиянием.

— Па-па… — удивленно протянул голос, слабея с каждым звуком. — Ты к нам вернулся? Вот и хорошо…

Резким рывком сзади его втащили в ледяную дыру окна.

— Держись!

Старлаб схватился за выступ в стене. За водосточную трубу, заскрипевшую под руками. Обезьяна уже перемахнул на пожарную лестницу, ухватившись за нее хвостом и лапой; закачался, протянул свободную лапу Старлабу:

— Ну, профессор!

Труба трещала под Старлабом; скользили и улетали в пустоту ноги.

— Там… там ребенок! Ребенок!

— Руку! — ревел Обезьяна.

Труба накренилась, Старлаб вцепился на лету в лапу Обезьяны, потом в лестницу…

Они стояли в небольших зарослях на холме. Свернули сюда, чтобы переждать возвращение медуз. Потом, пока не началась собачья стража, добежать до телескопа. Заросли были остатками леса, который еще несколько лет назад шумел на окраинах Академии. Потом лес ликвидировали, как мусор. Старлаб помнил, как по Каналу двигались баржи с трупами деревьев; на краю одной баржи сидела девочка-инвалид и болтала ногой. Дриада, не захотевшая оставить свое дерево после его гибели, и теперь плывшая с ним неизвестно куда. Как и все продукты из мусора, стволы увозились на экспорт. Девочка грызла семечки и сплевывала шелуху в комья дизельного дыма.

Тот лесок, в котором теперь мерзли Старлаб с Обезьяной, пока оставили. Здесь еще было много крупного мусора — два платана, несколько кленов; между деревьями клубился кустарник. Фонарь выхватил пару рыжих, с мохнатым рыльцем, ягод шиповника.

— За весь день одно только яблоко съел, — говорил Старлаб. — Сейчас бы… пожевать.

— Я тоже корки грыз. У моей Люськи в пакетах вообще еды нет. У нее там одни игрушки, мишки всякие. Даже обезьянку нашел, смешная такая. Жалко большая, а то бы взял. А одну взял. С мужчиной раздетым. Вот, посвети.

В луче возникла уменьшенная фигура лежащего человека. Он лежал в неудобной позе, раскинув белые тонкие руки. Он действительно был раздетым, не считая повязки на бедрах. Лежал не на обычной кровати, а на двух скрещенных досках.

— Смотри, испачканный, — сказал Обезьяна и стал скрести ногтем точку, темневшую на вывернутых ладонях спящего. — Любят они, медузы, все испачканное…

Старлаб разглядывал странную игрушку.

Потом вдруг быстро наклонился и, зажмурившись от нестерпимого света фонаря, поцеловал. Губы на секунду соприкоснулись с холодной поверхностью.

Колотилось сердце.

— Ы, ты что?

— Не знаю… — пробормотал Старлаб. — Сам не знаю. Нашло.

— Да-а, — Обезьяна погасил фонарь. — Вы, люди, странные существа. И охотиться не умеете, и целуете, что попало… Где же эти медузы, застряли они там, что ли? До собачьей стражи не успеем!

— Там был ребенок. Настоящий ребенок. Он со мной разговаривал.

— Ты о чем? А… Не просек, что ли? Трубы у них в стене. Выходят как раз аккуратно в эти два отверстия. Они, конечно, были замазаны, но дым пропускают. А голоса… Записаны, наверно, на пленку… Ну не прячут же они детей! Ну я же тебе про ту ночь рассказывал, как они вернулись, а там крики «мама» из окон. Профессор!

— Да… Я просто подумал, когда смотрел вот сейчас, и когда еще слушал эту книгу, я подумал… Я своих родителей видел три раза. Один раз — на зачатии, они сидели и разговаривали. Потом пришли ко мне в инкубатор, я был на внутриутробном. Там я их вообще не видел, только голоса в телефоне. Мама просила, чтобы я больше ел и больше читал. А отец все вырывал у нее трубку: «Ты должен стать настоящим мужчиной!» Я обещал им есть, читать и стать этим самым мужчиной. Последний раз видел их на конкурсе, когда приз зрительских симпатий получил. Я думал, они, наконец, расскажут о себе, а мать все время отводила меня в угол: «Татуська, ты должен повлиять на отца. Ты теперь победитель, он тебя послушает. Ты должен повлиять». Я обещал повлиять, но отец все время больно щупал мои мышцы или рассказывал, как из яичной скорлупы можно смастерить шкаф. Потом они снова исчезли, больше я их не видел. Может, тут была ошибка, и я просто промахнулся родителями, не у тех появился на свет? Это может быть? — Обезьяна молчал. — А сейчас я понял. Я-то у них родился, но они у меня — не родились. Я должен был жить с ними, жить долго, чтобы выносить их в своем детском животе, как близнецов, понимаешь? Чтобы они были во мне, со своими проблемами, и только тогда бы я стал Их Сыном. Чтобы я чувствовал, засыпая, как они обнимаются внутри меня; чтобы утром мама будила меня изнутри в школу, а отец мастерил бы в это время свой идиотский шкаф из яичной скорлупы. А потом бы мне сделали операцию, надрез, и извлекли бы их из меня, взрослых, громко кричащих друг на друга. А я бы остался в больнице, а шов не заживал и гноился, и родители приносили бы мне теплые котлеты и игру «Пятнадцать». А я бы смотрел на них и гордился, каких больших и взрослых родителей я смог выносить и родить. И я бы вышел к ним, худой, держась за гноящийся шов, и сказал: «Вот теперь я — ваш сын, теперь ваша очередь обо мне заботиться»… И когда ты показал эту… деревянную штуку, я подумал: вот у этого человека, наверное, были родители. Потому что он… не смейся! Потому что он как раз изображен в момент этих родов, лицо измученное, и рана — ты заметил разрез на боку? Вот оттуда, наверно, только что родители и вышли. Поэтому у него на лице — страдание и радость вместе, поэтому… поэтому он Сын, а я… Я только…

Обезьяна недоверчиво смотрел. Потом быстро протянул Старлабу:

— Держи, профессор. Тебе это, кажется, нужнее. Я себе еще чего-нибудь найду.

В ушах шумел ветер. Обезьяна протягивал деревянную фигуру с кровавым надрезом.

— Нет, Обезьяна, оставь его себе. Пусть он станет твоим другом.

— Другом? — переспросил Обезьяна, разглядывая надрез, раскинутые руки…

Пожал плечами.

— Ну, ладно. Я его назову… Как ты сказал — Сын? Хорошо, пусть пока будет Сын… Ну что, Сын? Подружились? Эх, лучше бы я взял игрушечную обезьяну!

Внезапно, понюхав воздух, Обезьяна дернул Старлаба за руку.

Легкое свечение над снегом сгустилось; показались первые ряды. Впереди ползла мусорная машина. За машиной двигались фигуры; судя по беспорядочным движениям рук, они оживленно переговаривались.

— Все, прошли, — потянул его Обезьяна, — теперь бегом, успеть до собачьей стражи!

Скатились с пригорка, проваливаясь в снег. «Быстрее, профессор! — дергал Обезьяна, — быстрее, бегом!»

Старлаб задыхался. Встреча с собаками во время их стражи была еще хуже, чем с медузами. Собаки набрасываются на чужого. Чужими ночью становились все.

— Стойте, сволочи! — раздался впереди женский голос. — Подруги, подождите!

Прямо на друзей неслась темная фигура со свертком.

— Тварь?!

Фигура замерла и выронила сверток. На снег посыпались сосиски.

— Ы-ы, как вкусно! — урчал Обезьяна, пока Старлаб обнимал свою подругу и целовал ее холодное счастливое лицо.

Тварь плакала и быстро говорила, объясняла и жаловалась. «Я искала для тебя еды, для тебя и для ребенка, и завозилась, а они, сволочи, ушли, а я с едой… У меня что-то происходит в голове, я не понимаю. Ты поел суп?» «Да, — тихо лгал Старлаб, — да…» — «А почему ты ушел?» Старлаб не знал, что ответить, и начинал еще сильнее целовать ее. Тварь, казалось, такой ответ вполне устраивал.

Обезьяна жизнерадостно отрыгнул и стал дергать Старлаба:

— Давай, профессор, клюй сосиски и бежим.

— Куда вы? — рука Твари замерла на спине Старлаба. — Разве мы не идем домой?

Обезьяна замотал головой:

— Послушай, дорогая самка, твои уже прошли, там уже закрыто. Беги с нами, или…

— Я с вами, — быстро проговорила Тварь. — И, прошу, не называйте меня самкой, у меня есть прекрасное имя.

— Ее зовут Тварь, — сказал Старлаб.

Тварь изящно присела и развела руки в стороны. Точно так, как это делают победительницы конкурса. Близорукая, с обветренным лицом, в пропахшей мусором куртке, она приседала и улыбалась, а Старлаб любовался ею и заглатывал остатки сосисок.

Дорога петляла, ноги скользили, Тварь дергала Старлаба за куртку: «Ты меня слышишь? Ты слышишь?» «Да, да», — повторял Старлаб.

Тварь рассказывала о книге. Да, ее спрашивали о книге! Мразь спрашивала, еще Лахудра, еще… Мразь была раньше собакой, ее отловили для опытов, это считается престижной работой, но она соблазнила лаборанта. Это Мразь шепнула сегодня, что среди собак носятся слухи, что пропала половина какого-то дневника…

Наконец, обсерватория вынырнула из-за холма.

У-у-у… Долгий, смешанный с лаем, вой накрыл их. Это и была музыка второй стражи — собачий хорал. Сотни дворняг, овчарок, спаниелей, волкодавов выбегали в ритуальный холод ночи. Окликали друг друга, сбивались в стаи, разжигали костры.

— Быстрее! — обернулся на бегу Обезьяна. — Еще, может, успеем!

И застыл. Поперек дороги стояло несколько собак. Обезьяна бросился назад.

Сзади вышла еще одна стая. С холмов по бокам дороги тоже спускались собаки.

Старлаб нащупал под курткой дневник и сжал губы.

Дневник был вытащен, перелистан, обнюхан. После чего лег на стол.

Куртка Старлаба так и осталась расстегнутой. Руки были сцеплены за спиной цепью, прикованной к стене, на лице поблескивал намордник.

— Снимите с них намордники!

Команда исходила от тяжелого, темного пса за столом. Двойной подбородок выдавал боксера. Редкая среди бездомных собак порода. Тонкие пальцы на лапах намекали на голубую собачью кровь. Эти пальцы теперь погружались в перчатки и придвигали дневник. Боксер стал медленно листать, шевеля плоским носом.

Намордники сняли; Старлаб пошевелил ссадиной на щеке. Тварь придвинулась к нему. Обезьяна улыбался и разглядывал комнату.

Это была пещера с низким входом. У входа две собаки, каждая сжимала в пасти горящий факел. В центре стоял стол, за которым сидел Боксер и листал дневник. За его спиной сидели на задних лапах три собаки, которые и доставили сюда пленных.

— Запачкали все своей вонью, — морщился Боксер, листая. — Хоть на реставрацию запахов отдавай!

Старлаб плохо помнил, как они оказались здесь. Помнил, что упал. Что над ним нависла собачья морда. «Дневник!» Он попытался вцепиться в нее, но не смог, на него навалились трое. Рядом с визгом отбивался Обезьяна.

Помнил, что закрыл глаза и пробормотал: Собаки — 40 % человека, сторожевые животные, дружелюбные днем и беспощадные во время стражи (см. стража). В отличие от других животных, собакам разрешено иметь свою собственную милицию, свалку и театр. Собаки — очень религиозны.

Потом их вели по парку. Низкие ветви шлепали по лицу. Старлаб нагибался, ветви все равно налетали и обдавали стеклянной пылью. Позади шла Тварь; ее вначале хотели отпустить по договору между собаками и медузами, она сама отказалась. Старлаб слышал, как ветви, пройдясь по нему, отлетают и, осыпаясь, набрасываются на Тварь. Пару раз она чихнула. Это чихание внезапно согрело Старлаба. В нем было что-то от нормальной жизни, где люди чихают, жалуются на поясницу, стесняются звуков в животе…

Не заметил, как они подошли к обсерватории. Это был бывший главный вход, с портиком и статуями. Одна статуя изображала Платона, снимающего тогу, чтобы пройти эйдосографию; другая, парная — сотрудницу Центра диффузии и Афродиту, которая благословляет ее на труды. Вот проплыла статуя Академика: в одной руке — мандарин, в другой — скрижаль Филословаря.

Вход в обсерваторию был заколочен, рядом — пробита дыра.

Возле дыры сидела собака-мутант. Кроме одной головы, у нее росло еще две, недоразвившиеся, похожие на большие грибы. На головы-атавизмы были натянуты вязаные шапки; на одной все время шевелился слюнявый рот. Основная голова была вполне нормальной, с военными глазами и колючим подбородком.

— Здорово, Матвеич! — приветствовали его конвоиры.

— Пропуск, — отозвался трехголовый.

Один из конвоиров подошел к нему, повернулся спиной и встал на четвереньки, выпятив зад. Мутант обнюхал зад, нахмурился:

— Пропуск предъявляется в открытом виде.

— Матвеич! — повернул голову конвоир, — в такой холод штаны спускать…

— Ладно, проходите… То у них в закрытом виде, то просроченный, — ворчала нормальная голова мутанта. Остальные две кивали.

На пленных трехголовый даже не посмотрел. Обернувшись, Старлаб видел, как он вытирает рукавом слюни у недоразвитой головы.

— Матвеич — классный мужик, — переговаривались конвоиры, — но такой, блин, перестраховщик…

Вошли в подземный тоннель. Со стен глядели железные маски. Собака-конвоир водила на ходу указкой:

— Маска голода — надевается на лицо голодному человеку, вытянутый нос служит для вдыхания еды. Маска жажды — через воронку в ротовое отверстие вливается кипящее масло.

Их было много, с длинными железными носами, ушами, крыльями.

— Маска любви… Влюбленных пришивают друг к другу губами…

На стене висела сдвоенная маска.

Старлаб посмотрел на Тварь. Она стояла, все с теми же кружками пластыря на глазах, с остатками косметики. Вспомнил, как она искала на его теле хотя бы одну родинку и, найдя, обрадовалась и стала разговаривать с ней…

Карандаш в пальцах боксера стучал по столу:

— Так… Не понял, что здесь делает Медуза?

— Мы сказали, чтобы валила отсюда, сама привязалась, — объяснил конвоир.

Боксер удивленно поднял тяжелое мясо надбровий:

— Сама? Да еще не в свое время?

Поднялся, подошел к Твари, принюхался.

— А вы очень неглупая самка.

И повернувшись к Старлабу, скривился:

— Поздравляю.

Старлаб дернулся вперед:

— Я хотел бы узнать…

— На место! — заорал, оскалясь Боксер. — Одно движение и… — Старлаб замолчал, но с места не сдвинулся. — …и вы пройдете через все круги нашего гостеприимства.

Остальные собаки засмеялись. Все, кроме двух, державших в зубах факелы. Их глаза, наполненные отблесками пламени, не выражали ничего.

Боксер прошелся по пещере, разминая ватные от долгого сидения ноги.

— У нас, правда, мрачновато… Мы, собаки, любим все такое средневековое, с паленым мясцом. Да! У разных животных — разные любимые эпохи. Наши друзья кошки, например, обожают Древний Египет. Все у них, говорят, такое, с фараонами. С лотосами, блин! А средневековья не любят. «На нас тогда гонения были, мы лучше с лотосами…» А сами в помойках роются и грызунов крадут, для своих садистских игр.

— А то вы на помойках не роетесь, — усмехнулся Обезьяна.

И снова стал разглядывать потолок.

— Роемся, — оскалился Боксер. — Но это временно. Потому что в нас, собаках, в отличие от людей, осталось чувство истории. Рыться на помойках просто ради пропитания и рыться, но с чувством истории, — это разные вещи!

Собаки согласно кивнули.

— И мы помним, мы помним наш Золотой век, которым было Средневековье. Эпоха, когда мы верили, страдали, любили, не стыдились нашего лая, как стыдимся его сейчас. Да, мы верили, мы боролись с ересями… Мы спасали себя, и не только себя. Мы пытались спасти человека. Ведь человек, как известно, — просто впавшая в ересь собака. И мы должны вернуть его в наше лоно, образумить его, блудного сына эволюции!

Старлаб смотрел на эту пляску мышц на лице Боксера.

Он смутно помнил, как одну четверть, до перевода в класс приматов, он оказался среди собак. Это был даже не класс, а подкласс или группа продленного дня, где было шумно и как-то неприятно весело. Ничего нового он там не освоил; рыться на свалках и плавать, смешно перебирая лапами, он уже научился на предыдущих ступенях. Новым предметом была только «Этика», на которой их учили выполнять команды, сидеть на цепи и лаять на чужих. Все это было не очень понятно, особенно когда дошли до категорического императива Канта. Но «Этику» он в итоге сдал на пять. Нет, он замечал у некоторых одноклассников, особенно у сидевших второй-третий год, какие-то листки, пахнувшие явно не Кантом. Они носили ошейники и бросали свирепые взгляды, в которых читалась безысходность пожизненных второгодников. Знали, что их не пустят даже в класс приматов. Пройти же на непыльную, хоть и нервную, должность домашнего любимца было иногда еще тяжелее, чем стать человеком. Для этого требовалось психологическое чутье; но как раз психологию собакам не преподавали, не считая сказок про рефлексы и слюноотделение. Ему также не нравилось помечать столбы — даже аэрозолем, который раздавали им, как заменитель, на уроках. А собачьи свадьбы? Ими развлекались только те, кого уже исключили из эволюции. Старлаб только краснел, видя, как эти неудачники быстро и экономно совокупляются и разбегаются, даже не обменявшись адресами…

— Придет день, — хрипел Боксер, — и люди опомнятся и снова станут собаками! Мы — и люди, и собаки — будем делать одно большое общее дело. Мы организуем единый конкурс красоты. Только праведники пройдут его! — Боксер посмотрел на Обезьяну. — А остальных мы уничтожим.

Обезьяна скорчил рожу и высунул язык.

— Фас! — заорал Боксер.

Собаки-конвоиры набросились на Обезьяну. Обезьяна отбивался ногами.

— Маску, маску на него! — кричал Боксер.

Внезапно все стихло. Собаки, пятясь, отбегали от Обезьяны.

Одна из них подбежала к Боксеру и зашептала на ухо.

— Что? — выдохнул Боксер.

Собака кивнула. Показала на окровавленного, продолжавшего улыбаться Обезьяну.

Боксер подошел к Обезьяне и закурил. Курил долго, стряхивая пепел в ладонь.

Докурив, достал зеркальце, аккуратно посыпал пепел на лысину. Откашлялся.

— Вот что, — сказал он буднично, не глядя в глаза Обезьяне. — Агафангел у тебя?

— Кто?

— Агафангел!

Фигура, вырезанная из дерева, лежала на ладонях Обезьяны. Собаки стояли рядом. Одна, подойдя сзади, зализывала укусы на шее и плечах Обезьяны, отчего он морщился. Две другие, с факелами в зубах, подползли поближе; пламя тяжело качалось. Боксер стоял поодаль и пытался дрожащими пальцами закурить сигарету с неправильного конца.

— Это тот Агафангел, о котором было в дневнике? — спросил Старлаб.

Дневник все так же темнел на столе. Только теперь рядом с ним лежала еще одна тетрадь. Над ней сидела собака-конвоир. По едва заметному кивку Боксера она приступила к чтению второй части дневника.

Десять собачьих масок были внезапно сдернуты; зал зааплодировал.

Под масками было десять улыбающихся лиц разной степени смазливости. Конкурсанты замахали масками.

НС дирижировал, щурил левый глаз, лязгал зубами. Серебряный пиджак был в пятнах сырости, как это бывает прямо перед линькой; в глазах поблескивала пустота. Несмотря на все симптомы, его не отпускали со сцены, некем было заменить.

— Итак, мы начинаем репетицию, — сказал НС и испугался своего голоса.

Голос был чужим. Голос был сухим, как забытая рождественская гирлянда, падающая летом на лицо. Главное, чтобы не заметили в зале…

Нет, в зале не заметили. Кто хлопал, кто продолжал щекотать соседей, отдавая дань этому новому активному виду досуга. Кто-то наклонялся, чтобы поднять с пола воображаемую пуговицу — обратно на поверхность над креслами выныривало уже совсем другое лицо: растрепанное, с тусклой улыбкой. Что они там отхлебнули, вдохнули под креслами, среди топающих от нетерпения ног?

— Итак, мы начинаем репетицию. Тема нашего конкурса «Собака — друг человека». Вы готовы, друзья мои?

Участники за спиной залаяли, затявкали и встали на четвереньки. Из зала покатилась новая волна аплодисментов.

— Репетиция, — НС старался не слышать свой голос, — это тоже очень ответственно…

Линька уже охватила ноги. Он чувствовал, как кожа под брюками покрывается чешуей, топорщится перьями. Только бы все получилось…

Его катили по больничным коридорам. По коридорам, набравшим в рот воды. Даже не воды, а какой-то серой гипсовой массы, загустевающей между зубами и языком.

— Он вбил себе в голову, что раз в год у него линька, — услышал он голос сверху.

— Это же ересь, — ответил другой. — Линяют только животные.

— Он думал, что благодаря линьке станет сверхчеловеком.

— Двойная ересь. Куда смотрела Академия?

— Он считал, что Академия его поддерживает…

— Тройная ересь! Академия поддерживает только коллективные заблуждения. Индивидуальные заблуждения она карает.

— Идиоты! — закричал НС.

6

Агафангел проснулся и попросил себя развязать.

Спал он на двух сбитых крестом досках, с разведенными в стороны руками. Служка отвязывал кисти рук, поглядывая на меня.

Я достала зеркальце, произвела ревизию лица и его окрестностей. Неплохо.

Стояла ночь, скучно трещали насекомые.

Я проникла сюда по всесильному удостоверению Центра мира. «Кто там?» — высунулось заспанное лицо монаха. «Антихрист пришел», — ответили откуда-то сверху. «А, понятно». Лицо исчезло.

Долго вели коридорами. В окнах иногда открывался двор; запах хлева, пера и шерсти. Сооружение, уже известное мне по данным аэросъемки, темнело в монастырском дворе. Последний проект отца Агафангела. Собирал уцелевших животных. Так называемых животных.

Десять лет. Десять лет я делала все, чтобы склонить его к миру. Предлагала должность Координатора конкурсов. Обещала назвать его именем Центр диффузии. Соблазняла, забрасывала к нему финалистов и финалисток, в слепящей росе эроса. Десять лет я добивалась от него того, чего когда-то в школе добилась за несколько бестолковых минут. Любви. Любви и подчинения.

За эти годы я успела изменить мир. Днем выступала на собраниях и научных советах, обосновывая тезис «Путь к идеальному обществу лежит через великую капитуляцию»; ночью, разламывая очередную кровать, вербовала соратников. Великая капитуляция была моей главной идеей. Простой, съедобной, высококалорийной. Чтобы создать идеальное общество, надо найти богатого врага и сдаться ему. Потом, чтобы заглушить вызванный капитуляцией осадок, объявить себя Центром мира и вселенной; наконец, постепенно уничтожить всех, кто помнил. Уничтожить тех, чья память разрослась, как опухоль. Для этого требовалось лишь немного пересмотреть эволюционную теорию…

Семь лет назад тихо, по-семейному был подписан договор о капитуляции. Никакой ненужной шумихи; после бессонной ночи, проведенной с похотливыми гостями с Окраин мира, мне хотелось только одного — скорее подписать и отоспаться. Пара просочившихся корреспондентов сделала пару бесполезных снимков (пленка была засвечена на выходе). Только мать зачем-то притащила свой хор и, пошатываясь, продирижировала долгим Ы. «Кто эта почтенная женщина?» — брезгливо спросили зарубежные гости. Я пожала плечами. Швырнув договор в сейф, закурила. Одним из пунктов значилось переименование всей территории Академии в Центр мира и утверждение остальных моих реформ. То, что Академия капитулировала, знали немногие.

В число этих немногих входил и Агафангел.

К тому времени его выгнали из Института биологии за эксперименты по расшифровке языка птиц. У него отняли здание церкви, которое должно было войти в новый Центр диффузии. Его задержали за хулиганство, когда он пытался помешать отправке баржи с животными и птицами, как это предусматривалось мирным договором. Но все эти булыжники судьбы чья-то рука заботливо оборачивала мягкой тканью, давая ему возможность передумать.

В те ночи, когда я была одна, я курила и разглядывала первые морщины, осенними молниями прорезавшие мое лицо. Я отворачивалась от зеркала, курила и хотела к нему. Хотела к нему все сильнее, до боли. Все остальные мои мужчины слипались в один комок, в один безумный хор, тянущий звук Ы. Только этим хором дирижировала уже я сама, пьяная от жажды познания. «Агафангел», шептала я, задыхаясь, «Отец Агафангел…»

Каждое утро я как бы вскользь узнавала о нем. После изгнания из церкви живет в заброшенном монастыре. Возродил общину. Туда стекаются некоторые из ученых, отказавшиеся эмигрировать в университеты Окраин мира. Безумец постригает их в монахи. Там же, в монастыре, скапливаются животные и птицы. Последняя новость: он приступил в постройке сооружения для зверей и птиц.

Наконец, он заметил меня.

Поднялся с креста, сделал пару приседаний, деловито похрустел суставами.

— Зачем ты пришел, Академик?

— Поговорить.

— Говори, — Агафангел поднялся и отошел в конец кельи.

Стал умываться. Мальчик лил из кувшина.

— Итак, Агафангел, ты отказываешься признать, что мы находимся в Центре мира?

Агафангел, умытый, противно причесанный, смотрел на меня.

— У мира нет центра.

— А Земля?

— Земля вращается вокруг Солнца.

— И это, — смеялась я, — говорит служитель культа! Для чего тогда вы судили Галилея, сжигали…

— Судила и сжигала католическая церковь. В православном мире этого не было.

— Только потому, что в православном мире не могли появиться умы, подобные Галилею и Джордано!

Он возражал, но я не слушала. Смотрела на него чистым, прополосканным в ненависти взглядом. Разве важно то, что он говорит? Он не мой. Не мой — значит, немой. Каламбур. Я хорошо освоила игры в слова. Самые азартные игры, в которые играют мужчины: пастухи слов, воины слов, пахари слов.

Вспомнила, как боялась даже выглянуть в детстве из своего теплого мира запахов. Как прижалась животом к вору, переносившему меня через комнату. И первые слова входили в меня, и холод его ладоней долго таял на спине.

И после этого он будет утверждать, что Земля вращается вокруг Солнца? После всего моего самоотречения, бессонниц, болей внизу живота? После четырех абортов во имя прогресса человечества? После десятков взмокших тел, серых на серой простыне, из которых я добывала слова? Для чего я их добывала? Для того, чтоб Земля продолжала сонно наматывать свои круги, как карусельная лошадка с облупившейся краской?

Нет, Агафангел, Земля неподвижно покоится в мировом эфире; все остальное, все эти Солнца, Меркурии и Марсы болтаются где-то сбоку… Для чего тогда они вообще нужны? Читайте Платона, отец Агафангел. Они нужны только для того, чтобы мы, на Земле, могли измерять время. «Возникли Солнце, Луна и пять других светил, именуемых планетами, дабы определять и блюсти числа времени». Но в Центре мира время — вещь не слишком нужная; все настолько заняты разными конкурсами, созерцанием своей внешности и другими видами научной деятельности, что время становится просто ненужным. У человека Центра мира просто нет времени задумываться о времени.

А как вам моя идея о разделении ночи на три стражи, отец Агафангел? Ночь, самое бессмысленное время суток, которое человечество тратило на сон, секс и тупое разглядывание потолка, теперь наполнилось новым содержанием… И каким!

…Сколько влажных от пота ночей я провела когда-то под шелестение настенных часов с птицей, похожей на мою мать. Я лежала в кроватке и ждала. В часах начинало шуршать; я натягивала одеяло на голову. Открывались дверцы; поправив пластмассовую прическу, высовывалась мать. «Ку-ку, почисть зубы! Оставь в покое мою пудру! Сними эту сраную майку, ку-ку!». Повзрослев, я вышвырнула часы в окно. Они протикали еще пару секунд. Мимо проносящихся этажей, мимо окон в маразматических фиалках. И разлетелись прямо перед ногами матери, возвращавшейся с работы. Мать опустилась на корточки и долго смотрела на болтавшуюся кукушку. Клюв у кукушки был раскрыт, в глазках отражалось бескрайнее глупое небо. Мать поднялась, поправила платье, побрела в подъезд. Весь вечер носилась за мной по квартире. Потом вдруг хваталась за голову и начинала куковать.

Теперь, после капитуляции, время было отменено. История закончилась, планеты и звезды стали мелким ночным мусором, исчезающим к утру. Обсерваторию торжественно закрыли, оборудование тихо вывезли на Окраины мира. Туда же уплыли астрономы, которым полгода до этого в воспитательных целях не платили зарплату. Остальные сбежали к Агафангелу и продолжали нелегально изучать небо.

Я поднялась из-за стола.

Агафангел стоял напротив, с еще не высохшей после умывания бородой.

И снова я не могла понять, чем он пахнет. Снова несколько случайных церковных запахов, набегавших, как рябь на воду. Несколько запахов животных и птиц, с которыми он проводил дни, утешая перед дальним плаванием… Не было его собственного запаха. Лишь острый запах мандаринов кусал ноздри.

— Ты все так же не можешь жить без мандаринов? — я подошла к нему, стараясь не смотреть на тяжелый крест на рясе.

— Мандаринов? Я никогда их не ел.

— Ага, рассказывай. От тебя просто несет мандаринами. Просто несет…

Мне стало смешно, я встала и направилась к выходу.

— Нет, я никогда не ел мандаринов… Что там за шум?

С улицы донеслись крики, собачий лай.

— Шум? Все в порядке. Запланированное мероприятие. Ликвидация этого притона зоофилии. Сейчас как раз собачья стража.

Потемнев, он надвинулся на меня, сжимая кулаки. Мягкие бесполезные кулаки.

— Ну, ну! — усмехнулась я. — Смирение, отец Агафангел, больше смирения! Когда шлепнут по левой ягодице, подставь правую… Позволь рабе твоей шлепнуть тебя, святой отец! Ну! Ночь со мной, и я оставлю твой живой уголок в покое… Ха-ха… Отец Агафангел!

Двор был затоплен огнями. Несколько собачьих свор уже разбежалось по кельям, вытаскивая монахов. Остальные окружили сооружение в середине двора и рычали.

— Остановитесь! — закричал Агафангел.

Собаки замерли.

Ну и видок… Помятые, с клочьями шерсти, с запахом крови и кала — и это наши лучшие формирования! Почему все, что должно вызывать прилив патриотизма, всегда пахнет кровью и калом?

Нахмурившись, перевела взгляд на Агафангела.

Он стоял в пляшущем свете огней, ветер разбрасывал его волосы, как солому, как дождь. За ним жались монахи. Сонные и испуганные; один чихал.

— Ну что же вы остановились, отец Агафангел? — спросила я, стараясь встать, чтобы всполохи пламени освещали меня не хуже. — Что же вы замолчали? Ведь от вас ждут только одного… Они ждут чуда, отец Агафангел. Совершите чудо, и все будет в порядке.

«Чудо, чудо», — закивали собачьи морды. Даже в лицах монахов мелькнула подлая искра надежды.

Агафангел стоял неподвижно. Потом направился к сооружению, из которого доносились лай, мычание и хлопанье крыльев.

— А, — объявила я, — понятно! Отец Агафангел собирается продемонстрировать чудо с птицами… Наш чудотворец неоднократно утверждал, что понимает язык птиц и общается с ними. Ну вот, мы сейчас и посмотрим. Вы готовы, отец Агафангел? Публика уже скучает!

Один из монахов, из слабонервных, что-то закричал и замахал кулаками. И тут же исчез под темными спинами нахлынувших на него собак. Нет, все-таки мои стражи не так уж плохи. А сколько сил потребовалось, чтобы сделать их собаками…

— Остановитесь, — повторил Агафангел.

Он уже стоял перед сооружением, напоминавшим огромного деревянного кита.

Собаки подняли окровавленные морды и, пятясь, отошли от лежавшего на земле. Я видела, как вздрогнул Агафангел. Как легкий тик пронесся по его лицу, как когда-то в школе…

— Чуда не будет, — тихо сказал он.

Подувший ветер затрепал пламя, завертел тенями.

— Чуда не будет… То, что вы называете чудом, противоречит законам природы. В вере ничего не противоречит природе, и в природе ничего не противоречит вере. Потому что законы природы неисчерпаемы. Такими их помыслил Творец, мы просто не все еще понимаем… Мы просто еще дети в науке… И вера — единственный путь к взрослости. Ребенок может знать столько же, сколько и взрослый, но он всегда будет требовать чуда… как фокуса. Фокуса! Для ребенка «церковь» и «цирк» — слова однокоренные, да. Только взрослый понимает, что чудес в таком смысле не бывает, что есть вера, чистая вера без расчета на фокус, на подарок под елкой. Вера, незамутненная всем этим… Знающая, что есть законы природы и правила, которые ей не изменить. Потому что, говорил Кант, «вода падает по законам тяжести, и у животных движение при ходьбе также совершается по правилам. Вся природа, собственно, не что иное, как связь явлений по правилам, и нигде нет отсутствия правил…» — Он перевел дыхание. — И эти правила и законы, эти разумные движения воды и правильная ходьба животных и есть чудо, ежесекундное чудо, подкрепляющее веру. Веру. Но не детскую, с дождем из конфет, а взрослую, бескорыстную веру.

Собаки ворчали, ожидая моей команды. Одна из них что-то стучала на печатной машинке. Я стояла и думала о том, что в курс дрессировки собак следует ввести критику Канта. Хотя нет — об этом я подумала после; пока я невольно наслаждалась лицом Агафангела, моего товарища по детским запретным играм.

— А ты, Академик, — почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне, — ты убил науку. Ты уничтожил способность открывать законы природы и восхищаться через них мудростью Творца. Додуматься — сделать людей обратно животными, насекомыми, рыбами! Выдумать «закон повторения» — куда дальше! Как будто в природе одно только повторение и каждая душа — не новая, но уже бывшая… Все это от детской веры в собственное всемогущество. Даже не веры, а доверчивости. Детской доверчивости, которая так и не стала верой. Самое страшное — это непереваренное, неусвоенное с возрастом детство… Детство, гниющее в нас!

— А как же «будьте как дети»? — усмехнулась я.

— Замолчи! — крикнул Агафангел. — Это значит: «как дети Божьи», а не просто дети… Это значит, как дети, знающие своего Отца. А ты, ты хочешь замуровать людей в их детстве. В вечном цирке детства, где все носится по кругу…

— Это мы все слышали! — закричали собаки, поймав мой незаметный сигнал. — Кончай лавочку! Нечего нам зубы заговаривать…

Агафангел посмотрел на лающую свору, потом повернул рычаг, и дверь в брюхе огромной деревянной рыбы отъехала.

Внутренности рыбы были наполнены слабым светом. В вольерах, клетках, аквариумах сидели собаки, аисты, змеи… Даже зебра стояла, помахивая хвостом. Все это шумело, принюхивалось, вставало на задние лапы. Собаки, увидев все, особенно четырехпалых собак, яростно лающих, отпрянули.

Агафангел стоял и улыбался рядом с бесконечными клетками, вольерами, аквариумами. Все это безумное царство было видно разом. Пахло молоком, собачьей шерстью, кроличьим пометом. Еще чем-то.

Но не только это заставило меня сжать перила. Не только эти запахи, хлынувшие на меня взорванным складом музыкальных инструментов. Горящих инструментов, продолжающих петь на лету, как те часы, которые я выбросила в окно…

Подул ветер, стало подниматься солнце. Дымное солнце, румяное от грехов. Все клетки, стойла, вольеры стали видны с садистской отчетливостью.

И тогда я увидела, как они странно сидят. Как странно расположены животные, рядом с которыми стоял Агафангел.

Я увидела ягненка в клетке со львом.

Я увидела голубя рядом с коршуном.

Собаку, вылизывающую котенка. Шерсть котенка блестела от теплой собачьей слюны.

Я закрыла глаза. Ветер покрывал лицо невидимым гипсом. Я чувствовала, как превращаюсь в статую. В сумасшедшую статую.

Агафангел дал знак следовать за ним. Я поднялась по лестнице, неустойчивой, как утренний воздух. Хрупкой, как ветер под ногами.

Мы двигались между клеток и вольеров. Петух, сидевший на спине лисицы, захлопал крыльями и запрокинул поющую голову. И тут же исчез, заслоненный стеклом аквариума, где шевелили губами рыбы несовместимых пород. Вот из-за аквариума показалось лицо Агафангела.

«Зачем ты их так рассадил? Это же нарушение всех твоих законов природы».

«Просто у нас было мало места. Я объяснил им. Они разместились сами, как хотели».

Он стоял по ту сторону. Между нами мелькали птицы. Сквозь крылья я видела его длинные волосы, шишечку на конце носа. Белую мышь на узком горячем плече. Школьная форма, в которой он стоял сейчас, шла ему. Я провела рукой по себе. На мне была такая же.

«Зачем ты это сделал?» — спросила я, рассматривая пятна чернил на ладонях.

«Я хотел тебе помочь».

«Разве ты не понимаешь, что ты мне можешь помочь только своей смертью?»

Я хотела сказать — «любовью».

Он посмотрел на мышь на плече.

Снял ее, опустил в короб с кошками. Мышь обнюхала воздух и пристроилась между лап серой кошкой, поглядывая оттуда на меня, как из укрытия.

«Я согласен, если ты сохранишь их и монастырь».

Теплые лучи пробивались сквозь щели в дереве. «Он еще не достроен. И не хватает еще двух».

«Кого?»

«Мужчины и женщины».

«Агафангел!»

«Что?»

«Давай станем ими».

«Нет, мы не можем».

Я подошла к нему. Расстегнув верхние пуговицы на его школьной рубашке, впилась губами в ключицы. Он закрыл глаза: «Обещай, что не тронешь монастырь».

Обещаю…

Агония длилась недолго.

Я поднялась, натянула одежду. Стараясь не смотреть на зверей, пошла к выходу. Повернулась. По древнему женскому праву. Повернулась. Он лежал в углу. Ряса разорвана. Руки разбросаны в стороны. Изнасилованное солнце.

Под ногой всхлипнуло. Наклонившись, подняла раздавленный мандарин. Выкатился из чьей-то клетки. Сок тек по пальцам.

Спустилась по лестнице во двор.

— Собаки!

Они бросились ко мне. Ползли на четвереньках, высунув языки.

— Собаки! За успешное выполнение…

Запнулась, соображая, что эти подонки могли бы успешно выполнить.

Одна из собак, примостившись рядом, снова застучала на печатной машинке.

— …выполнение заветов Платона, с этого дня вы награждаетесь… богом! Да, теперь у вас будет свой собственный бог.

Собаки смотрели на меня и пускали слюни.

— Он там… — махнула я в сторону деревянной рыбы.

На листке, вправленном в машинку, отстучало: «Он там».

— Он умер, — сказала я.

«Он умер», — напечатала машинка.

— Ы-ы-ы-ы-ы!!! Ненавижу! — закричала я.

«Всеобщее ликование», — напечатала машинка. Сдвиг каретки, конец листа.

7

— Так мы получили своего бога, — сказал Боксер, закрыв записи. — И до сих пор не знаем, что с ним делать. Он настолько бесполезен, что мы его боимся.

— Что стало с тем монастырем? — спросил Старлаб.

— Об этом в дневнике ничего нет. Только батя нашего Матвеича рассказывал… Да, он там был, хотя плохо помнит… Мы же после каждой стражи почти все забываем. Для этого театр и держим, чтобы хоть что-то помнить! А так… Кому горло перегрыз, кого облаял, с кем поженился… Все в тумане. Просыпаешься утром, голова гудит. Да и у медуз то же самое. И у красавцев. Да… Вот отец Матвеича, он, говорит, в этот монастырь бегал. А потом он участвовал, когда реактор в Центре ядерной физики разбирали, и мать Матвеича там же таскалась, в результате родили мутанта. Ну, когда отец его получил облучение, он и вспомнил. Монастырь во всех деталях. Кроме места.

Жил-был Старлаб.

Детей у него не было, потому что он был сам себе ребенком. И бога у него не было, потому что он был сам себе богом. Маленьким, сутулым и не всемогущим, но все-таки богом.

Когда он родился человеком, их, новорожденных, повели в Музей искусств.

Музей был большим. Старлаб боялся, что там будет много картин, которыми заставят восхищаться. Но ни картин, ни статуй, ни других назойливых экспонатов в музее не оказалось. В зале Искусства Возрождения под стеклом лежала окровавленная тряпка. Экскурсовод сказал, что это копия тряпки, которой вытирали умирающего Рафаэля. Пока рассматривали тряпку, экскурсовод рассказывал, как умирал Рафаэль. Потом их повели смотреть копию простыни, на которой умирал Рембрандт. Простыня была мятой, темной, в золотистых пятнах мочи. Экскурсовод подробно рассказал о болезни великого художника и ответил на все вопросы экскурсантов.

Последним был зал современного искусства. Здесь было скучно. Большинство художников еще не успели умереть и оставить после себя потомкам смятые в агонии простыни и окровавленные полотенца. Пустые упаковки от таблеток, использованные шприцы не шли ни в какое сравнение с шедеврами художников прошлого. Некоторые живописцы, которые даже и не болели, попытались подсунуть пару своих картин. Но на них даже никто не смотрел. Поблагодарив экскурсовода, все бросились к выходу — ставить каляку в книге отзывов и пить в буфете заслуженный лимонад.

Старлаб замешкался. Его привлек большой экспонат в конце зала. Часть какого-то деревянного сооружения в разрезе. Внутри, в клетках и загородках, сидели скелеты странных существ. С хвостами, разных размеров. Старлаб подумал вначале, что это копии скелетов художников, и даже стал отгадывать, где чей.

Поискал глазами надпись. Став человеком, Старлаб еще не разучился бегло читать. Инсталляция «Ковчег», прочел Старлаб.

Тут только он заметил рядом еще одного человека. Он был не из их группы, гораздо старше. Старлаб почувствовал, что мешает ему, и отошел. Постояв, направился к выходу. Человек стоял неподвижно. Выходя из зала, Старлаб оглянулся.

Посетитель опустился на колени и поцеловал дерево инсталляции.

— В театр?

Они все еще находились в подземелье, придавленные усталостью. Тварь спала прямо стоя, облокотясь о Старлаба и мелко вздрагивая.

— В театр? — повторил Старлаб.

— Да, в театр, — Боксер поднялся из-за стола. — А куда вас еще? В цирк, что ли?

Тварь вздрогнула и застонала во сне. Обезьяна рассматривал потолок.

— Или вы хотите наверх, там сейчас как раз стража красавцев?

Старлаб замотал головой.

— В общем, так, — сказал Боксер. — Пока мы вас посадим в наш театр. Все-таки вы оказали сопротивление, и мы обязаны…

Их тщательно приковывали к креслам.

— Вы не имеете права выбирать пьесу, вы обязаны смотреть то, что мы вам покажем, — бормотала старая тюремная собака в парике. — Во время спектакля не переговариваться, не ерзать, не кашлять, не разворачивать шоколад, не целоваться, не заниматься рукоблудием, не откусывать ухо, нос или перегрызать горло соседу… Бинокль не желаете?

Шевеля цепью, Старлаб поднес к лицу бинокль. Посмотрел на безобразную люстру. На разбитое лицо Обезьяны. На бесконечный черный воздух сцены.

На другом конце зала рассаживали стайку пойманных кошек. Слышалось сдавленное мяуканье. Кто-то шипел.

— Сейчас им сделают укол, — сказала собака в парике.

Старлаб видел, как пришла гардеробщица и загремела шприцами. Блеснула игла. Силуэты стали опадать, как проткнутые надувные кегли.

Две собаки, сутулясь, пронесли носилки в сторону сцены. Лицо лежавшего на носилках было накрыто серебристым пиджаком. Носилки исчезли в кулисах.

Люстра погасла; за кулисами, очнувшись, затарахтела цикада.

Густая афинская ночь вывалилась на сцену, как туша жертвенного козла. Стукнули о доски невидимые рога, ударили связанные ноги. Сейчас его обмажут медом и подвесят за нижнюю губу — покрываться золотым нарядом из сумеречных пчел, честных тружениц Аида. Ночь, время черного жертвенного козла.

Старлаб не удивился, узнав пьесу. Это была та же драма, которую читал в телескопе Обезьяна. Которую он сам начал читать в общежитии медуз.

Выходил, раздвигая ветви ивы, дежурный философ.

Спать! Всем спать! Приближается дежурный философ!

Он приближался, передвигая собачьими ногами по деревянной занозистой шкуре сцены. Маска с бородой. За его спиной гуськом вбегает шеренга учеников, закрыв глаза ладонями. Мы спим, мы спим, мы спим, мы спим… Убегают.

Сон наваливается на Старлаба, надавливая горячей пятерней на затылок.

«Спать! Приближается дежурный философ… О, злая, злая должность… Заставлять людей спать — в этом ли предназначение философа?»

Снова звук раздвигающихся ветвей, с них падают пушистые ночные бабочки.

Стуча котурнами, как инвалидными протезами, выходит Платон.

…Старлаб поднимает руки, потом опускает их в огромную движущуюся воду Канала. Снова поднимает и опускает.

Граждане Центра мира, разбросанные по своим кроватям и раскладушкам, потеют и шевелят губами. «Ум-па-па, ум-па-па», звучат позывные третьей стражи, стражи красавцев. Между второй и третьей можно надолго всплыть, разгоняя вокруг себя скомканную воду, набрать полные легкие ночного тумана. И снова вниз.

Канал, как всегда, освещен. Прожектора лижут воду, прожигая до самого дна. Это — световая кулиса, чтобы не видеть стражу красавцев. Все, что можно различить — фигуру Платона, пересекающую Канал своею бронзовой тенью. Платон навис над светящимся каналом, одной рукой опираясь на колонну, другой указывая в пустоту. Из пустоты на руку иногда опускаются птицы. Помолчав, улетают.

Надышавшись, Старлаб поднимает руки и опускает их. Тень Платона проскальзывает по телу и, скатившись с мокрых пяток, остается позади. Старлаб выбрасывает вперед ладони и погружается. Воды Канала сходятся над ним бесшумно застегнутой молнией.

— Вздремнуть? Ты хотел сказать — лечь спать, на широкое ложе, укрывшись покрывалом из тонкорунной козьей шерсти и приняв глоток фалернского вина, разбавленного влагой источника, что отсюда в трех стадиях и двух плетрах?

— Да-да, вот именно: в двух плетрах!

— Что-то не хочется.

Дежурный философ стоит перед Платоном. В прорезях маски поблескивают глаза. Мохнатые пальцы мнут тогу.

— Но… учитель, вы же сами изволили сочинить правило, что, едва звезда Большой медведицы склонится к Волопасу, всем академикам следует погрузиться в сон…

Платон молчит. Потом медленно отвечает:

— Правило, мой милый, изобретают не для того, чтобы ему следовать, а чтобы наказывать тех, кто его нарушает… Кстати, все ли в Академии спокойно? Прошлый раз ты мне докладывал, что видел каких-то призраков.

— После чего, согласно вашему распоряжению, среди дежурных философов была проведена сократическая беседа. В ходе беседы было выяснено, что призраки засылаются, скорее всего, враждебной нам школой Диогена с целью доказать материальность наших представлений. В ответ на это мы…

— Достаточно. А кто нацарапал на портике: Платон мне друг, но истина… мм-м…

— …подруга?

— Нет, как-то по-другому… А, вот: но истина — дороже. Дознались?

— Согласно распоряжению, среди философов была проведена сократическая…

— Короче!

— Это Аристотель… так неграмотно пишет только он. Провинциал!

— Аристотель? Ну, ступай. Свободен.

— О, Учитель… Но, может, кто-то еще только притворно закрыл свои глаза, и…

— Глаза, закрытые притворством, ценнее закрытых сном. Притворство свидетельствует о сознательном повиновении, а не просто — о сонливости. Ступай. Ступай.

Дежурный философ приседает, как будто собирается снести яйцо почтения и страха, и удаляется:

— О, мудрый Учитель! Спа-ать! Всем спать…

Уходит.

Платон молчит. За плотно сжатыми губами зреет монолог.

— А еще говорят, от дурака в философии никакой пользы. Нет, самой-то философии пользы от него и нет; а ты вот создай философскую школу, заведи последователей, тут-то и посмотрим, как ты без дурака обойдешься. Съедят. Лучшие же из лучших тебя возьмут и — ам! «Платон мне друг, но истина — дороже»! А твой дурак им на это выйдет и скажет: «А мне Платон — не друг: божественный Учитель; и истина мне не дороже — вот она у меня вся в кармане, на табличках, на восковых — записана со слов Учителя; и если завтра Он объявит, что истину нашел другую, то я изготовлю новые таблички — воска и дерева в Греции хватит!»

Молчит.

— Что-то я заболтался… Старлаб!

Прислушивается.

— Старлаб! Старлаб, житель Скифии!

Старлаб осторожно раздвигает колючие ветви. Одна ветка все же вырывается. Чиркнув по лицу, уносится в темноту.

— Божественный Платон, мне кажется, я не совсем понял твою последнюю мысль о дураках.

— Твой ум слишком изощрен, милый Старлаб, чтобы понимать подобные мысли. Не обижайся. Эту черту я часто замечал среди варваров. Они либо непроходимо тупы, либо уж взлетают на такие умственные высоты, куда ни один наш Икар со своими восковыми… восковыми табличками не залетал. И прошу, не называй меня «божественным Платоном». Платон я — днем, для учеников, посетителей, завистников… Платон… «Широкий»… Не могу вспомнить, кто первый дал мне эту кличку, найдя меня «широким»… Кажется, мой школьный учитель грамматики — ему казалось, что у меня широкий зад. Потом, когда я сделался главным философом Эллады, стали говорить, что «широким» я был назван за широкий лоб или даже широту слога. Говорили что-то еще… Хотя мой зад, клянусь музами, не сделался от этого ни на йоту уже. Но ты, ты называй меня просто Академиком.

— Академиком?

— Да, Старлаб… Старлаб… А вот тебе бы пошло какое-нибудь греческое имя. Вы, скифы, любите греческие имена, это что-то вроде пересадки греческого мозга в ваши свежие, продутые северным ветром, головы. Александр, Агафангел… Да, зови меня лучше Академиком. Я всего лишь скромный академик, жрец капризного божества, Академии. Раб своей школы, чистильщик клоак своей собственной философии.

— Так о ком же мне предстоит поведать: о божественном Платоне или о чистильщике клоак?

— Об обоих, мой милый. Я уверен, у тебя получится. Вы, варвары, лишены чувства истории — поэтому ты сможешь написать про меня правдиво. Я познакомлю тебя с живыми свидетелями моей биографии…

— Они здесь? В Академии?

— Они будут здесь… Как ты относишься к призракам?

— Душам мертвых?

Смех клокочет под маской. Маска сползает, оголив пустынный пейзаж лба. высохшими руслами тянутся морщины…

— Мертвые, мой милый Старлаб, интересуют гадателей, а не философов. Философа интересуют призраки живых — прежде всего его самого.

— Его самого?

— Не говорил ли я тебе, что философ — человек, изучающий собственные призраки? Ведущий с ними увлекательную беседу? Подлинное самопознание, Старлаб, это искусство вызывать собственные призраки и спрашивать их, спрашивать, спрашивать!

— Но, Пла… Академик! Призраки бывают только у умерших, у живых же имеется душа. Так говорят в Академии.

— В Академии!

— Старлаб, запомни: моя Академия — это место, куда люди приходят со своими опасными заблуждениями для того, чтобы заменить их здесь на безопасные.

— Если то, что я слышал, было заблуждением, — то что же тогда истина?

Под маской задумались. Потом снова зашевелились губы:

— Истина — это заблуждение, дальше которого уже невозможно блуждать. Остается только умолкнуть.

— Но ты — ты же продолжаешь говорить!

— Я говорю только с призраками… Только с призраками.

— Сейчас ты говоришь со мной.

— Потому что ты тоже…

— Нет!

— Да. Что, по-твоему, Старлаб, ты делаешь в нашем времени?

— Ты хочешь сказать, что я — из будущего?

— Нет. Ты из места, где нет ни прошлого, ни будущего. Прошлое у вас запретили, будущего еще не придумали. А настоящее просто украли… Ты из Центра мира. А когда находишься в центре, время уже не нужно. Нужно только постоянно делать одно и то же. Одно и то же. Каждое утро чистить подгнившие за ночь зубы. Каждый день созерцать кожуру мандарина…

— Еще свое отражение в зеркале…

— Это одно и то же. Когда из человека высасывают настоящее, как желток из яйца, ему остается только любоваться в зеркало на свою скорлупу.

— Кто у нас похитил настоящее?!

— Тише… Не разбуди моих учеников. Поверь, нет ничего хуже учеников и последователей, бодрствующих ночью. Все сомнения зарождаются в часы бессонниц, как личинки капустницы. Если у тебя когда-нибудь будет своя философская школа, следи за тем, чтобы твои последователи хорошо спали… О чем я? Кто похитил у вас настоящее? Я думаю, те, кто похитил, сами не знают об этом. Может, только догадываются. И сами боятся этих догадок. Потому что, как только они понимают, что они — это и есть они, — наступает смерть.

— О ком ты говоришь, Платон?

Старлаб стоял напротив Платона, встряхивая руками; ему казалось, что руки наполняются мрамором.

— Была такая страна, Атлантида.

Желтое пятно в центре атлантической синевы. Тяжелые сладкие ливни над пьяными от плодородия нивами. Женщины с голыми, пахнущими травой бедрами, по которым стекают капли дождя. Пятна солнца на трясущихся от смеха животах. Мужчины с кипящим, как облако, мозгом и языком, подобным молнии. Стада детей, бредущих на тонких пыльных ногах в школу. Веселый смех стариков и старух, нарядившихся в ожидании легкой смерти.

Жители Атлантиды достигли всего. У них есть Все. Большое, сладкое сверху, соленое снизу и приперченное по бокам — Все.

И когда они поняли (а они долго отказывались это понимать), что у них есть все, они стали искать то, чего им не хватает.

Женщины с усыпанными дождем бедрами, мужчины с молнией в теплых ртах; дети, дерущиеся в зарослях лимонника возле школы…

Они молча поднялись и отправились узнавать, чего им не хватает.

Там, где есть все, должен быть философ. И он был в Атлантиде, свой философ, удобный и безопасный, как бритвенный станок. Философ, заправленный качественной нержавеющей мудростью. Осторожно, чтобы не поранить, сбривающий поросль бесплодных сомнений с солнечной кожи сограждан. Обворовав философов прошлого, он постепенно начал воровать из будущего, переписывая у своих еще не родившихся последователей целые страницы. Эта самая бессовестная разновидность плагиата считалась признаком гениальности.

И вот жители Атлантиды пришли к философу, жалуясь на то, что у них есть все и они не знают, чего им не хватает.

Философ посмотрел на них. Тени от облаков пятнами скользили по бесконечным головам с черными дырочками распахнутых от нетерпения ртов. И эти дырочки нужно было срочно зашпаклевать простой и быстросхватывающейся Идеей.

И философ произнес: «Капитуляция».

Облака замерли, зато забурлили головы. Капитуляция! Нам не хватало капитуляции! Нам нужна капитуляция!

В тот вечер жители Атлантиды спокойно ели, пили, плясали, пели и, запив ужин солоноватым вином любви, спокойно отходили ко сну. В последний раз.

Со следующего дня они начали судорожно искать, кому бы капитулировать. Был объявлен конкурс, создан специальный совет. Совет заседал при факелах и наблюдал, чтобы отбор кандидатов, с которыми можно было бы заключить пакт о капитуляции, происходил честно и прозрачно.

Стали приплывать первые робкие претенденты.

Прибыли египтяне на большой надувной пирамиде, долго ходили, выпучив глаза и выставив перед собой согнутые руки. Уплыли.

Прибыли иудеи, заявили: всем сделать обрезание, не есть свинины и не трогать диссидентов. «Кого?» — переспросил отборочный совет. Не договорились. Уплыли.

Прибыли греки на многих кораблях, требовали вернуть какую-то Ленку-Подстилку. «Кого?» — переспросил отборочный совет. Вперед вышел подслеповатый грек, ударил в струны, долго объяснял, кого. «Да идите вы в Трою!» — не выдержал совет. Уплыли.

Остров истекал ожиданием. Наконец, прибыли те, кого все ждали.

Никто не запомнил их лиц, их имен, их богов. Тусклый хозяйский взгляд; голос, звуки которого не впитывались памятью. Приплыли, потрепали по щеке детей, оказали почтение старцам, запечатлели гигиеничный братский поцелуй. Подписали пакт, уплыли.

Им долго махали вслед. Очень долго и сильно. Пока не заболели от махания кисти рук, не стали хрустеть и ломаться кости, разрывая мясо запястий, заливая кровью песок пляжа.

— Через некоторое время остров затонул. За один день. Когда человек перестает думать, за него начинает думать природа. Стихийные бедствия — это ее наиболее внятные мысли.

— Атлантида…

— Атлантида затонула только потому, что хотела затонуть. Она стала слишком тяжела для самой себя.

— Но Центр мира — это же не остров, он среди бесконечной суши…

…Грязная вода Большого Канала медленно поднимается. Волны впиваются в берега, пережевывая бетон и стекло. Отрыгивают мокрым мусором. Много мандаринов.

Все рыбы и водоплавающие выловлены, сидят на парапетах, подставив мокрые спины под слабое солнце. С длинных налипших трусов течет по граниту вода. Весна бесчинствует в городе, разгоняя грязные волны. Старлаб ходит среди рыб, потом вспоминает, что он уже птица. Поклевывает для порядка двух-трех рыб в бритые, пахнущие тиной, затылки. Рыбы молчат. Хлопают глазами. Старлабу становится жалко их. Он кладет ладонь на плечо одной из рыб. Испуганный взгляд, обкусанные губы. Салаги. Старлаб идет дальше, поправляя растрепавшиеся перья.

Снова треск. Старый корабль с мандаринами бьет о берег, оранжевая каша течет из разбитого трюма. «…И Атлантида исчезла, погрузившись в пучину. После этого море в тех местах стало вплоть до сего дня несудоходным и недоступным по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, который оставил после себя осевший остров».

НС лежал на носилках, прямо на полу.

От пола несло чем-то кислым. Разлагающейся тряпкой, так моют полы женщины, которых никогда не целовали в грудь.

— Он болен?

— Нет, — сказал Платон, — он просто стал догадываться, кто он.

НС открыл глаза. Пустой пластмассовый взгляд уперся в Старлаба. Губы пошевелились:

— Итак, мы начинаем репетицию. Вы готовы, друзья мои?

— Он бредит? — Старлаб посмотрел на Платона. Но на месте Платона белела пустота. Она шла ему еще больше, чем маска. Пустота и была самой подходящей маской для философа.

— Он хочет сообщить что-то, но, пока его несли сюда, из него вытекли все слова. Чувствуешь запах? Это слова, начавшие гнить раньше тела, в котором они жили. Как позже подумает Кант, «две вещи приводят меня в восторг — звездное небо надо мной и куча говна во мне…» Бедный, он так и не понял, что это — одно и то же. Главное — самовнушение. Я как-то внушил себе, что существует мир идей. Прозрачных, вроде слизней. Ползают по тыльной стороне неба и щекочут смуглые пятки богов. Так же можно внушить себе, что ты — рыба, и станешь рыбой. Внушить себе, что ты — дождевой червь, и на следующее утро проснешься с землей под ногтями… Вот этот, лежащий… внушил себе, что у него линька. А сколько тех, кто внушил себе, что они собаки, обезьяны… Быть кем угодно, только не человеком.

— Почему?

— Потому что никто не знает, что такое человек. Сколько было попыток найти определение. Все впустую. А то, чему нет определения, — это есть ничто. Кто выдержит быть этим ничто — да еще с мнительностью, амбициями… Я тоже пытался найти определение. Нашел самое простое, самое понятное. «Существо без перьев на двух ногах». Ты слышал, что было дальше — они подбросили мне общипанного петуха с надписью «Се платоновский человек». Видел бы ты, что творилось в Академии! Но потом… Этот петух, которого я из жалости оставил у себя в келье, стал расти. Расти, набирать в весе. Однажды ночью он залез ко мне на лежанку и, клюнув меня в грудь, захныкал: «Ма-ма!» Через несколько дней клюв у него отвалился вообще, остался только маленький шрам на губе. Только под мышками и в паху росли перья, но я сбривал ему их… Пока он не научился делать это сам.

— А потом?

— Потом он остался в моей Академии… Ты, кстати, видел его — сегодня он дежурит. Прекрасно всех усыпляет. Просто прекрасно.

Голос Платона то пропадал, то снова возникал в ушной раковине, шурша вроде тампона, каким из нее добывают серу. Иногда начинало казаться, что звук шел из лежащего на полу НСа. Тогда Старлаб снова склонялся над ним, зажимая нос. И губы НСа шевелились:

— Репетиция — это тоже очень ответственно…

Потеряв Платона, Старлаб стал бродить по саду. Дул ветер, яблони стряхивали плоды, и они катились, исчезая.

Вот на одной поляне Старлаб увидел Тварь. На руках у нее был маленький сатиренок; она гладила его и прижимала к теплому любящему животу.

«Бывают обстоятельства, когда любовь — единственный выход», — подумал Старлаб. И вытянул руку, чтобы потрогать ночной ветер. Но ветер, не дав себя потрогать, отдернул лиственную портьеру и открыл еще одну поляну.

На поляне стоял Платон и беседовал с призраками. Это были призраки самого Платона, только разного возраста. Старлаб подошел поближе.

«Разве не слышали? — говорил один из призраков. — Они дали ему чашу с цикутой».

«Да… — отвечал Платон, — в демократическом городе всегда найдут какой-нибудь демократический способ уничтожить философа. Слыхал я, конечно, и про цикуту. Вопрос этот я задал не для себя: видишь того варвара, скифа, который слушает нашу беседу? Он еще не слишком хорошо знаком с нашими обычаями. Ведь в землях, откуда он родом, философов не убивают. На них просто не обращают внимания. Так за что, говоришь, осудили Сократа?»

«Ты спрашиваешь это для себя или для того скифа?»

«Видишь ли, есть вопросы, одинаково мучительные и для эллина, и для варвара. Например, гуманное и справедливое правосудие. Только варвары страдают от его нехватки, а мы, эллины, — от его избытка».

Старлаб не стал дослушивать, и пошел прочь.

«Я думал, — услышал он вслед Платона, — что хоть он расскажет правду обо мне…»

«А зачем тебе правда? — спрашивали голоса. — Правда — самый опасный враг истины, поскольку больше всего похожа на нее. Люби истину!»

«Я всегда любил истину, но от нашей любви рождались только чудовища!»

«Тише, тише! Разбудишь учеников…»

Ветви схлестнулись за спиной Старлаба. Ему показалось, что на него смотрит Обезьяна, улыбаясь гнилым ртом. «Обезьяна! — позвал Старлаб. — Ты где?»

Земля под ногами стала мягкой, как воздух; Старлаб полетел в мокрую пустоту.

Он очнулся в пустом зале.

— Обезьяна! Тварь!

Их сиденья были пустыми. На сцене тоже было пусто, пахло реквизитной палью; пудрой, осыпавшейся десятилетиями с лживых актерских лиц.

Руки были все еще прикованы к креслу. Старлаб пару раз дернул.

— Сейчас, сейчас, не дергай!

Сверху, стуча по железной лестнице, спускался человек в красной кепке.

Старлаб узнал его: осветитель конкурсов, МНС. Оттопыренные уши.

— Не дергай, говорю, не глухой! — МНС пробирался к нему сквозь ряды, виляя спортивным задом.

Они сидели в кабинке осветителя, пили кофе.

— Ну ты спал, я понимаю! — говорил МНС, разворачиваясь в кресле.

— Где собаки?

— Кто? Забудь. Ты с самим Платоном разговаривал, какие теперь собаки!

Старлаб поставил просвечивающий стаканчик на стол.

— Откуда… про Платона?

— Сверху сообщили. Знаешь, вообще-то это здорово. У нас тут ребята пытались, даже, знаешь, сеансы этого самого устраивали, я на одном был, и ничего, результат ноль. Вместо Платона, короче, тень какой-то старухи, стала жаловаться на пенсию. Мы говорим: а что, у вас там тоже пенсию платят? А она: да нет, не платят, и все такое.

— Постой, а где Тварь?

— Кто?

— Тварь. И Обезьяна.

МНС сделал круглые глаза.

8

До Конкурса оставалось несколько часов.

О том, что он будет участвовать, ему сообщили, как положено. Вошел голый мальчик, весь покрытый золотой краской. Крылышки за спиной. Колчан, стрелы.

МНС подавился кофе и заплевал им весь стол.

Мальчик стоял на пороге будки осветителя и, улыбаясь, целился в Старлаба.

Стрела пролетела криво и вонзилась в кресло. Золотой мальчик выругался. Заныл, чтобы на него не жаловались: стрелы некачественные. Старлаб пообещал. «Теперь воткните ее куда-нибудь себе, чтобы след остался». Старлаб вертел стрелу. «Быстрее, мне фотографировать надо, все от краски чешется», — приплясывал мальчик, осыпаясь позолотой.

Сфотографировав Старлаба со стрелой под мышкой, мальчик удалился. Голые пятки зашуршали вниз по лестнице.

«Прошлый раз был другой мальчик; наверное, тот уже вырос», — сказал Старлаб и посмотрел на МНСа.

МНС водил тряпкой по столику и плакал.

Потом резко выпрямился: «Что? Что они в тебе нашли?»

Что они в нем нашли?

Он спрашивал себя об этом, когда его погнали в душ. Когда с него лепестками сходила двухдневная грязь. В соседних кабинках мылись другие претенденты. Один из них пел, и его песня порой звучала особенно проникновенно: вероятно, певец мылил пупок или другие отзывчивые к мелким банным шалостям места.

Замотавшись в пахнущую химикатами простыню, Старлаб думал: что они в нем нашли? Он должен быть счастлив. Он обязан задыхаться от счастья.

Нет, все было не так, как в прошлый его конкурс.

Проходя мимо кабинок, увидел в одной, приоткрытой, золотого мальчика. Потоки позолоты, смешанные с мылом, стекали и уползали в сливное отверстие.

— Как дела у того мальчика, который был до тебя?

Мыльное лицо уставилось на Старлаба.

— В порядке.

— Где он сейчас?

— Он умер.

Без золотой краски лицо мальчика стало пустым и заурядным. Старлаб отвернулся и пошел вдоль кабинок. Где-то снова запели.

— Вне очереди, вне очереди!

Его вели на эйдосографию. Очередь вздрогнула, посмотрела на него свинцовым взглядом и снова ушла в себя. Только чей-то старческий голос шлепнулся сзади, как мокрый недолетевший снежок: «Чтоб тебе на десять эйдосов меньше показало!»

В кабинете ругались. Голый мужчина с фигурой раскисшего Геракла стучал ладонью по столу: «Знаю я эти ваши приборы! Это не приборы, а мошенничество. Они у вас ничего не измеряют!»

— Не задерживайте очередь, — выглядывал из-за аппарата эйдосолог. — Занимайтесь спортом, ведите здоровый образ жизни.

— Я веду здоровый образ жизни, будь он проклят! Каждое утро холодный душ, потом — на зарядку становись! Раз-два, три-четыре, руки на пояс! Три-четыре!

— Не задерживайте очередь.

— Ну, измерьте еще раз! Ну, не может быть так мало, я же холодный душ каждое утро! Я же не хочу еще умирать, я же вокруг дома бегаю, все знают! В трех конкурсах красоты побеждал, в страже красавцев участвовал, психов ловил, и грамота есть, немного помятая, но утюгом прогладить можно… Ну, добавьте еще эйдосов, не могу я умирать! Кто мои цветы после смерти поливать будет, а?!

— Не задерживайте очередь…

Эйдосолог вышел из-за прибора и направился в соседнюю комнату. Остановился, внимательно посмотрел на кричавшего.

Старлаб узнал этот взгляд.

Взгляд, отличающий человека от животного. Взгляд, означающий: «Мы можем договориться» и прощупывающее многоточие в конце… Гуманный, сострадательный взгляд взяточника среди холодных приборов, стекла и бетона Центра эйдосографии.

И мужчина, все еще оглушенный собственным криком, тоже понял этот взгляд. Сутулясь, он бросился к эйдосологу… Старлаб видел, как они исчезли за ширмой, шепча и подмигивая друг другу, как любовники.

Через несколько минут Старлаб сидел, обмотанный проводами, и смотрел на трепетание стрелок. Ему было все равно, сколько он наберет этих эйдосов.

— Поздравляю, — эйдосолог отлеплял от него присоски датчиков, — прекрасный результат. Просто прекрасный.

Старлабу казалось, что изо рта эйдосолога вылетают синеватые мухи и кружатся по комнате, наполняя ее радостным жужжанием.

— Наш город находится ы центре мира. Ы нем жиыут люди разных профессий. Ыокруг города много зелени: лесоы, полей, рощ и паркоы. Понятно?

НС в сияющем золотом пиджаке сидел напротив него. Свежий, спрыснутый, завитой, как баранчик. Зеркально выбритые щеки отражают сиянье рампы.

Старлаб стоит, поеживаясь. Он уже ни о чем не думает. Мыслей нет. Смылись в душе, состриглись, высосались депилятором, сломались под пальцами массажиста.

— Понятно? — переспрашивает НС. — Это все, что вам нужно рассказать наизусть. Остальное, то, что вам поведал Платон, вы прочтете по бегущей строке. Есть вопросы?

— Почему там столько Ы?

— Такая мода. Публике нравится. Публика любит букву Ы. Есть вопросы? Если есть вопросы, вспоминайте Филословарь. Там все написано.

— Вас несли на носилках… Потом вы лежали на полу.

— Да, в этот раз у меня была тяжелая линька. Я много выстрадал. Вам нравится мой новый пиджак?

Растворился в кулисах.

Старлаб стал повторять: «Ы лесах и лугах ыокруг нашего города ыодится много редких жиыотных и птиц. За ними следят специальные дети — победители ы конкурсах и ыикторинах. Дети кормят сыоих друзей, не дают им подохнуть ы зимнее ыремя».

Птица-Старлаб медленно кружит над Центром мира. Тихо. Темнеют воды Канала. Холодно. Старлабу хочется по нужде. Малой нужде маленькой птицы в осеннем небе. Нельзя. Для птиц есть специальный туалет. Маленький и грязный, как все туалеты в Центре мира. Весь засыпан перьями.

Старлаб посмотрел вниз. До туалета еще далеко.

Замахал руками сильнее, пытаясь попасть в нужные потоки воздуха, как его учили. Город внизу наклонился на правый бок. Вот Музей искусств, похожий на кастрюлю. Вот Центр диффузии — Старлаб туда обязательно будет ходить, когда станет человеком и получит ученую степень.

Сколько еще лететь? А тут еще тугой встречный ветер сбил Старлаба, придавливая его к самым крышам. Блеснула совсем близко вода Канала. Пронеслась статуя Платона, тыча пальцем в мир идей. Пара рыб высунула головы из воды, глядя на падающего Старлаба; на голове одной розовела купальная шапочка.

Почти у самой воды ветер подхватил Старлаба и понес в противоположную сторону, подбрасывая и окуная в воздушные ямы.

Старлаб то и дело хватался за пах, боясь, что не дотерпит.

Город быстро таял; замелькал лес. Старлаб тормозил руками, вытягивал вперед ноги, чтобы выбраться из ветра, спуститься, переждать. Еще немного, начнутся окраины, хотя у Центра мира и не бывает окраин. Загорелось солнце. Лес разлетелся, как зеленая лужа, в которую бросили камень. Ровным кругом сверкнуло озеро. В середине озера торчало то ли дерево, то ли мачта.

По озеру медленно шел человек в черном. Прямо по воде.

Поднял бородатое лицо, посмотрел на летящего Старлаба. Опустил, пошел дальше. Ветер швырнул Старлаба в сторону, протащил немного над лесом, вращая в лучах разгоравшегося солнца. И затих.

Старлаб чихнул, расправил руки, планируя… И не вытерпел… Потом долго сидел, отдыхая и улыбаясь, на ветвях. Грелся, приглаживал перья. Закусил каким-то подвернувшимся под руку фаст-фудом — кажется, древесным жуком — и полетел обратно в город. Нужно было готовиться к экзаменам в класс грызунов.

— Да, да, мои дорогие, наконец полоса репетиций позади… Спасибо, спасибо за ваши аплодисменты! Я люблю вас! Мы все любим вас! МНС, помашите нам тоже! Где ваша красная кепка? Да не высовывайтесь так из своей кабинки, мы вас и так видим… вашу прыщавую физиономию… ваши ушки… Так что засуньтесь обратно, да. Помахали, и хватит. Нечего своей страхолюдной физиономией народ пугать… Это он так старается, потому что хочет тоже на конкурс. Ну вот, спрятался… Обиделся. Да-да, похлопаем. И ему похлопаем, чтобы больше не высовывался. Ну же, сильнее! Итак! Позади долгая полоса репетиций, хотя репетиции — это тоже очень ответственно. Но что может сравниться с финалом? «Кто может сравниться с Матильдой мое-е-е-й?» Тем более с сегодняшним финалом — такой бывает только раз в год. Раз в год мы отбираем победителей на стражу красавцев, самую почетную, самую крутую стражу в Центре мира! Похлопаем финалистам!

…только не сойти с ума. Сумасшедших в Центре мира быть не должно. Их и отлавливают красавцы. Медузы очищают Центр мира от мусора, собаки — от преступников, красавцы — от сумасшедших. Красота очищает наш город от безумия. Наш город ы центре мира… Ы нем жиыут люди разных профессий…

— И, наконец, фаворит сегодняшнего конкурса — полюбившийся всем нам Старлаб! Спасибо, спасибо, посмотрим… Посмотрим, посмотрим на него! Какая гордая античная стать! Арийский профиль! Какая воля к победе, какая воля к власти в этих стальных глазах! Сразу видно, что наш герой регулярно созерцает мандарины! А какой чудесный золотистый фиговый листок! Да, наш любимец — частый гость в Центре диффузии, подбадривающий своим примером молодежь! И при этом — какая скромность, почти застенчивость. О, голубоглазый! О, упование наших дев, готовых скинуть с себя туники по первому твоему призыву! О, одаренный орлиным носом и гордыми упругими ягодицами! Встряхни кудрями, пройдись посолонь!

…я делаю шаг, еще шаг по гладкой, отвратительно гладкой сцене. В лицо бьет, прожигая до черепа, прожектор. Щурюсь и чувствую, как начинает нагреваться и закипать глазное яблоко. Человек не может выдержать столько света. С ума этот МНС сошел у себя в кабинке, что ли? Как больно… Выхожу из пятна света. Только самому не сойти с ума. Дотерпеть. Потом разыскать Тварь. Обезьяну. Уйти куда-нибудь из этого города, от вечного запаха мандаринов, лжи, гнойных улиц и этих ослепляющих конкурсов. Ы лесах и лугах ыокруг нашего города ыодится много редких жиыотных и птиц…

— И дух Платона стал медленно спускаться с неба по золотой лестнице, которую несли духи победителей афинских конкурсов красоты. Вы представляете? Лестница — из чистого золота! Вот бы и нам с вами такую же! Да, понимаю, понимаю ваши аплодисменты… И вот, спустившись по этой лестнице, Платон приблизился к нашему любимцу и сказал: «Юноша! Не бойся меня, потому что я — Платон!» Так ведь он сказал? Да, вы видите, он кивает! Он кивает, наш нежный! А что Платон сказал потом? Да, он сказал: «Я хочу, чтобы ты написал обо мне правду! Я хочу, чтобы все узнали, что это я являлся вам в образе Академика… Да, это был я, ваш Платон. Это я написал Филословарь, превратил Центр мира в цветущий сад, открыл закон репетиции, закон диффузии, закон эволюции, закон трех страж. Поэтому отныне вы можете кроме памятников мне и памятников Академику ставить памятники мне в образе Академика и Академику в образе меня… Пока весь Центр мира не покроется слоем памятников, бюстов и обелисков. Поскольку подобно тому, как человек есть вершина эволюции животного мира, памятник есть вершина эволюции человека! Старайтесь же быть такими, как памятники! Подражайте памятникам! Памятники есть основа нашей стабильности и процветания. Есть вопросы?» «Нет, — воскликнул наш красавец. — Потому что все остальное ты уже написал в Филословаре». «Увы, — вздохнул Платон, поставив свою идеально красивую ногу на ступень золотой лестницы. — Об одном я не написал. Я не написал о том, сколько еще продлится стабильность и процветание Центра мира. Спроси же меня об этом!» И он спросил его об этом! И Платон ответил: «Еще тысячу лет!» И заплакал. «Почему ты плачешь, Платон?» «Всего-то тысячу лет», — говорил Платон и всхлипывал. «А что же будет потом?» — вскричал участник нашего конкурса, припадая к ногам философа. «А о том, что будет потом, я скажу в следующий раз. Продолжение следует!!!»

— Поздравляем… Поздравляем… — шершавыми, как туалетная бумага, голосами говорили остальные финалисты, проходя мимо Старлаба. На припудренных щеках болтались слезы.

— Пара слов для прессы! Что вы чувствуете как победитель?

— Автограф, автограф! Подпишите!

Старлаб надписывал: «Тупицы!», «Идиоты!» Поклонники читали, хохотали, расходились. «А он ничего, с чувством юмора…» — услышал Старлаб за спиной. «Да, но нос-то у него не орлиный! Чувство юмора — да, но нос-то, нос!»

«Сволочи!»… «Подонки!!!»

Наконец, поклонники схлынули. Старлаб сел на сцену. Поджал под себя выбритые, пахнущие какой-то цветочной дрянью ноги. Обхватил голову.

— Ну что ж, я поздравляю…

Золотой пиджак НСа навис над ним, слепя глаза.

— Поздравляю я, естественно, себя. Хотя и вас тоже. Первое место! Это вам не с медузой переспать, а? Вы заметили, что я произнес за вас ваш текст? Заметили? Да, что-то мне не понравилось ваше выражение лица, когда вы на сцене стояли. Подумал: а вдруг скажете что-то не то. А на сцене не то говорить нельзя, особенно на такой. На такой сцене надо говорить только то. И ничего, кроме того. Или молчать. Потому что молчание — это золото. Не для тех, конечно, кто молчит, а для тех, кто этим молчанием может воспользоваться. Поэтому я осветителя попросил: как у вас на лице отобразится сложная игра чувств, сразу по нему прожектором, прожектором, для профилактики… Так что спасибо, промолчали вы хорошо. Можно было бы, конечно, молчать лучше, естественней, но здесь уже требуются репетиции, репетиции… Репетиции — это тоже очень ответственно.

— Что это за звук?

— А?

— Как будто упало что-то…

— Милый мой, здесь ничего не падает и не стукается без моего ведома. Это театр, а в театре случайностей не бывает. Ну, убирайте это похоронное лицо! Вы, в конце концов, победитель. Скоро стража красавцев, а вам еще надо нанести визит в святая святых!

— В монастырь?

— Ну что вы несете! В какой еще монастырь? В Дом-музей Академика!

МНС лежал на полу, возле кресел. Рядом валялась красная кепка, слетевшая при падении. Наверху, в будке, осталось разбитое зеркало. Перед тем как броситься вниз, МНС долго рассматривал свои уши.

— Скоро начнется первая стража, надо успеть.

НС быстро счищал снег с машины.

— Ваша? — спросил Старлаб, чтобы о чем-то спросить.

— Служебная!

Машин в Центре мира было много, и почти все они стояли. Стояли на улицах, на дороге и ледяных тротуарах, друг за другом, словно в какой-то процессии. В некоторых машинах попадались водители. Сквозь чумазые стекла были видны их лица, сведенные судорогой ожидания. Иногда водители выходили, закуривали отсыревшие сигареты, шли вперед, заглядывая в пустые машины. Из некоторых иногда высовывались обросшие щетиной лица. Водители выходили, курили вместе, делились гипотезами. «Опять центр перекрыли. На Проспекте эволюции они, эти, с мигалками». «Не-е, — сонно возражали другие, — это возле Диффузии пробка, там всегда пробки…» Украсив асфальт узором из плевков и окурков, они снова расползались по своим машинам. Некоторые не выдерживали такой жизни, выходили из машин, хлопнув дверцей, женились, обрастали детьми. Другие коротали вечера в Центре диффузии, прислонясь к трем священным дыркам, или шли покричать на стадион. В пустых машинах возникали новые водители, начинали сигналить стоящим впереди, выходить, курить и снова возвращаться в машину…

— И запомните, Старлаб… Да-да, вы еще пока Старлаб, все зависит от сегодняшней стражи, слышите? Так вот, запомните…

Мотор тоскливо разогревался. Дворники расшвыривали с лобового стекла снег, открывая вид на серую подгнившую стену.

НС облизал остатки помады с губ и нетерпеливо похлопал руль.

— …запомните, никаких глупостей. Обстановка сложная. Внешние силы… Ну, окраины. Им недостаточно, что мы победоносно капитулировали. Что за гроши все им продаем, только на конкурсы и хватает. Что их мандарины жрем… Но ведь в пакте о капитуляции все расписано, что у кого и чего. Мандарины указаны — блевать будем мандаринами, а закупим. Что они от нас еще хотят? Все золотые головы к себе перетянули — ладно, нам без этих золотых болтунов только легче… Всю флору и фауну вывезли, лес и все такое — тоже нам легче, мы животных из людей наделали, еще лучше… Но им всего этого мало! Они хотят еще нам помогать! Чтобы мы развивались! Ну вот это уж — извините!

Машина дернулась, подалась назад, развернулась в накипи снега и выехала из ворот. Замелькал город. Все те же больные неизлечимым сколиозом дороги. Те же бездомные собаки в потертых кепках. Те же набитые разноцветным говном магазины. Только… Только уже мерещится весна, легкая и теплая, как внезапное прикосновение детских обветренных губ. Материнский поцелуй перед сном; сонный поцелуй любимой, по-кошачьи отползающей на свою половинку кровати… Когда-то он читал об этом — во внутриутробный период, кажется. Да и был ли он, этот внутриутробный период? Теперь он уже ничего не знал. Только смотрел на вечерний город, по которому они ехали, объезжая мертвые кузова автомобилей.

Зажигалась реклама. Рекламировали новые сорта мандаринов: избавляющих от лишнего веса, повышающих количество эйдосов, продлевающих жизнь. «Следующую тысячу лет без проблем!»

— Почему вы выбрали меня? — спросил Старлаб.

Разноцветные блики пробегали по лицу Старлаба.

— Почему вы все-таки выбрали меня?

— Приедем в дом-музей, там вам объяснят… популярно.

На одной из реклам Старлаб узнал себя. Обнимая какую-то блондинку, он шепчет ей на ухо. Последние откровения Платона: пользуйтесь прокладками Псюхе с крылышками!

Старлаб плохо представлял, в каких кирпично-бетонных складках города запрятался этот музей. В отличие от музея Платона, куда таскали вообще всех, кто в состоянии ходить, дом-музей Академика охранялся от посетителей день и ночь. Путеводитель сообщал о нем мелкой строкой, как о самом почитаемом месте Центра мира. Но кто и когда почитал это место, было тайной.

Машина свернула в переулок и замерла. Фары уперлись в железные ворота.

Долгий музыкальный стон поплыл по городу. Музыка первой стражи.

Старлаб инстинктивно сжался.

— Ну вот, как раз успели, — спокойно сказал НС, вылезая из машины.

Их уже ждали. Ворота дернулись и медленно поползли.

НС скользнул в проем. Старлаб сделал шаг туда же.

— Поздравляю. Сердечно поздравляю, — донеслось из темноты. — Как доехали? Мы звонили, чтобы вам расчистили дорогу… Ну что, как себя чувствует наш победитель?

— Мерзко, — сказал Старлаб, которому этот голос из темноты показался знакомым.

— Да, мы так и предполагали… Осторожно, здесь порог. Мы специально не делаем иллюминации. Все-таки режимный объект. Да и покойная не любила яркого света…

— Покойная? — Старлаб нащупал ногой порог.

— Академик, — уточнил голос НСа. — Вы же читали ее записи, не придуривайтесь.

Снова зазвучала музыка первой стражи.

И снова Старлаб непроизвольно застыл. Почувствовал, как у него стучат зубы.

— Заходите, что же вы стоите…

Кто-то подтолкнул его сзади. Поток света ударил в лицо. Старлаб зажмурился.

Постепенно расплывшиеся предметы приобретали очертания.

Коридор. Высокие своды. Бюсты. Вкрадчивый шелест фонтана. Изваяние Неизвестной Богини в углу. Надпись: Слава Богине, нашей Великой Спившейся Матери!

— Не представляюсь, потому что мы знакомы, — пропел все тот же голос сзади. — Сегодня я буду вашим экскурсоводом.

Старлаб повернулся и уткнулся в направленный на него фосфоресцирующий свет голубых глаз.

«И он здесь…» — как в тумане подумал Старлаб и еще раз посмотрел на Богиню.

— Давно не исповедовались, — качал головой Ученый секретарь. — Нехорошо. У вас все впереди. У вас перспективы. Молоды зубы — все перегрызут, хрум-хрум… В науке нужны крепкие крысиные зубы, мой мальчик. Покажите-ка ваши зубы.

Старлаб сжал губы.

— Ваше Экскурсоводство, зубы у него в полном порядке, — резко заметил НС. — У нас мало времени. Вы знаете, какие надежды возлагаются на сегодняшнюю стражу… Нужно начинать экскурсию.

— Молчу, молчу, Ваше Диджейство. Только прошу не забывать, что вы здесь не у себя на сцене, а в святая святых. Наденьте тапочки! В святая святых — без тапочек нельзя!

Старлаб машинально натягивал огромные тапки. Пальцы дрожали.

— Только ежедневный уход, — доверительно произнес Ученый секретарь, оказавшись рядом. — Зубная паста, вечно свежее дыхание…

Старлаба вырвало.

— Осквернение! Прямо на тапочки!

— Сами виноваты! — рявкнул рядом НС. — Зачем надо было сейчас лезть со словами исповеди?

— Чтобы он очистился, прежде чем войти…

— Вот он вам и очистился!

Старлаба потащили к белым, отвратительно теплым на ощупь раковинам. Он держал под водой лицо, смывая остатки грима. В голове стоял шум, как будто передвигали старую мебель, обнажая под ней прямоугольники пыли.

Внезапно в зеркале над раковиной он увидел еще одно лицо.

Старческое губастое лицо с длинными волосами. Оно смотрело на него и расползалось в улыбке…

Снова резко погас свет.

— Уведите ее! — закричал в темноте Ученый секретарь. — Уведите ее и закройте! Разгулялась, посмотрите на нее!

— Я посмотреть! Я тока посмотреть его!

Тяжелый, удаляющийся вой.

Когда зажегся свет, лица в зеркале уже не было. Старлаб распрямился над раковиной и увидел свое, скомканное, мокрое лицо. Зашел НС с полотенцем.

— Что это было, — холодными губами спросил Старлаб.

— Один из экспонатов Музея, — сказал НС, протягивая полотенце. — Вам его покажут позже. А теперь — чашечку чаю перед осмотром экспозиции!

Смуглый прислужник со сросшимися бровями принес чайник и искоса посмотрел на Старлаба. Взгляд у него был холодный и мраморный, как весь интерьер первого этажа. Казалось, этот взгляд тоже был экспонатом музея, на время извлеченным из витрины.

Ученый секретарь резко плеснул из чашки в лицо прислужнику:

— Я тебе говорил, как чай заваривать? Как любила покойная, понятно? А не по своим азиатским… способам, говорил тебе или нет?

Остатки чая стекали по красивому лицу. Встав на колени, он склонил голову:

— Слушаюсь, хозяин… Следующий раз заварю такой чай-пай — всем понравится…

И, пятясь, вышел.

— Дорогие друзья, жители Центра мира и гости нашего города! — Ученый секретарь взмахнул указкой.

— Здесь нет гостей нашего города, — перебил Старлаб.

— И друзей здесь нет, тем более — дорогих… — криво улыбнулся НС. — Текст написала она сама. Перед смертью. Текст экскурсии по своему будущему дому-музею.

И его потащили вдоль бесконечных стендов, где шевелились на сквозняке плохо приклеенные фотографии. На фотографиях росло, взрослело и быстро старело одно и то же лицо с высоким лбом и темным облаком волос. «После пятидесяти она запретила себя фотографировать, — дирижировал указкой Ученый секретарь. — После шестидесяти она завела себе котенка, хотя всегда не любила животных. Когда котенок сдох, она пыталась вскрыть себе вены».

Рыжий мальчик стоял на четвереньках и лакал из блюдца молоко. Белые капли вздрагивали на щеках и падали. Над мальчиком висел стенд с буквами из пенопласта, подмазанными золотой краской.

«Только в глубокой старости понимаешь, что прожитая жизнь была долгим и опасным плаванием по океану нечистот. И испытываешь от этого странное удовлетворение…» /Академик/.

— Это была прекрасная жизнь, принесенная в жертву науке. Науке, которая, в свою очередь, была принесена в жертву развитию, которое тоже было принесено в жертву… В общем, все, как всегда, закончилось стабильностью. В Центре мира исчезли конфликты, безработица, расизм, алкоголизм, наркомания. Исчезло почти все, кроме стабильности. Великий закон репетиции, закон повторения сделал Центр мира…

— Хватит!

Старлаб схватил ближайший стенд и с силой толкнул его.

Стенд рухнул, посыпались стекла, разлетелись по полу фотографии. Мальчик перестал лакать молоко и посмотрел на Старлаба.

— Это был ее самый любимый стенд, — тихо сказал Ученый секретарь. — Она сама его оформляла в последние месяцы перед тем, как…

— Хватит! — Старлаб схватился за другой стенд. — Или вы…

— Спокойно, спокойно, — вырос сзади НС, — мы знаем все ваши требования. Вам ведь нужна ваша мусорщица, правда? Ну так она пока сейчас на своем рабочем месте. Сейчас же идет Первая стража, или вы забыли? А ваш друг Обезьяна пока находится у собак. Нет, ему там ничего не угрожает. Просто ваш друг любит шутить, а собаки — животные без чувства юмора. Да не случится ничего с вашим другом! Он же сам на вас тогда собак навел, в тот первый вечер, помните? Правда, сам об этом не знал и на целые сутки ошибся. Пришлось нам перестраивать все на ходу…

Пальцы Старлаба сдавили угол стенда. И отпустили.

— Что же вы хотите от меня? Для чего вообще во все это впутали?

— А об этом вам сейчас расскажет кукла.

— Кто?

— Кукла. Вы ее уже видели. Ее иногда выпускают, и она гуляет по дому. Ее купили для покойной после смерти котенка, и она очень полюбила играть с ней. Самый ценный экспонат музея, кстати. Говорящая!

Старлаб вошел в полутемную комнату.

Кукла сидела в кресле. Носком ноги качала тапок.

Медленно, с жужжанием, повернула голову к Старлабу. Седое губастое лицо.

— Нажми на кнопку, милый.

— Где? — остановился Старлаб.

— Там…

Сквозь свитер на груди просачивалось мигание лампочки.

— Скорее!

Старлаб запустил руку под свитер.

Ее грудь была теплой. Кнопка была как раз на месте соска.

Нажал.

Жужжание исчезло.

— Садись, — пластмассовая рука показала на кресло рядом. — Чай будешь? Чая нет. Кофе будешь? Кофе нет. Ты не курящий? Ты — некурящий.

Рот медленно открывался и закрывался. Поворачивались белки глаз.

— Ты ведь не боишься меня? Бойся. Мужчину страх молодит. Когда я хотела сделать приятное своим возлюбленным, я просто их как-нибудь пугала. Самый мужественный солдат — это испуганный солдат, самый страстный любовник — испуганный любовник. Холодные пальцы, остервенелая попытка зарыться в тебя, нырнуть обратно в утробу… Я хотела создать государство испуганных мужчин. Исхудавших, с кислой от безнадежности слюной во рту. Говорят, такие попадаются на руинах после войны. Бросаются на женщин, рыча и плача. И те все понимают. Война делает женщин понятливыми. Почему я прожила всю жизнь в мирное время? Почему я сама не создала войны? — Глазные белки остановились, глаза посмотрели на Старлаба. — Я знаю, почему я этого не сделала. Война помешала бы делу всей моей жизни, моей мести. Я мстила женщинам, за то, что я — женщина, и мужчинам — за то, что я не мужчина. Мужчинам — больше, ведь они все еще пытались владеть миром слов… Женский мир снов — против мира слов. Между ними — неустойчивый, волокнистый мир запахов, покачивающийся, как паутина… Хотя это ты уже читал. Ты прочитал мой дневник? Ты его прочитал. Они должны были заставить тебя его прочесть. Не обижайся на них, если они это сделали грубо. Они сами не знают, как жить в том мире, который приснился мне. Они должны обжиться в этом кошмаре. Знаешь, что такое кошмар? Кошмар — это просто чужой сон. Единственная возможность спастись от него — сделать его своим. Что они и пытаются. И для этого им нужен ты. Ведь тебя выбрала я. Да, еще при жизни. Хочешь чаю? — Старлаб молчал. В углу сонно шелестели настенные часы. — Правильно, не надо. Я давно не пью чая. От него ржавеют внутренности. Так они читали тебе мой дневник? Нет, я не люблю слово «воспоминания». Я ничего не вспоминала. Я пропитала страницы запахами. Запахом своей детской одежды. Запахом матери, ее нищенских халатов, которые она относила на свалку, а я приносила обратно. Запахом каждого мужчины, с которым я по ночам боролась. Утром я складывала эти ночные простыни — в архив. У меня набралось несколько шкафов архива. С простынями, сухими листьями, рыбьей чешуей и другим богатством. Я взяла толстую чистую тетрадь и стала ее класть на ночь в каждый шкаф. Рядом с тетрадью укладывала единственные в доме живые часы, чтобы запахи ложились сообразно с движением времени, а не как попало. Утром вытаскивала тетрадь и закрепляла осевшие за ночь события специальным раствором, чтобы не выдыхались. Хотя с каждым новым читателем они должны были меняться, прямо во время чтения. Смешение запахов. Самый тонкий вид совокупления… Я хотела, чтобы запахи читателей совокуплялись с моими запахами, рождая новые сюжеты. С запахом простыней, впитавших пот и лунный свет. С запахом моей матери — алкоголя, куриных кубиков и вечно сжатых губ. И с мандариновым запахом Агафангела…

Кукла поднялась и медленно, раскачиваясь, прошла по комнате. Старлабу показалось, что при каждом шаге она тихо повторяет: «Ма-ма… Ма-ма…»

— Агафангела… В ту ночь, когда я положила тетрадь в шкаф с запахами монастыря — двумя свечами, перьями, шерстью, обломком доски ковчега, измазанным кровью, — часы вдруг остановились. И запахи легли не так. Легли, не подстраиваясь под тиканье часов. Потому что часы замолчали. Единственные в доме часы, тиканье которых казалось быстрыми ударами плети по содранному мясу спины.

«Ма-ма… Ма…»

Часы остановились, и Агафангел… Все было по-другому! Я так и не овладела им. Десятки птиц вырвались тогда из своих клеток и покрыли его тело крылатой, воркующей массой, их невозможно было отогнать. Я пыталась, он только улыбался, раскинув руки. Пока сама его улыбка не исчезла за этим клекотом. И еще налетали новые птицы, приползали змеи, обвиваясь вокруг его ног, даже черепахи… Скоро он исчез, превратился в огромный живой шар, в котором клубилось все. Только мне там не было места!

Его подбородок был белкой, рыжей и внимательной. Его правое ухо было совой. Его левое ухо было моллюском рапаны, медленно ползущим по голове. Его скулами были скворцы, его правым плечом был выводок голубей, а левым — голова обезьяны. Его бедром была голова волка, его лопатками были крылья ласкового сокола. Его животом были муравьи и бабочки. Его…

Потом болтали, будто я приказала собакам его распять. Это не так. Это был не он, это был какой-то монах, пропахший ладаном и птичьим пометом. Я должна была устроить развлечение для жителей. Разве я виновата, что за две тысячи лет так и не придумали более запоминающегося развлечения для толпы, чем распятие? Мы отловили нескольких монахов; остальных пока заперли в монастыре. На площади организовали столы, фонтаны плевались кока-колой. Аттракционы, американские горки, три комнаты смеха. Нет, даже четыре. Кресты с распятыми монахами приходилось переносить несколько раз — то мешали парковке, то мухи от них летели в кафе. В общем, распятием мало кто интересовался. Только подростки — для них был предусмотрен конкурс, дотянуться копьем с губкой… Губки с уксусом тут же заготовлены, копья. Приз — одежда казненных. Один дотянулся. «Ы-ы!» — запел хор, она его тоже сюда притащила. Один из распятых что-то говорит. Никто ничего не слышит.

На следующий день пошел дождь.

…В огромной луже отражались, расслаиваясь, три распятия. Потоки текли по американским горкам, стекали по кривым зеркалам комнаты смеха. Возле затопленных кафе плавали белые пластиковые стаканчики и раскисшие гамбургеры.

Я не помню, сколько длился дождь.

Запах мандаринов стоял в ноздрях, как долгий крик. Сырость трупными пятнами темнела на стенах моего кабинета; побелка падала с потолка на безвкусный ужин. Мужчины, остававшиеся у меня, жаловались, что ночью на них течет с потолка, и они просыпаются со ртом, полным холодной воды.

Большой канал вышел из берегов, из него вынимали мертвых детей, так и не успевших научиться быть рыбами.

Я стояла у окна, курила и слушала, как мать в соседней комнате катает по полу бутылку.

И тогда мне доложили, что монастырь затопило. Со всеми запертыми монахами и этим деревянным зверинцем.

«Разве он не всплыл?» — спросила я своего заместителя.

Заместитель вытер платком пот. Это был один из тех «подлинных гробализаторов», которые когда-то ворвались на нашу конференцию, призывая облизать «отеческий гроб»… Теперь у него все в порядке: потолстел, полысел, женился на аспирантке. Старший сынок уже в отряде приматов, вундеркинд.

«Разве он не всплыл?» — повторила я.

«Нет, не всплыл. Некому было спустить его со стапелей. Может, только рыбы выплыли. Но мы их отловим».

«Разденься!»

«Что?»

«Я сказала — разденься!»

Побелев, начал стягивать штаны. Отклеивать прилипший к потной рубашке пиджак.

«Хватит».

Стоит в одних трусах, расплывшийся, пахнущий газетами, истерикой, плесенью.

«Сколько у тебя эйдосов?»

«Я освобожден от эйдосографии по состоянию здоровья».

«Извини, я просто хотела посмотреть, как проходит время. Я думаю, стариков следует убивать. В Центре мира не должно быть ни старости, ни болезней».

«Не надо…»

«Хорошо, не сейчас. Иди к своей жене. Кстати, ты в курсе, что она тебе изменяет с одним молодым быком-второгодником?»

Медленно стекают капли по стеклу, тихо покачиваются на дне озера крылья птиц, гривы лошадей…

«Хотя какая разница, — говорю я, лаская его холодную сутулую спину, — если бы этот зоопарк всплыл, то это уже когда-то было, и лодка со зверями, и семитская радуга и семь-сорок на раскисшей после дождя земле… Все это уже было! Но теперь это все осталось на дне озера, и это тоже было, и невидимый город, и какая-то дева… Ничего нового. Закон повторения, мой дорогой голый коллега. Почему ты молчишь?»

«После ночей с тобой я разучился говорить и мыслить», — хрипло отвечает он и резко замолкает — я кусаю ему мочку уха.

«Да, — отвечаю я, освободив ухо. — Но зато ты смог защитить кандидатскую. Ну, не хнычь».

По-дружески потискав его мокрые от страха ягодицы, отпускаю.

Он вылетает из комнаты, забыв про одежду.

Пытаюсь вспомнить, как лежала с ним, молодая и злая, а рядом благоухал шампунем бутафорский гроб. Ничего, кроме запаха, не осталось. Кроме запаха и шершавых губ Агафангела. Его удивленных, красноватых от болезни, глаз: «Разве ты не мальчик?»

Зеленоватое лицо моего зама просунулось в дверь: «Я возьму одежду?» Входит мокрый, с улицы, оставляя на паркете поблескивающие следы. Я достала полотенце. Стала вытирать его жирную спину, сатанея от собственной заботливости.

«И вот что, — сказала я, когда он просовывал ногу в штанину, — надо начать массовую закупку мандаринов. Обоснование придумайте сами. Пусть в городе пахнет мандаринами. Мандаринами!»

Тысячи мандаринов поплыли в Центр мира. За день улицы покрывались слоем кожуры. «Это все ради тебя, Агафангел!» — говорила я, проплывая по темной жиже Большого канала. Я стояла в своем мужском костюме на палубе и махала толпе, которая шелестящей лентой ползла по набережной. Многие в ней в разное время были моими любовниками. Я узнавала их: отполированные страхом лица, пустые зрачки, ампутированная до обрубка речь… Хранили ли они тайну нашей диффузии, яростного обмена молекулами? Хранили?

Вдруг где-то совсем рядом я услышала: «А вы знаете, мне кто-то говорил, что Академик — женщина!» — «Не может быть…»

Вернувшись, бросилась в комнату матери. «Ты? Ты распускаешь обо мне слухи?» Мать сидела в кресле и молчала.

«Ты все время шпионишь, шепчешься со всякими алкашами, ты!»

И она снова промолчала. Первый раз она слушала меня так внимательно, не перебивая. Она была мертва.

Наверное, уже день. Я не заглядывала к ней. И не чувствовала запаха. Это меня особенно поразило, когда я стала трясти ее голову. Я, с моим гениальным носом, не чувствовала запаха тления. Только запах мандаринов.

«Извини, мама, — сказала я, пятясь из комнаты. — Я была все эти дни очень занята… Я хотела подарить тебе кольцо, кольцо желаний. А ты была, как всегда, пьяна. А я не выношу пьяных, мама. Слышишь, я не выношу пьяных!!!»

С потолка на меня сыпались мандарины, катились по полу, мягко били по черепу…

— Ты ведь не хочешь чай? Не надо пить чай. Там плавают эти… Чаинки. Они забиваются в рот, шевелятся. Рот превращается в чайное ситечко… После ухода матери у меня начали исчезать слова. Слова, которые я копила всю жизнь. Которые, как пыльцу, собирала с моих ночных вздрагивающих цветов. Я шарила во рту языком, пытаясь нащупать хоть одно потерянное слово. Ха-ха-ха!

Старлаб очнулся.

Он все еще был в каком-то оцепенении, почти полусне. Лицо куклы было совсем близко, так что были видны железные штыри, которыми приводились в движение губы.

— Последние годы я почти не вылезала из Центра диффузии. У меня воспалились придатки, врачи пугали опухолью… Но только прижимаясь к этим трем отверстиям, я могла удерживать слова. Только так я могла вытягивать слова из моих партнеров по диффузии по ту сторону стены. И клиенты уходили, онемевшие, словно с вырванными зубами или прикушенным до крови языком. «Почему вы не пользуетесь инструментом?» — спрашивали меня другие работницы из смежных отсеков, когда я начинала выть от боли. «Мир полон слов, — отвечала я. — В начале было слово, и несчастны те, кому слова не дано. Несчастны те, у кого рот — лишь могила языка; не утешатся те, чьи губы склеены косноязычием… О, прекрасный, серебристый мир слов!» И снова начинала тихо выть от боли в низу живота. А мои напарницы не могли даже догадаться, что великий Академик, плывущий, как памятник, над толпой, и бестолковая баба, жмущаяся к трем загаженным отверстиям, — это одно и то же, совершенно одно и то же!

В углу комнаты ожили настенные часы, раздался бой. Распахнулась дверца, явилась птица с большеглазым человеческим лицом, запела: «И держала чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее».

Пропев это двенадцать раз, спряталась в часы.

— Не было у меня никакой чаши! — крикнула кукла и показала часам деревянный, выкрашенный в синюю краску язык.

Повернулась к Старлабу. Язык втянулся обратно в рот.

— Уже полночь. А я тебе еще ничего не сказала. Ты ведь мой избранник. Я успела осуществить диффузию со всеми мужчинами Центра мира… Никто уже не приходил ко мне. Ночью я лежала одна, курила до потери сознания, чтобы убить никотином белую лошадь тоски. Или думала о будущем. Не о своем — мое будущее было затянуто облаком опухоли. Я думала о будущем Центра мира. Гадала по Платону, открывая наугад страницы. Прогноз был неутешительный, и я тянулась за новой сигаретой. И тогда я вспомнила об одной разработке, которой когда-то занимались у нас в Академгородке, пока я не навела там порядок. Куклы! Большие говорящие куклы… Утром я уже диктовала письмо. Через полгода с Окраин прибыл первый образец. Образец был мужского рода, ходил, двигал руками, открывал и закрывал рот. В туловище было записывающее устройство: что надиктуешь, то он тебе и скажет. Я стала диктовать. Читала ему вместо сказок на ночь всего Платона, потом диктовала свои мысли, потом целовала его в железный лобик и желала спокойной ночи. С каждым днем наших диктовок выражение его лица делалось все более циничным. Он начал мне отвечать — моими же словами опровергал мои же утверждения. Я кусала губы и даже попробовала его соблазнить. Бесполезно. Вначале он требовал себе афинских юношей, потом просто сбежал. Его видели с медузами, с собаками. Наконец, отловили — рывшегося в какой-то помойке, где он, как утверждал, искал чистые идеи. И тогда я заказала еще одну куклу…

Встала, подошла, раскачиваясь, к дивану. Села. Повернула голову к Старлабу.

— Закончив диктовку, я еще надиктовала ей словесный портрет тысячи мужчин, которые должны будут, по очередности, победить раз в год в конкурсе красоты, на котором выбирают красавцев для стражи. Так уже пятнадцать лет после смерти Академика раз в год я принимаю здесь одного красавца… И в этот раз описание на конкурс совпало с тобой. Помнишь, как два дня назад ты, заблудившись, вошел в зал, когда там шла репетиция? Тебя заметил НС…

(…Внимание! Свет. Я сказал, свет. Если я говорю — свет, значит, свет. То, что вы мне даете, МНС, называется другим словом… МНС, я вас люблю! Помашите нашим финалистам!.. МНС, перестаньте эти ваши цирковые штуки. Вы разобьетесь в вонючую лепешку, и у нас даже не будет осветителя, чтобы ваши похороны прошли прилично… Итак, мы начинаем. Мы начинаем репетицию. Репетиция это тоже ответственно…)

— Репетиция — это тоже очень ответственно, — пробормотал Старлаб.

— Тебе предстоит возглавить охоту на сумасшедших, — сказала кукла, ложась на диван. — Но до этого ты должен побыть со мной. Таков ритуал. Если тебя отталкивает эта моя голова, если она для тебя слишком старая, ты можешь отвинтить ее. Там, в шкафу, посмотри, есть другие…

Старлаб подошел к шкафу, открыл.

На верхней полке стояло несколько женских голов с надписями внизу.

«Монна Лиза», — прочитал он под одной, довольно симпатичной.

— Ты можешь мне вообще не прикручивать никакой головы… Никакой головы… Некоторым нравилось, когда у меня вообще не было головы… Вообще не было… Извини, когда я готовлюсь к диффузии, у меня начинает заедать запись… запись…

Откуда в ней было столько крови?

Искореженная кукла еще раз пошевелилась и замерла. Рядом валялись стенные часы, которыми он нанес удар.

Старлаб осмотрел себя. Нет, пятен на одежде нет.

Вышел. В соседней комнате было пусто. Еще комната.

Здесь он увидел прислужника, заваривавшего чай. Тот сидел, соединив перед собой руки ладонями вверх, и шептал. Заметив Старлаба, выбежал.

В следующей комнате он, наконец, нашел их.

— Вы готовы? — спросил НС. — Вы доставили ей удовольствие?

— Огромное удовольствие.

— А какую голову вы выбрали?

— Монны Лизы.

— Почему-то все выбирают Монну Лизу!

— Вы — предводитель, вождь, — инструктировал его на ходу НС. — Сначала вы отлавливаете сумасшедших…

— Как я узнаю, что это — сумасшедшие?

— Вы их узнаете. И наденьте это кольцо на безымянный палец, кольцо Академика. Оно дает вам право на три желания. Вы можете сказать их в конце сегодняшней стражи. Но только учтите — первое желание может быть выполнено только в течение минуты. Второе — в течение одного часа. Третье — в течение одного дня.

«Первое — в течение минуты. Второе — в течение одного часа. Третье — в течение одного дня», — повторил про себя Старлаб, с хрустом завинчивая кольцо на палец.

— Но запомните, если хоть в одном желании вы проявите слабость…

— Я не проявлю слабости.

Открылась дверь, и холод с улицы царапнул взмокшее лицо. Чьи-то руки срывали с него одежду и натягивали другую — кожаную, черную, едко пахнущую потом, кровью и бензином. С ликующим взвизгом застегивались молнии.

Вот из темноты на него вывалилось зеркало, поддерживаемое чьими-то раболепными пальцами. Он увидел себя — черного, кожаного, с бледным лицом убийцы. Покачнувшись, зеркало отплыло в сторону.

Открылась дверь. «Ум-па-па, ум-па-па», — зашумела музыка. Старлаб сжал губы и шагнул вперед, в пьяную предвесеннюю ночь.

«Сердце красавицы! Склонно к измене!» — разливается над городом масленый тенор, оповещая о начале Стражи красавцев.

Он выходит во двор — огромный, разлинованный на свет и тьму парой слепящих прожекторов. Остальные финалисты конкурса красоты толпятся тут же. Те же черные куртки, железные бляхи, серые породистые глаза с желтой короной вокруг зрачка. Вскинув руку, приветствуют его: «Да здравствует наш вожак! Наша живая статуя!»

Он тоже приветствует их, пожимает руки, хлопает по обтянутым черной кожей плечам. Ребята с лицами ночных богов, с дрожащими крыльями носа и тонкими ядовитыми губами. «Шеф, скажите им наше желание, после стражи поедем оттянуться! У вас же кольцо желаний, шеф, мы же знаем… Вы — наша статуя, шеф, мы вас любим, любим, любим!»

Заметно, что с ребятами уже поработали. Ряд белозубых улыбок, готовых в один момент смениться таким же дружным оскалом.

Где-то рядом загремели мотоциклы.

— Командуйте всем по мотоциклам! — снова вырос за плечом НС. — Вы будете на переднем, с факелом!

— Я никогда не ездил…

— Машины радиоуправляемы, вам ничего не придется делать.

Стая ревущих мотоциклов вылетела на них. И замерла, как по команде, приглашающе тарахтя.

«Сердце красавицы! Склонно к изме-ене! И к перемене!»

— По мотоциклам! — крикнул Старлаб и оглянулся.

В окне второго этажа темнела раскуроченная кукла и махала ему обрубком руки.

— Вперед!!!

Мотоциклы неслись по притихшему от страха и сладострастия городу.

Впереди, с факелом летел Старлаб. За спиной у него шумел черный плащ, лицо скрывала маска. Чуть позади мчалась остальная стая красавцев — с арканами, сетками, крюками. В конце догоняла пара мотороллеров с закрытыми кузовами.

НС не соврал: машина летела сама. Чумной ветер бил по лицу и швырялся плащом, то закручивая его воронкой, то вскидывая, как черное, подсвеченное огнями фар, знамя.

Вот около Центра диффузии в прыгающем пятне света вынырнула и заметалась странная фигура в длинном пальто.

— Ы-ы! — загудела сзади стая, целясь крюками, мотая над головой арканами.

Фигура бросилась в сторону и тут же забилась в аркане. Кто-то уже подхватил ее, извивающуюся и что-то кричащую; ее перебрасывают с рук на руки, пока не закидывают в дребезжащий кузов мотороллера.

Еще одна фигура, даже две. «Ы-ы-ы!» Нелепые горбатые куртки, черные вязаные колпаки, натянутые на лицо. Один подцеплен на крюк, его волочат по земле, чьи-то руки подхватывают его, бьют головой о колено и уже как тряпичную куклу перекидывают дальше. Нелепо взлетают ноги, захлопывается дверца кузова…

«Ы-ы?» Вторая фигура все еще бежит, петляя, шатаясь в пятне света. Жмется к домам, ныряет в проем… Уткнувшись в тупик, выбегает снова. Уворачивается от арканов, визжит. И внезапно падает, дергаясь в сетях…

Старлаб заметил, что главными ловцами были два мотоциклиста, которых первоначально в стае не было. Именно они отлавливали всех — остальные лишь бестолково тыкали крюками и бросали в пустоту арканы. Но разглядеть их лучше Старлаб не мог — не мог долго смотреть назад, обзор заграждал крутящийся плащ, слепил свет фар… И факел — для чего нужен факел, когда все пространство впереди и так простреляно огнями фар?

Новая фигура бежала впереди, потом вдруг упала на колени, пытаясь сорвать с себя идиотскую маску… Обернувшись, Старлаб видел, как ее уже заталкивают в кузов. Постепенно все слилось в один повторяющийся кадр. Нелепая фигура с закрытым лицом, бегущая в желтом пятне. Аркан, крюк, сеть. Конвульсии, кузов…

Сделав вираж, мотоцикл остановился.

Это была та же площадь, с которой они сорвались, гогоча и потрясая крюками, часа два назад. Площадь позади дома-музея — огромная, бессмысленная, с пустой клумбой и парой карикатурных деревьев. Перед домом стояли Ученый секретарь, НС и еще несколько человек с одинаковыми лицами.

Старлаб слез с мотоцикла. Бросил факел в лужу.

— Поохотились? — спросил Ученый секретарь.

Красавцы закивали. Из мотороллеров раздавался нечленораздельный вой.

Старлаб молчал, покручивая кольцо на пальце.

— А вы нас расстроили, Старлаб, — продолжал Ученый секретарь. — Для чего вы испортили куклу? Ведь она просила от вас так немного! Неужели вы не могли быть хоть немного ласковее с ней?

Старлаб сжал губы.

— Вынесите! — крикнул Ученый секретарь.

Из открытой двери музея вышли две фигуры с большим футляром в руках. Футляр дергался и сдавленно стонал. Монна Лиза…

— Теперь вас ожидает смерть, — сказал Ученый секретарь и хлопнул в ладоши.

— Смерть! Смерть! — радостно зашумела за его спиной стая красавцев.

— Впрочем, — поднял руку Ученый секретарь, — вы можете выкупить себе жизнь, ведь у вас есть кольцо. Через минуту вы должны загадывать. Только запомните, никакого вреда вы нам принести не сможете, так что пожелайте себе жизни и верните кольцо в экспозицию.

На площади стало тихо. Только факел все еще шипел в луже, и в кузове мотороллеров кто-то отчаянно бил кулаками о железные стенки.

Ученый секретарь посмотрел на небо и произнес:

— Загадывайте!

Старлаб заметил, как из мотороллеров стали вытаскивать брыкавшихся сумасшедших. На них натягивали какие-то мешки.

— Что же вы молчите? Первое желание, которое может быть исполнено в течение одной минуты. Говорите! Или еще не придумали?

Старлаб улыбнулся и пожал плечами:

— Да нет, придумал.

— Загадай, чтобы тебя помиловали! — зашумели за спиной красавцы. — Ты нам нравишься, босс! Ты крутой, ты куклу убил! А потом загадай — чтобы мы куда-нибудь поехали, расслабились! И чтобы новые мотоциклы нам купили… Чтобы помиловали и отпустили, скажи…

Старлаб поднял руку с кольцом. Голоса замолкли.

— Мое первое желание… Я желаю, чтобы помиловали и отпустили… этих несчастных! Которых отловили во время стражи!

Площадь замерла. На мгновение. Как спиленное дерево, перед тем как рухнуть всей кроной, разбрызгивая листья и ветви. Остановились люди, выгружавшие пойманных из кузовов. Раскрыли рты красавцы. Улыбнулся, побледнев, НС.

Через секунду все это шумело, топало ногами, плевалось. Кто-то сзади резко пнул Старлаба и снова отбежал, всосавшись в толпу.

Наконец, Ученый секретарь поднял руку и шум начал смолкать.

— Что ж, доброта — хроническая болезнь, никогда не знаешь, когда наступит очередное обострение. У вас еще два желания, надеюсь, ими вы распорядитесь лучше. О, Богиня! Сколько раз я говорил — надо обучать людей, как правильно загадывать желания… Они же не умеют даже правильно желать! Их надо обучать этому, прямо со школы!

— Я пожелал, чтобы пленных помиловали и освободили! — повторил Старлаб.

— Да-да… Освободите сумасшедших!

Вот развязали первый мешок, содрали с лица маску и какой-то человек с бородкой, щурясь от прожекторов, начал бестолково размахивать руками: «Мы…

Мы — не Центр мира! Мы самая обычная провинция! Мандариновая, беспросветная провинция!..»

Хромая, поплелся куда-то по площади, продолжая выкрикивать.

Из следующего мешка вывалился человек в помятом белом халате: «Татуська! Сынок, не верь им, они идиота из меня хотели сделать… Я же не идиот, я ж твой отец! Ну помнишь, мы с матерью еще сидели, а ты на нас сквозь стеклышко глядел? А они меня — алкоголиком, а я только для украшения бутылку одну держал, чтобы тоска не жгла… Дай быстро обниму и побегу к твоей матери, может, теперь простит, змея… Дай, обниму!»

Еще кто-то уже обнимал Старлаба, целовал его холодные щеки, гладил по спине. Вот к нему подбежала женщина с полотенцем на голове и заплевалась горячим шепотом: «Спасибо, они меня окружали, все время окружали, а я спряталась под диван и восемь лет под диваном лежала, отстреливалась, а все оттого, что я в конкурсе красоты победила, я же красивая? Красивая я, да? Я красивая? Я же красивая, ну скажи!»

«Красивая, очень красивая», — кивал Старлаб, и женщина начинала танцевать и кружиться под обжигающим светом прожекторов.

Какие-то два парня целовали ему руки (он пытался отдернуть), повторяя что-то непонятное: «Да вознаградит тебя Аллах, да поможет тебе Аллах!» Вот из мешка, который дольше всего развязывали, вывалился парень в черной шапочке и поднял счастливое уродливое лицо: «Привет, профессор!» Гримасничая, Обезьяна попытался подняться, потом снова сел: «Не могу подойти, профессор… Меня били…» Старлаб хотел что-то крикнуть, но Обезьяну уже смыло толпой.

— Второе желание!

Площадь стихла.

— Запомните, — продолжал Ученый секретарь, — оно может быть выполнено только в течение часа! Впрочем, для того чтобы помиловать вас, часа вполне достаточно. Итак…

Старлаб сделал шаг вперед.

— Я желаю, чтобы сюда… чтобы здесь на один час собрали всех жителей Центра мира. И людей, и… так называемых животных!

И снова огромная подушка тишины придавила площадь.

— И одноклеточных? — тихо переспросил кто-то.

— И одноклеточных! — крикнул Старлаб. — И рыб, и птиц, и медуз… Всех!

Когда крики стали стихать, вперед вышел НС. Поблескивая пиджаком, он шел через площадь. Летящим сценическим шагом, улыбаясь, нервно сжимая в руке мандарин.

Подошел к Старлабу. Тихо спросил:

— Это ведь была шутка?

Старлаб помотал головой.

— Скажи, ты просто хотел порепетировать. Это была репетиция второго желания. Репетиция — это тоже очень ответственно! Скажи, ведь ты хочешь жить? Ты хочешь жить?!

— Да, я хочу жить, — медленно сказал Старлаб. — Жить, а не…

— И для этого тебе нужна сейчас эта толпа? Нет, я тебя понимаю. Я сам люблю, когда полный зал, огни, аплодисменты… Но ведь это не та публика, пойми! Она не оценит, она будет зевать, ведь сейчас еще ночь. Хорошо, если тебе нужна публика, мы обеспечим — профессиональную, полученную путем многолетней селекции, гибридизации публику. С развитыми хлопательными инстинктами, с натренированными улыбками — могут улыбаться часами! Хлопать — сутками, никаких кровоизлияний! Мы обеспечим! Причем это не будет засчитано как второе желание, это, так сказать, подарок от фирмы. Ну что, публику, а?

— Для чего?

— Ну, ты же догадался! Ты же уже обо всем догадался! О Богиня, как я за тебя рад! Как будто это я сам… Как вы обо всем догадались, с публикой… С музыкой… Музыку!

Заиграла музыка. Медленная, щемящая.

— О чем я должен был догадаться? — спросил Старлаб.

— Догадался, догадался! — махал руками НС.

И повернувшись к Ученому секретарю и двум фигурам, державшим футляр с куклой, о которой все уже забыли, крикнул:

— Откройте! Раз, два, тр-р-р…

— …ри!!!

Из футляра на ледяной асфальт вышла женщина в белой тоге, украшенной розами. Золотистые волосы были забраны вверх и украшены диадемой; полные губы слегка полуоткрыты. Она сделала несколько мягких движений под музыку, которая зазвучала громче. Прожектора погасли и первые лучи рассвета рассыпались по ее тоге, омыли кисти рук, лицо. Кружась и приседая в танце, она приближалась к Старлабу.

— Тварь… — пробормотал Старлаб.

Она обвила руками его шею и прижалась к губам.

— Любимый, я так рада… Мне было так плохо без тебя, так плохо. Думала, уже не увижу тебя. Но теперь все позади, мы ведь будем вместе, да? Ты теперь победитель, я так горжусь, я просто схожу с ума… Почему ты меня не обнимаешь?

Он обнял ее, а она все водила своими губами по его щекам, подбородку, шее. Ее слезы остывали на его щеках, ее тепло проникало сквозь кожаную куртку… Он целовал ее, и его губы пропадали в ее волосах, складках тоги, в ее дрожащих пальцах.

— Как я счастлива! — шептала она. — Мы будем жить с тобой в маленьком доме с камином и черепичной крышей. Когда пойдет дождь, мы будем слушать, как капли, обгоняя друг друга, бегут вниз по стеклу. А зимой будем любоваться кружением снега, поправлять каминными щипцами дрова в камине и читать друг другу Платона… И так — до старости. Сейчас ведь будет свадьба, да?

— Нет, — он оторвался от нее, сделав резкий шаг назад. Площадь, только что расплывшаяся, снова сгустилась, наполнилась ухмыляющимися серыми лицами.

— Нет, Тварь. Прости…

Поднеся ладони рупором ко рту, крикнул:

— Я повторяю свое второе желание! Я желаю, чтобы на эту площадь собрали всех обитателей Центра мира!

И отвернулся, чтобы не видеть онемевшего лица Твари. Не видеть, как она срывает с головы диадему, как обрывает белые розы с шелковой тоги. Как падает и начинает биться в судорогах на холодном асфальте площади. И как через минуту ее уже затаптывает хлынувшая со всех концов города…

Тысячи голов выросли на площади, качаясь, наплывая друг на друга, смеясь и ругаясь. Люди смешались с рыбами, насекомыми; пищали инфузории, испуганно лаяли собаки… «Не давите мне на панцирь!» — «А вы мне хвост оттоптали, вот и молчите теперь!» — «Ой, успокойтесь, а! Идите себе в канал и радуйтесь там…» — «Сами вы радуйтесь» — «Крыло! Крыло! Отдайте крыло!» — «Да подавитесь вы вашим крылом!» — «Ой, а кто это, кто это с повязками на глазах?» — «Тише, это медузы!» — «Ой, здесь же дети! Пусть идут на другую площадь, скажите и-и-им, чтоб кати-и-лись!» — «Как вы со мной разговариваете! Я человек… Сейчас Удостоверение человека покажу!»

Старлаб стоял над этим беспокойным и самозабвенно хамящим морем. На балконе второго этажа дома-музея; рядом, помешивая ложечкой в чашке, темнел Ученый секретарь. С другой стороны был НС; он с каким-то восторгом пожирал глазами площадь. Потом придвинулся к Старлабу и, словно пытаясь влезть в его ухо, заговорил:

— Вы думаете, я вас не понимаю? Я вас понимаю. Я вас отлично понимаю. Думаете, мне не тяжело каждый день торчать на сцене, ломаться перед этим быдлом? И мне тяжело. Если бы я не занимался аутотренингом, если бы не приучил себя к этим регулярным линькам, очищению всего организма… Да я бы уже с ума сошел! Разве эта жизнь? Уши, оглохшие от аплодисментов. Глаза, ослепшие от софитов. Кожа, постаревшая от грима… И, думаете, хотя бы кто-то наверху, в ВАКе или Секретариате сказал мне спасибо? Ну хотя бы раз? Одно маленькое, крохотное спасибо? Да во время прошлой линьки они меня чуть не…

НС бросил взгляд на Секретаря и, почти впившись в ухо Старлаба, зашептал:

— Они хотели избавиться от меня. Они боятся мыслящих людей. Им нужны марионетки, как наш Секретарь. Но именно поэтому я прошу: сохраните себе жизнь. Сохраните жизнь, и мы будем вдвоем разлагать систему. Служить ей и разлагать ее своим внутренним несогласием. Служить и разлагать. Прославлять и разрушать. Целовать ей ноги и гадить на ее макушку! Целовать и гадить! Что может быть увлекательнее, а? А потом…

НС продолжал говорить, теребя Старлаба за локоть, но его слова уже растворились в гуле, который, как пар из котла, клубился над толпой.

Наконец, площадь заполнилась и замерла. Железная рыба микрофона ткнулась откуда-то из-за спины в ладонь Старлаба. Он сжал ее и поднес к лицу.

— Здравствуйте.

Площадь молчала. Никто не кивнул на приветствие. Никто не помахал рукой.

— Здравствуйте!

Площадь покачнулась и расплылась в глазах Старлаба; он чувствовал только скользкий от пота микрофон. Закрыв глаза, он начал:

— Жил-был Старлаб…

9

На протяжении всего его рассказа площадь не проронила ни звука.

Только ветер, окончательно весенний ветер, налетал на Старлаба, вздувая куполом плащ за спиной. Плащ, казавшийся ночью черным, теперь наливался утренней синевой.

— …И тогда он рассказал им свою жизнь и объявил последнее, третье желание.

Тишина.

Только Ученый секретарь продолжал помешивать ложечкой в пустой чашке.

— Мое третье желание! Чтобы все снова стали людьми… хотя бы на один день!

Тишина.

Только голос НСа, где-то возле самого уха:

— Вы что… У нас же нет на это ресурсов! Мы не можем всех сделать людьми!

Старлаб не стал оборачиваться в его сторону и спокойно произнес:

— Повторяю, мое третье желание…

Он бежал, задыхаясь, по раскисшему снегу. В лужах вспыхивало солнце и жалило мозг. Он чувствовал дыхание погони за спиной. Иногда ему казалось, что он оторвался; тогда он останавливался и дышал, пытаясь сморгнуть с глаз черные пульсирующие комки.

Когда после его третьего желания площадь вскипела и выплеснулась в город, ему удалось спрыгнуть с балкона и раствориться ненадолго в толпе. Но его уже узнавали. Кто-то пытался его обнять, но Старлаб уже сгибался от резкого удара в пах… Даже не успел разглядеть, кто бил. С него сорвали плащ. «Это даже хорошо, — думал Старлаб, разгибаясь. — Без плаща узнавать будут меньше». И снова отпрянул — к лицу, сияя малиновыми ногтями, протискивалась рука: «Я мать троих детей! Я тебе, как мать троих детей, глаза выцарапаю!» К счастью, их раскидало людским потоком; кто-то помог Старлабу подняться, несколько рук подхватили его и вынесли с площади: «Беги, Агафангел…» «Я не Агафангел», — успел пробормотать Старлаб, но тут он увидел совсем недалеко Ученого секретаря, показывающего на него, и бросился бежать. За спиной застучали тяжелые подошвы погони.

Для чего он бежал? Он думал об этом, останавливаясь, опираясь ладонью о мокрые торцы домов, дыша. «Найти Тварь… Объяснить ей все! Все объяснить, она поймет. Вырваться из этого города, с ней. С ней и с Обезьяной! Где их найти…» И снова слышал нарастающие голоса, и бросался в переулки, где шумели потоки талой воды…

Он остановился. Огляделся. Солнце било в лицо, зависнув над бывшей обсерваторией. Рядом на снегу темнел клок собачьей шерсти. Старлаб поднял. Шерстинки слиплись, на пальцах оставались песчинки засохшей крови.

Они стояли рядом, две огромные собаки со свинцовыми дубинками.

Старлаб вскочил и тут же рухнул от удара на снег.

Отплевывая побежавшую кровь, улыбнулся:

— Вы же теперь люди… Вы же теперь снова — люди!

Их лица, расплываясь в слезах боли, приблизились.

— Да, сегодня мы люди… — хрипло сказало лицо с гнойным, обросшим щетиной, ртом. — Но нам не выдадут «Удостоверения человека», не дадут научного звания… Нам не дадут квартир, мы так и будем торговать сигаретами или рыться в помойках. Зачем быть людьми, когда тебе не дают ничего, что полагается человеку?

— Почему вам должны все давать… — он попытался подняться. — Сегодня вы могли все взять сами!

— Взять? А кто нам даст взять? Пусть сначала дадут, тогда и возьмем!

Удар. Старлаб снова упал лицом в снег. Новый удар пришелся по спине — он слышал, как хрустнули его кости… Из темноты возникло лицо Твари. И исчезло.

— Агафангел… — прошептал Старлаб.

— Что — Агафангел? Что — Агафангел? Агафангелу мы поклоняемся во время нашей стражи. А сейчас — извини!

— Я хочу жить, — неожиданно тихо и ясно проговорил Старлаб, чувствуя, как боль отступает.

— Жить! — засмеялись наверху. — Да ты знаешь, что нам за твою жизнь обещали? Сказать? Две контрамарки на Конкурс красоты! Нет, ты приколись: на Конкурс красоты!

«Можно приступать к катапультированию», — сказал он себе и улыбнулся. Удары стихли, тело лежало как нельзя удобней: раскинув руки, раскрыв рот.

Пошевелил пальцами внутри своих прежних пальцев, теперь похожих на холодные перчатки. Аккуратно вылез из них. Медленно вытащил вначале правую, потом левую ногу из своих прежних, всегда немного жавших ему ног… Вытянул голову из круглой костяной каски. Теперь он был в позе эмбриона, сосредотачиваясь для последнего рывка. Обхватив рукой легкие, просунул голову в горло; наконец, скользнув пальцами по высыхающему нёбу, ухватился за верхние резцы…

Выдернув изо рта левую ногу, огляделся. Собаки, чавкая по снегу, уходили.

Тело лежало все в той же кожаной куртке, в какую его нарядили перед стражей красавцев. Только кольцо было снято собаками. Но он уже не жалел о нем.

Вот дрогнули, рассыпая капли, еловые ветви, и две странные фигуры бросились к телу и стали его трясти, заглядывать в неподвижные глаза…

Потом одна фигура поднялась, окинула мутным взглядом капающий и тающий городской парк. И сделала странный жест: сложив три пальца правой руки, коснулась ими своего нахмуренного лба, потом одного плеча, потом другого…

А второй сказал: «Бисмилло рахмони рахим…» — тоже что-то непонятное. И добавил: «Так я и не успел его отблагодарить за то, что он двух моих братьев приказал помиловать, от смерти спас, от позора! Ничего, мои за него отомстят! Сегодня же отомстят!»

«Не нужно этого», — сказал первый.

«Я сам знаю, что нам нужно! Пока вы там у себя будете в воде сидеть и молиться…» — сверкнул глазами второй. Потом, спокойнее и тише, спросил: «Ну что, к себе его возьмете?»

Первый кивнул.

«Что ж, правильно, — согласился второй. — Давай, помогу донести до озера…»

Они взяли тело и понесли куда-то. А он, проводив их долгим взглядом, шагнул в траву, которая прямо на глазах била зелеными фонтанами из-под снега.

Старлаб шел по лугу; трава обтекала его, брызгая в лицо и в грудь насекомыми. Над головой в замедленном брачном полете кружили два облака.

Старлаб шел, отгоняя жуков и цикад.

«А все-таки любовь — единственный выход». И вытянул руку, чтобы потрогать ветер. Ветер оказался плотным и шершавым, как сама трава. Если сощуриться, можно было увидеть тело ветра, удлиненное с севера на запад. Внутри этого тела тоже шла жизнь, и эта жизнь была похожа на беличье колесо, вращающее само себя.

Отодвинув ветви, Старлаб заметил в конце аллеи что-то белое и светящееся.

И, улыбнувшись, деловито зашагал туда.

…и, в целом, под контролем, — говорил НС, подвигая тарелку с пирожными.

День прошел напряженно, но без ожидавшихся потрясений.

Несколько хулиганских нападений на отдел выдачи «удостоверений человека». Несколько незаконных попыток вселиться в академическое общежитие. Попытка поджога Центра диффузии, закончившаяся самосожжением самого поджигателя — благодаря своевременным мерам администрации. Несколько погромов в магазинах. Пара невыходов на Первую стражу среди персонала медуз; еще несколько — среди собак… Что еще?

— Да вроде ничего, — пальцы НСа с пирожным зависли возле рапортующего рта. — Большая часть животных продемонстрировала сознательность. Черви ползали, рыбы плавали. Птицы летали. Я имею в виду большинство. Так что мы напрасно боялись: этот день только сплотил жителей Центра мира, только лишний раз продемонстрировал неизменность и правильность его устройства!

Договорив, НС отправил, наконец, пирожное в рот. Они сидели на диване в Доме-музее и пили чай.

— Да, я уже доложил наверх, — небрежно бросил Ученый секретарь. — Там нас полностью поддержали. — И замолчал, как человек, знающий цену своему вранью и не собирающийся растрачивать его больше, чем необходимо.

Тем более что и НС отлично знал, что эти «верхи» состоят из нескольких благоухающих маразмом членкоров — когда-то любовников Академика, а теперь пишущих бесконечные мемуары, жалобы и учебники по философии… Еще пара энергичных завлабов, занимающихся импортом мандаринов. Еще несколько мужчин с испуганными глазами. Их функция в Академии вообще была самой простой — все время чего-то бояться и бормотать, быстро перебирая бумаги.

— Насколько она снова доказала свою гениальность! — Ученый секретарь торжественно посмотрел на фотографию Академика, висевшую над диваном.

Сняв ее, подышал на стекло, достал носовой платок и стал нежно протирать.

— Ведь она предвидела и это, — говорил Секретарь, работая платком. — Она понимала, что лучший способ сохранять стабильность — это один раз устроить что-то вроде дня непослушания. Объявить всех людьми, устроить свободные выборы или еще какую-нибудь глупость. Я бы даже предложил организовывать такой день раз в году.

— Лучше раз в три года, — быстро вставил НС, вспомнив сегодняшний поджог Центра диффузии и запах горелого мяса. — Или даже в пять лет.

— Но как она все предвидела! — Ученый секретарь повертел портрет и, оставшись довольным, повесил на место. — Она подробно описала для своей куклы именно такого жениха, который смог все это… сегодня… Я это понял, когда он раскурочил куклу — сразу вспомнил, как покойная сама несколько раз пыталась сделать то же самое… Мы не давали. Все-таки кукла — один из столпов нашего государства. Теперь ее, конечно, в ремонт — опять расходы. Где, кстати, этот Старлаб?

— Убит, как вы и распорядились.

Ученый секретарь задумчиво посмотрел в чашку с остатками чая. Взболтал ее.

— Я? Я распоряжался? Разве мог я распорядиться убить? Вы что-то путаете.

Я — простой ученый секретарь…

— А я — простой научный сотрудник, — ответил НС.

Чашка Ученого секретаря клацнула о блюдце.

— Что ж, он миссию выполнил. Мог бы поэкономнее распорядиться желаниями! — И откинулся на спинку дивана. — Женщина она, конечно, была гениальная…

НС проглотил колючий зевок. Целый день и полночи на ногах. Сидеть здесь до утра под журчание мемуарных ручейков, которыми истекал разомлевший Секретарь, было невыносимо. Но уважительная причина встать и уйти все никак не находилась.

— …а уж как мы с ней намучились, в ее последний год, — шелестел Ученый секретарь, похлопывая ладонью по диванной подушке. — Пятнадцать попыток суицида, рекорд! Все пыталась с собой покончить, непоседа такая! Я тогда молодым был, только после конкурса юниоров, вот так же ей чай заваривал…

Приоткрыв крышечку, заглянул в чайник.

— Чая-то нет! Эй, животное! Завари нам еще чаю!

— Слушаюсь, хозяин, — донеслось из соседней комнаты.

— Да, я тогда ее несколько раз, то из петли, то из ванной… — тянул Секретарь. — Все звала своего Агафангела. И все у нее ничего не получалось. То петля порвется, то воду горячую отключат. То вместо снотворного таких таблеток наглотается, что…

Воспоминание о таблетках вызвало у Секретаря приступ веселья.

— Это мы ей снотворное поменяли! А один раз к озеру побежала, топиться. Шофера отпустила — и в воду. Камень на шею. А мы из кустов наблюдение ведем — камень первый всплывает и ее, как спасательный круг, вытягивает. А она воет: «Все это уже бы-ы-ло»…

От смеха Секретарь закашлялся и сам себя ласково похлопал по спине.

— Это какое озеро? — сухо посмотрел на него НС. — То самое?

— То самое, — кивнул Секретарь, так же резко переходя от смеха к серьезности. — Давно, конечно, им заняться надо.

— Говорят, когда оно мелеет, из воды крест торчит. Чистенький такой, блестящий. Как будто кто его снизу золотит. И насчет гула колокольного тоже информация поступала.

— Да, — кивнул Секретарь. — Надо этим озерком заняться вплотную. Прочистить дно, все такое… Эй, да когда он нам чай принесет, черномазый? Я его до человека дотянул, а так и не смог из него все эти восточные замашки выбить… Ты несешь нам чай?!

— Несу, несу, хозяин! — послышалось из соседней комнаты.

…Поглядывая на дверь, прислужник быстро достал таблетку и бросил в чайник. Таблетка зашипела, стала растворяться; он резко закрыл крышку. Вытер пот над густыми бровями. Поднял поднос с чайником и, стараясь унять дрожь в руках, понес в комнату.

— Завтра же этим озером и займемся, — размахивал руками Секретарь. — Ну куда вы, НС, а чайку на дорожку? Ну, вот и отлично! Вот как раз и чаек…

— Со святыми упокой…

Медленно и тягуче шло отпевание.

В какой-то момент дверь отворилась, и в притвор влетело несколько птиц, расплодившихся в последнее время. Покружив, расселись на царских вратах. Один из монахов строго посмотрел на птиц. Из всех животных на отпевание допускали только двух волков, которые сидели неподвижно всю службу, склонив лобастые головы, и одну овцу, которая бесшумно ходила по притвору…

— …раба Божьего Старлаба…

Потрескивали свечи, бросая на тело Старлаба дрожащий отсвет. В окнах синела вода и покачивалась тина.

— Ты с сестрой Тварью-то говорил? — тихо спросил один монах другого, показывая глазами на бледное женское лицо возле гроба. — Все-таки совсем она у нас новая. Вчера еле-еле откачали…

Второй монах кивнул.

— Вы, сестра, сами все для себя решить должны, — говорил он ей через несколько минут в небольшой келье. — Место у нас тут не самое удобное. Сами видите — дно озера. Хорошо хоть молитвами воду удерживаем, чтобы в помещения не просачивалась. Но сырость, сырость… Отец настоятель вот уже сколько лет от ревматизма хворает. И еда у нас, знаете… Мы, конечно, не жалуемся, потому что сами не знаем, откуда эта еда приходит. Пока на прежних монастырских запасах живем, а они-то должны были давно кончиться. Так что не знаю, сестра, вы сами должны решение принять. Если что, мы вас — р-раз — и на поверхность поднимем, у нас приспособление есть, наш диакон, кандидат технических наук, разработал… Ну да вот вы и дрожите…

Тварь, уже не в белой тоге, которую она разорвала в то утро, а в сером платье и пуховом платке, мелко тряслась. На предложение монаха резко помотала головой:

— Нет, нет, я уже решила. Прошу, не прогоняйте… Я с ним поклялась рядом быть, и вам помогать тут буду. Вы же святой…

— Ну какой уж святой, тоже скажете… — монах улыбнулся. — Я-то сам в монастырь незадолго до Погружения попал, а до этого в обсерватории работал, звезды наблюдал… А потом, когда ни науки не стало, ни веры, и пришел сюда. Наши целыми лабораториями тогда в монастырь уходили. Так что смотрите сами. И потом… — Монах откашлялся в кулак. — …обитель у нас все-таки мужская…

— Но если у вас разные животные уживаются друг с другом и с людьми, то…

— …то и мы, дай Бог, уживемся, — закончил за нее монах и поднялся. — Покреститесь. Имя новое получите, «Тварь» больно неуклюже звучит. Хотя, все мы твари Божьи. Идемте, сейчас отец настоятель будет говорить.

— Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! — Отец-настоятель оглядел бледные от многолетней жизни под водой лица братии и продолжил чтение: — Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук; но теперь — ваше время и власть тьмы. — Монахи молчали. Приторно и душно пахли лилии, непонятно откуда взявшиеся в подводном монастыре. Всхлипывала Тварь. — Который год клубится и властвует тьма. Который год людей заставляют подражать животным, червям, насекомым. Который год распродают остатки того, что еще не распродано, закупая взамен приспособления для новых своих конкурсов или бесконечные мандарины — это вместо того, чтобы выращивать сады, поднимать гниющие, брошенные деревни… Который год людей оглупляют, внушая, что они — Центр мира, в то время как они — его окраина, что они победители, тогда как они — хуже побежденных… Отнимают детей у матерей, дрессируя их, как животных; отрывают мужей у жен, изобретя вместо любви — «диффузию», а попросту — обычный блуд! Многое могу сказать, братья мои… — Заметив лицо Твари, добавил: —…и сестры! Но хотел бы напомнить вам одно из слов отца Агафангела… Вы все помните эти слова. Перед тем утром, когда язычница со сворою бандитов, изображавших собою собак, ворвалась в нашу обитель, мы все спросили отца Агафангела: когда окончится власть тьмы? И вы помните его ответ: «Когда трое из тех, кто победит в их конкурсах красоты, принесут себя в добровольную жертву…» Братья и сестра наша Тварь! Новопреставленный раб Божий первым принес себя в добровольную жертву. Двадцать лет мы дожидались этой жертвы… Сколько ждать еще две — не знаем, но будем молиться. Горячо и искренне молиться о конце власти тьмы! О начале царства света…

В огромных окнах, медленно покачиваясь, проплывала стая серебристых рыб.

Солнце подожгло снег, и он плавился так, что болели глаза, и приступы счастья, будто приступы дурноты, проносились по телу.

Обезьяна протер слезящиеся глаза и посмотрел вдаль.

Белое тающее поле легло до самого горизонта, где-то уже пробивались пятна весенней земли. Облака, отчетливые, как едва тронутый резцом мрамор, белели в небе. Само небо казалось таким безбрежным, что у Обезьяны сладко загудело в голове.

Над полем пролетело маленькое существо с крыльями и что-то прокричало. Обезьяна догадался: это, наверное, ПТИЦА. Он уже встречал несколько таких ПТИЦ за последние пару дней. Он хотел с ними поближе познакомиться, но каждый раз, когда он протягивал к ним руку, существа улетали.

Пролетев над полем, птица исчезла. Растворилась в пространстве, как теплая пушистая капля. Чтобы потом, сконденсировавшись, снова слететь с ветвей и прошуметь у самого уха.

Обезьяна спустился с пригорка и остановился. Сощурился. Вдали темнели какие-то здания, которые он вначале принял за деревья. Наверное, это и были Окраины мира, к которым он шел уже несколько дней. Вначале хромая, потом все быстрее и свободнее.

Подошел вплотную к полю. Это было уже третье минное поле.

Два других он прошел, нервно шевеля ноздрями, вдыхая воздух с примесью металла. Чем больше он отдалялся от Центра мира, тем слабее становилось обоняние. Даже свежий запах умирающего снега как-то потускнел; даже запах мокрой земли уже не царапал ноздри, а лишь слегка щекотал. Запах металла и взрывчатки вообще почти не прочитывался. Только где-то в серых водах подсознания — быстрой тревожной тенью.

Обезьяна вдохнул воздух поглубже и покатал его немного в носоглотке. Да, кажется, вот первая мина…

Он быстро заглатывал остатки провизии, прихваченной в день побега в одном из разгромленных магазинов. «В конце концов, — думал Обезьяна, — Старлаб там меня уже заждался, а сверхчеловек не должен заставлять своего друга ждать…»

В том, что Старлаб уже где-то на Окраинах мира, Обезьяна был уверен. В последний раз он видел его уходящим от погони. Стал кричать, чтобы бежать вместе, но Старлаб его не услышал. «Теперь сидит уже где-то на Окраинах, мандарины жрет», — даже с какой-то обидой подумал Обезьяна, дожевывая хлеб.

В том, что он, Обезьяна, стал сверхчеловеком, он тоже не сомневался. Как еще объяснить это пылающее, не угасающее ни на секунду ощущение свободы? Этот радостный воздух, которого он не чувствовал раньше? И главное… Исчезло чувство, что ты стоишь на огромной, загаженной эволюционной лестнице и напирающая толпа существ пытается сбросить тебя вниз. Теперь только бы дойти до Окраин. А там как-нибудь все устроится.

«Открою там курсы, как из обезьяны сразу сделаться сверхчеловеком», — сказал Обезьяна и улыбнулся. Потом еще раз принюхался. Запах мин пробивался едва-едва, но уловить его все-таки можно. Он пройдет это поле. Он должен пройти это поле.

Крылатое существо снова мелькнуло над полем, уже не одно, а маленькой шумной группой. Обезьяна помахал им: «ПТИЦЫ, я знаю, как вас зовут! Вы — ВО-РО-БЬИ!»

Придуманное им только что слово так ему понравилось, что он засмеялся, еще раз посмотрел в слепящее синее небо и сделал шаг вперед.

декабрь 2006 — июнь 2007

Ташкент

Content

Сухбат Афлатуни
КОНКУРС КРАСОТЫ
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9