Юрий Серов

Главные вещи

Снег

Стюардесса предложила мясо или рыбу.

В салоне самолёта оживленно ужинали, распаковывая масло и кусочки хлеба. Передо мной появилась пластиковая коробочка с выбранным блюдом, чашка чая и влажная салфетка, чтобы освежить руки.

Я отхлебнул из чашки, согревая желудок, и приступил. Вокруг шумели десятки пассажиров, но дискомфорта не создавалось. В Москве все давно научились не замечать посторонних. Шумит под окнами молодежь, бренчит в ночи гитара и мешает уснуть – встань и закрой окно. Оппозиция собралась на митинг – сделай вид, что не видишь бурлящей, недовольной властью толпы и проходи мимо. Затевается пьяная драка у метро – стеклянными глазами в пол и по стеночке, по стеночке. Не замечай никого, центр Вселенной – ты.

Ужин прекратился. Контейнеры и чашки забрали, пассажиры насытились и напились, откинулись на кресла. Уткнулись – кто в ноутбуки, кто в планшеты, кто в газеты, кто закрыл глаза и отдыхает. Я у иллюминатора, подо мной непроглядная тьма. Час как вылетели из столицы, плотность городов уменьшилась, и огни селений встречаются редко. Страна огромна, а что делать с землей, мы не знаем.

Отыскал в спинке кресла автомобильный журнал, начал читать, но мешались мысли, и я предпочел разглядывать картинки. Листал страницу за страницей, размышляя о родителях, о работе, о выбранных машинах. Думы громоздились одна на одну, образовывали кашу, и сон, обняв коварными мягкими лапками, убаюкал меня, унёс во владения Морфея.

Разбудил пилот, бодрым голосом сообщая, что через двадцать минут самолёт приземлится в аэропорту Нового Уральска. Я размял виски, поднял упавший на пол журнал, спрятал в сумку. Пассажиры выглядели возбуждёнными, лётчик наматывал круги, сжигая топливо, а мне никак не удавалось прийти в себя. Не люблю спать ни днём, ни вечером: после сна ходишь варёный и ночью вертишься с боку на бок. Ничего хорошего. Вот и сейчас состояние, будто на голову примерили колокол и от души врезали по нему кувалдой. Процессор мозга шумит и отдается эхом в ушах.

Объявили посадку. Самолёт устремился вниз, паника захватила живот и активизировала нервные клетки. Люди замерли в ожидании толчка о землю, шасси коснулось асфальта, самолёт тряхнуло, и он понесся по полосе, завибрировал, останавливая набранную скорость. Я потёр вспотевшие ладошки и выдохнул. С детства боюсь высоты, но полтора суток в душном поезде с пьяными дембелями или ребятами бандитского типа не украшают железные дороги. В России умеют бороться с фобиями.

В аэропорту сообщили о прибытии московского рейса. Родина встречала крепким тридцатиградусным морозом, под ногами хрустел снег, а лицо, привыкшее к умеренному климату, с непривычки щипало и покалывало. Я прошёл до выхода, неся сумку с биркой «ручная кладь», и так как багаж не сдавал, через минуту оказался на улице. Вот он, Новый Уральск, город, где я родился, вырос и научился жить. Город, который я покинул, но всё равно люблю.

У стоянки такси я увидел отца. Высокий статный офицер, не теряющий военного шарма и в гражданской одежде, папа стоял, облокотившись на крышу автомобиля, и курил. Заметив меня, махнул рукой. Обнялись, хлопая друг друга по спине: в сорок шесть старший был в прекрасной форме, обладал недюжинной силой, тренируясь и бегая по утрам, и мои позвонки хрустнули, отдавая дань богатырским мускулам. Душа трепетала. Вдыхая запах отцовского одеколона, я осознавал, что и вправду вернулся. Не в Москве, не в Санкт-Петербурге, и не в Казани, я – дома.

– Вот и приехал, – сказал я.

Как чертовски уютны маленькие города. Главный проспект, широкий, яркий от неоновых вывесок и фонарей, словно жёлтое сердце, от которого отходят сотни артерий-улочек: полутёмных, с серыми панельными домами в пять и девять этажей. На проспект выходят те, кто живёт за сердцем, они шагают по асфальту, щурясь с непривычки от огней, показывают, что тоже являются частью системы и рано ещё их списывать со счетов. Правительство видит в нас мусор, и я, ребята, с вашей свалки.

Уральск не изменился за последние два года. Не прибавилось новостроек и торговых центров, не видно магазинов и бутиков. Но на Комсомольской площади, рядом с театром Драмы и памятником Ленину возвышается высокое здание российского банка. Будто прыщ на лице, оно уродует красивое лицо города. Сегодня появился банк, завтра построят автосалон, послезавтра привезут инвесторов: всё для того, чтобы потребитель насытился и выложил денег в бюджет. Для меня, человека, в детстве бегающего в крохотный ларёк за хлебом, это дико и совестно, я стыжусь и не узнаю родного края. Всё напоминает Москву, муравейник, поглощающий людей пачками и выплёвывающий за борт.

Таксист мчал по разбитым дорогам. Президент приезжал давно, губернатора возили по центру, так что асфальт не ремонтировали добрые лет десять. Подвеска тольяттинской «Калины» отстукивала по колдобинам и рытвинам, стонала о тяжёлой доле автопрома, а я, вытянув ноги по мере возможности, отдыхал после полёта. Отец сидел позади, улыбался, не в силах спрятать суровый нрав в момент приезда сына, а дома ждала мама и накрытый стол. Горячий харчо с луком и чесноком, сваренный из отборной говядины, любимые пельмени, мешок конфет, купленных к Рождеству, и самовар с водой, набранной из родника. Мама знала, что готовить для кровинки, а я предвкушал кулинарные изыски, несмотря на лёгкий перекус в самолёте. Ради такого ужина стоило преодолеть две тысячи километров; да я бы, честно, вытерпел и четыре, и пять, лишь бы похвалить старания хозяйки и откинуться с полным животом на стул. Для матери нет лучшей благодарности, чем сытый и довольный сын на кухне. И не страшно, что его не было так долго, сейчас – он за столом, и эти минуты милы и радостны.

Я моргнул, сбрасывая наваждение. Отец рассказывал о деде: старик, седина в бороду, бес в ребро, встречался с женщиной пятидесяти лет и не замечал почтенного возраста. Порхал бабочкой за «молодухой», ухаживал и дарил подарки. Я представил деда в костюме, наглаженного и причёсанного, при параде, невольно засмеялся, а в душе порадовался. Если я доживу до семидесяти, хватит ли у меня сил приударить за дамой, или я буду напоминать разваленный диван?

А в следующий миг навеяла грусть. Какой я глупец, если радуюсь за чужую женщину. Три года, как не стало бабушки, а дед позабыл о горе и поёт дифирамбы, выбросив золотую свадьбу за борт. А как же обещание чтить память о браке и второй половине, выбранной в далёком послевоенном времени? Выходит, всё пустота и наши слова теряются в памяти? Или мы сами их теряем? Нет, я бы себе такого не позволил. Помню, у друга Сергея умерла бабушка: мыла окна, поскользнулась на мокром подоконнике и выпала с пятого этажа. Никогда не забуду печальные глаза Серёгиного дедушки, когда он сидел на краю лавочки у подъезда и глядел на палисадник, где разбилась любимая жена. Вот это любовь и уважение. А что происходит с моим стариком?

Я поделился мыслями с отцом, но он лишь пожал плечами. Обернувшись, я всмотрелся в него, в морщины, в серые глаза и посеребрённые виски, попытался представить старшего на месте деда, но отец, человек военный и дисциплинированный, в образ не укладывался. Он всегда жил строго по распорядку, предпочитал интригам казарму и сборы, полёты на самолёте и прыжки с парашютом, а в чужаках видел людей, которые хотят разрушить его семью, бастион, строящийся десятилетиями.

Такси миновало старый город и въехало на мост. Там, за мостом, деревянные дома, памятники купцам и отцам-основателям Нового Уральска уступали местность индустрии и урбанизации. Первооткрывателем был машиностроительный завод: весёлое название, если учитывать, что ни одного автомобиля так и не построили, а производили исключительно холодильники. На стене завода висели огромные электронные часы, показывающие время и температуру. Сколько себя помню, они никогда не ломались и не ошибались ни на секунду. Поворот налево – здесь здание «Уральского вестника», пожарная часть, где мы лазали в детстве с пацанами и играли в войнушку в разбитых красных ЗИЛах, знаменитый танцевальный клуб «Астероид», на сцене которого выступали все звёзды эстрады, площадь Васнецова и кинотеатр «Урал». Улица Мира, поворот направо, и мы на проспекте Ленина. Это и есть сердце Нового Уральска.

Водитель сбавил скорость, заметив мою заинтересованность, и я позволил себе поглазеть. Восьмая школа, по соседству пятиэтажка деда, в народе называемая «голубым экраном», военкомат, ресторан «Корабль», трамвайное депо, а сразу за ним институт, где я учился. Знаменитый перекрёсток бьющихся машин на пересечении с улицей Тагильской, опасный и унёсший жизни сотен жителей. Рынок на остановке Тбилисской, разделяющий Новый Уральск на Ленинский и Октябрьский районы. Поликлиника на улице Сорокина – ещё один рубец в памяти из детства: крикливые малыши, больные уколы под лопатку и стоматологический кабинет с бор-машиной. Следующая остановка – улица Добровольского, справа – «бедный посёлок», или в простонародье «квартал нищих»; элитные коттеджи, отстраиваемые мэрами, заместителями, генералами и прокурорами на деньги налоговиков – большущее пятно на карте «Гугла». Автостоянка, где раньше оставляли «десятку», пока не приобрели гараж, конечная трамвая № 4, холодные минуты ожидания на морозе и долгая дорога в школу. Сейчас трамваев практически не осталось, люди пересели на маршрутки, люди захотели стать мобильными и бесстрашными, отдавая право на жизнь уставшему лихачу-водителю. Им не жалко своей жизни.

За «бедным посёлком» – окраина: степь, гаражи, сады и река Бусинка. Перед окраиной несколько девятиэтажек, гордо называющихся проспектом Ленина. По задумке властей в конце восьмидесятых главную улицу Нового Уральска планировали продолжать дальше, а на месте нашего района собирались отстроить «зеленый город» с высотками в шестнадцать и двадцать этажей, множеством деревьев, цветочных клумб и детских площадок, но СССР рухнул, дома забросили на уровне фундаментов и свай, а мы остались жить на краю.

Расплатились с водителем и присели у подъезда. Я угостил отца турецкими сигаретами, привезёнными из путешествия в Кемер, и мы закурили. Поговорили о зарплате и московских пробках, старший поинтересовался о давках в метро и электричках, о карьерном росте. Я рассказал о компании, в которой тружусь, о лизинговых заказах, о выставках в «Крокус Экспо». Посмеялись, вспомнив, как десять лет назад отец застукал нас с другом Стасом с пачкой сигарет и заставил выкурить её целиком.

– Было дело, – согласился папа.

Над головой сияли звезды, приятная тишина ласкала уши, и никакой мороз не мог прогнать две родственные души с подъездной лавочки. Мы задымили ещё по одной, собираясь обсудить планы на выходные, и тут совершенно неожиданно пошёл снег. Он падал крупными хлопьями на фонари, на припаркованные авто, снежинки покрывали каждый миллиметр земли.

– Помнишь, ты рассказывал мне о снеге? – спросил я. – То, что снег образуется, когда капли воды в облаках притягиваются к пылевым частицам и замерзают. После чего падают вниз, растут, и мы видим их уже в форме снежинок.

– Давно, наверное, – нахмурился отец. – Не припоминаю. Но если ты знаешь, значит, рассказывал. Когда ты маленький был, я много чего говорил. Вычитывал в книгах, а потом тебе за завтраком или за ужином вкратце объяснял.

– Новогодний, – сказал я. – Как в американских фильмах. Здорово. Стоял бы и смотрел. Так успокаивает.

Отец кивнул, подставив руку под снег. Хлопья падали на большую ладонь и таяли. Я всегда удивлялся, как папа легко преображался: вот он полчаса колотил грушу в спортзале, выбивая песок могучими кулаками, а через минуту, во время передышки, разгадывая кроссворд, как ни в чём не бывало, богатырская рука держала карандаш и не дрожала. Волшебство, да и только.

Побросав окурки в урну, мы вошли в подъезд. Я шагал по ступенькам, представляя, что нахожусь у двери, палец промахивается мимо звонка, не слушается, но вот он чёрно-белый звонок, каким помню его с девяносто первого года, когда наша семья переехала в дом на окраине, и не могу промахнуться. Нажал три раза – условный сигнал, по которому родители знали, что вернулся я, а не кто-то другой.

Дверь отворила мама. В домашнем халате, подпоясанном фартуком, на ногах – пушистые тапки-зайчики белого цвета, традиционная короткая стрижка (жаль, седых волос стало больше – время не щадит), стильные очки с тонкой оправой, на шее – золотое колье, подарок отца на юбилей. Мама изменилась, но я легко узнаю дорогого человека среди сотен миллионов людей на Земле. Переступил порог, поставил сумку на пол и повторно за этот день попал в объятия.

Я разулся, поставил полуботинки на батарею в ванной, помыл руки и прогулялся по квартире. Странное ощущение: возвращаясь в дом, где ты провёл детство, отрочество, юность и часть взрослой жизни, словно попадаешь впервые в гости. Всё на своих местах: рамки с фотографиями, телевизор, шкафы, люстры; всё неоднократно виделось и запомнилось, но глаза обманывают, и кажется, что ты где-то на чужбине. Дня через три приходит осознание реальности, вспоминаются подробности, и квартира обретает привычный вид.

– Я погрела, – позвала мама.

Можно много рассказывать о кулинарных способностях матушки, но никаких слов не хватит. Лучше один раз попробовать, к чему болтовня? Полтарелки горячего, обжигающего рот харчо, семь пельменей (таких сочных, что кусаешь осторожно, чтобы прочувствовать весь смак), танцующий самовар на кухонном столе, а следом и чай. Не та бурда, которую привыкли пить в столице. Этот чай отец достаёт у знакомого таможенника: крепкий индийский или зеленый китайский, настоящий; его надо заваривать в специальном чайнике водой из родника. Тогда чай получается густым и ароматным, каждый глоток доставляет наслаждение и расслабляет.

Мама помыла посуду и ушла спать, а мы забрали чайник и перебрались на балкон. Несколько лет назад папа выбросил хлам и старые вещи, застеклил лоджию, замазал щели, утеплил стены и пол. Пустое пространство превратилось в уютный кабинет, появились кресла и гостевой диван, батарея, чтобы зимние вечера не досаждали холодом, крохотный светильник и электрическая плита. Мы расселись, закурили и устроили чайник на плиту. Разговаривали на разные темы, слушали друг друга, соскучившись по родным голосам, хлебали чай и дымили.

– Ёжики в тумане, – шутил отец.

Спать я лёг с рассветом. Разобрал диван, расстелил простынь, взбил подушку, устроился, накрылся пуховым одеялом. За окном шёл снег. Белел, отражая свет луны.

– Дома, – прошептал я и провалился в сон. Разбудила мама.

– Вставай, соня. Сегодня новый год, пора готовиться.

Я проснулся, помахал ей рукой. Глянул на часы: половина десятого.

– Мы вчера засиделись, – сказал я. – С петухами легли. Столько не виделись, столько всего произошло, даже не представляешь.

Мама рассмеялась, присела на край дивана, потрепала меня по голове, будто маленького детсадовца.

– Надо за ёлкой сходить, украсить. Приготовить салаты, мясо в духовку поставить, убраться, стол разобрать. Умывайся, я кофе сварю.

Я отправился в ванную. Ополоснул лицо тёплой водой, побрился, всмотрелся в отражение в зеркале. На лбу появились кривые морщины, глаза потускнели, и нет огонька, который в юности позволял совершать чудачества. Москва высосала из меня яркость, потушила огни. Недавно справил двадцать шесть, а на вид далеко за тридцать. Я прижался лбом к прохладному стеклу, собрался с силами.

На кухне пахло кофе. Мама грела турку на медленном огне, и крепкий аромат витал в воздухе. Я нарезал хлеба, сыра, очистил от кожуры яйца, намазал маслом кусочки белого, разложил бутерброды на тарелке.

– Знаешь, на днях в журнале статью прочитал, что кофе на завтрак пить вредно. Врачи советуют зелёный чай и кашу, а кофе часов в двенадцать, так сказать, для поддержания тонуса.

– Сколько вы дымите с отцом, никакой чай на пользу не пойдёт. У нас завод за день столько отходов в воздух выбрасывает, что кофе и не заметен, а в Москве твоей подавно: и пробки, и выхлопные газы, и прочая гадость. Травят нас, как крыс, а потом удивляемся: здесь болит, там болит, тут опухоль выросла, рак по области пешком гуляет, – сказала мама.

Мы позавтракали, зарядившись «вредным» кофе, и отправились за покупками. Снега за ночь навалило по колено, дороги расчистили, а тротуары красовались протоптанными тропинками, поэтому мы шли, как заправские лыжники – паровозиком. Мама разговаривала по мобильному телефону с кумой, спорила о выбранном меню, предлагала разные варианты, а я наслаждался внутренним спокойствием и вспоминал район. Вот детский сад «Лёвушка», прямо рядом с домом: здесь собирался гоп-компанией сначала десятый, а потом и одиннадцатый «В» класс, пятнадцать-двадцать человек, несколько баклашек «Три медведя» или «Арсенального», пластиковые стаканчики, потрёпанные пачки «ЛМ». Каждый проходил эти этапы, когда хочется казаться взрослее, и сигарета во рту превращает из жалкого щенка в сердитого барбоса. Дешёвые понты. Как мы были глупы в те годы!

За детским садом – дом буквой Г, а за ним – небольшая асфальтовая дорожка. В девяностых здесь были болота, затем их высушили, собирались строить дома, но дальше свай дело не зашло, котлованы так и остались с «зубами в сто рядов». Сейчас местные шишки хотят обустроить тут пруды и превратить захудалый район в место отдыха, но я слышу эту легенду из года в год и знаю, что приеду через десятилетие и картина не изменится.

– Сошлись на мантах и шубе, – сообщила мама, вырывая меня из раздумий.

– И столько нужно было спорить? – захохотал я. – Десять минут идём, вы сто тридцать вариантов обсудили.

Дорожка привела нас к остановке. Когда-то здесь бурлила жизнь: был крохотный рынок со сладостями, ларьки с кассетами, продавались проездные на трамвай. Смешные бабульки в оренбургских пуховых платках торговали семечками, а в «Роспечати» всегда имелся свежий номер «Советского спорта» или молодёжного журнала «Кул». В настоящем нет ничего: ларьки и рынок снесли, «Роспечать» переехала в центр, журнал «Кул» канул в лету, а кассеты никто не слушает. Нынешнее поколение школьников наверняка не знает, что такое магнитофон. Интернет правит миром, как телевидение в девяностых.

Мы свернули направо, на улицу Пацаева. Пару минут, и перед взором большой ёлочный рынок. По традиции искали сосну, невысокую, но пушистую, с несколькими шишками. Мама потянула за рукав, махнула головой. Я приметил красавицу, поторговался с продавцом, снизив цену до приемлемой, и мы тронулись обратно.

– Помнишь, в пятом или шестом году за сосной дядька ходил? – спросил я.

– Это когда он ту куцую принёс? С длиннющим стволом? – уточнила мама.

– Ага, всех в округе рассмешил… Да ещё с таким гордым видом нёс, будто у него кремлёвская ёлка на плече лежала.

Сосну занесли домой, а сами продолжили хлопотать. Сходили в «Великан», купили мясо, овощей, консервов, муки, мама занялась тестом, а я вооружился пылесосом и бросился на охоту за микробами и пылью. Не поленился и пройтись по углам с мокрой тряпкой: что за веселье в грязи? Протёр все полки, компьютер, люстру и большую антресоль.

А потом пришла очередь сосны. Обожаю этот момент. Среди всей новогодней и рождественской суеты он долгожданнее, чем выступление президента и бой курантов. Четыре блина от штанги кладем стопочкой, в них аккуратно ставим зеленую красавицу, обматываем блины белой тряпкой, создавая иллюзию снега. Из недр папиного кабинета появляется старый коричнево-красный чемодан с надписью «Минск», полный разнообразных игрушек: шаров, гирлянд, мишуры, снежинок, дождика с кусочками ваты.

Я щелкнул пультом, и из колонок полилась музыка. Моя любимая группа «25/17», сборник хитов десятилетия – отличное подспорье для тех, кто на правильной волне. Давным-давно отец морщился, услышав первый альбом «Многоточия», но я объяснил, что рэп для нашего поколения – такой же манифест, как в восьмидесятые рок: «Кино», «Аквариум» и прочие уважаемые люди. Папа похмыкал, а спустя какое-то время (вроде в девятом году) мы слушали рэп-альбом, посвященный Виктору Цою. Диск объединил меня с отцом, сблизил наши души, и теперь я всегда привожу ему хорошие диски.

– Мам, – окликнул я. – Глянь, как здорово.

Сосна и вправду получилась на пять баллов. Широкая, около двух метров, украшенная дедушкиными и бабушкиными игрушками, покупными шарами, гирляндами, на макушке яркая звезда – символ Нового года и Рождества. Мама оценила мои старания и позвала помогать, мы переместились на кухню.

Кухня напоминала Вьетнам в период войны с США. Жара, высокая влажность, хаос и неразбериха.

– Подключи мясорубку, – скомандовала «лейтенант». – Надо фарш для мантов. Для «шубы» все сварилось, поможешь? Я лук пока порежу.

– А что ещё из меню будет? Кто что принесёт?

– Наталья обещала печёночный пирог и оливье, кумовья – корейские салаты и холодец, Олежка утку в духовке запечёт, они с Надей только к одиннадцати придут, Надя работает сегодня. Дед со своей мадам что-то пекут, вроде говорили про пироги с мясом и капустой.

В половине пятого пришёл с работы отец. Мы пообедали, попили чаю, перекурили и сели за лепку мантов. С детства не любил лепить ни манты, ни вареники, ни пельмени, хотя они выходили ладными и ровнехонькими, но сегодня гостей ожидалось прилично, и лишние руки были на вес золота. Под шутки Петросяна и компании мы соорудили четыре доски главного шедевра вечера.

– Красавцы, – сказал отец. – Не налюбуешься.

После шести потянулись гости, и суета достигла максимума. Посреди зала собрали стол, расстелили скатерть, и блюда появлялись одно за другим. «25/17» выключили, заиграла дискотека восьмидесятых, и под бодрые ритмы «Аббы» и «Модерн Токинга» год вступил в завершающую стадию.

В одиннадцать, когда банда была в сборе, отец провозгласил тост «За прощание с новым годом», все крикнули «Ура!», чокнулись фужерами и выпили до дна. Под разговоры и легкую закуску мы дождались выступления президента, и когда тот вышел в эфир, каждый непроизвольно повернулся и замолчал. Путин говорил, грозил террористам, обещал побороть коррупцию и расправиться с нечистью, а мы слушали. Я верил, что когда-нибудь Дед Мороз услышит слова президента и сделает подарок всем россиянам. Страна выйдет из трясины, из смрадного болота, куда её загнали. Может не сразу, может через десять или двадцать лет, но мы выберемся.

Никогда не замечал, но президент в новый год навевал грусть. Люди в предвкушении праздника, с заготовленным шампанским, готовым выстрелить пробкой в любую секунду, а у него лицо, словно накормили прокисшей капустой. Народ хочет видеть улыбку, радость, он триста шестьдесят пять дней батрачил и убивался на работе, грустил, а сегодня жаждет забыть о горестях и недовольствах, мечтает упасть лицом в салат, да так, чтобы никому не досталось.

Куранты отсчитали двенадцать раз.

Шампанское хлопнуло и полилось в фужеры.

– Ура! – закричали мы. – С Новым годом! С новым счастьем!!! Ура!!!

Все бросились обниматься, теория хаоса применилась как никогда. Мама фотографировала на память, мы корчились и смеялись. Год ушёл, впереди только радость и лёгкость.

Ночью отправились кататься на горку. Взрослые и дети, свои и чужие – с криками и улюлюканьем покоряли вершину, а после летели вниз, подложив под пятую точку фанерку или картон. Разыгравшись, кидались снежками, лепили снеговиков и строили крепости, прятались в ледяных туннелях и лабиринтах, взрывали петарды.

Меня переполняло счастье. Выпил я немного, глоток шампанского и бокал красного вина, но чувствовал себя пьяным, кричал и отжигал гопака. В новый год можно впасть в детство, вычеркнуть негативное, обнять маму и папу, сказать пару добрых слов и стрельнуть фейерверком в чёрное небо. Мы стареем: и я, и они, но Дед Мороз расколдовал всю семью, и мне снова пять лет, я маленький и беззащитный, держу родителей за руки, они молоды и грациозны, кувыркаются в сугробах, лица красные от снега. Волшебство.

– Снова снег, – сказал отец.

Мы посмотрели вверх. Снег появился неожиданно, но падал уверенно, мягкий и холодный, первый в этом году. Ложился белой простыней, укрывая всё вокруг.

– Пойдёмте домой, – позвал всех папа. – Попьём чаю и завалимся спать. Хватит веселиться.

Мы сидели с отцом в кабинете, обсуждали летнюю поездку на Волгу.

Над потолком клубился сигаретный дым, чайник разогревался на плите, обогреватель, принесённый из гаража, работал на полную мощность. Папа настаивал на месяце, я предлагал две недели: в августе надо было готовиться к осенним выставкам, на больше начальство не отпустит.

– Поехали в июле, – сказал старший. – Правда в это время жарче, в августе температура умереннее. Будем рыбачить, подводной охотой займёмся, я тебя научу. Феликс приедет из Сибири, попробуешь оленину и медвежатину, он всегда привозит… Можно и ружьишко прихватить, нам удавалось птиц подстреливать, но в основном ухой и тушёнкой питались. Здорово, ничего не скажешь… Костёр, Волга, палатка, гитара, горячая похлёбка из рыбы и Куприяныч с тысячей историй из жизни. Какие две недели – месяц пролетит, не заметишь. Я бы и на все лето уехал, но сам понимаешь – служба. Мужики с июня по сентябрь там, эх… Ну как, махнём?

– Оно, конечно, заманчиво, но максимум две недели. В июле не смогу, отпуска распланировали практически, а в августе запросто, но четырнадцать дней. Договорились?

– По рукам. Закрепим? – Отец разлил по бокалам зеленый чай. Выпив чаю, я пошёл на улицу. Решил прогуляться до центра. Вчерашний снег принёс теплую погоду, столбик термометра остановился на минус десяти, и гуляние обещало превратиться в сплошное удовольствие.

Последний раз я ходил на такие расстояния в институте. Как-то утром заболел преподаватель, пары отменили, и получилась прогулка от «Корабля» до дома. До этого отрезка я добрался быстро: особых достопримечательностей тут не было, а из магазинов многие закрылись на праздники. Книжный около «Голубого экрана» не работал, зато восточное кафе приглашало в гости. Я съел две отличных самсы с курицей и сыром, выпил эспрессо, любуясь у окна на прохожих, поболтал немного с официанткой, скучающей от недостатка посетителей, и погнал дальше.

На Комсомольской площади построили огромный ледяной город. Копии Московского Кремля, Лондонского Биг-Бена, скульптуры Деда Мороза и Снегурочки, Маугли верхом на медведе Балу, Винни-Пух с Пятачком, Белоснежка и семь гномов: фантазии строителей били через край и вдохновляли. Приятно увидеть подобное не у метро «Охотный ряд», а дома, на Комсомольской, в центре Нового Уральска.

Я курил, прохаживаясь, и удивлялся. Каждая скульптура сделана с любовью, все грани и изгибы аккуратны и сглажены. Изумительного таланта люди создали красоту из обычного льда. Через год или два они покинут город, уедут, как и многие, в поисках лучшей доли и нормального заработка. Москва, Питер, Самара или Екатеринбург примут их с радостью, дадут надежду, а Новый Уральск вырастит новых гениев. Так происходит всегда: большие и сильные забирают всё себе либо силой, либо деньгами.

Как-то меня спросили: «Саша, а зачем ты поехал в Москву? Что она тебе дала в итоге?» Я задумался и не смог ответить на вопрос, а много позже поразмыслил и пришёл к выводу, что ничего не дала. Съёмная комната, средняя зарплата (круто зарабатывают в столице топ-менеджеры, обычные специалисты довольствуются малым), жалкие попытки пройти вверх по карьерной лестнице, но три года я топчусь на первой ступеньке, и повышения не планировали и не планируют. Всем нужны работники, которые выполняют план и имеют достойные показатели: у начальства тоже есть планы, только глобальнее, и никто не станет терпеть неудачника. На твоё место всегда есть с десяток претендентов. Молчи и трудись в поте лица.

Да, я слетал в Эмираты, удивился уровню жизни арабов, мегастройкам и грандиозным сооружениям. Да, я отдохнул в Таиланде, полежал на белых азиатских песках и попробовал тайской кухни, пообнимал местных девочек и покупался в море. Да, я видел Эйфелеву башню и Римский Колизей, снимал на камеру крайнюю точку Европы в Португалии, гулял по Ватикану, недавно мотался в Турцию. Хвастаться особо нечем, для Москвы я – чужой, чужеродный элемент. Чтобы купить там квартиру, надо зарабатывать другие деньги, а путешествовать по миру можно и из Нового Уральска. Не понимаю, зачем мы туда едем. Не понимаю, зачем я там выживаю и мучаюсь. Здесь родина, любимый город, родители, друзья, там я один-одинёшенек в борьбе с пробками, давкой в метро и электричках, злыми приезжими и агрессивными прохожими. Москва – город борьбы, борьбы непонятно за что.

– Сашка! – Крикнули рядом. – Санёк!

Я обернулся на голос, но искали не меня: блондинке в пушистой шапке нужен был высокий Саша.

Нагулявшись, я побрёл обратно. Не стал тратить деньги на такси (к слову, стоили они здесь чуть дороже одной поездки в метро), шёл по проспекту и дышал воздухом города. Заряжался энергией перед очередным возвращением на работу.

На пересечении улиц Тагильской и проспекта Ленина я попал под снег. Он появлялся в праздничные дни неожиданно, по взмаху волшебной палочки Деда Мороза. Столица плыла в лужах от дождя и плюсовой температуры, а на Урале царил дух Настоящего Рождества.

– Как в кино, – сказал я. – Только актёры настоящие.

По возвращении домой меня напоили глинтвейном с корицей, я отогрелся и присоединился к столу. Сегодня гостевали кумовья и дядьки с жёнами, спорили о распаде СССР: жилось лучше раньше или сейчас. Я налёг на салаты и прислушался к полемике, но тема была чужда: осознание действительности пришло ко мне в России, те времена далеки, как Владивосток для Калининграда.

– Раньше жили лучше, – сказал отец. – И не спорьте. Давайте выпьем и закусим, скоро курицу подавать, а мы трындим.

– Как же так? – возмутился кум. – Не правы ведь!

Всё началось сначала: доводы, предположения, аргументы и факты, дефицит, политика Горбачева, ссылки, война с Афганистаном, где отец получил пулевое ранение и испорченные нервы; заводы, пятилетки, закрытые режимы. Кум любил доказывать своё мнение, хотя порой ошибался, но ему прощались все выходки: его сына Митьку крестил отец, да и семьи наши дружат с ледникового периода.

Под вечер буря успокоилась. Кум, убаюканный алкоголем, уснул в кресле, и тема сменилась. В эпицентр попал я, всем было интересно, как там в Златоглавой.

– Пробки, – рассказывал я. – Я жил в Подмосковье, в Ивантеевке. В электричке давка страшная, все надушатся, наодеколонятся, дышать нечем. Я несколько раз ездил, выходил на половине пути: голова кружится, перед глазами «мошки» мелькают. Пересел на автобус, но с поворота до МКАД порой час стоишь. Посчитал, дешевле в Москве снимать. Переехали с друзьями на ВДНХ, сняли однушку втроём, на метро тридцать минут до работы. В метро легче, хотя народу хватает. Не поверите, но можно не держаться за поручень, плотность так высока, что тебя поддерживают, и если падаете, то вместе.

Все рассмеялись.

– Неужели столько людей? – не поверила кума.

– Битком. Половина России перебралась в столицу и ближайшее Подмосковье, москвичи по две квартиры имеют: в одной живут, другую в ипотеку берут и приезжим сдают. Сказка, а не жизнь. Нам ловить нечего. Ещё и гастарбайтеры едут, дворниками устраиваются, снег чистят, посуду моют, убирают подносы в ресторанных двориках. Получают копейки, но в странах СНГ на сто долларов можно месяц прожить.

– Вот вам и итог спора про СССР, – сказала мама. – Москва жирует, у народа ворует, а провинция в заднице. Куда прикатимся, никто не знает.

Расходились под овации кумовьям. Перебравший кум споткнулся, сломал вешалку и наступил на хвост беременной кошке, попал под раздачу маминого недовольства, виновато развёл руками и сел на цветок в коридоре (его переставили со стола и забыли убрать). Началась всеобщая истерика, мы хватались за животики и лили слёзы, не в силах удержаться, а мама сердилась и требовала прекратить паясничать, отчего ситуация выходила комичнее, и волна смеха накатывала заново.

– Эта орхидея осталась от бабушки. – Мама топнула ногой. – Что вы за слон, господин кум!

– Пардон, кума… Я… ик… восстановлю… Посажу новый… Кума!

Мама обиделась, вернулась в зал, а мы с отцом пошли провожать кумовьев. Заказали такси, но ни одна машина не приехала, а отпускать пьяного кума папа не захотел. Взяли его под руки и выбрались на улицу.

Район встретил пустотой, горожане спрятались в квартирах, а редкие прохожие, заметив шумную компанию, обходили стороной. Без приключений добрались до улицы Добровольского, вручили кума крестнику Митьке и пошли обратно. Под ногами хрустел снег, мороз щипал за нос и щеки, и чтобы согреться, я откопал из сугроба пластиковую бутылку, бросил под ноги и отпасовал отцу. Старший принял снаряд на носок, подбросил в воздух и ударил. Я увернулся и пропустил гол, армия вышла вперед. Силясь отыграться, нападающий Александр прорвался по флангу, крутанул корпусом, обвел армейского вратаря, получил по ногам и рухнул на газон.

– Пенальти! – закричал я. – Фол!

Отсчитал одиннадцать шагов, вгляделся во вратаря. Армеец стоял, будто памятник в Бразилии: руки широко расставлены, спина ровная. Я размахнулся, врезал от души по «мячу», но отец вытащил из «девятки», коснувшись пальцами.

– Мазила, – сказал папа. – ЦСКА вперёд!

Он ринулся в атаку, сделал пару финтов, прицелился, но бутылка соскользнула с ноги и прикатилась ко мне.

– Москва отразила опасный контрвыпад. – Я спародировал комментатора. – Защитник получает мяч от вратаря, пас Смертину…

– Он уже лет сто как карьеру завершил!

– Да без разницы… Смертин отдаёт налево, Жирков подхватывает мяч. Какая техника! Прямо Зидан, если издалека смотреть. Навес! Сычёв рядом с воротами! Удар! И гол!!! Москва отыгрывается в суперигре сезона!

Домой пришли мокрые и трезвые. Алкоголь выветрился, по спине струился пот, ноги гудели.

– Есть два предложения, – сказал отец. – Сейчас по чайку с тортом, а завтра с утречка на охоту.

– Принято, – отозвался я согласием.

Вечером папа достал из сейфа патроны и ружьё, похвастался биноклем с функцией ночного видения и подарком от Феликса-сибиряка: старинной немецкой винтовкой времен Второй Мировой войны, трофеем Великой Победы советских солдат.

– Из неё убивали русских. – Папа принялся чистить шомполом ружьё. – Немцы завоевали всех: французов, поляков, – но не СССР. Советы дали им по носу, да только какой ценой. Сколько людей погибло, никто и не сосчитает… Эх… Твой прадедушка, братья его, всем не больше двадцати пяти было, ещё жить и жить, а попали в мясорубку под Сталинградом.

– Вся наша жизнь – война.

– Навоевались. Если начнётся третья мировая, планета не выдержит.

– Я слышал, отправили первых жителей на Марс? Через десять лет прилетят и останутся навсегда.

– Люди и там воевать станут. Тем более, если они перемешаны: разных рас и национальностей. Поспорят о религии, об исламе и христианстве, или у них будут общая марсианская религия и марсианское гражданство? Вряд ли. Мы поселены на планете Земля, Марс непригоден для жизни… Давай-ка закругляться, разбужу рано, ехать за город, а автобус ходит редко.

Я послушался и лёг, однако уснуть удалось не сразу. Представил себя жителем Марса, в скафандре с кислородными баллонами за спиной, неуклюжим и хрупким, чужеродным элементом, коим я являюсь для москвичей. Задумался, а смог бы я там остаться и не сойти с ума от красных пейзажей и другой гравитации. Нет, наверное, я не тот, кто должен войти в историю, как первый марсианин. Я зависим от Земли, я здесь рождён, я дышу грязным воздухом и выбросами машин, не вижу смысла в своём существовании, но все-таки люблю Россию и Новый Уральск, чтобы собрать пожитки и срулить в неизвестность. Наверное, я слишком осторожен и труслив, хотя однажды не побоялся в одних джинсах, футболке и летних сандалиях сесть на плацкарт и приехать с пятью тысячами рублей в столицу. Половину из них отдал за койко-место в квартире в Ивантеевке, остальные потратились на дорогу до Москвы и метро. Друзья помогли в поисках работы, я устроился в лизинговую компанию помощником менеджера, голодал, оброс долгами и кредитами, но выбрался и прижился. Каждый день думаю о родных, грозясь уехать, однако дни летят, а я в столице: накапливаю трудовой стаж и мечтаю о позиции старшего менеджера или руководителя отдела.

Отец разбудил в пять. Стянул одеяло, унес в спальню, чтобы я не надумал спать дальше, отворил окно и ушёл готовиться. Я быстро умылся, решил не тратить время на бритьё, помог папе со сборами, и в половине шестого мы спешили на автовокзал. Одетые в утеплённые штаны и камуфляжные куртки, с рюкзаками и большими ружейными чехлами, мы напоминали группу омоновцев, едущих на задание. Разве что масок на лицах не хватало.

В автобусе я полчаса подремал, а когда водитель привез двух охотников на конечную остановку, и мы вышли на мороз, стало внезапно холодно. Хлебнув чая из термоса и перекурив, я ощутил прилив сил и взбодрился.

Мы переобулись в снегоступы и направились в сторону леса. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая деревья в красный и оранжевый цвета, вспомнился вчерашний разговор о Марсе. Снег блестел синевой, сугробы были похожи на горы Килиманджаро и красовались чистотой, каждая снежинка словно кристалл. По мере углубления уши окутывала тишина, и лишь наши шаги нарушали её. А если остановиться, замереть на месте, можно услышать лёгкое дуновение ветра, ощутить его прикосновение: лицом, ресницами, губами. Лес тоже чувствовал ветер, макушки деревьев покачивались и будто напевали песню: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш», и по мере приближения мы слышали её отчетливее, а скоро тишина отступила. Лес жил и звучал.

Отец бывал в этих краях множество раз и шёл вперёд уверенной походкой. Снегоступы легко скользили по снегу, ноги не проваливались, за час мы одолели несколько километров и следов человека не замечали. Только ровный и белый снег.

Когда мы пробрались в глубину леса, отец замедлился, приложил палец к губам и показал на странный сугроб между соснами. Не понимая, я пожал плечами, а папа изобразил медведя, подняв руки вверх и согнув ладони наподобие когтей. Мы обогнули берлогу стороной, сделав приличный круг, и выбрались на широкую равнину, разделяющую лес.

– Не думал, что у нас водятся медведи, – сказал я.

– Они всегда водились, пока отстреливать не начали. А как спохватились, то и медведей не осталось. Заповедники открыли, запреты поставили, можно срок получить, но браконьеров не пугает: деньги дороже свой шкуры. Одного недавно поймали, в багажнике чего только нет, по ящику передавали в местных новостях, вроде показательной порки, а им хоть бы хны. Бегают, стреляют.

– Нам получается тоже нельзя?

– Почему это! У меня лицензия, и медведей и лосей я не трогаю. Мы охотимся на лису, а если удача отвернётся, попробуем птицу добыть.

– Слушай, а какое самое красивое место в Оренбуржье? – спросил я.

– Никогда не задумывался. – Отец поправил шапку. – Столько лет здесь живу, и такой вопрос… Хм… За Кувандыком есть замечательное место – хребет Шайтантау. Это не совсем Оренбуржье, это и Башкирские земли, от Уфы километров триста ехать. Рядом с рекой Казанбулак у Феликса живёт друг в деревне Идельбаково, он и водил нас смотреть хребет. Красотища неописуемая! Леса, степи, горы, воздух так чист, что голова кружится. А горы! Полкилометра в высоту, тянутся до горизонта. Кстати, Шайтантау переводится с башкирского языка, как «Чертова гора». Местные считали, что перепады температур и сильные ветра – козни нечистой силы, вот и нарекли. Хотя у меня лично Шайтантау ассоциируется почему-то с медведем.

Папа засмеялся и замолчал, вернувшись в раздумья. Я потянул его за рукав и остановил.

– Давай не будем сегодня охотиться, – попросил. – День прекрасен, не хочется никого убивать, а пообедать можно и консервами. Есть рыбные, с них уху сварим, а постреляем в банки или вообще не станем.

– Как скажешь. – Отец расчувствовался и обнял меня. Душа трепетала у обоих.

Мы расчистили площадку для костра, наложили сухих дров, папа принёс заготовленные с осени ветки, спрятанные в укромном месте, и разжёг огонь. Пламя разгоралось, я отыскал две рогатины и воткнул в землю, третья палка послужила вешалкой для казана. Побросав снега в посуду, мы занялись приготовлением, и пока уха из рыбных консервов закипала, закусили тушёнкой и луком и выпили коньяка из фляжки. Согревшись от огня и спиртного, добавили по порции горячего супа, выкурили по сигарете и прогулялись до края леса. Отец рассказывал о животных Южного Урала, показывал следы лисы и зайца, устье реки Бусинки, месторожденье яшмы и необычную сосну с искривленным стволом, а я взирал на мир заново открывшимися глазами. Никогда не представлял, что Оренбургский край имеет неповторимый шарм и скрытую глубину, за которой скрывается истинное лицо природы. В мегаполисах люди не видят этого.

Домой пришли к ночи. Уставшие, счастливые и с позитивным настроением. Выпили чаю и собрались спать. Молчаливое ружье, не сделавшее ни единого выстрела, отправилось в сейф, а мы – по койкам.

– Посмотри. Американское кино, ей-богу. – Мама стояла у окна и удивлялась.

Я отодвинул штору и обомлел. За окном ничего не было видно: снег валил плотной стеной.

– Сегодняшние рейсы отменили, – сообщила мама. – Трассы закрыты, маршрутки и такси не ходят, на дорогах только уборочная техника, и та не справляется.

– Да чихать! – засмеялся я. – Мне на работу девятого числа, а билет на самолёт восьмого, до той поры всё растает… А до восьмого я вообще могу из дома не выходить, кушать манты, пить чай и торчать в ноутбуке.

– Так ты превратишься в крота! А сначала в ленивого трутня.

– Может мне подстраховаться и купить билет на поезд? Вдруг снегопад реально не закончится? Смех смехом, но на работе никого не волнует, что я опоздаю. Выпишут прогул, прогул приравнивается к предупреждению, три предупреждения, и свободен, словно птица в небесах.

Отец уехал на работу, и так как делать было нечего, я решил идти до улицы Мира, где находились ближайшие кассы. Собрался, одевшись теплее, попрощался, но через двадцать минут возвратился. Снега навалило по пятки, и скромная прогулка до развилки напомнила передачи о диких джунглях: продирался я аналогично. Ноги застревали, метель кружила, и ледяной ветер отбил последнее желание двигаться.

Мама сравнила рекордное путешествие с передвижением ленивца по дереву. Я махнул рукой, не обращая внимания на провал, заварил чаю и забронировал билет через Интернет: купе, верхняя полка, восьмое января. Таким образом, утром десятого я приеду в Москву, получу первое предупреждение, но не буду бегать как угорелый, если самолёт останется в Новом Уральске.

Успокоившись, я набрал в поисковике «достопримечательности Оренбуржья» и получил огромнейший список: Лесопосадки Карамзина, Аксаковский парк, Бузулукский бор, Гора Полковник, Красная Круча. Я открывал страницу за страницей и удивлялся, попав в новый мир. Мир, в котором жил, но которого не знал. Спросил у мамы, бывала ли она в парках или заповедниках.

– Я не помню, – ответила она. – В школе ездили в Бузулукский бор, это в памяти отложилось, с бабушкой в Саре травы и грибы собирали, на месторожденье яшмы учительница водила.

– Удивительно. Мы не знаем, что нас окружает красота. Мечтаем о загранице, а дальше носа не видим.

– Я кроме работы ничего не наблюдаю. Утром – маршрутка, днём – компьютер, вечером – маршрутка, плита и кровать. Как тут успевать?

– Хватит тебе ворчать. Давай лучше что-нибудь сготовим. Предложение маму заинтересовало. Готовить я вызывался редко, но талант и любовь к съестному делали из меня творца: кулинарные шедевры получались вкусными и красивыми. Бабушка, царство небесное, говорила, что и пальчики оближешь, да и глянуть любо-дорого. Когда Бог забрал её на небеса, баловать стало некого, а для себя я варганил обычные вещи вроде макарон по-флотски или картошки с курицей.

А в те добрые времена, когда работа не чернила белую студенческую жизнь присутствием, я обнаружил в шкафу занимательную «Книгу о вкусной и здоровой пище» советских авторов и приступил к экспериментам. Бабушка и дедушка питались по системе Александра: попробовали салат «Цезарь», маринованную утку с яблоками, сырный крем-суп, мясо с капустой, тушёной в собственном соку. Шеф-повар Саша был достоин двух звёзд «Мишлена».

Продуктов после праздников осталось немного: кусочек мяса, кефир, кругляш сыра, яйца, пакет с лавашами, пачка макарон, да килограмм картофеля.

– Здорово, потушим мясо с картошкой, сказала мама.

– Мясо с картошкой? – возмутился я. – Всего лишь? Сам Гуру снизошёл на кухонные просторы, а тут мясо с картошкой! Нет, извольте! Я использую все ингредиенты.

Вооружившись ножами, приправами и воображением, я прикинул, что может получиться, и приступил к делу. Нарезал мясо кубиками, обжарил на сковороде, добавив тёртой моркови, лука и чайную ложку томатной пасты. Полученную зажарку измельчил в комбайне до состояния фарша, остывший фарш перемешал с тёртым сыром и зеленью. Два лаваша устроил в форме с нахлёстом на бортики и высыпал смесь в форму. Кефир перемешал с яйцом, посолил, порвал оставшиеся лаваши в чашку, смочил и положил сверху на фарш. Закрыл пирог последними двумя лавашами, смазал маслом и закинул в разогретую духовку. Мама, наблюдавшая за спектаклем, только ахнула. Я, вытерев руки о фартук, поклонился.

Вечером вся семья собралась за столом. Папа, мама и я ели пирог, запивали горячим зелёным чаем и разговаривали. Главной темой дня был возможный переезд в Оренбург.

– Сегодня разговаривал с Николаем, это дедов крестник, если не помните. – Отец взял паузу на расправу с пирогом. – Он работает в госструктуре: то ли в администрации, то ли у губернатора, не важно. Весной запускается проект, строительство которого шло последние пять лет.

– Ракетная база?

– Всё верно… Так вот, мне предложили перевестись туда, без увольнения из армии, да ещё и с повышением. Обещают полковника, если контракт подпишу. Но не в этом суть. Николаю нужен помощник для проекта. Угадайте, кого он хочет видеть?

– Кого? – хором спросили мы.

– Дед сосватал ему тебя, Сашок. Они пробили в твоей компании, там дали рекомендации и положительные отзывы, в итоге Коля решил вернуть блудного родственника на родину.

– Как-то неожиданно, – сказал я. – А как же Москва?

– Да плюнь ты на неё! Тебе упал с неба шанс, повторно звать никто не станет. Николай на пенсию скоро уйдет.

– И правда, Саш, – сказала мама. – Ты подумай, никто не наседает, но это достойная работа. Москва Москвой, но пора задуматься о будущем. Не всю же жизнь клиентов искать и лизинг втюхивать?

Позже, когда родители устроились у телевизора, я мыл посуду и размышлял о перспективах жить дома и стать помощником дедова крестника. Я ни черта не мыслил в ракетной индустрии и военных делах, но несколько лет назад не разбирался в лизинговых сделках, что не помешало переступить порог нынешней работы.

Москва манила и завлекала, но неудачи и реальность остудили пыл, и вера, которая раньше била через край, закончилась. Остались мечты, а одними ими сыт не будешь. Новый Уральск загибался: заводы закрывались, объявляя себя банкротами; предприятия перекупались, год-два барахтались на плаву на старом выхлопе, а затем уезжали в неизвестном направлении. Так, к примеру, перевезли куда-то на Дальний Восток крупнейшую кондитерскую фабрику, оставив без хлеба и пищи тысячи специалистов. Возвращаться сюда означало только одно – поставить жирную точку в делах карьеры и личностного роста. Оренбург был интереснее. Областной центр забирал и забирает лучшие местные умы, переманивает спортсменов и талантливых учеников и студентов, в него вкладывают и развивают, а мы в лучшем случае превратимся в свалку для отходов ракетного комплекса. Президент подписал соответствующий указ в конце десятых, местные власти, получив откат, согласились. Мнение обычных горожан никого не интересовало.

Отец понял, что жизнь в любимом и родном городе подошла к концу. Для меня с переездом в Москву, для них с мамой в ближайшем будущем. Возможно, это произошло и раньше, и он ждал, когда позвонят с переводом. Не исключено, что предложение было до начала строительства. Всё-таки больше папы в Оренбургской области никто не служил. В детстве кадетский класс и школа ЦСКА, затем лейтенантские значки и звание мастера спорта, сборы и командировки, и как итог подписание контракта. Отец женился на армии, говорила всегда мама. Про него писали в газетах, принимали с почестями в мэрии, подарив звание почётного гражданина города, но папа ценил только казармы и солдат. Он воспитал стольких «дедов» из «салаг» и «черпаков», сколько и не снилось врагам государства. Его уважали и побаивались генералы, воспринимая советы как должное, и прислушиваясь к ним, словно к сладостным речам оратора, обещающего манну небесную. Перевод в Оренбург он заслужил как никто другой.

Я переводов не заслуживал, но судьба распоряжалась иначе. Я запутался в ощущениях и не знал, соглашаться или отказываться. Оренбург сулил новый виток в совершенно разных направлениях. Были вопросы, но они отпали. Никто на переезде не настаивал (кроме родителей), и разобраться хотелось самому. Я метался, втайне лелея столичные мечты, и надеялся на чудо. Русские любят верить в чудеса, это повелось со времён царя Гороха, когда добродушные крестьяне махали рукой и приговаривали: «Авось, пронесёт!» Я жил в России и ничем не отличался от древних соплеменников. Разве что отсутствием бороды и современными технологиями, а во всём остальном разница в тысячелетие нивелировалась.

– Размышляешь? – Вошедший на кухню отец вывел меня из задумчивости.

Я дёрнулся и понял, что несколько минут мою одну и туже тарелку. Вожу губкой по фарфоровой поверхности и тереблю душу. Папа включил чайник и хлопнул меня по плечу.

– Любое решение окажется правильным, – сказал он. – Это твоя жизнь, и ошибки, которые совершишь, тоже твои. Это твое счастье, и твои разочарования. Ни я, ни мама не проживем жизнь за тебя. Не мучайся, до конца праздников определишься. Захочешь, поедешь в Москву, захочешь – в Оренбург. Сейчас выходные и не надо заморачиваться.

– Хорошо, – ответил я.

Я заварил китайского улуна и пошёл в кабинет. Мы просидели до рассвета, но тему переезда не затрагивали. Разговаривали об охоте, о сибирской тайге и медведях, о выживании в экстремальных условиях и закаливании организма.

В шесть утра разгневанная мама выгнала нас с насиженных мест, и прокуренный кабинет опустел.

На Рождество в гости позвал дед. Мама согласилась, но в её душе сохранился осадок. Глядя на сияющего улыбкой деда, она видела в нём горе-гуляку, на старость лет крутанувшегося головой в ненужную сторону.

Женщина по имени Мария, которую дед выбрал для сожительства (так выразились родители, и определение весьма точное) была некрасива, нестройна и напоминала манерами мужика. Её муж служил в лётных войсках и разбился в начале войны с Афганистаном, оставив троих детей на попечение жены. Мария ношу приняла с достоинством. Вкалывала на двух работах, а по выходным подрабатывала посудомойщицей в ресторане. Платили немного, но оставалась еда, которую поровну делили между сотрудниками. Дети, лишенные материнского воспитания, росли самостоятельными и своенравными трудными подростками, и по достижению совершеннолетия разъехались по Матушке-России, да так и потерялись. Писем и телеграмм от них Мария не получала. Говорили всякое, народ горазд на сплетни: старшая дочь якобы вышла замуж за африканца и попала в рабство; младшая стала наркоманкой и доживает дни в больнице; сын отсидел в тюрьме, алкоголик и крышует коммерсантов. Мария не верила в чужие россказни и знала, что с детьми всё хорошо. Материнское сердце чувствует на любом расстоянии.

С дедом они познакомились после похорон бабушки. Он ходил на рынок через дворы и наткнулся на одинокую пожилую женщину, что-то спросил, та ответила, и завязался разговор. Выяснилось, что оба родом из соседних сел: Ивановки и Халилово. Дед рассказал о случившемся горе, Мария его поддержала и поведала о потере мужа. День за днём они встречались во дворе, садились на лавочку и говорили. Она о своей жизни, он о своей. Привыкали друг к другу и притирались.

Мама восприняла чужую женщину в штыки. С похорон бабушки прошли считанные месяцы, а дед крутил хвостом, будто кобель перед сучкой, и считал подобное поведение в порядке вещей. Называл Марию женой, вгоняя в краску от стыда, смеялся и вёл себя не по-джентльменски. Его окрыляло, как в рекламе энергетического напитка. Дед порхал бабочкой по Новому Уральску и забывал звонить мне и маме. Его подменили, подсунув чужого старика.

– Правильно бабушка говорила, – злилась мама. – Как только меня не станет, он сразу бабу в дом приведёт! Так и вышло. Все вы, мужики, из одного теста слеплены.

– Что ты всегда всех под одну гребенку чешешь? – парировал отец доводы. – Люди разные, и среди женщин подлецов хватает, и среди мужчин. И дети неподарками бывают.

– Ничего. – Мама обиделась и ушла в спальню.

– Женщины, – развел руками папа. – Никогда их не поймешь.

Мы шли к деду в молчании. Мама – демонстративно отвернувшись, а я и отец следом, как верные оруженосцы. Гулким эхом разносились шаги по подъезду, сообщая о прибытии, и на пятом этаже гостей встречала Мария.

Я прожил здесь детские и школьные годы и настолько привык, позвонив в домофон и преодолев лестницу со скоростью беззаботного юнца, видеть у двери с номером «60» бабушку, что сейчас невольно заморгал и встрепенулся. Бабушки больше не было, Марию я не знал и видел впервые.

Мы вытерли ноги, отряхнув остатки снега и грязи на коврик, потопали и спрятались за дверью. Я разулся и прошёл внутрь, удивившись, насколько изменилась квартира. Вещи стояли те же, что и пять-десять лет назад, но выглядели по-другому, словно с налётом пыли, хотя ни одной пылинки я не заметил: чистота и порядок, даже стекла в шкафах протёрты.

Дед сидел во главе стола, поднялся с деловым видом навстречу – эдакий буржуа на приёме, и заулыбался.

– Сашок приехал! Обнимемся!

– Здорово, дед, – сказал я.

Мы обнялись, но объятия получились картинными. Сцена напомнила неудачную игру двух картонных персонажей из скучного фильма.

– Жена приготовила пельмени, – сказал он. – Пальчики оближешь.

– Ты женился? – «удивился» я.

Он сделал вид, что не расслышал, сморщился и обратил взор на папу и маму, оставив вопрос без ответа. Дед обнял отца, хрустнул под тисками старшего и закряхтел. Мама чувства проявлять не пожелала и заняла свободное кресло. Дед не смутился, холодная война ему нравилась, он чувствовал себя главным генералом на поле боя и мастерски хитрил.

– Сашок, как в Москве? – спросил дед.

– Хвастаться нечем. Работа, съёмная квартира. Все, как у всех. Обыденно.

– Я тут с Колей недавно разговаривал, тебе отец говорил?

– Да, мы общались. Думаю пока.

– Маша, вода закипела? Закинь сорок штук!

– Закипела, – отозвалась с кухни Мария. – Бросаю.

Мы выпили по стопке крепкой и сладкой малиновой настойки, закусили салатами и ждали. Мама не проронила ни слова, дед улыбался и подмигивал, а я и отец налегали на еду. Атмосфера накалялась.

Взгляд упал на приоткрытую тумбочку, и я заметил стопку пластинок. В мозгу щёлкнуло, и он перенёс в девяностые, в далекое, беспроблемное и беззаботное детство.

В зале танцевали гости: кумовья, коллеги деда по заводу, соседи, друзья. Пол сотрясался под звуки «Синего инея», «Сиреневого тумана» и «Миллиона алых роз», а на столе гордо стоял проигрыватель. Пластинки меняли, менялись танцующие, веселье не прекращалось. Звучали тосты, я сидел у бабушки на руках и изумлялся праздничному балагану. Было одновременно и весело, и страшно…

– Пельмени, горяченькие. – Мария принесла в зал большую тарелку.

– Жена, умница! – похвалил её дед.

Мама не сдержалась, стукнула кулаком по столу и напомнила деду, что он не женат, и если надумает, то общаться они прекратят немедленно. Дед насупился и убрал показное веселье, сбросил маску.

– Некрасиво. – Мама постучала пальцем по виску. – Тебе семьдесят лет, а ты глупости городишь, как ребёнок. Ты жену похоронил недавно, если не помнишь. Забыл уже, что ли?

– Отставить крики! – вмешался папа.

Мама всхлипнула, Мария поставила тарелку на стол и ушла на кухню, а дед заиграл желваками.

– Может, перестанем ругаться и поедим? – сказал я. – Пельмени остынут. Выпейте настойки, выпустите пар.

Отец разлил спиртное по рюмкам и огласил: «За понимание!» Все чокнулись и выпили.

– Ты не знаешь, что по зарплате в Оренбурге выходит? – спросил я деда, уводя от разговоров о жёнах.

– Жаловаться вряд ли придётся, – ответил дед. – Коля обещал не хуже, чем в столице платить. Я так просил. Дальше, как договоритесь. Принесёшь справку о доходах, примерно, и посмотрят. В эту базу денег вбухали, на зарплате не экономят.

– Как у тебя с садами? Сажаешь ещё?

– Разграбили всё. Летом уже не сажали. Трубы срезали, воды нет, будку разобрали… Сносить их хотят, по пять тысяч компенсации на нос дали. Я взял, зачем мне теперь сад? Пенсии со скрипом, но хватает. Ты изредка денег присылаешь, так что не жалуюсь. Жалко, конечно. В семидесятом году сад купили, считай сорок лет кормил нас и баловал. Дерево в углу помнишь? Ранетки? Ровесники его. Ничего не осталось… Вандалы… Ни стыда, ни совести, Сашок.

– А у Бусинки сады продавали, я на форуме читал. Взял бы себе, там охрана, никто не сунется.

– Хватит. Пора и честь знать. Я теперь настоящий пенсионер, к сестрам поеду: в Башкирию, в Стерлитамак и к брату, он в Крыму живёт, в Севастополе. Николай звал, у него дом под Оренбургом, проведаю на недельку-другую, там сауна и бассейн, природа. Отдохну и душой, и сердцем. На рыбалку сходим. Поедешь с нами?

– Мы с отцом на Волгу договорились, если отпустят. Он тоже в Оренбург переводится, и у меня под вопросом.

– Я бы на твоём месте вернулся, – сказал дед. – В гостях хорошо, а дома лучше. Надо расти, Сашок. Здесь помогут, пока Коля в администрации, а на пенсию уйдёт, там и ты на ноги встанешь. Успеешь карьеру сделать.

Я не ответил. Откусил пельмень, высосал из него сок, помазал «огоньком» и посмаковал. Пельмени в нашей семье ценили, готовили на праздники и по приходу гостей. Сложившаяся традиция передавалась из поколения в поколение, и когда я угостил ребят в Москве, они удивились, насколько вкусным получилось блюдо. Привыкшие к магазинным кругляшам, они и не догадывались, что правильная форма напоминает чебурек, и в чебуреке сохраняется больше сока, чем в круглом.

– Дед, пельмени как всегда на высоте, – похвалил я. – Марку держишь.

– Талант не пропьёшь, – отшутился он.

Выпили по третьей и смягчились. Мама перестала цеплять деда, Мария сидела тихо и в разговорах не участвовала, а мы втроём балагурили, вспоминая смешные эпизоды из жизни: как я укатил на велике из-под зоркого ока прабабушки; как отец сломал лестницу и упал в крыжовник, поцарапав спину и плечи; как мама впервые варила суп и высыпала банку риса, и рис выбежал на плиту. Дед веселился, но глаза его были печальны. Я видел, а родители не замечали. Им казалось, что он наслаждается новой жизнью, без ограничений и стоп-кранов, отрывается, как выражается молодёжь, на полную катушку. Однако искорка в глазах, которая всегда выделяла деда из толпы, потухла со смертью бабушки. Вся показуха – притворство и театр, дабы не умереть от одиночества. Чтобы увидеть это, необходимо разбираться в людях.

Пообедав, сыграли в «дурака»: каждый за себя, но получалась в командах: я с отцом, а дед с мамой. Папа играл сильно, помогал, и битва вышла на загляденье, особенно когда козырные обходили стороной. За вечер мы ни разу не остались.

Домой шли пешком, наслаждаясь очередным снегопадом. Снег падал с Нового года, подарив новоуральцам праздник и неповторимую радость. За прошлые годы зимой не выпало и десятой доли того, что погода преподнесла в эту. Метеорологи винили циклоны, но я знал, что они не причём. Город удерживал от уезда, хотел, чтобы я, если и не остался здесь, то хотя бы не покидал область.

Зимний проспект был чист и прекрасен. Одинокие прохожие вязли в снегу, улыбались, и мир казался выдуманной сказкой. Мы держали маму под руки, и когда она начинала скользить, дружно подхватывали и ставили на место. Мама смеялась, ей доставляло удовольствие внимание любимых мужчин. Наверное, она вспоминала детство, когда дед и бабушка помогали не упасть, а она каталась на льду, позволяя иногда оторваться от земли и повиснуть на родительских руках.

Годы уходят, воспоминания остаются навсегда, и их не заменить. Каким бы ни было впечатление: плохим или хорошим, оно вгрызается в память, словно заноза в человеческую плоть. Мы живём этим, и слаб тот человек, который мечтает забыть прошлое.

Я шёл и мысленно представлял себя на месте мамы. Мелким шалуном, только-только начинающим жизнь в большом и грязном мире. Я был беззаботным и не ведал преград. Какие преграды, когда крепкие руки отца подкидывали тебя, как ветер пушинку! Легко и непринуждённо – папа брал награды по тяжёлой атлетике и подбрасывал меня. Легко и непринуждённо – папа казался героем из комиксов. Детство виделось бесконечным, а не успел оглянуться, как тридцатилетие маячит на горизонте, и пора задуматься о свадьбе, о наследнике, о жене.

Решение сложилось само. Я подмигнул отцу, сжал крепче мамин локоть, и прогулочным шагом мы направились к новым переменам. Душа успокоилась и трепетала.

Как тогда, в детстве…

Гимназия для умников

1

Единственный друг Костя Лазарь умер глупой смертью. Бежал по московскому переулку, хлюпая разбитыми кроссовками по лужам, и попал под полицейскую пулю. Пуля снесла половину черепушки и вонзилась в кирпичную стену. Лазарь, кувыркнувшись, рухнул на асфальт и притих. Без крика, как настоящий мужик.

Когда Лазаря не стало, привычный распорядок дня прекратился. В одиночку трудно доставать пропитание и одежду, а ходить с протянутой рукой Дима Шкет не привык. Украсть – да, прикарманить – легко, он был согласен жить впроголодь и питаться быстрорастворимой лапшой за семь рублей, но просить у прохожих – нет, никогда. Лазарь не простил бы ему слабости.

Они познакомились с Костей на Казанском вокзале год назад. Шкет гулял по перрону в поисках добычи (простачка, у которого легко отбить денег, или зеваки с открытым карманом) и наткнулся на шустрого паренька одиннадцати-двенадцати лет. Паренёк насвистывал песенку, ходил вдоль вагонов приехавшего поезда и выглядывал жертву. Димку он тоже приметил, погрозил кулаком и мотнул головой в сторону выхода. Дима угрозу проигнорировал и через две минуты «радовался» знакомству.

– Эй, браток, вали-ка отсюда, пока цел, – вместо приветствия прошипел Костя. – Здесь не твои владения.

– Походу и не твои, если сам скрываешься, – огрызнулся Шкет. – Большие дяди правят миром. На кого работаешь?

– Прикалываешься, да? Я сам по себе, ни под кого не ложусь. А ты на Ахмеда пашешь, наверное?

– Не видел никаких Ахмедов.

– Значит, не попался. – Лазарь спрятал руки в карманы. – Эти, брат, бизнес держат. Посмотри. – Парнишка указал на молодого азербайджанца. – Он за порядком следит, а шестёрки промышляют. Видишь, двое, шастают, приезжих обирают. Прибыл в гости пензючок или сибиряк, Москву-матушку поглядеть, денег с собой взял, а тут его – раз: ой, дружище, давай столица покажем, каждый уголок знаем, айда скорее, давай-давай! Тот естественно включает заднюю, а кошелька-то нет, тютю. Так что вали, пока шкура цела, а то наваляют.

– Они пусть боятся, – насупился Димка. – Я за себя постоять смогу. Не смотри, что шкет, дам – мало не покажется.

Лазарь улыбнулся. Скоро они сидели в кафе и наворачивали «выгодный завтрак за сто рублей». Костя рассказывал о жизни. В семь лет он сбежал из дома, бродяжничал, питался чем придётся, попал в банду домушников, лазил в форточки, добывая золото и наличность, однажды попался, был избит хозяином квартиры и отправлен в детскую комнату милиции. Дальше как в сказке – детдом, побег, улица, детдом, побег, улица, снова детдом, на этот раз строгого режима для малолетних преступников, снова побег и улица. История один в один похожая на историю Димки Шкета. Пьющий отец, пьющая мать, друзья-собутыльники, многодетная семья и никакого будущего в перспективе.

Позавтракав, катались на электричке. С Москвы до Сергиев Посада и обратно. Дремали под монотонные голоса продавцов, прятались от кондукторов, перебегая из вагона в вагон, смахнули у бородатого дядьки кошелёк с парой тысяч наличных и кучей разноцветных кредитных карт, трескали горячие беляши на станции Мытищи, бродили по базарчику, ныкая у торгашей то огурец, то помидор, то морковку, а после стояли на мосту и смотрели на поезда.

– Представляешь, Шкет, мы одни в этом мире, – сказал Лазарь. – Ты сам по себе, я сам по себе, и никого больше. Никто не обнимет, не скажет доброго слова, никто не подбодрит. Мы – сироты, Шкет. Бездомные сироты, твою налево… Знаешь, когда я вырасту и заведу семью, то отдам им всё. Веришь? Отдам всё до последнего.

Внизу грохотали вагоны, а Костя философствовал. Закурив сигарету, он представлял, как повзрослеет, устроится на хорошую работу, встретит симпатичную девушку и женится, а позже родится сын или дочка, они вместе заедут в новый дом, и жизнь наладится. Жена станет домохозяйкой, а Лазарь бизнесменом, серьёзным человеком, на котором держится фирма, добытчиком денег и любимым отцом.

– А у тебя, Шкет, есть мечта?

Была ли мечта у Димки? Пожалуй, была. Ему хотелось, чтобы в будущем, лет через пятнадцать-двадцать они встретились с отцом. Шкет стоял бы в английском костюме, поигрывая ключами от «БМВ», а отец вышел из подъезда с незаменимой «Примой» во рту. Этой встречи Дима жаждал: увидеть на лице предка удивление, что мелкий, никому не нужный, брошенный на произвол судьбы мальчишка добился всего сам, было бы пиком справедливости. Птенец, выкинутый из гнезда, прилетел вольной птицей.

Из Мытищ двинули на Ярославский, прыгнули в метро и гуляли по Красной площади. Лазарь предположил, что туристы уязвимые и слямзить у них фотик или камеру – дело пяти секунд. Шкет посмеялся, подкалывая нового друга, но Костя поставил план на вечер: один фотоаппарат и одна видеокамера. Часа полтора они доставали добрых японцев, выкрикивая не к месту «руссо туриста, облико морале», и под шумок смогли раздобыть профессиональный «Никон», который загнали в ближайшей скупке за четверть цены. Димка удивлялся виртуозному искусству Кости: Лазарь словно родился для чужого имущества, золотые руки могли украсть что угодно.

На вырученные деньги собрались в «Макдональдс». Пешком дошли до Пушкинской площади, и огромный, кишащий людьми и пахнущий жареным мясом, дом проглотил их. Шкет поразился: толпа посетителей, толпа кассиров и поваров, шум, гвалт и очередь в двести голодных человек.

– Как на Казанском, ей-богу, – сказал Димка. – Давай лучше в пиццерию или в «Му-Му», там кормят нормально.

– Да брось, – запротестовал Лазарь. – Заточим по гамбургеру, картошки-фри рубанём. Колы холодной выпьем. Или хочешь, на набережной посидим, пивка пропустим? Я кафешку одну знаю, там нальют.

– Давай просто на набережной посидим. Сами пива купим.

После «Макдональдса» взяли пива, кальмаров и устроились на набережной. Вечер выдался погожий, солнечное пекло стихло, тёплый бетон грел косточки, а холодное «Клинское» радовало душу. Костя вспоминал смешные случаи из детства, поведал о городе Владимире, где родился. Похожая судьба объединила ребят, и они пообещали выкарабкаться со дна, что бы ни случилось.

Заночевали на чердаке у Лазаря. Костя нашёл комнатку под крышей старой пятиэтажки, постелил матрас, подключил лампу, и получилось уютное жилище. С того дня Димка сменил неудобное кресло Казанского вокзала на чердак. В туалет поднимались на крышу, умывались минералкой, а мылись два раза в неделю в бане на Красных Воротах – пять минут от «дома». Лазарь попривык к Шкету, проникся доверием и открыл секрет: он запоем читал всё подряд. Подтянулся и Димка, любящий книги, и скоро они глотали тома от детских детективов до классических романов. Сверстники протирали в школе штаны, изучали ненужные науки, вроде черчения и концепций современного естествознания, а Лазарь со Шкетом учили науку жизни на Площади трёх вокзалов, набивая кулаки в драках и стычках, спина к спине, до последнего, пока враги не лягут.

Помимо чтения Димке нравилось сидеть на крыше и смотреть с высоты на жизнь мегаполиса. Километровые пробки по Садовому и Третьему транспортному кольцу, завешанные тканью реставрируемые исторические постройки, сталинские высотки, видевшие советскую элиту, небоскребы Москвы-Сити. Столица радовала глаз красотой, но Шкет знал, что внизу, за стенами вокзалов, да и просто на улицах, жизнь протекает другая – бедная и несчастливая. Люди не видят ничего, кроме серых стен офисов, экрана монитора и блестящей лысины начальника, батрачат от зари до зари и не подозревают, что свобода и есть настоящая красота. Ты делаешь, что душе угодно, отправляешься на край света – разве можно променять независимость на рабство? Если работать, то в солидной компании, решать серьёзные задачи и получать соответствующую зарплату.

На чердаке прожили до середины сентября. Лето выдалось жарким, крутились, как волчки. Лазарь учил Шкета азам ремесла, заставлял тренироваться, обирая туристов и приезжих, показывал мастерство, разводя простачков. Жизнь текла размеренно. Вставали в полдень, ложились в три-четыре утра, часто с полными карманами денег и золотых украшений, гуляли по полной, кадрили прилежных школьниц, бегали от полиции и участковых. Отдыхали по полной, пока грозный дворник, окая вологодским акцентом, не поднялся наверх и не выгнал горе-арендаторов, закрыв вход на амбарный замок. Злились, вынашивали планы мести, но новое место жительства нашлось быстрее, чем за сутки. Москва большая, предположил Костя, и вскоре ребята обживали солидный пентхауз неподалеку от метро Алексеевская, с видом на Проспект Мира.

В центре притихли. Денег оставалось прилично, неделю отдыхали от суеты. Отъедались, съездили в «Библиоглобус» за книгами, купили зимнюю одежду, ботинки и осмотрели район. В одном из дворов Лазарь приметил тачку, на которой перевозили мусор, смекнул, что да как, и придумал бизнес. Днем они приглядывали авто с литыми дисками, а ночью, опробовав на сигнализацию, скручивали колеса и везли в шиномонтаж, где за две-три тысячи продавали. До утра делали несколько ходок, прятали тачку и считали выручку. За неделю выходило примерно сорок-пятьдесят тысяч – средний московский заработок. Рискованно, но прибыльно.

Однажды чуткий хозяин разглядел в окно два сгорбленных силуэта, выскочил на балкон и пальнул из травматики. Чудом не попал, грозился убить и вызвать ворам патологоанатомов. Отдышавшись в переулке, Шкет и Лазарь услышали полицейскую сирену, спрятали тачку и затаились. Попадаться в руки фараонов в их планы не входило. Это означало одно: детский дом, надзиратели, дедовщина, драки и унижение. На экстренном заседании приняли решение прекратить ночные вылазки.

Новый год отметили на Красной площади. Пили шампанское, закусывали конфетами, отвернулись, когда транслировалась речь Президента, демонстрируя отношение к власти, грустили при фейерверке и загадывали желания.

В январе Костя предложил вернуться к колесному бизнесу. Он любил ходить по лезвию ножа и рисковать. Димка не соглашался, выдвигал контраргументы, но Лазарь не сдался. Достал где-то другую тачку, и дела возобновились. Напрасно Шкет втолковывал другу о глупости затеи, тот был непреклонен. Если Дима отказывался идти, Костя собирался один, ворчал, и приходилось одеваться следом.

Попались глупо. Везли тачку к автосервису, вывернули из-за угла и нос к носу столкнулись с ППС. Патрульные на мгновенье обомлели, но спустя секунду погоня набирала обороты. Лазарь и Шкет петляли переулками и не останавливались. Фараоны, наученные и подготовленные, настигали. Оторваться не удавалось.

– Стоять! Достаём оружие! – угрожали полицейские.

Первый выстрел в воздух восприняли обыденно: никто не мог подумать, что полиции взбредёт в голову палить по подросткам. Но когда полетели пули, Димка и Костя невольно закричали. Поняли, что шутки закончились. Вильнули в узенький закоулочек, снова грохнуло. В лицо Шкету брызнуло теплым, Лазарь упал. Эта была его последняя весна.

Как удалось удрать, Димка не помнил. Перед глазами мелькало, свистели пули, летели искры от стен. Шаги преследователей слышались гулким эхом, но Шкет выдержал марафон. У метро прыгнул в такси, прокричал водителю адрес, бросил на переднее сиденье тысячу и попросил отвезти на ВДНХ. Там растворился среди пестрой толпы, смыл в фонтане кровь и гулял весь день по Выставочному центру. Идти на чердак не отважился: перед глазами мелькал убитый Лазарь, единственный в грязном мире родной человек.

В душе зияла пустота. К потере Кости Димка отнесся ранимо, однако понимал, что мог повторить судьбу друга, и лежал бы неопознанным в столичном морге. С непокрытыми ногами, с номерной биркой на большом пальце, с закрытыми потухшими глазами.

Вокруг давил мегаполис, огромнейший, с сорокаэтажными небоскрёбами, миллионами москвичей и гостей. Шкет среди исполинов ощущал себя мелкой букашкой. Впервые за недолгую жизнь он встретил человека, помогавшего во всем, и потерял глупейшим образом. Неужели нельзя было остановить, переубедить, придумать другой способ заработка, менее проблемный, врезать Лазарю между глаз, чтобы мозги встали на место, и Костик позабыл о литых дисках. Димка корил безответственность, считал виновным не полицейских, выполнявших долг, а человеческую слабость. Он выступил перед Лазарем слабаком, позволив разувать машины, и должен был настоять на карманных кражах. Привычно и отработано до мелочей, за день можно заработать не меньше, а иногда и вовсе сорвать куш. Приезжие всегда с пачками денег, которые по простоте прячут в кошелёк, а достать для Кости не проблема. Профессор воровского дела и магистр чужих карманов, постановщик сумасшедших номеров, он вытворял кренделя, какие никому не снились.

С приходом весны отпустило. Растаял снег, из земли пробивалась трава, на солнце прибавили яркость. Люди ожидали лета и июньских отпусков, школьники готовились к экзаменам, а Димка грустил. Читал книги, гулял по городу, но радость жизни пропала.

2

Из тонированного джипа выбрался мужчина. Не мужик, не парень, а именно мужчина: представительного вида, в сером костюме, с седыми проблесками в смоляных волосах, крепкий и подтянутый даже на фоне телохранителей. Постоял, осмотрелся, кивнул, и вся делегация, кроме одного охранника, скрылась в здании банка.

Димка проводил взглядом серьёзных людей. Он давно научился отличать шушеру от бизнесменов, и эти к мелким сошкам не относились. Шкет отбросил в сторону мечты о кошельке и забрался на спинку лавочки. Мужчина, пробыв в банке минут пять-семь, вернулся в джип и уехал.

Паренёк насупился. Утро принесло разочарование: шагая по тротуару, он был облит лихачом, сходил переодеться, надеясь на удачу, но время близилось к обеду, а финансы не пополнялись. Сегодня Димке не везло. Попадались зоркие глаза, гнавшие прочь, когда он подбирался к карману. Один мужик пихнул в спину, заметив Шкета поблизости, и пообещал накостылять, если тот не уберётся. Дамочки, обычно витающие в облаках или болтающие по телефону, поблажек не давали. Дело шло к провалу.

Задумавшись, Димка засмотрелся на проспект и замечтался. Представилось, что он на заднем сиденье внедорожника, уткнулся в планшет и решает вопросы. Вокруг красуется Москва, сумасшедший город-жернова, а ему не страшно. Шкет сильный и никого не боится.

– Парень, у тебя свободно?

Димка вздрогнул и обернулся на голос. Позади стоял мужчина в сером костюме, тот, который недавно уехал на джипе.

– У тебя свободно? – повторил вопрос бизнесмен.

Шкет растерялся, слез со спинки и замер. Чего ожидать от чужака, он не знал и приготовился бежать при первой опасности. Мужчина обошёл лавочку, достал из кармана пиджака платок, постелил, сел рядом и представился Максимом.

– Мне любопытно, ты в какую смену учишься? Вроде сейчас уроки должны быть. Три часа – самый разгар учёбы, не так ли?

– У меня свободное посещение, – огрызнулся Шкет. – Не утруждайся с советами.

– Да ну, ты брось! – махнул рукой Максим. – У меня дел хватает, буду я каждого воришку учиться заставлять… Ладно-ладно, не дуйся, я не лучше был. Не веришь, да?.. Костюм смущает? Это тряпка, пусть и дорогая, а под ней человек, только умный. Если бы не мозги, не было ни тряпок, ни машин.

– Пропагандируешь? Думаешь, поведусь на цацки? Свободу за бабки не купишь!

– По твоему, воровство даёт свободу?

Димка замолчал. Разговор по душам не нравился, и открываться перед бизнесменом не хотелось. Мало ли кем работает успешный дядя? Закатает в клетку и заставит лопать баланду, гулять по расписанию и учить логарифмы. Меньше знает – крепче спит.

– Я не ворую. Я на пособие живу… На сиротское.

– Ага, – засмеялся Максим. – А я на депутатское. Ладно, парень, мучить не стану. Держи визитку, надумаешь про школу, позвони. Предлагаю бесплатный год, на следующий заработаешь сам.

Шкет убрал карточку в карман. В течение дня он стянул барсетку, глянул кино в «Каро фильме» и поел шашлыка на Смоленской площади. Злополучная визитка выпала вечером. Димка поправлял матрас, наткнулся на разноцветный пластик и повертел в руках. Ничего странного, «Гимназия для умников», директор Глотов Максим Анатольевич, адрес плюс московский номер. Вроде без подвоха. Улёгшись на кровать, Шкет размышлял. Ему выпал шанс попасть в школу, где учат бизнесу, финансам и прочим премудростям. Ни воровства, ни кошельков, никаких географий и физик – радость-то! Да ещё и год бесплатно! Димка вспомнил, что читал в журнале историю про паренька из Англии: тот подгадывал момент, вкладывал деньги в средненькие компании, ждал год-другой, пока фирма представит новинку, которая разлетится по миру миллионами проданных копий, и рубил тоннами капусту. И были гении вроде Билла Гейтса, грамотно придумавшие стратегию развития. Ошибались, но шли целенаправленно.

Шкет вскочил, не удержав эмоции. Он создан, чтобы стать финансовым гением и основать Свою компанию. Ведь Димка живёт в стране, где всё покупается и всё продаётся, а если не желаешь по правилам рыночной экономики, есть экономика серая, подпольная, там правил не существует. Шанс! Нельзя упускать! Шкет вырастет другим, не бездомным щенком, а свирепым псом-бизнесменом со стальными зубами. Вцепится – не оттащат. Завтра он начнет другую жизнь. Ради Кости Лазаря. Ради себя. Он докажет всем.

В восемь утра Димка позвонил Максиму и попросил записать в «Гимназию для умников». Глотов объяснил, что для начала нужно пройти собеседование на профессиональную пригодность: представить проект на словах или на бумаге: продукцию, технику, фирму, пирамиду, – что угодно, лишь бы приносило доход. Если, по мнению жюри, проект достоин внимания, конкурсант автоматически становится «умником».

– Не забывай, первый год бесплатный, – подчеркнул Максим. – Уникальная возможность. Адрес на визитке, ближайшее собеседование в пятницу. – Глотов отключился.

За завтраком в кафе Шкет размышлял над проектом. В голову лезла ерунда от магазинов до развода по смс, а толкового не придумывалось. Хотелось, чтобы зародилась гениальная идея, сродни той, что заставила Мавроди взяться за постройку «МММ» и обогатила на сотню лет. Димка прикидывал шансы, изображая на бумаге, но сосредоточиться мешала собачонка, сидевшая у ног тюнингованной блондинки. Псинка гавкала и попрошайничала вкуснятину.

– Фи. – Блондинка смешно угрожала собаке пальчиком. – Не расстраивай мамочку. Следи за фигурой, обед позже.

Шкет посмеялся над дурачествами хозяйки и питомца, и внезапно осознал, что нарвался на золотую жилу.

В пятницу Димка был среди соискателей на попадание в «Гимназию для умников». Все разместились в просторной аудитории, и каждый по очереди представлял проект. Сначала рассказывал о себе, далее о финансовых перспективах и вкратце подводил итог, подсчитывая примерную прибыль. Народ собрали разномастный: хватало и богачей, сверкающих побрякушками, и людей среднего достатка, и простых смертных с улицы: хулиганов, бродяг и воришек, пришедших попытать счастья.

Скоро позвали и Шкета.

– Добрый день, – сказал Димка. Прокашлялся, приводя связки в порядок. – Сложно было придумать новое, но, как говорится: всё новое – забытое старое. Всем известно, что в Европе и США люди помешаны на красоте и души не чают в косметических салонах. Ко всему прочему не забываем, что у большей части американцев и европейцев имеются домашние животные, хозяева которых тоже не прочь потратить денег на любимцев. – Шкет замолчал, подогревая интерес к речи. – Итак, проект. Называется он «Косметический автосалон для домашних любимцев». Суть проста: покупается дешёвый фургон за четыреста тысяч – подержанный «Пежо» или «Рено», нанимаются два парикмахера из ПТУ (эти быстро учатся), желательно парень и девушка – оптимальный вариант, внушающий доверие, дается реклама в бесплатные газеты и Интернет, через социальные сети. Нашу службу можно вызвать на дом, на любой адрес Москвы, мы окажем любые услуги: причешем, помоем с шампунем, сделаем маникюр. – По залу раздались смешки. – По желанию клиента на день рождения кошки или собаки заказывается театральная постановка, выпекается торт, комнаты украшаются шариками, проводится фото и видеосъёмка. По мере развития бизнеса в прейскурант включаются ветеринарные услуги, услуги зубного врача и так далее… Заботливые хозяева готовы вкладывать кровные каждодневно. Основатели – семейная пара из Голливуда, которая отбила вложения за неделю, а через месяц заработала первый миллион. Клиенты выстраиваются в очередь аж на месяца вперед.

Димка закончил, и Глотов, делающий пометки в планшетном компьютере, пригласил следующего. Пятнадцать-двадцать претендентов несли галиматью: перепродавали «l-Phone», покрыв его золотом, серебром и бриллиантами; открывали платные кадровые агентства; видели перспективы в лохотроне через смс – один деятель так нахваливал-рекламировал «угадай слово – получи миллион», что вступил в спор с членами жюри и закончил досрочно. Было много предложений по созданию продюсерского центра и выпускающего лейбла, на котором молодые артисты записывали бы музыку.

– Не актуально, – парировал Глотов. – В России народ диски не покупает, а скачивает музыку из сети. Вы сами когда последний раз диск покупали?.. Не помните? То-то же.

– Однако возражу, – раздался голос с последнего ряда.

Шкет обернулся и заметил мальчугана с зачёсанными назад длинными волосами.

Ярослав Венедиктов, – представился паренек. – Владелец интернет-магазина по продаже дисков. Вы считаете, что в России не покупают диски, я же могу вас уверить, что информация неправильна. Россияне не покупают диски, которые навязывают, и с неподдельной радостью приобретают то, что душе угодно. Взять, к примеру, любой магазин: человек заходит с улицы, бродит среди тонн разноцветных компактов и DVD, читает названия, ему хочется одного, второго, третьего, в результате он, посчитав наличность, решает не покупать, а скачать из Интернета. Дешевле и сердитее. Но, если бы он зашёл в магазин и сразу увидел то, что нужно, то не поскупился бы и приобрёл диск. По такому принципу работает мой онлайн-магазин: клиент вводит в поисковике запрос и делает заказ, а дальше мы находим и пересылаем диск. Грамотный подход, правильная реклама, и вы продадите дохлую мышь.

Глотов зааплодировал.

– Друзья, – обратился он к залу. – Ярослав Венедиктов, выпускник «Гимназии для умников». Три года назад запустил интернет-магазин «Найдется всё», замечательнейший проект. Если кому интересно с ним пообщаться, милости прошу. Пока прервёмся на обед. Через сорок минут собираемся.

Однако по пути в столовую никто из претендентов выпускника не побеспокоил. Возможно, считали себя умнее или стеснялись, как Шкет. Набросились на еду, сметая со шведского стола салаты, супы, котлеты и пирожные, торопились, словно никогда не видели изобилия. Венедиктов вошёл последним, ссыпал в тарелку остатки торта, налил чая и остановился, обводя зал глазами. Димка почувствовал на себе взгляд, будто просвечивали рентгеном, посмотрел на Ярослава и улыбнулся. Непроизвольно растянул губы вверх, что делал только при виде Лазаря. Встрепенулся, прячась, но опоздал: Венедиктов направлялся к нему.

– Здравствуй. – Ярослав сел напротив. – Слушал твоё выступление. На мой взгляд, неплохо, но есть минусы, примечательные для нашей страны. Если рассчитываешь на денежных клиентов, с фургончиком «Пежо» или «Рено» расставайся. Идеальный вариант – «Форд Транзит». Представь картину: приезжаешь на Рублевку, таунхаус и серьёзная мадам, жена олигарха или знаменитость, хочет припудрить носик чихуахуа, а видит дешёвый фургон. С ходу смекнёт, что с бизнесом неладно, и даст от ворот поворот. – Венедиктов хлебнул из чашки. – Идея хорошая, но не новая. В Москве десятки подобных заведений, и если брать те, которые на слуху: «Любимца» и «Китти», – то они начинали с аренды машин. Брали «Хаммеры», «Мини», клеили логотипы и отбивали вложения с утренней поездки. А сейчас у «Китти» в гараже ярко-красный «Роллс-ройс», и прокатить на нём собачку стоит приличных денег.

– Помимо фургона есть оплошности?

– Пару-тройку я отметил. Если интересно, набери в Интернете и почитай историю компании «Туз». Яркий пример, как не надо заниматься бизнесом.

– А ты с чего начинал? Интернет-магазин – дебют?

– Нет. Первое дело с другом Сашей проворачивали. Покупали болванки, перекатывали фильмы, на цветном принтере печатали обложку и продавали. Закупочная цена – десять рублей, фильм – сто. Чистая прибыль – девяносто целковых. Потом я с дисками интереснее придумал. Записывал на студии талантливых детишек (обладатели «БМВ» любят, когда отпрыски играют на инструментах), заливал их песни на болванки, придумывал названия, а папы и мамы платили капусту. Легко – главное захотеть и попробовать. Как ты говоришь, нужны два парикмахера из ПТУ. Вот я и был парикмахером, – засмеялся Ярослав. – Обычная школа не давалась, а книги из серии «Как заработать миллион» я стопками читал. Фигня полная – понял, когда финансы появились, а что с ними делать, не знаю, – тогда и перешёл на учебники по экономике, о финансах, умные журналы, вкладывал в новые проекты. Так появился интернет-магазин.

– Ты прописан в Москве?

– Это что-то меняет? – насторожился Венедиктов. – Вообще да, прописан на улице Двинцев, родителей квартира, а я у бабушки на Выхино живу. Родителей лишили прав, а бабуля нянчится, судится с предками за жилплощадь. Марьина роща метро, квартиры дорогие, Третье транспортное рядом, Сущёвский вал, до Останкино рукой подать, красота.

– Повезло, – сказал Шкет. – У меня бабушек и дедушек не осталось. Родители – алкоголики, так что детство давно закончилось. Когда я был маленький, папа занимался бизнесом и прогорел, продал квартиру в Сокольниках, переехали в Медведково в тесную двушку, он искал работу и пробовал расплатиться с долгами, но однажды кредиторы забрали последнее, переселив нас в общежитие за МКАД. В двухэтажный деревянный сарай с удобствами на улице и соседями с приветом. Там родители утратили веру и запили, а я скитался по детским домам. Нет, не жалуюсь, что дали, тем пользуюсь. Рад, что жив, что не убили.

– Максим многих с улицы вытащил. Подходил, разговаривал, оставлял визитку. Для него Гимназия – инструмент сделать другую Россию, дать шанс молодым не сесть на иглу, а выбрать дорогу успешного человека.

– Ярослав, ответь на один вопрос. Почему ты ко мне подошёл? Среди сотни подростков выбрал меня. Не кажется простым совпадением.

– Ты слышал о детях Индиго?

– Слышал. Дети-гении?

– Не совсем верно. Не гении, а дети с высоко развитым IQ, схватывающие информацию на лету. Никогда не задумывался, что ты, не осваивая школьных наук, умён и разговариваешь на равных со взрослыми, вступаешь в споры, отстаиваешь точку зрения? По-твоему, ребёнок, учащийся в школе, способен на такое? Ты – Избранный, Дима, а Избранные чувствуют друг друга… Доедай, хватит тратить время на болтовню.

Оставшиеся претенденты не впечатлили, но несколько интересных проектов рассказали. Глотов с членами жюри удалились на совещание и через полчаса огласили результаты.

Шкета в списке учеников «гимназии для умников» не значилось.

3

На улице Димка почувствовал рентгеновский взгляд, но не оглянулся и растворился в толпе. Разговаривать с Бенедиктовым не хотелось, лапши тот навешал будь здоров, а Шкет намотал её на уши. Избранный – впереди большая карьера – Димка поверил в сказки умных людей, мало того – вообразил себя одним из них, взлетел с земли на небеса и шлепнулся обратно. Он, сын спившегося неудачника и матери с холодным сердцем, вор и бродяга, сунул нос к элите.

А раньше всё было иначе…

Шкет родился в девяносто восьмом, в благополучной семье. Отец, накупив дешевых долларов, выгодно их продал и организовал бизнес, отказавшись от должности в крупной компании. Открыл фирму по ремонту отечественных машин, возил из Тольятти и Нижнего Новгорода дешёвые запчасти, держа прибыль в плюсе, и процветал. Страну трясло от экономического кризиса, люди стонали от безработицы, питались картошкой и быстрорастворимой китайской лапшой «Ми-вимекс», литрами пили «Балтику-тройку» и кололись, дабы не видеть ужасов окружающего мира.

Они жили на Русаковской улице, в трёхкомнатной квартире с высокими потолками, доставшейся по наследству от умершей бабушки. Димка заведовал отдельной комнатой, где сооружал замки из кубиков, рисовал в альбоме фломастерами и красками, играл в машинки из наборов и собирал модели из конструктора. Те дни, когда треть России страдала от нищеты, Шкет запомнил сытым и довольным. Отец приносил гостинцы: шоколадные батончики, «Киндеры», комиксы, мама находилась в декрете и занималась хозяйством. Бизнес разрастался, в дело вливались инвесторы, что-то вкладывали, что-то забирали. Здание, где располагалась фирма отца, выкупили новые владельцы и втрое подняли арендную плату. Доход стал нестабильным, Тольятти и Нижний Новгород закрыли поставки запчастей, и компания теряла устойчивость. Спасая бизнес, отец взял кредит, занял у друзей, крутился, но помогло отчасти. После нескольких неудачных недель фирма развалилась.

Не теряя надежды, родители продали квартиру в Сокольниках, чтобы рассчитаться с долгами. Купили недорогую, в Медведково. Оставшиеся от сделки деньги отец пустил на биржу, проиграл и потерял всё до копейки. От безысходности начал пить, сначала понемногу, но, когда поиски работы затянулись и привели в тупик, запил конкретно и подсадил маму. По синеве они связались с очередными кредиторами и через год за просрочки были переселены в общежитие за МКАД.

Страшное общежитие долго мерещилось Димке в кошмарах. Шестилетний ребенок, вынужденный спать на измочаленном матрасе, среди тараканов и мокриц, в обществе алкоголиков и наркоманов, голодный, уставший и бледный от недостатка витаминов, жил среди ужаса и хаоса. Россия пережила кризис, а для Шкета он начинался. Просыпаясь ночью в прокуренной комнате, мальчик вслушивался в стоны продававшей тело матери и плакал. Родители совершали блицкриг вниз.

Однажды перебравший самогона отец споткнулся о матрас сына, упал и закричал. Бросился на Димку, ударил по голове, рассек висок и выбросил вместе с «кроватью» в коридор. Избитый Шкет смыл в ванной кровь, прилёг и задремал, но беспощадный холод обещал простуду. Димка побродил по общежитию, ища укрытия, потыкался в закрытые двери и заплакал от бессилия. Ночевать пришлось, прижавшись к батарее и сидя на корточках, а утром мальчик сбежал из ада.

Шкет запомнил первый день свободы. Он ходил по заснеженной Москве, дышал морозным воздухом, гулял у чебуречной, клянчил у продавщицы горячие пирожки, грелся на Казанском и был взят тёпленьким вокзальными патрульными. Димку доставили в милицию, а оттуда – в детдом, в подмосковной город Пушкино. По решению суда отца и мать лишили родительских прав, а Шкет адаптировался к суровым нравам воспитанников.

В детдоме Димка показал себя во всей красе. Каждодневные драки, ссоры с ребятами из младшей и старшей групп, воровство у учителей, – парень закалял характер и силу воли, наотрез отказывался учиться и сутками прятался в библиотеке. Библиотекарша – пожилая женщина Анастасия Филипповна поила Димку горячим какао, подкармливала котлетами, рассказывала о писателях, а Шкет внимал её словам, листал книги, выучился азбуке и открывал выдуманные миры, читая то, что она советовала. Димку пробовали остепенить, грозили расправой, но из библиотеки не вытащили. Зная вздорный характер паренька, оставили в покое.

Через год отношение к Шкету изменилось. На должность директора назначили молодого диктатора, и тот мириться с буйным воспитанником не пожелал. Наказывал карцером, лишал ужина и выходных других ребят, а те ополчились и срывали обиду, поколачивая Димку. Шкет обозлился, подкараулил директора тёмным вечером и столкнул со скользкой лестницы. Директор сломал руку, получил в подарок сотрясение мозга и двухнедельный больничный. У Димки появилось время, чтобы обдумать побег.

Паренёк смотал удочки из Пушкинского детдома утром, когда все, включая сторожа, спали. Выбил заранее подпиленный прутик в заборе, протиснулся в проём и был таков. Добежал до станции, опасаясь погони, сел в автобус и уехал в Москву.

Помня прошлые неудачи, Димка схитрил. Украл у школьника ранец и из беспризорника превратился в прилежного ученика, который не гуляет по улице, а спешит ко второму уроку или опаздывает на физкультуру. Шкет обрадовался, применил выдумку в метро, попросив пропустить без билета и пользовался ею каждый день. Грелся в тёплом вагоне, дремал после бессонных ночей, проведённых на чердаках и вокзалах, и мечтал о светлом будущем: доме, семье, компьютере. Изредка хотелось вернуться в общежитие, верилось, что родители не пьют и ждут его, но Димка отгонял мысли.

Обедал он на Ярославском вокзале, в кафе. Полдня помогал по кухне, мыл полы, посуду, подметал в помещении или чистил снегу входа, а потом ел горячий суп и второе и уходил. Завтракать и ужинать получалось редко.

Зима выдалась морозной, Димка простудился и заболел. Сидел в кресле на Казанском, пил горячий чай, сбивая озноб, но температура ползла вверх. Появились кашель, насморк, недомогание. Парень залипал и просыпался в поту, люди вокруг косились и перешёптывались. Шкет сдался и через час ехал на скорой помощи в больницу.

Врачи обнаружили воспаление лёгких и прописали строгий покой. Димке кололи уколы, промывали кровь капельницами, парень отъедался и размышлял, как вернуться на улицу. Если в детдоме были возможности шататься по двору и по корпусу, то в больнице с дисциплиной оказалось строже. Палату запирали на ключ, на окнах красовались решётки, а контингент составляли найденыши с улицы, сироты и малолетние преступники. В туалете и ванной окна отсутствовали.

В конце недели в гости наведался фараон с полицейской фамилией Кротов. Поставил табуретку и начал допрос: кто, откуда, что делал на вокзале, где родители.

– Ничего не помню, товарищ рядовой, – сумничал Шкет. – Замёрз, память отшибло, склероз развился.

Кротов улыбнулся и влепил Димке по ушам.

– Я с тобой, щенок, не шутить пришёл, – сказал рядовой. – А дело закрыть, понял? Фамилию, имя, год рождения – быстро.

– Вася Иванов, девяносто девятый, – соврал Димка. – Сирота, родителей нет.

– Место жительства?

– Не имеется.

– Сводка на тебя пришла из Пушкинского детдома. По приметам подходишь.

– Мало ли похожих людей? А что за Пушкинский детдом?..

Вернули обратным рейсом. Директор-диктатор опознал воспитанника, и по выздоровлению за Шкетом приехала машина. Посадили между воспитателями на заднее сиденье, прижали и до Пушкино Димка не шелохнулся.

В детском доме его закрыли в карцер – стандартное наказание для беглецов, и двадцать восемь февральских дней Шкет провёл в спокойствии и читал принесённые Анастасией Филипповной книги. Кормили скудно, но Димка не жаловался. Что еда, когда в романах Толстого происходят битвы, в повестях Яна Чингисхан с ордой завоевывает чужие земли, а поляк Томек с командой друзей путешествует по миру, охотясь на животных, взрослея, влюбляясь в Салли и споря с неподражаемым Боцманом. Серые стены карцера превращаются в непознанные пустыни Африки, где пасутся стада печальных антилоп и прячутся коварные львицы. Хлопок глазами, и беспощадный монгольский предводитель ведёт войско к победе. Еще хлопок – и война, война, вокруг война, кровь убитых и стоны раненых, взрывы пушек и крики командующих.

По выходу из карцера директор запел старую песню: нужно учиться, получить аттестат, поступить в институт и вырасти достойным человеком.

– Чтение литературы ума не прибавит. Ты должен знать географию, математику, русский язык, – заключил он.

Димка согласился, сделав вид, что уступил, и ходил на уроки. Спал на истории, киснул на математике, зевал на географии и оживлялся на литературе. Вступал с учителем в полемику, писал сочинения и стихи, отвечал на вопросы. Отставал по русскому языку, но за неделю подтянулся, и в один прекрасный весенний день, когда никто не ожидал подвоха, спрыгнул со второго этажа на крышу грузовика, который привёз в детдом хлеб, и уехал в город.

Москва приняла беглеца в объятия. Снова появился ранец и вид уставшего ученика, ноги ступили на брусчатку, а руки искали денег, еды и счастья. Наглый малец воровал всё, что плохо лежало, познакомился с перекупщиками часов и обменщиками, тащил с прилавков хорошие книги, прочитывал и продавал недорого у метро, зарабатывая на ужин; не гнушался черновой подработкой в кафе, но красть было легче и прибыльнее.

На лето Димка уехал в Пирогово, на водохранилище, где познакомился со спасателями и попросился в помощники. Он помогал посетителям: надувал лодки, мыл машины, жарил и разносил шашлык, следил за детишками, чтобы не заплывали за буйки, готовил команде обеды из принесённых ими продуктов. За июнь и июль к Димке привыкли, а он жил без забот и хлопот. Загорал, купался до самозабвения – так, что зубы отбивали чечетку, по утрам занимался зарядкой, бегал, отжимался и подтягивался на турнике, ходил на руках по брусьям и полноценно питался. Старший спасатель дядя Шура обучал Шкета приёмам самбо и ставил правильный удар – парень рос, крепчал на глазах и скоро боролся, как заправский олимпиец.

В злополучном августе пьяные подростки угнали с берега катер, не справились с управлением и врезались в группу купающихся людей. Дядя Шура скомандовал к боевой готовности и объявил чрезвычайное положение. В операции участвовал и Шкет. Помогал нести изрубленных винтами людей и сдерживал рвотные позывы, перемалывая во рту кислые леденцы. Люди кричали и плакали.

Утром пляж закрыли. Следствие запретило пускать посетителей до выяснения обстоятельств, спасатели разъехались по домам, а Димка с разрешения старшего остался в домике. Купался, следил за хозяйством, изредка готовил, налегал на физическое развитие и чтение, благо времени хватало. В день Шкет прочитывал по книге: садился спозаранку, с перерывами на обед и занятия на турнике, чередовал классику и современную прозу, научную фантастику и приключения, психологические тренинги и юмористические произведения. Если раньше он читал всё подряд, без разбора, то сейчас сделал упор на разносторонность, интересуясь одинаково как художественной литературой, так и серьёзными исследованиями.

В середине сентября запасы продовольствия иссякли, а ветер пронизывал домик насквозь. Кутаясь в теплую одежду, Шкет гулял по побережью, наслаждаясь прекрасными деньками, и понимал, что выбор невелик: либо улица, либо детский дом. Димка выбрал первое.

Москва! Москва-столица! Казанский вокзал, как и вчера, как и год назад, напоминал неорганизованный муравейник. Грустили гастарбайтеры: по двое, по трое сидели на тюках и молчали. В толпе блуждали карманники, резали куртки, сумки. Рекламируя услуги, кричали таксисты. Восточные шавермщики нахваливали мясо в лаваше, предлагали отведать горячего чая. Чинно и неспешно прогуливались по вокзалу хозяева – постовые милиционеры, молодые и жадные до денег (триста рублей, и ночуй на кресле, никто не тронет), приставали к азербайджанцам и киргизам, проверяли паспорта и регистрацию. Получив положенное, успокаивались.

Димка, привыкший к летней сытости, успокаивал желудок и готовился голодать. Руки отвыкли и потеряли ловкость, и пару раз Шкет прокололся: первый – когда вытащил кошель у сибиряка, за что получил в солнечное сплетение и минут пятнадцать восстанавливал дыхание; второй – когда украл барсетку у армянина: убегая, свернул в тупик и попал в ловушку. Армянин приложил паренька о стену и бил ногами, пока не оттащили прохожие. Димка пришёл в себя, сплюнул кровью и осколками зубов, ощупал тело и пообещал действовать аккуратнее.

Зимой Шкет попал в переделку. Исхудавший и поколоченный жизнью, он прибился к банде малолеток. Исполнял черновую роль, кричал «шухер», когда близилась опасность, ломал замки, пролазил в форточки и получал насмешки. На очередном деле банда столкнулась с конкурентами. Все крепкие, здоровые и наглые – конкуренты гнали их по площади, поймали и отметелили.

От встречи с недругами Шкет пострадал сильнее, чем от стычки с армянином. Ныли зубы, дергался правый глаз, болели ребра и спина, в туалет он неделю ходил кровью, но повезло. Организм оправился и окреп, и Димка снова стал Димкой: одиноким, печальным, но радующимся жизни.

В апреле Шкета задержал патруль, и судьба определила паренька в детский дом строгого режима в городе Подольске. Встретили, как положено. Устроили «тёмную», получили отпор и оставили в покое…

Димка же отжигал: буянил, дрался, запугивал воспитателей, отказывался учиться, гулял по крыше, рискуя сорваться, курил самокрутки, устраивал ночные рейды на кухню. Наказывали строго, пугали колонией, но Шкета ничего не брало.

Воспитатели и директор забеспокоились. Контролировать малолетнего бузотёра не получалось, и на помощь вызвали специалистов-психологов. Шкета проверяли на адекватность, проводили тесты и игры, заставляли разгадывать ребусы и загадки. Димка, заметив подвох, вёл себя примерно, на вопросы отвечал грамотно, повествовал о любимых книгах и героях, пересказал вкратце «Войну и мир», поведал о необычном хобби Гоголя – щегольстве, решил задачи, хотя математика ему не нравилась, но выглядеть глупцом, повёрнутым на литературе, не хотелось.

Психологи, сделав выводы, написали заключение, что воспитаннику уделяют недостаточно внимания, он – полноценный член общества, грамотный, сообразительный и адекватный, без отклонений в развитии. Директор, получив бумагу, разозлился и выкинул её в ведро, посчитав вердикт оскорблением.

В Подольском детдоме Димка провёл полтора года. Сбежать не удавалось: высокие стены, строгий надзор, доносы одноклассников и старших, – препятствий оказалось много, а Шкет был один-одинёшенек. Заставляли учиться, но паренёк проявлял характер и держался выбранного курса. Карали ремнём и карцером, однако Димка не сдался. Восемнадцать месяцев он боролся и выжидал момента.

Сторож закрывал ворота, не заметил, что ставня не захлопнулась, и отправился спать. Шкет, прогуливающийся по двору перед сном, вышел за пределы детского дома и побежал по лугу в лес. Поднялся шум, но пока разбирались, Димка достиг опушки. Потеряться он не боялся, примерную дорогу до станции знал, а там до Москвы рукой подать. А где Москва, там и Пирогово.

Лето пролетело среди спасателей во главе с седеющим дядей Шурой, тихо и размеренно, без драк и избиений, сыто и счастливо. Поздний сентябрь навеял грусти, но Димка подготовился к зиме заранее. Припас денег на чёрный день, положил на дно рюкзака две пачки сухарей, сверху зимнюю куртку, сапоги и свитер, и в очередной раз «покорял» столицу.

Зимние месяца прожил без осложнений. Простуда не доставала, хотя ночевал в подвалах и на чердаках. Голодать не приходилось: обедал горячим супом, а к ужину удавалось наворовать и денег, и продуктов. Вокзальные постовые привыкли и не трогали.

Единственное, что беспокоило – тоска. С грустью Димка смотрел на проходящих мимо улыбающихся детишек. Пареньку не хватало жёсткости отца и ласки матери, он вырос дикарём и сиротой, без поддержки и любви, московский озорной гуляка. Часто вечерами и бессонными ночами Шкет размышлял, что было бы, если б отец не обанкротился: они жили бы вместе, семьёй, как миллионы людей в России.

Растрогавшись, Димка съездил домой. Добрался до Медведково, оттуда маршруткой, плутал среди домов, вспоминая дорогу к общежитию, отыскал и застыл на пороге подъезда. В памяти проплывали фрагменты из детства: отец, мама, гости с красными перегарными лицами, десятки бутылок на столе, сизый дым над потолком, крики, битые стёкла и поножовщина, ухмылки на лицах милиции, – всё пронеслось за секунду. Димка заплакал, чего давно не делал (жизнь закалила, или слёзы высохли), но в ту минуту накопилось на душе, и будто плотину прорвало по весне паводком: текли они и не останавливались. Шкет сел на лавку, уткнул голову в колени и зарыдал.

Освободившись от груза, отдышался. Вытер рукавом лицо, по-пил воды из бутылки, поглядел на распускающиеся почки на деревьях, на небо и успокоился. Что он накрутил, зачем поехал? Здесь его не ждут, здесь другая жизнь – дно, куда не надо опускаться, и пусть лучше улица и безразличие окружающих, чем дом, где ты не нужен, где ты чужак, как приходящие собутыльники, мусор, мешающийся под ногами, заноза в пальце, которую – фить – выкинул и не заметил. Впереди лето, Пироговское водохранилище, а прошлую жизнь нужно забыть. Поставить точку. Они – сами по себе, он – сам по себе.

С разломанной душой дожил до конца мая и на четыре месяца окунулся в рай. Потом пришла осень, пролетела в борьбе за выживание зима, а весной Димка встретил Костю Лазаря. Встретил, чтобы потерять.

4

Венедиктов настигал. Димка чувствовал рентгеновские лучи, проникающие сквозь толпу, прятался, убегал, но у Ярослава словно был детектор: он находил повсюду. Когда Шкету надоело бегать, паренёк остановился, поплевал на ладошки и встретил «приятеля» хорошим хуком в челюсть. Венедиктов, не ожидавший подарка, перекосился от боли и присел.

– Чего ты за мной трёшься? – налетел на преследователя Димка. – Чего надо?

– Ты ушёл, не успел с тобой поговорить. – Говори, я слушаю.

– Не здесь. Прохожие смотрят.

Они пошли по улице, и Ярослав рассказал, что произошло. Когда огласили результаты, он поспешил к Максиму и спросил, почему в списке не оказалось Димы, но тот ответил, что проблема с документами. Когда разговор закончили, Шкета и след простыл.

– Пришлось искать на ощупь, – сказал Ярослав, потирая раскрасневшуюся скулу. – Хоть ты и закрывался.

– Я закрывался? – удивился Димка.

– Ещё как. Я сканирую, чувствую – рядом, направление держу, но минут пять и потерял бы.

– Ничего не понимаю.

– Придёт время – поймешь. А пока по порядку. Во-первых, поздравляю. В Гимназию для умников ты поступил. Во-вторых, как я понял, с паспортом у тебя беда, поэтому необходимо покумекать. Достать сложнее, чем свидетельство о рождении. В-третьих, с жильем, Максим сказал, тоже проблемы, поэтому без разговоров переезжай ко мне. Я с бабушкой поговорил, поживёшь у нас, а потом снимешь комнату или квартиру. И в-четвертых, я доверяю тебе, ты доверяешь мне. Из дома пропадать ничего не должно, в том числе и ты сам. Второго шанса Максим не дает никому, даже Избранным. Я хочу, чтобы мы процветали, а не крысятничали. Договорились?

– Договорились.

– Хорошо, – кивнул Ярослав. – Поначалу я помогу, но ты вольёшься и смекнёшь, в чём дело. Погнали!

Они спустились в метро и поехали к Бенедиктову. Димка косился на спутника, подмигивал отражению в окне и не верил в случившиеся. Как человек без дома и семьи оказался Избранным? Как попал в сказку? Почему именно он, а не кто-то другой? Вопросы сыпались, однако Шкет не искал ответов.

На Выхино они пошли в сторону Вешняковской улицы. Димка изучал район, глазел на дома, запоминал дорогу, а Венедиктов непривычно молчал, погруженный в раздумья. Вокруг царил хаос, напоминавший будни Казанского вокзала. С огромного щита вещал президент, обещая доступное жильё и достойную жизнь россиянам.

– Вешняки, – сказал Ярослав, – здесь я вырос, заработал деньги и понял смысл жизни… Ты не смотри на эти щиты. Правят страной другие люди. Будущее не за ними, будущее за нами. И чем быстрее ты вольёшься, тем быстрее добьёшься независимости.

– Как ты узнаешь, о чём я думаю? – спросил Шкет. – Ты распускаешь мысли. Контролируй.

Димка умолк. Глубоко вздохнул, представил, как мысли протекают по клеточкам мозга, создавая броню. Эхо шагов стихло, мир в районе Вешняков затих, будто на телевизоре выключили звук, и Шкет слышал только голос Ярослава. Но стоило расслабиться, как шум мегаполиса обрушился на Димку.

– Первый раз всегда так, – сказал Венедиктов. – Сейчас ты закрылся на несколько секунд. Дальше, развивая способности, достигнешь максимума возможностей. Никакие детекторы лжи не пробьют защиту.

– Ты говорил, что мы необычные люди. Я не заметил сверхспособностей.

– Мы не отличаемся от миллиардов других, за исключением мозга. В сравнении со стандартным человеком он уникален: работоспособнее, выносливее, ему нужно меньше времени для отдыха. В будущем ты будешь распознавать в толпе «наших», общаться с ними посредством мыслей, проворачивать финансовые дела и жить прекрасной жизнью, зарабатывая на хлеб любимым делом.

Они свернули в арку дома и углубились во дворы.

– И как мы называемся? – спросил Димка. – Индиго, уникумы?

– Официального названия нет, оно не нужно. Ты приедешь в любую страну мира и отыщешь «своего». Как – узнаешь позже. Кстати, пришли. – Ярослав указал на второй подъезд. – Девятый этаж, лифт не работает. Развивай лёгкие!

Квартира Бенедиктова являлась образцом современности. Замок входной двери открывался по отпечатку пальца (Ярослав обещал настроить и на Димку), коридор, комнаты и окна контролировались камерами, на кухне – холодильник под потолок, микроволновка, электроплита, вытяжка, барная стойка; в ванной – душевая кабина и джакузи; в комнатах – ноутбуки, стереосистемы с метровыми колонками, плазмы и приставки, кожаные диваны и кресла. В кабинете Ярослава – паренёк лет тринадцати-четырнадцати (секретарь, работает за оклад).

Венедиктов представил Димку бабушке, оказавшейся приятной дамой, рассказал об успехах первоклассника Гимназии для умников и проводил в гостиную.

– Завтра начинаешь жить по-другому, поэтому можешь принять душ, сесть за любой ноутбук, поспать, поесть, поиграть в приставку или почитать, ограничений нет. Я отъеду по делам, секретаря не обижай, – дал наставления Венедиктов.

В шесть часов. Ярослав под Димкино ворчание отправил паренька умываться, а сам занялся завтраком. Тосты, масло, вареные яйца, кофе и яблоко, – он привык к подобному рациону с детства, когда у плиты колдовала бабушка… Димка выглядел сонным, сказывался неправильный образ жизни: ночные похождения и дневные отсыпания.

– Привыкай, – сказал Ярослав. – Деловой человек просыпается рано, ложится поздно, успевает много. Если придёшь на встречу с помятой физиономией, сделка вряд ли завершится положительно. Сегодня ты со мной, осмотришься, намотаешь кое-что на ус, вечером сядешь за проект, набросаешь: куда двигаться, чем заниматься, и как быстро достичь результата. В школу со следующей недели, у нас четыре дня на поиск документов. Приоритетная задача – паспорт. Просыпайся, Избранный! Время не терпит лоботрясов!

Подкрепив силы, ребята покинули дом. Венедиктов предпочёл лёгкий бордовый свитер, Шкета одели в тёмно-серую рубашку. На фоне ровесников, одетых в джинсы и спортивные костюмы, оба выглядели пижонами.

Изначально зашли в отделение милиции. Димку посадили у окна дежурного, а Ярослав исчез в недрах кабинетов. Вернулся через час с паспортом на имя Дмитрия Королева.

– Знакомый лейтенант встречается с девушкой из УФМС. Любой документ достанет, – пояснил Венедиктов, – он из «наших», по карьерной лестнице летит, дела раскрывает – закачаешься. Слышал про сто килограмм героина на складе в Выхино? Он разгадал.

– Это же чужой паспорт? – насторожился Димка.

– Не совсем. Владельца документа застрелили на стрелке, но дело час назад потеряли, так что паспорт твой. Выбирали, чтоб похож был. Прописан ты на Сиреневом бульваре, там проживает мать убитого, старушка в почтенном возрасте, её не беспокой.

– И что, вот так всё легко?

– Россия. – Ярослав пожал плечами. – Избранные помогут в тяжёлый момент.

Шкет замолчал и спрятался. Со вчерашнего дня он вёл активные тренировки и закрывался на пять минут. Слыша голос Бенедиктова, рассказывающего о скорой поездке за границу, паренёк размышлял над удачей. Его все устраивало: карьера, перспективы, деньги, появившийся интерес к жизни, – он понял, как устроено существование в стране, и как большинство людей погрязло в рутине; однако Димка считал, что является пешкой в чьей-то игре. Слишком легко козырные тузы шли в руки, создавая ощущение, что победа близко. Шкет помнил, как несладко жилось без денег и хлеба и боялся, что реальность окажется сказкой. Для доверия нужно время, и Ярославу он пока не верил.

На маршрутке добрались до Люберец, где находился склад с дисками: комната двадцать на двадцать, доверху наполненная коробками, аксессуарами, болванками. В углу стоял стол с компьютером, и специально обученный человек принимал заказы от секретаря Бенедиктова и отправлял по России.

– Сначала диски размещали в квартире, затем, когда они перестали помещаться в комнате, я снял в аренду склад (за сущие копейки!), а потом выкупил, – сказал Ярослав. – Сейчас заказами не занимаюсь, веду другие дела: студию, типографию, работаю над песнями и стихами богатых детей. Это прибыльнее и интереснее. Иногда попадаются талантливые ребята, в которых родители вкладывают больше, чем могут позволить. Потом они выигрывают конкурсы и побеждают в номинациях.

– Подался в шоу-бизнес, – вставил палку в колеса Димка.

– Туда не влезешь, моих копеек не хватит. Я крохотный винтик в сложном механизме. Я развиваю их карьеру, нахожу творческих личностей и артистов. Я получаю деньги за работу, которую люблю. А шоу-бизнес в стороне, они сами, если хотят, туда продвигаются. Мне там делать нечего.

Дальше Венедиктов повёз Шкета в творческую студию. Две комнаты на нулевом этаже в офисном здании на Авиамоторной улице: одна – студия записи, вторая – типография с современным оборудованием, станками и специфическим запахом.

– Здесь. – Ярослав обвёл рукой помещение. – Мечты сбылись. То, к чему я стремился, случилось. Дела у студии идут хорошо. Со временем я продам дисковый бизнес и сконцентрируюсь на любимом занятии. Мы достаточно зарабатываем, чтобы оплатить аренду и зарплаты, позволяем новые синтезаторы и пульты, тратимся на обновление программ, плюс ещё остается сверху… Пока с продажи дисков я выжимаю максимум, но Максим говорит правильно: россияне перестали покупать носители, все качают из Сети, и в скором времени носители исчезнут.

– А если и я займусь музыкой?

– Как угодно. Музыка, закусочная, мойка для машин. Хочешь, тоже открой студию. Посмотри, как я строю дела, какие веду переговоры, за сколько арендую, и сколько беру за час записи и профессиональное сведение, давай поглядим траты в подробностях. Без проблем.

– Я вчера прикидывал, что и как, – сказал Шкет. – Направление музыки интересно, но не студия. Идей много, но ничего не выбрал.

– Думай. Время есть. Готовься к Гимназии, изучай информацию в Интернете или в книгах. Дома есть пособия для предпринимателей. Не российский лохотрон, а зарубежные переводы успешных бизнесменов Америки и Европы. Я советую именно книги, так как в Сети много мусора. Вперёд! – закончил Ярослав.

5

Преподавателя звали Эмир.

Симпатичный парень с шоколадным оттенком кожи, в костюме цвета кофе с молоком, приглянулся ученикам сразу, как появился в аудитории.

Он присел на краешек стола, поздоровался, представился и огласил тему урока.

– Сегодня мы поговорим о прибыли. – Эмир погладил аккуратную бороду-канадку. – Представьте, что вы – обладатели энной суммы денег. Допустим, двух миллионов долларов. Деньги нужно вложить в бизнес. Я жду предложений, господа-миллионеры.

Посыпались реплики. Преподаватель выслушал, кивнул и выбрал подходящее.

– Итак, открываем бар. – Эмир нарисовал на флипчарте рюмку в домике. – Подумайте, через сколько он принесёт прибыль. Только аргументировано. Даю пятнадцать минут.

Ученики зашептались и уткнулись в ноутбуки. Кто-то чертил графики, кто-то считал на калькуляторе, кто-то советовался с соседом и спорил, рисуя на бумаге вероятные исходы. В Интернет доступ ограничили: чужие мысли Эмира не интересовали.

Димка прикидывал суммы в «Экселе»: Венедиктов обучил парня формулам, новые знания пригодились Шкету. Он взял за основу бюджет и посчитал ежемесячные траты, получалось три миллиона рублей, сто тысяч в день. Чтобы баланс достиг нуля, времени требовалось полтора года. Задача несложная.

Паренёк сохранил файл, но руку не поднял. Эмир заметил, виду не подал и молча ждал, посматривая на стрелки часов.

Ребята высказывались по очереди: большинство, три четверти класса, решило, что бар даст прибыль через год. При убытках в два миллиона рублей в месяц. Ещё четверть класса, включая и Димку, остановилась на полутора годах. Аргументы и тех, и других казались убедительными.

– Ваш настрой мне нравится, – улыбнулся Эмир, – но вернёмся к реалиям и вспомним, что живём в России. Убытки в два миллиона ежемесячно смешны. Объясню. – Он стал загибать пальцы. – Раз: аренда помещения миллион рублей. Дорого? Отнюдь. Снимаем просторное помещение на проходимой улице, желательно центр и не менее двухсот квадратных метров. Район Трубной площади подойдет идеально. Два: коммунальные услуги. Не забываем, у нас бар, а не жилая квартира. Сто тысяч рублей. Три: зарплатный фонд. Если вы грамотный руководитель, не хотите разориться и устроить текучку с персоналом, прибавляем к тратам миллион рублей. Четы ре: закупка то вара. Клиенты пьют и едят. Об этом большинство позабыло. Водка и текила из воздуха не возьмутся. Плюс миллион. Три миллиона сто тысяч. Прибавляем мелочевку, вроде салфеток, зубочисток и скатертей – это пять. Плюсуем сто тысяч. И, конечно, главное. Реклама! Двигатель торговли! О баре не узнают без пиара. Это шесть. Плюс сто тысяч. На выходе получаем три с лишним миллионов расходов, а ведь есть ещё налоговые проверки, санэпидемстанции. Мы открываем бар, а не дешёвую забегаловку на десять человек с разбавленным пивом и засохшей корюшкой на закуску. В Европе модель большинства сработала бы, но у нас Россия.

Димка блаженствовал. Он внимательно слушал преподавателя, записывал удачные фразы в блокнот, отвечал на вопросы – не всегда правильно, но старательно, разбирая ошибки до мельчайших подробностей и выискивая изъяны. Шкет не верил, что всё реально, щипал руку, открывал глаза и видел умное лицо Эмира, объясняющего ученикам понятие «маржа». Почему-то представлялся клыкастый морж.

Дебютный день в Гимназии для умников закончился в шесть часов. Будто на работу ходил, думал Димка, спускаясь по лестнице. Выйдя на улицу, паренёк хотел поехать на Выхино, но прекрасная погода и лучистое настроение направили ноги в парк. Он купил стаканчик мороженого и сел на лавку. Вспомнилась встреча с Глотовым, как тот незаметно подкрался сзади и спросил, не занято ли у него. Димка тогда напугался и не знал, что те минуты изменят жизнь, перевернут с ног на голову и выдернут из пучины бродяжничества.

Вдалеке заиграла музыка. Гитары, барабаны, голоса. Димка встрепенулся и, заинтересовавшись, пошёл на звук. По мере приближения он услышал, что поют девушка и парень, поют красиво, о любви и не из репертуара сегодняшних «звёзд». Толпа людей окружала импровизированную сцену, сделанную из нескольких приставленных друг к другу лавочек. На лавках пели нарядные ребята, пританцовывал гитарист, играя на манер Пола Маккартни левой рукой, а барабанщик сидел поодаль и зажигал на ударных.

Димка пробился в середину, дальше не получилось: стояли спортсмены, не пустили. Группа запела о птице, летающей по миру в поисках смысла. Волшебное сопрано девушки, мощный бас парня, задор барабанщика и лёгкий твист гитариста – публике пришлись по вкусу, и вокруг зааплодировали. Вокалист объявил следующую песню, и музыка зазвучала. Ребята поведали о русском заключенном, который тридцать лет провёл взаперти, а когда вышел на свободу, то опьянел от навалившегося счастья и не отыскал себя в новом мире. Шкет захлопал, поддерживая остальных.

Музыканты спели десять песен, объявили, что выступят в парке через неделю, и закончили. Толпа разошлась, а Димка купил у группы компакт-диск и решил показать материал Бенедиктову. Он надеялся, что Ярослава зацепит самобытный коллектив.

Венедиктов не заинтересовался. Отыскал минусы в продвижении артиста с нуля: отсутствие начального капитала, отсутствие студии, недостаток опыта в выступлениях; перечислял, пока Шкет не оборвал его.

– Ты не слышал ни одной песни, а ставишь крест на проекте. – Димка вытащил из портфеля приобретённый диск. – Они так душевно поют!

– И не буду слушать, – отрезал Ярослав. – Я зарабатываю деньги, а вкладывать в артистов не готов. У меня за месяц записываются сотни парней и девушек, и всех без исключения я назову талантами. Дим, в чём проблема? Если интересно, возьми их и развивай. Нужна студия – пожалуйста, записывайтесь в свободные часы. Звукарь здесь днюет и ночует. Чувствуешь потенциал в проекте, бери быка за рога, тащи группу вверх, и не прогадаешь. Только я, чур, пас. Дел по горло. Но я бы не брал первых попавшихся людей с улицы, а устроил конкурс, присмотрелся…

– В этом вся и фишка! – заспорил Шкет. – Посмотри на меня! Не я ли тот счастливчик, которого подобрали, как грязного котёнка! Чем я лучше? У них уникальный стиль исполнения, красивые тексты, а я бездарь, гуляющий по московским улочкам. Ребята спели, а толпа не расходилась, все слушали, как завороженные. Включаю.

Ярослав прослушал два трека, согласился, что ребята талантливые, но переубедить упрямца Шкет не сумел. Каждый остался при своём мнении.

Ночью, лежа на чужой кровати, Димка размышлял о странностях несправедливого мира. Вот есть он, был Костя Лазарь, они жили, радовались мелочам, воровали, чтобы прокормиться, читали книги, катались на электричках. Потом Костю убили, и события напоминали сказку: встреча с Глотовым, Венедиктов, новый паспорт, Гимназия для умников. Со стороны всё казалось лотерейным билетом, в котором Шкет стёр нужные квадратики от краски, и цифры совпали. Главный приз – новая жизнь.

И вдруг паренёк подскочил на месте. Димка никогда не задумывался, но скорее всего, Лазарь тоже был Избранным. Этим объясняется любовь к книгам, отличная память и развитый интеллект. Стопроцентно утверждать не стоит, но собрав ниточки воедино, получается любопытный клубок. Лазарь выбрал Шкета из толпы. Из тысячи человек, ежеминутно совершающих пробег от электричек до метро. Выделил, почувствовал, а Шкет не почувствовал, не уловил Костин посыл.

Понял Шкет, что и встреча с Глотовым не случайна. Если у маленького Бенедиктова связи в милиции и прокуратуре, на студии записываются дети богатеев, то у Максима список знакомых людей шире. Наверняка доложили, что на вокзале отираются двое из «наших», наверняка вели слежку, присматривались. За Лазарем не уследили, решили оставшимся не рисковать, и Глотов действовал сам.

– Да, дела, – выдохнул Димка, выходя из закрытого состояния.

Последующие дни полетели по распорядку.

Сперва зарядка, душ, раннеутренний кофе (медики считали, что кофеин вреден для растущего подросткового организма, но Венедиктов игнорировал запрет), далее прогулка до Выхино, набитый людьми вагон, пересадки. Ярослав уходил по делам, ездил на встречи, решал проблемы, согласовывал договора с юристами и своего не уступал ни грамма. Димка точил гранит науки в Гимназии, раздумывал, однако доводы в пользу того или иного занятия возвращались к прекрасному выступлению молодой рок-группы в парке. Шкет не отыскал в Интернете ни крупицы информации о ребятах, не наткнулся ни на малейшее упоминание об участниках или выступлениях. Официальный сайт, где по идее всё и должно было быть разложено по полочкам, поражал чёрными цветами и девственной нетронутостью, а в социальных сетях Димка не регистрировался. Проект просился в руки: нулевой, сырой, оттого и интересный.

Часы в дороге и в метро Шкет проводил, словно чайник с закрытой крышкой. Накручивал, навинчивал, накалял мысли, но запутывался сильнее. Устав от сомнений, Димка после учебы изучал биографии музыкальных продюсеров. Ужинал и вечера проводил в обнимку с ноутбуком, выстраивая формулу успеха и выискивая полезную информацию. Получалась не такая страшная картина. Продажи компакт-дисков упали, но есть концертная деятельность, фестивали, вечеринки, телевидение, где показывают клипы. Раскрутить группу нужно умело, а в Гимназии Шкета этому научат. Впереди маячили победы и успехи. Зевая, Димка улёгся на кровать, положил голову на подушку и заснул…

Надя Шарапова ехала на новую работу. Три дня назад она проходила собеседование на должность медсестры в психиатрическую больницу, обрадовала маму дебютной записью в трудовой книжке и ощущала себя не студенткой, которой предстоит отучиться на врача, а состоявшимся доктором, знающим секреты и потайные уголки человеческого организма.

Поезд мчал по рельсам, тёмные окна отражали Надино лицо, мелькали провода и станции. Пусть медсестра – не так престижно, как нейрохирург или гинеколог, с чего-то надо начинать. Лучше, чем сидеть, свесив ноги, на маминой шее, причитать и тратить драгоценное время в трясине Интернета. Вечера пройдут в заботах о пациентах.

До больницы от метро бодрым шагом десять минут, прогулочным – двадцать. Подышать воздухом, взбодриться перед сменой, набраться сил, чтобы продержаться до рассвета, утром вздремнуть перед парами, а вечером всласть отоспаться. Трудно, однако никто не говорил, что доктором быть легко. Многие профессора так начинали: кто лаборантом, кто санитаром, кто фельдшером в районной поликлинике. Красную дорожку не подкладывали.

Надя накинула халат, водрузила на голову белоснежный колпак, убрав под него непослушные кудряшки, и доложила о прибытии старшей медсестре Наталье. Наталья коротко объяснила, кому и когда колоть уколы и принимать лекарства, в каких палатах буйные и спокойные, и где достать успокоительное, если кто-то начнёт показывать самодурство.

– Да, запомни. Никакой самодеятельности. В палаты – только с дежурными ребятами. Не дай бог, что случится, сама понимаешь. – Сказала она. – Сима придёт в двенадцать, а до двенадцати левый блок в твоём распоряжении. Мой сотовый за стеклом на столе.

Надя кивнула. Получилось эмоционально, но Наталья не заострила внимания, по опыту зная, что несколько недель волнение преследует новеньких по пятам, а потом всё успокоится, те привыкнут к чудаковатым пациентам, странным выходкам и словам, не связанным с ситуацией. Попрощавшись с Надей, старшая удалилась.

Вечером больница опустела. Врачи и медсестры разошлись по домам, остались несколько санитаров в левом и правом блоках, и Надя осмотрелась. Больница как больница: стены из бетона, хотя друзья и знакомые наговорили, что пол и стены мягкие, чтобы психи не стукались головами и не поубивались; персонал грамотный; Наполеонов, конечно, хватает, но пока не видно: обитатели иного ума попрятались и лишь двое пациентов украдкой поглядывают на Надю из-за угла. Она человек новый, незнакома.

Из правого блока пришёл дежурный санитар Ваня Гаврилов, дюжий широкоплечий парень, гаркнул, и смельчаки заспешили на боковую, боясь богатырской кары. Ваня улыбнулся, сказал Наде, что попьёт кофе, и если возникнет паника, он прилетит быстрее крейсера.

– Вообще у нас буйных нет. Основа в том крыле, – бросил санитар, скрываясь за дверью ординаторской.

Медсестра кивнула и углубилась в изучение процедур. Достала из шкафчика таблетки, рассортировала их по фамилиям, просмотрела назначенные уколы и не заметила, как подошло время.

Больные были спокойные, здесь Ваня не обманул. Лежали, уставив пустые глаза в потолок, и когда Надя подходила, садились на кровати, вытягивали руку, забирая таблетки, запивали и откидывались обратно. Медсестре они напомнили древних роботов, которые пользуются единственной функцией.

– Овощи, – разъяснил положение дел санитар, – едят, пьют, спят и ходят под себя. Но эти лучше, чем там. – Он махнул рукой в направлении другого блока. – Здесь дежурство спокойное.

Надя и Ваня неспеша заканчивали процедуры. Медсестра успокоилась, радуясь, что её не поставили к буйным, а подготавливали постепенно. Санитар шутил и по секрету поведал, что в пятой палате Надю ожидает сюрприз.

– Ты не пугайся, – предупредил он. – Парень безобидный. У него друга убили, вот чердак и съехал.

В пятой палате горел яркий свет. Три койки из пяти пустовали, у окна раскачивался непонятный субъект то ли женского, то ли мужского пола: лицо закрывали грязные пакли волос, а по мычанию определить было невозможно. Ваня скрутил субъекту руки, Надя сделала укол и повернулась к загадочному пациенту.

Паренёк лежал на спине с привязанными руками и ногами. Медсестра подошла и услышала тихий голос.

– Если ты надумал заняться этим проектом, не советую, – шептали губы пациента. – Велика вероятность, что ребята не окупятся. Понимаешь, они пишут песни не для радио. Это не шансон и не попса, их не поставят в клубе… Но они душевны, Ярослав, давай рискнём, чем чёрт не шутит, вдруг получится? А так их уведут, будем локти кусать… Венедиктов никогда не кусает локти. Я многому научился в Гимназии для умников. И первое, что я понял, что нужно просчитывать каждую мельчайшую деталь. Ты помнишь, о чём говорил Эмир, когда вы пришли в школу, он всегда спрашивает о том, чем хотите заниматься?..

– Что мальчик говорит? – спросила Надя. – Словно с кем-то разговаривает?

– Доктора не могут понять, – ответил Ваня. – Его привезли полицейские. Они с другом бежали от полиции, кто-то достал пушку и выстрелил. В паренька не попали, а другу череп в клочья разнесло. – Санитар опёрся о край кровати. – И если послушать, то он рассказывает одну и ту же историю. Я пару раз удостоверился. Начинается с момента, когда происходит убийство, потом – воспоминания о жизни, воровство, чердак, нелепая беготня по Москве, случайная встреча с неким человеком, гимназия для одарённых детей, Венедиктов, с которым он сейчас якобы спорит. Суть ясна: друг был слишком дорог, и от потрясения паренёк не отошёл.

– Ужас.

– Веселее становится, если его развязать. Он лунатит, ходит, успокоительные и снотворные не помогают. То, что ты ему вколешь, как слону мензурка.

– Зачем тогда? – остановилась в замешательстве Надя.

– Положено. Хуже не будет. Давай заканчивать. Наше дело маленькое, пусть доктора изучают. Ты не переживай, в правом блоке таких пруд пруди, ещё любопытнее встречаются. Пауками себя воображают, Цезарями, правителями.

Утром, когда сонная и уставшая Надя бежала к метро, круг замкнулся, и история Димки Шкета вернулась в начало. Мальчишечьи губы рассказывали о Косте Лазаре…

Димка проснулся от холода. Прошёл босиком до окошечка, потёр пальцами замёрзшее стекло и выглянул на улицу. Заснеженный двор на проспекте Мира белел одиночеством. Шкету вспомнился Лазарь, ас воровского дела и авантюрист, Костина улыбка, а в следующий миг грохнул выстрел, и Лазаря не стало.

Шкет бежал дальше один.

Сальто вперёд

1

Мишу с утра колотило и знобило. Вчерашняя гулянка с друзьями перетекла в сильное похмелье и обещала долгую головную боль со всеми последствиями.

Проснувшись в пять часов, мужчина умылся, вывернул карманы в пиджаке и брюках, но мелочи набралось ровно два рубля. Ни на пиво, ни на чекушку не хватит. Выругавшись, Миша распечатал пачку «Примы», зажёг спичкой сигарету, взял метлу и вышел из дворницкой на улицу.

Первый день ноября принёс в город двадцатиградусный мороз. Мужчина поёжился, представив, как в такую погоду мести целый квартал, но деваться было некуда. Второй раз работу ему предлагать никто не станет. И останется он без денег (пусть и скромных, которых едва-едва хватает, чтобы сводить концы с концами), без теплой дворницкой с импортным спиральным обогревателем, спасающим в лютые морозы, и без пропитания. И даже (страшно представить) без горячительного! Нет, бомжевать он был не готов. Что угодно, но только не обратно на улицу!

Посмотрев на выпавший снег, мужчина вернулся в дворницкую, сменил метлу на совковую лопату и взялся за работу.

Работать не хотелось. Голова трещала, а организм требовал пива или водки. Миша хватал горсть снега, прикладывал ко лбу, а вторую горсть отправлял в рот, и спустя пару часов головная боль отступила. Осталось лишь неприятное жжение в желудке.

Мужчина очистил от снега и мусора небольшую, в несколько домов улицу Ленина, перекурил, наблюдая за просыпающимся городом и продолжил.

Время с семи до девяти Миша не любил больше всего. Проснувшиеся горожане спешили на работу, материли попадавшегося под ноги дворника и загрязняли тротуар. Мужчина вздыхал, убирал за ними, но через секунду неблагодарные новоуральцы портили его труды шаловливыми ботинками, и все приходилось начинать сначала.

Особенно досаждали Мише школьники. Вот уж народ, который розгами надо пороть! Увидят, что дворник листья или снег в кучу собрал, разбегутся и всю её разбросают в разные стороны. Кричи, не кричи – бесполезно. Воспитания никакого.

За углом последнего дома Миша свернул на Московскую улицу. Московская была больше Ленинской, здесь гордо возвышались двенадцать новых коттеджей, построенных совсем недавно, около года назад. Жили здесь люди обеспеченные, с деньгами и большими чёрными машинами, и дворник часто засматривался на дома и автомобили, представляя себя на месте богачей. Вот он за рулём джипа заезжает во двор, пикает сигнализацией, идёт с огромными пакетами еды и подарков, целует жену, фигуристую топ-модель, обнимает маленьких ребятишек, и они вместе заходят в дом. В доме его ждёт вкусный ужин, тёплый камин, кресло-качалка, любимая курительная трубка с кубинским табаком и тёплая постель с шёлковыми простынями.

Дворник встрепенулся, отгоняя мысли прочь. Он понимал, что богатства ему не видать, как свистящего рака на горе. Деньги – это не для него, лишь бы с работы не уволили. А деньги… Что эти деньги…

К обеду полегчало и отпустило. То ли снег подействовал, то ли организм бороться начал. Дворник, с гордостью оглядев проделанную работу, весело присвистнул и бодрым шагом направился домой.

В дворницкой Миша поставил чайник и кастрюлю с водой на плиту, почистил три картошки и бросил их в кипяток. Картошка, порезанная пополам, варилась быстро: он едва успевал отогреться чаем и нарезать бочковых солёных огурцов, да пару ломтей чёрного бородинского. Облизываясь, он выкладывал картошку в тарелку, мял ложкой, солил и поливал растительным маслом. Обычно к обеду Миша выпивал рюмочку-другую, но вчера они просадили последние деньги, и выпивку купить было не на что. Зарплата же ожидалась не раньше, чем через неделю.

Пообедав и выпив ещё чашку чая, дворник ополоснул лицо водой и прикинул в уме, сколько осталось улиц. Мясницкая, Гоголя, Новый переулок и Старый. Не так уж и много, до вечера легко управиться.

Дворами он сократил путь до Мясницкой, вдохнул полную грудь свежего морозного воздуха и взялся за лопату. Откуда появилось огромное желание трудиться, дворник не понял, но противиться не стал и с удовольствием расчищал дорогу, улыбался редким прохожим и удивлялся, с какой лёгкостью его немолодые руки тягают полную лопату снега.

До вечера время пролетело незаметно. Вроде только-только смеркаться начало, а глядишь, уже и первые счастливчики с работы идут. Дворник шмыгнул носом, поплевал на ладони, и через полчаса Старый переулок очистился от снега.

Миша, отсалютовав небу, перекурил, положил лопату на плечо и пошёл отчитываться начальству. Обдумывая про себя доклад, он не спеша прогулялся до здания ЖЭКа, поднялся на второй этаж и постучался в дверь с табличкой «Павел Немцов».

– Пал Андреич. – Дворник заглянул в комнату, приветственно кивнул молодому человеку, сидящему за столом. – Маршрут закрыт. Улицы чистые. Разрешите идти?

– Подождите секундочку, – сказал начальник, и Миша, уже напрягшийся для того, чтобы закрыть дверь и умчаться к себе, застыл на месте и опустил руки.

Неужели все, подумалось ему. Неужели уволят и выбросят на улицу в ноябрьские морозы? Эх, чёрт, плохо он всё-таки работал, плохо…

– Проходите, садитесь, – пригласил Павел Андреевич. – У меня к вам предложение есть. Сейчас письмо отправлю, и поговорим.

Начальник уставился в монитор, а дворник сел на стул и сложил руки на колени, терпеливо ожидая, пока старший доделает дела.

– Вот и всё. – Павел Андреевич повернулся к Мише. – Поговорим с вами. Михаил, как вам работается в нашей компании? Есть ли претензии, или всё устраивает?

– Нету никаких претензий… Всё хорошо. И работа хорошая, и в дворницкой тепло и уютно… В моём положении вообще грех жаловаться.

– Радует, что вам нравится. Теперь о деле. Менеджер по качеству высоко оценил работу на вашем маршруте. Чистые улицы, отличные отзывы жителей района. В общем, вы молодец. Не желаете перейти на более серьёзную должность?

– Я? – удивился дворник.

– Компания со следующей недели запускает столярный цех. Туда нужны люди со знанием дела. У вас, как я знаю, образование столяра.

– Да это сколько лет назад-то было… Я уж и не помню ничего. Пусть я лучше дворником останусь. Привык уже.

– Если вы за жильё переживаете, то зря. Компания выделит вам комнату в общежитии. Работа интереснее, да и зарплата больше. Подумайте до завтра, взвесьте за и против. Вам всё-таки не двадцать лет по морозу целыми днями гулять…

В дворницкую Миша шёл со смешанными чувствами. Покидать место дворника, к которому он за год привык, желания особого не было, но спорить с начальством не хотелось. Предложение достойное, столяр – не царь метлы, в мороз и дождь в цехе сидит, чайком балуется и древесной пылью дышит. Тем более, что училище Миша закончил лет двадцать, правда, назад, и по профессии работал мало, месяца два или три, но корочка и стаж в трудовой остались. Выходило, что стоило соглашаться. Но как покинуть любимую дворницкую, обжитую, уютную, где он чувствует себя как дома? Терзали дворника сомнения: боялся мужчина очередного похода в неизвестность. Сколько их было уже, таких походов.

Скрипнув дверью, мужчина вошёл в дом, повесил куртку на вешалку, поставил чайник греться и улёгся отдохнуть. Пока вода закипала, размышлял над ближайшим переездом, представлял новых соседей: по комнате, по коридору, осознавал, что одинокий образ жизни закончится, и мечтал, чтобы люди попались хорошие и добрые, чтобы не пили много, и он сам смог бы справиться с пагубной привычкой и завязал с пьянством окончательно.

Услышав свист, дворник нехотя поднялся, выключил плиту, налил себе чая и, осторожно хлебая горячий напиток, уселся у настольной лампы со свежей бесплатной газетой, захваченной в ЖЭКе.

Минут пятнадцать он пытался вникнуть в статью, но буквы и строчки предательски бегали, и мужчина отбросил газету и долгое время смотрел в окно, разглядывая сумеречный Новый Уральск и мечтая о нормальной жизни.

В дверь четыре раза позвонили: условный сигнал Витька и Толика, двух его дружков-собутыльников. Миша поднялся, сделал шаг и остановился. Друзья позвонили снова, намекая на то, что у них есть выпивка, но у дворника желание отмечать переход на новую должность пропало, так и не появившись. Миша услышал удаляющиеся шаги, облегченно вздохнул и снова сел у окна. Единственное, что хотелось делать сегодняшним вечером – это сидеть на кривоногой табуретке, курить, пить чай и разглядывать мрачные очертания города.

2

С будущей должностью столяра дворник Миша смирился на следующий день. Осознание пришло утром: мужчина понял, что это реальный шанс свернуть с кривой дороги неудачника, алкоголика и прожигателя жизни, и решил сворачивать, пока не поздно.

Снега за ночь навалило по колено, и день выдался трудовым и тяжёлым. Перекуривал дворник мало, раз в час – не чаще, а лопатой упирал на полную мощность. Помнил, что вечером отчёт у Павла Андреевича, и лучше не сачковать в последний день. Завтра можно, в субботу начальства днём с огнём не сыщешь: кто с семьёй в аквапарк уезжает, кто к родственникам в гости, а кто и спит после пятничной бурной ночи в клубе. А сейчас надо поддать жару, чтобы Пал Андреич не передумал и не взял какого-нибудь бездаря криворукого на его законное место.

Около полудня Миша заметил в конце улицы знакомую фигурку менеджера по качеству Димы Филимонова. Филимонов бегло оглядел улочку, записал что-то в тетрадке, а у дворника гора свалилась с плеч.

– Проверяли всё-таки, – сказал он сам себе. – Вот бы подловили, если б выпил вчера. И не справился с сегодняшним снегом, не справился. – Мужчина покачал головой, соглашаясь с родными мыслями…

Столярный цех напоминал трассу для дрэг-рейсинга. Длинный зал со столами и деревообрабатывающими станками, с полками, полными напильников, наждачной и нулевой бумаги, с тисками и разного калибра гвоздями больше походил для скоростных гонок на автомобилях, чем для работы. Миша, шагая по цеху, с восторгом осматривал каждый станок и инструмент и ощущал, как радостно бьётся сердце в груди. Вспомнились годы в училище, когда он, неопытный юнец с первыми признаками щетины, слушал советы бывалого мастера и пробовал выточить скалку. Сначала подбирал подходящий брусок, намечал с двух сторон центр, делал небольшое углубление и закреплял на станке. Запускал мотор, крутил ручку, и резец снимал с дерева слой за слоем, пока не получалась идеальная фигура. Далее обработка наждачкой, чтобы убрать шероховатости, и вот она, скалка готова!

– На бейсбольную биту похожа, – смеялся бывалый мастер. – Как в американских фильмах.

Мужчина улыбнулся и погладил станок рукой. За двадцать лет, что минуло со времён училища, техника поменялась мало, а некоторые автоматы остались такими же доисторическими и простыми в обращении. Кнопка «Пуск», кнопка «Стоп», ручки регулирования резца, – вот, пожалуй, и вся основа. День-другой, и Миша восстановит в памяти знания, кое-что подучит, кое-что повторит, и прощай. Прощай холодная улица, совковая лопата и чилижная метла! Начинается новая жизнь, жизнь в тепле и уюте, а про старое лучше забыть. Раз и навсегда.

Пытаясь покончить с прошлым, бывший дворник даже переезжал втихую. Чтобы дружки-собутыльники не узнали новое место жительства, он занял у Павла Андреевича денег, нанял грузчиков и ранним утром, пока город нежился в дрёме, перевёз вещи к общежитию. Вещей было немного: одежду и прочую мелочь Миша перетащил заранее.

Комнату мужчине выдали отличную. Чистую, с приятными голубыми обоями, маленьким телевизором и удобной односпальной кроватью. Размерами комната походила больше на клетку, но зато был маленький закуток, заменяющий кухню, где стояли газовая плита и обеденный стол. Места опять же оказалось мало, но о таких комфортных условиях Миша и не мечтал. Общежитие представлялось ему ободранной и обшарпанной забегаловкой, где обитают завсегдатаи дна общества, а не нормальные люди. На деле же всё оказалось по-другому. Старую общагу выкупила компания, сами же работники сделали ремонт и постепенно заселяли пять жилых этажей. Повезло и Мише.

Ближе к восьми в цехе зашумели. Пришли ребята, познакомились, выпили чаю с пряниками, старший объяснил план на сегодня, и неторопясь все разошлись по местам. К половине девятого работа закипела, столы и стулья один за одним отправлялись в лакокрасочный цех, и Миша старался не отставать от других. Поначалу удавалось со скрипом, лоб покрывался испариной от усердия, но к обеду мужчина приноровился и вошёл в общий ритм.

В напарники Мише достался опытный и весёлый мастер Антон. Обладатель зычного баса, знаток миллиона шуток и анекдотов имел прозвище «Золотые руки», причём оправдывал его на все сто процентов. Какую бы деталь он ни изготавливал, получалась она ладной и точной, как на чертеже. С Мишей Антон по секрету поделился, что давно должен был стать старшим, но «Петрович не ставит, потому что ржу много». Но работал Антон сильно, норму в полдня укладывал, а потом другим помогал, за это и уважали его ребята.

После смены мылись в душе. Смывали пот, пыль и стружку горячими струями, а после снова пили чай, курили в форточку и смеялись. Конфликтов и повышенного тона Миша не заметил. В цехе царили мир и дружба.

Вечером мужчина приготовил себе ужин, втиснулся за столик, поел и улегся смотреть телевизор. Хотелось налить рюмашку, снять стресс, но Миша понимал, что это шаг назад, туда, в дворницкую жизнь. В холод и мороз, в непросыхающие пьянки. Крепясь, он заливал желание горячим чаем, бегал на кухню курить и пытался вникнуть, что говорит ящик. Последний раз мужчина смотрел телевизор лет пять назад, и с той поры не видел ни одного фильма и ни одной передачи. За пятилетку ТВ шагнуло на серьёзный уровень, и Миша с интересом любовался на западные клипы, в которых танцевали полуобнажённые девушки и читали стихи бандитского вида парни. На другом канале показывали фильм о мошенниках, взламывающих через интернет целые банки, – ничего подобного мужчина не видел никогда: чтобы вот так в открытую, по телевизору – и такое…

Постепенно всё налаживалось. Пятидневная рабочая неделя сменялась двумя выходными, которые Миша проводил за книгами, обнаружив, что не только телевидение, но и литература изменилась до неузнаваемости, приобрела многое от Америки и Европы и утратила начисто русские корни. С упоением мужчина читал о похождениях футбольных фанатов в Шотландии, о драках, которые они устраивали между враждующими группировками у стадионов и в барах, причём дрались до упоения, отстаивая интересы любимого клуба; блуждал по чужим галактикам и воевал с иноземными монстрами и пришельцами, стреляя и прячась в катакомбах, заброшенных шахтах и московском метро; переживал психологические драмы, литрами пил чай и обильно потел, борясь с желанием выпить.

Когда срок алкогольного воздержания достиг двух недель, Миша начал ощущать, что болезнь отпускает. Перестали трястись руки, голова по утрам не болела, да и вообще не болела, а в зеркале впервые за несколько лет мужчина заметил не побитого жизнью ханурика, а вполне пристойного грустного человека, пусть и обросшего щетиной, но довольно симпатичного. Конечно, годы возлияний дали своё: опухшее лицо, мешки под глазами и разбитый гастритом желудок, но выглядел Миша ещё крепко, хотя недавно отпраздновал сороковник.

Сейчас, оглядываясь назад, на пятнадцать или двадцать лет, потраченные впустую и спущенные в унитаз, он скрипел зубами и хотел разрыдаться, сознавая, что не жил, а существовал. Пил в кабаках и на улицах, баловался травкой, косил от армии, но загремел и продолжил куролесить, дрался с дедами и сослуживцами, получив авторитет, зажигал по полной программе, но армия закончилась, а гражданка оказалась суровой и неприветливой и ударила по самолюбию. Россию делили на части бандиты, а ненадёжный и буйный Миша с позором был изгнан из группировки и осел в Новом Уральске. Поступил в училище на столяра, с грехом пополам закончил и снова пустился в тяжкие. Ездил на север, зарабатывал огромные деньги и просаживал их по возвращении домой, уезжал заново и не мог остановиться. Были времена, и мужчина остепенялся, клятвенно обещал бросить, выдерживал два-три дня и падал в болото. Так летели год за годом в чужих домах, в чужих постелях и с чужими людьми, пока не подвернулась неприбыльная и тяжёлая работа дворника в компании Павла Андреевича, где Миша остался на пять лет и смог взять себя в руки. Пил, но не прогуливал, да и комнатку выдали. На еду и водку хватало, а семью заводить было не с кем: никто не хотел мучиться с ничтожным пьяным мужиком, когда вокруг полно нормальных, семейных и сильных духом.

Теперь о семье Миша не задумывался. Пошёл пятый десяток, своего жилья не было, а жить с женой и детьми на съёмной квартире мужчина считал кощунством. Что за радость, когда твои отпрыски не имеют родного угла, а папка не может им его обеспечить. Если уж в молодости не получилось, то лучше и не рисковать. Проще мучиться одному, чем вот так. Миша и мучился, предпочитая одиночество.

С приходом весны бывший дворник полностью освоился с профессией столяра. Изготавливал отменные столы и стулья, начал оставаться после работы и делать частные заказы: для директора, для менеджеров. Помогал Антон Золотые руки, с февраля ставший-таки старшим мастером, они сидели в цехе допоздна, разговаривали и делили всё пополам. Заказов было много, но это помогало отвлечься от всего: от дурных мыслей, от пьянок, от стресса и депрессии, от мрачного состояния. В выходные Миша выбирался в парк, бродил по цветущему саду, дышал свежим воздухом и подолгу сидел у озера, наслаждаясь неспешным плаванием уток, кормил птиц батоном, а душа ощущала спокойствие, то потерянное двадцать лет назад спокойствие.

3

К лету заказы стали приносить ощутимый доход. Появились серьёзные деньги, которые Миша за ненадобностью откладывал на банковский счёт. За два месяца скопилась приличная сумма на отечественную машину, но прав у мужчины не было, да и авто казалось ненужным металлоломом, хотя ещё зимой он восторгался чёрными джипами и прочими иномарками. Однако время прошло, характер постальнел, и приоритеты поменялись в другую сторону. Замечтал Миша о собственной квартире, пусть и однокомнатной, но своей. На двушку он бы не набрал, а вот однушку вполне осиливал.

Как-то, проходя мимо здания администрации, знаменитого зеркальными стенами, мужчина остановился, глянул на отражение и ужаснулся: перед ним стоял пятидесятилетний старик, непричёсанный, с щетиной, в давнишних брюках и истоптанных башмаках, стоял и пытался узнать себя. Впервые в жизни Миша застыдился внешнего вида, побежал и прятал от прохожих глаза, понимая, что выглядит как пенсионер. Тем же вечером мужчина сходил в парикмахерскую, приобрёл станок с пятью лезвиями и купил стильный летний костюм, примерил обновку и почувствовал себя человеком. Такой Миша мог позволить себе мечтать о квартире.

В сентябре он познакомился с красивой женщиной Диной, вдовой военного офицера. Гуляя по парку, усыпанному жёлтой и красной листвой, Миша разговорился с приятной дамой в светлом плаще, предложил сходить в кафе и через полчаса они отогревались в «Шоколадке» горячим какао и бисквитными пирожными. Мужчина, давно забывший о женском внимании, болтал без умолку, Дина таинственно улыбалась, вставляла иногда реплики, поддерживая беседу, а после рассказала о себе. Миша узнал, что у неё десятилетний сын, в свободное время занимающийся футболом, шотландская вислоухая кошка, а муж разбился в авиакатастрофе.

– В том рейсе, помните, «Москва-Пермь», когда сто с лишним человек погибли, – сказала она. – Сопровождал кого-то в командировке. И с тех пор я одна. Ну не в смысле одна, сын-то есть, но надёжного плеча не осталось.

Миша задумался, а смог бы он стать надёжным плечом для Дины, да и для её ребёнка, но не нашёл ответа на свой вопрос. Точнее, ответ напрашивался, причём не тот, какой хотелось бы услышать, поэтому тему быстренько сменили, а потом женщина собралась домой. Миша проводил её до автобусной остановки, попрощался, понимая, что больше никогда её не увидит, и уныло побрёл в общежитие.

Две недели протянулись жвачкой. С Антоном они засиживались допоздна, и только в работе находилось успокоение. Заказы резко пошли в гору, порой приходилось работать до трёх-четырёх часов утра, и ночевали прямо в цехе, чтобы утром не проспать на смену. Золотые руки затеял дома грандиозный евроремонт и подгонял напарника, а Миша не противился, с воодушевлением налегая на сезонные предложения. В обеденные перерывы ребята мастерили новогодний подарок для Павла Андреевича – кресло-качалку из редкой породы дуба; каждый хотел отблагодарить начальника за хорошее отношение.

В октябре случилось то, о чём Миша уже и не мечтал. Они снова встретились с Диной в том парке, долго смеялись, рассматривая друг друга, а потом по сложившейся традиции пошли в «Шоколадку». В этот раз больше рассказывала женщина, а Миша с удовольствием слушал, как она радуется первым успехам сына в футбольной школе и смеётся над шутками мужчины. Женский смех Миша любил, нет приятнее зрелища, чем счастливая дама, не стесняющаяся показать улыбку.

Теперь мужчина провожал Дину не до остановки, а до дома. Они гуляли по городским улочкам, говорили, делились наболевшим. Миша поведал историю своей жизни, сказал, что почти год не употребляет спиртного, и никогда не был так счастлив, как в последнее время, когда радость приносят обычные незначительные вещи: работа, заказы, книги, прогулки. Раньше всё заменял алкоголь, каждодневно выедая всё человеческое.

Встречались они раз в неделю. Сидели в кафе, как старые друзья, общались, а Миша мечтал обнять эту красивую женщину, прижаться к ней, как маленький ребёнок к маме, и не отпускать до конца жизни. В сорок два года он влюбился, повзрослел и стал сильным.

В январе Миша переехал жить к Дине. На отложенные деньги они с Антоном Золотые руки открыли мастерскую, уволились и вплотную занялись заказами, а Дина, как бухгалтер по образованию, занималась финансами новообразованной компании и заключала сделки.

Весной Павел Андреевич на встрече в администрации удивился, обнаружив среди борцов за тендер бывших мастеров Антона и Мишу. Особенно изумил его Михаил, ещё недавно чистящий улицы от снега, а сейчас что-то активно обсуждающий с напарником. Дворника будто подменили: это был не забитый пропитый мужичонка, а вполне солидный мужчина, хотя и выглядящий старше своих лет. Тендер они выиграли.

Позже, наводя справки о новых конкурентах, Павел Андреевич читал досье на Мишу, до слёз хохотал над чудотворным исцелением алкоголика, поймавшего удачу за хвост и сделавшего головокружительную карьеру на заказах в его цехе. В течение нескольких месяцев половина сотрудников тайно изготавливала из материалов компании столы и стулья, а при непосредственном участии охраны шла продажа. Павел Андреевич покраснел, разозлился, обещая выгнать всех в хвост и в гриву, потом снова смеялся, понимая, что за доброту его облапошили, как последнего дурачка на деревне, а он и знать не знал о махинациях. К вечеру начальник успокоился, пришёл в себя и позвонил заму.

– Кость, привет, это Андреич. Слушай, я тут такие дела узнал. В общем, цацкаться не буду, завтра всех столяров на увольнение и выселить из общаги… Что натворили? Потом, всё потом. Нуты понял, да?.. Хорошо.

Он отключился, подошёл к окну, долго всматривался в горизонт, где мелькали разноцветные огоньки, покачал головой и стал собираться домой, продолжая удивляться успешному Мишиному преображению.

– А ведь и так бывает, – сказал сам себе и хлопнул дверью…

Подарок

1

Старые дедовы часы тикали, ежесекундно напоминая о своём существовании громким щелчком. Свет из окна, жёлто-красный свет восходящего солнца падал на обшарпанную поверхность и давал часам несколько минут наслаждения, а после скользил выше, к потолку и дедов антиквариат погружался в привычный полумрак.

Дед любил эти часы, гордился ими, частенько сидел рядом в кресле-качалке и курил трубку, разглядывая римские и арабски числа на циферблате, или просто стирал с них пыль, разговаривал о наболевшем. И часы слушали, внимали хозяину.

Мне тоже нравились дедовы рассказы. Дед, которому сейчас стукнуло девяносто девять, ребёнком застал рождение Советского Союзе служил на флоте, воевал в Великую Отечественную войну, дошёл до самого Берлина, поставив фашистов на колени, сеял поля в пятилетки, пережил Хрущёвскую оттепель и самого Хрущёва. Дед пережил многих.

– Когда-нибудь, внучок, – говорил он, делясь мыслями, – я останусь последним, кто воевал в Великую Отечественную. Ко мне будут при ходить журналисты и репортёры, станут просить об интервью, а я оп кажусь. Дайте денег, скажу, тогда расскажу. Всю жизнь без денег жив) а в старости вот захотелось. Путешествовать поеду.

Дед собирался путешествовать. От моих денег отказывался; когда карие глаза вспыхнули тем самым огнём, в своё время пугавшим многих врагов, стоящих на пути.

– Чтобы я, ветеран войны, подачки принимал! – рассердился старик. – Не дождётесь!!!

Ушёл к себе, хлопнув дверью – громко, показывая характер. Обиделся, оставив меня на долгую неделю без интересных историй и воспоминаний, сидел в комнате, и слушателем снова становились любимые часы. Часы шли, дед рассказывал. Я не вмешивался в установившуюся идиллию, знал, что рано или поздно старик отойдёт, вернётся прежним: лысым, забывающим про вставную челюсть во время еды, но родным человеком.

Мы познакомились с ним недавно, три года назад. Мне исполнился двадцать один, и родители отправили отпрыска в столицу. Поступать в институт и помогать по хозяйству деду. Дед, как выразились они, на самом деле был уже прадедом, но мама предложила не нарушать семейных традиций и не обижать старичка.

– Всё-таки ему девяносто с лишним, – сказала она. – У людей такого возраста чувствительная психика и расшатанные нервные клетки. Будь с ним поласковее, пожалуйста.

С чувствительной психикой мама не ошиблась. Дед встретил правнука холодно и негостеприимно, не протянув руки, – расстроился, что его покой потревожили, нарушили установившийся порядок. Подбоченился, разглядывая меня с ног до головы.

– Займёшь дальнюю спальню, – пробурчал он. – Там тихо, мешать некому. Учи уроки или слушай музыку.

Развернулся, оставив меня с сумками в коридоре, проковылял через зал к себе и закрылся. Вздохнув, я скинул кроссовки, вскинул на плечо баулы и поплёлся осматривать новое жилище.

Дед удивил меня в первый же день. Открывая дверь, я надеялся увидеть комнату с потёртыми обоями и древними антресолями и искренне удивился, когда моё зрение зафиксировало удобную книжную полку с современными авторами, компьютер с пятью колонками и сабвуфером и пару пыльных гантелей в углу, – дед подготовился к моему приезду. Подготовился на отлично.

Вечером ужинали. Старик приготовил замечательную курицу с майонезом и приправами, откупорил бутылочку вина с этикеткой 1942 года.

– Трофейная, – похвалился, – с Берлина храню. Французское, Бордо.

Сели. Глотнули, – вино густое, как кровь. Дед видел кровь в 1945-ом; для него Бордо вкуса крови.

После ужина дед включил телевизор. Глядел в горящий экран, но, когда я проходил мимо, всё внимание перешло на правнука.

– Артёмка, ты куда? В компьютер рубиться?

– Да нет, почитать хотел.

– Айда сюда, историю расскажу. Я много историй знаю, как-никак сто лет почти прожил. Какую хочешь? Про Ленина? Про Сталина? Про Хрущёва?

– Расскажи последовательно, с рождения.

– Ну, можно и с рождения.

И дед начал.

– Родился я в 1910-ом. Отец – обычный крестьянин, мать – обычная крестьянка, перспектив никаких: весной засеивать поле, осенью собирать урожай, всё лето с тяпкой и вёдрами. Но батька хоть и неграмотным мужиком был, но разумным. Как семь лет стукнуло, отправил меня в школу, а там и бардак начался: революции, гражданская война, отца и мать убили, я отправился прямым рейсом в детский дом, который закалил твоего деда, научил стоять за себя и за друзей. Дрались каждый день, иногда по нескольку раз, но и про учёбу не забывали, пятёрки и четвёрки не за красивые глазки получали. Вот вам сейчас чего не хватает: книги не любите и не уважаете, а мы за литературу кулаки набивали. Собирались человек по десять и отстаивали честь любимых авторов. А вы за что бьётесь? За «Спартак» и ЦСКА? За группировки? Эх!.. – Старик потянулся за трубкой, зажёг спичку, и комнату начал заполнять ядрёный аромат табака. – Ну и бардак в те времена тоже творился страшный. Толпы беспризорных, фарцовщики, шулера, царя свергли, к власти рвётся Временное правительство, а мы маленькие, безотцовщина, бегаем по рынку, как торговка зазевается, воруем у неё батон или медовые соты, вечерами жарим картошку на кострах, лузгаем семечки, а старшие рассказывают истории о любовных похождениях, вычитывают интересные отрывки из журналов. Всем хорошо, все довольны.

– А воспитатели как?

– А воспитатели-то что? Им не до нас тогда было, воевали. Кто красный, кто белый, кто в партизаны подался. Мы в войну играли, делились и по детскому дому прятались, из палок стреляли, а картофель нам гранаты заменял. Жили-не тужили, учились, игрались, мечтали, верили, что будущее принесёт нам счастье. Не принесло, Артёмка, не принесло.

– Счастливое детство было?

– Нет, – сказал после минуты молчания дед. – Счастливое детство у тех, у кого есть родители. Вот так вот, внучок.

Старик отвернулся, но я успел заметить в уголках глаз застывшие слёзы. Губы задрожали, однако он отыскал в себе силы сдержаться, улыбнулся и предложил ложиться спать.

– Завтра у тебя экзамены. Надо выспаться. Голова должна думать, а не спать. Завалишь и останешься на всю жизнь неучем.

Позже, когда я уже лежал на новой кровати, изучая светящиеся в ночи обои с полумесяцами, и находился в шаге ото сна, в зале неожиданно послышался скрип, а потом дверь отворилась, и дед поразил правнука снова.

– Заведи будильник на час раньше, я отвезу тебя на машине.

– Зачем раньше? – спросил я, хотя следовало спросить: «Ты и на машине катаешься?».

– Ну ты даёшь, Артёмка, – хихикнул старик, сверкнув золотым зубом. – Пробки. Мы в Москве, а не в Оренбурге, шутник…

2

Если вы думаете, что следующее утро после знакомства с дедом я провёл, вжавшись в пассажирское кресло, то думаете правильно. Девяностодевятилетний водитель, сидевший за баранкой чёрного джипа «Мерседес», давил на педаль газа уверенно и иногда через меру, обгоняя нерадивых шофёров, попавших в пробку, кричал и ругался, когда пытались обогнать или подрезать, и никак не напоминал древнего старика. Я был рядом и не дал бы деду больше семидесяти, – столько ярости и адреналина не выплёскивал никто, а у него получалось. Даже в таком возрасте.

Я ожидал, что мы будем плестись со скоростью десять километров в час, но, видимо, мой родственник с Арбата решил играть в игру «Удивляй каждую секунду»: зуб сверкал, глаза блестели, а спидометр редко опускался ниже цифры 90. К Московскому институту права он подрулил лихо, круто развернулся, распугав толпу будущих студентов, курящих последние сигареты перед экзаменами, похлопал меня по плечу и пожелал удачи.

– Ни пуха ни пера, Артём Геннадьевич. Если поступишь, получишь подарок от деда.

– Не надо подарков, – отказался я заранее, понимая, что становлюсь для старика чем-то вроде нового увлечения. – Если я поступлю, это и будет подарком.

– Как знаешь. Забрать тебя после экзаменов?

– Спасибо, не надо. Хочу прогуляться по Москве, подышать арбатским воздухом. Без обид, ладно?

– Какие тут обиды! – замахал дед руками. – Разве я не понимаю! Молодёжь, прогулки, девушки, поцелуи. Сам таким был тысячу лет тому назад.

– Пойду я.

– Иди. Позвони на мобильник, как освободишься, чтоб я не переживал.

– Хорошо.

Я выполз из джипа и уверенным шагом направился к входу в институт. Подходя к крыльцу, услышал позади визг стирающихся об асфальт шин и рёв мотора. Дед уехал. Уехал красиво.

Экзамены продолжались четыре с половиной часа. Сначала расправлялись с историей России, потом с русским языком и правом, а после час ждали, пока вывесят список поступивших абитуриентов. Седовласая женщина в роговых очках неторопливо прошла мимо нас, прилепила листок на стенд, и я, кое-как протолкавшись сквозь толпу, с радостью и бьющимся сердцем обнаружил фамилию Макаров в числе студентов Московского института права. Поступил – и сразу камень с души упал, полегчало: недели подготовки не прошли даром. Смог. Не оплошал.

Позвонил деду, порадовал, и мы галдящей толпой отправились в ближайшее кафе отмечать поступление. Познакомились, напились пива и разошлись до сентября месяца, пообещав друг другу не затеряться в московских джунглях. Я спустился в метро, доехал до Охотного ряда и вышел на первую прогулку по столице.

Москва сверкала. В институт я уезжал ранним утром, а сейчас на улице смеркалось, и повсюду зажигались фонари, включались неоновые вывески рекламных щитов; где-то взрывали фейерверки, – и было непривычно видеть яркие вспышки в обычный будний день. Будний день переходил в праздник, и он ощущался: Первопрестольная дарила его безвозмездно.

Я гулял по Арбату, заглядывая во все магазины подряд, знакомился с девушками, приглашая их на ужин или на мороженое, но девушки отказывали, и скоро я прекратил это занятие. Просто шёл, впитывая московский смок, и удивлялся, осознавая, что наша сумасшедшая столица становится родной, а я становлюсь частичкой её.

Домой вернулся ближе к полуночи. Вошёл потихоньку, стараясь не шуметь, однако остерегался зря – дед не спал. Сидел в кресле-качалке, ноги укрыты пледом, а в руке незаменимая трубка.

– Явился, гуляка. – Старик улыбнулся, показывая, что настроение у него отличное. – А я тебе подарок приготовил. Как и обещал, если поступишь.

– Что за подарок?

– Переоформил джип на тебя. Мне он больше не нужен, а тебе пригодится. Девок покатаешь по кольцевой. Держи ключи.

– Не возьму, – отказался я. – Это слишком дорого, а у меня пока нет работы, чтобы содержать такого проглота, как твой «Мерседес». Да и не заслуживаю я ещё машины. Обратно переоформи.

– Обратно, значит?

– Обратно.

Дед густо покраснел, вдохнул горького дыма, и я подумал, что он расстроился от отказа, но ошибся.

– Ты мне нравишься, внучок, – произнёс он тихим голосом. – Нравишься, и всё тут. Отказываешься от джипа стоимостью четыре миллиона, – и делаешь правильно. Надо всего в жизни добиваться самому, а не принимать подачки в виде таких бонусов. Здесь я с тобой согласен. Но раз не хочешь так, давай сделаем по-другому.

– В смысле по-другому?

– Подарок я тебе обещал, а обещания я свои всегда выполняю. Поехали на Кипр, отдохнём три недельки до первого сентября, развеемся, а потом обратно вернёмся. А? Сделаешь старику приятное?

3

На Кипр мы с ним не полетели. Дед, уже собравший вещи в чемодан, неожиданно захворал и слёг с температурой под сорок, заставив меня изрядно поволноваться. Врач скорой помощи, примчавшийся по звонку, поставил диагноз грипп и велел из дома никуда не выходить.

– Покой и только покой, – посоветовал он. – Пить таблетки, побольше жидкости, корми деда хорошо, и вместе ещё в футбол играть будете. Береги деда, пусть хоть до ста доживёт.

– Доживёт, – заверил я его. – Он и сто с лишним потянет.

Первая ночь болезни далась мне тяжело. Мой старик бредил от жара, и каждые два часа я заставлял его пить растворимую таблетку, однако это не спасало. Дед погрузился в мир своих фантазий и говорил несусветную чушь, на которую я к утру прекратил обращать внимание.

Когда солнце устроилось на небе, старик наконец-то успокоился и уснул, дав правнуку скромную передышку в несколько часов. Проснувшись, он попросил стакан воды, а я настоял на горячем обеде. Девяностодевятилетний ветеран Великой Отечественной войны запротестовал, но лучшие годы остались позади, поэтому пришлось есть с ложечки. Знаю, что деду было стыдно, – я видел стыд в глазах, и глаза деда не блестели, как неделю назад за рулём. Они слезились.

– Наверное, я тебе в тягость? – задал вопрос дед. – Кому охота возиться со старым пердуном, тратить время? Да, Артёмка?

– Лежи спокойно. Ничего мне не в тягость, не обломлюсь.

– За мной тоже однажды так ухаживали. В конце 1941-ого я дослужился до лейтенанта, участвуя в самых страшных сражениях с фашистами, сидел в окопах, бросал гранаты в немецкие танки, и свято верил, что пройду всю войну без ранений. Не повезло, внучок, не повезло. Оборонялись в здании, а сверху бомбардировщик летел. Свист услышали, а потом померкло всё. Очнулся уже в госпитале. Медсестра рядом сидит, по голове гладит, успокаивает. Спрашиваю, что случилось, а она молчит, не отвечает. Понял я, что боится сказать, значит, серьёзное ранение-то.

– Выкарабкался? – поинтересовался я, заметив, как к деду возвращается здоровый румянец.

– Выкарабкался. Оказалось, что осколком ранило в живот, и врачи поставили на бойце Фёдоре Макарове крест, но при операции выяснилось: жить буду, органы не задеты, а осколок лёг параллельно животу, устроившись под кожей. Радовался я тогда, скоро на фронт, к ребятам нашим, – воевать. Нескоро к ребятам попал. Подходили немцы, и всех больных отправили долечиваться на Урал. Погрузили в поезд и даже ручкой не помахали. И так оказался я в славном городе Оренбурге, где и встретил медсестру Тамару, твою прабабушку. Понравился я ей. Она мне сахар тайком таскала, спиртом баловала, чтобы боль легче переносилась, а скоро и я на ноги поднялся. Пообещал, что вернусь обязательно, война кончится, и вернусь, но так и не смог отыскать её после. Уехала куда-то, а в Оренбург вернулась, когда дед твой Женька уже парнем здоровенным стал, семью завёл.

– Не общались с тобой?

– Не общались. В 70-ом у него сын родился, папка твой, но понянчить мне его не дали. Сказали, чтобы убирался в свою Москву и никогда не приезжал.

– Почему так, дед?

– Не знаю, Артём. Не делал я никому ничего плохого, искал Тамару по всему Оренбургу целый год, и не моя вина, что не нашёл, – война-то многих по Союзу раскидала: кто где устроился, тот там и остался. А, по её словам, выходит, что я во всём виноват.

– Но ты же не виноват?

– Война проклятая во всём виновата. Сколько народу на ней погибло, и сосчитать до сих пор никто не может. Да и я, наверное, в чём-то виноват. Надо было продолжать поиски, не сдаваться, а я годик порыскал, да и бросил.

– Семью почему новую не завёл?

– А зачем? Семья у меня есть, пусть я и чужой для них.

– За столько лет и не приезжал к тебе никто?

– Приезжали. Дед Женька приезжал. Он у кого-то денег в долг взял, машину покупал. Срок подошёл отдавать, а денег нет, – те его к стенке и припёрли. А где денег взять? Негде. Приехал у меня просить. Дал ему четыре тысячи, он рублики взял и ушёл. Даже спасибо не сказал.

– Дела. Ты, дед, не устал? Как себя чувствуешь? Полегче?

– Да вроде нормально. Отпустило.

– Поспи чуть-чуть, я в душ пока схожу. Потом ещё расскажешь.

– Хорошо, – не стал сопротивляться ветеран. – Расскажу.

Я принял лёгкий душ, смыв с себя грязь бессонной ночи, пообедал и вышел в комнату. Старик спал, положив под морщинистую голову руку, и шевелил губами, продолжая и во сне делиться интересными историями. Я укрыл его пледом и долго смотрел на долгожителя, отказываясь верить, что мой родственник прожил на свете девяносто девять лет. Прабабка Тамара на небесах, дед Женька и бабка Светлана давно умерли, отец разбился в автокатастрофе. Они умерли, а прадед живёт. И никто не знает, в чём его загадка. Никто.

После обеда деду снова стало плохо. Температура поднялась до тридцати девяти и опускаться ниже не собиралась. Позвонил 03, и медсестра вколола ему антибиотик.

– Надо бы дедушке в больницу, – посоветовала. – Заберём?

– Обидится, что без его ведома.

– А если умрёт ночью? Грех на душу возьмёте?

– Не возьму. Увозите. Скажите только куда поедете, чтоб я не искал потом по всей Москве.

– Конечно, – кивнула девушка. – Продиктуйте сотовый, я вам позвоню.

Так я познакомился с будущей женой Ларисой. Благодарю деда за неожиданный поворот судьбы, потому что такой умницы я не найду больше нигде. Спасибо тебе, дед Фёдор, спасибо громадное.

4

Через две недели мой старик поправился. Двусторонняя пневмония, мучившая его на протяжении шестнадцати дней, осталась позади, но выглядел дед неважно. Бледный, похудевший, обнял меня словно родного, уселся на заднее сиденье такси, и мы поехали домой, на Арбат.

Сюрприза дед не ожидал. Лариса, девушка-спасительница приготовила любимые дедовы пельмени с картошкой и мясом, поставила перед стариком тарелку, облила сметаной и посоветовала съесть всё, чтобы стать здоровым.

– А то до праправнуков не доживёте. Кто с детишками играть будет?

Старик оглядел нас: меня, красавицу Ларису, – и по щекам закапали слёзы. Дед сидел безмолвно, не произнося ни слова, плакал, и вытекало из глаз то одиночество, которое копилось с 1942-го. Мы не трогали его, просто стояли рядом, позволяя выплакаться.

После больницы мы с дедом стали ещё ближе. Лариса пока не желала оставаться у нас, хотя ни я, ни старик не были против, но девушка показывала, что воспитана правильно, да и на Тверскую в ближайшее время не собирается, поэтому проводили вечера вдвоём. Я искал работу в журналах и газетах, а дед Фёдор предавался воспоминаниям, загружая в мой мозг тысячи историй из легендарного прошлого Советского Союза.

– Артёмка, что творилось в 53-м! – восклицал он, выводя правнука из задумчивости. – Вождь умер! Отец всех народов СССР покинул мир! В Москве толпы людей, все ревут: что со страной станет? А я не плакал тогда, стоял на балконе, натянув на лицо маску безразличия, хотя и не безразлично было – интересно, что со страной дальше станет. А Сталина в мавзолей закупорили, вынесли, правда, потом. Тиран, видимо, не прижился.

– Сильно тиранил?

– Тиранил, внучок, ещё как тиранил. Я в 37-ом насмотрелся на репрессии. Мужиков под одну гребёнку гребли, – сколько друзей моих сгинуло в небытие, и не нашли никого, – пропали с концами. Загребли бы и меня, но репутация уж слишком хорошая, не придрались.

– Приходили?

– Да. Время за полночь, заявились двое в кожаных куртках, корочки предъявили, квартиру обыскивали до утра, компроматы какие-то искали, а я брякнул, что в ВКП(б) состою, комсомолец, да и в армии три года отслужил. Отстали. Не сразу, конечно.

– Дед, – перебил я его, – что ты о Лариске думаешь?

– О Ларисе-то?.. Плохого ничего, девушка хорошая, правильная, да и медсестра к тому же. Дома, когда медик есть, все здоровые ходят. Жениться надумал, да?

– Не знаю. Рановато вроде. Восемнадцать лет. А вдруг ошибусь?

– Ошибаться не страшно. Все ошибаются. И я ошибался, ой сколько ошибался! И в молодости, и в юности, и в старости. Особенно с друзьями. Всегда считал, что их много, крутятся-вертятся вокруг, а на деле оказалось и нет совсем. Ездил на рыбалку, попал в переделку, местные докопались, угрожать начали. Я корягу схватил, думал, что за спиной прикрывают, оглянулся – никого. Отобрали корягу, чуть не убили. С тех пор в дружбу не верю.

– Дед, ты всё отступаешь от темы. Что с Лариской делать?

– Ей-богу, ты что как маленький?! Нравится – женись, не нравится – не женись! Сомневаешься – подожди немного, присмотрись. Рановато, конечно, я согласен, а вдруг она именно та, которую искал всю жизнь?

– Как ты бабу Тамару?

– Нуда. Я потерял своё счастье. Ты можешь не повторять моих ошибок. Но мой тебе совет: приглядись, Артёмка. Женитьба не убежит.

Решил последовать совету старика. Месяц мы с девушкой налаживали отношения, встречались, целовались, скрываясь в тени деревьев, посещали кинотеатры и спектакли, поедали килограммы мороженого, мечтали о будущем, и я понял, что медсестра Лариса станет второй половиной Артёма Геннадьевича Макарова и родит ему наследника или наследницу.

Дед Фёдор предложил сыграть свадьбу, обязавшись взять расходы на себя. Отказываться мы не стали.

Двадцать седьмого ноября Лариса Артемьева вошла в нашу семью, стала Макаровой, разбив вдребезги холостяцкий дуэт прадеда и правнука, принесла в дом уют и спокойствие, и жизнь снова стала налаживаться. С утра я уходил в институт, слушал две-три лекции и мчался на работу в издательство, куда я недавно устроился, редактировал, забирал домой пару рукописей, и вечером мы ужинали втроём: я, жена и дед Фёдор. Шутили, смеялись, старик травил байки из молодости, и столько счастья и радости выливалось на наши черствеющие души, что разом очищалась вся московская грязь, накопившаяся за долгое время. Мы стали для деда Фёдора семьёй, родными и близкими, и он изливал, дарил нам любовь, отдавал всё, что имел.

– Эх, Артёмка, – говорил старик, дымя трубкой, – смотрю я на часы и осознаю, что столько лет прожиты зря, что девяносто девять страниц книги Жизни я просуществовал, а жить по-настоящему я начал сейчас, когда появились вы. Да-да, именно так, не смейся! Вы – моя семья, и в этом году я живу, а не выживаю! Квартира, машина, деньги – это ничто. Родные и близкие – вот чего мне всегда не хватало! А теперь я получил подарок от Всевышнего; Бог послал вас, чтобы скрасить моё одиночество. Знаешь, как тягостно проходят года в одиночестве? Не знаешь. А я знаю… Береги семью, внучок. Береги жену и детей. Это подарки от Бога, и их нужно хранить и оберегать…

Деда не стало после нового года. Москва взрывала салюты, веселя горожан и гостей столицы, а мы с Ларисой стояли у могилы старика и не скрывали слёз. Падал снег, рабочие забрасывали яму землёй, а я прощался с дедом Фёдором. Вспомнил его слова про семью и пообещал, что сохраню брак и воспитаю праправнуков, за которых ветерану Великой Отечественной войны и долгожителю Фёдору Савельевичу Макарову будет не стыдно.

– Земля тебе пухом, дедушка, – выдавил я, бросая горсть в могилу. – Земля тебе пухом.

– Я в тебе не сомневался, – пронеслось над ухом. А в следующий миг всё стихло.

Каркали вороны, звякали лопатами рабочие, снег падал мягкий и пушистый. Дед ушёл…

Слайды

Всю жизнь люди живут воспоминаниями. Каждый день, каждую ночь они вскрывают в памяти какое-нибудь значимое или обычное событие, смакуют его или стараются забыть, рассказывают близким или утаивают в глубинах подсознания. Поцелуй на закате, день рождения друга, на котором ты понял, что дружба закончилась, летний парк с красивыми девушками: мозг хранит тысячи разных снимков, и нужно маленькое усилие, чтобы кадры встали перед глазами и вызвали в душе эмоции.

Человек помнит фрагментами, и меньше всего их приходится на период до трёх лет. Я из младенчества откопал всего два снимка. Первый – момент моего крещения: красный цветок на белых трусах, всегда напоминающий мне о странном церковном обряде. Второй – снежная зима и улыбающиеся бабушка с дедушкой: я у нашей пятиэтажки на проспекте Ленина, стою в шерстяных коричневых штанах, они колются и мешают, но я не подаю вида, а веселюсь и кувыркаюсь в сугроб. Дед и баба радуются, на родных лицах улыбки, в них отражается солнце, и день яркий и задорный. Интересно, есть ли в дедовой памяти фрагмент, где все счастливы, или он глубоко спрятан и забыт?

Далее – детство, юность, взрослая жизнь и старость. Здесь воспоминаний больше в несколько раз. Человек растёт, совершенствуется, события увеличиваются. Приходится ходить в детский сад, в школу, посещать кружки и дополнительные занятия, бегать с пацанами во дворе, играя в футбол, в «одно касание», в прятки и в догонялки, учить уроки, влюбляться, поступать в институт, сдавать госэкзамены и устраиваться на работу. И вот ты взрослый, у тебя дети, пятидневная служба с восьми до шести и часом перерыва, с новогодними корпоративами и дружескими посиделками с бутылочкой водки и домашними пельменями. А там не за горами пятый десяток, увольнение, пенсия, газеты и кофе по утрам, ворчание, что лучшие годы позади, усталость и недовольство, и одна радость – внуки, которые гораздо род нее детей, с ними можно возиться, играть, чему-то учить, гулять, пока маленькие, и следить с балкона, чтобы не курили и не хулиганили. Представляете, сколько фрагментов наберёт память за столько лет? Миллионы, если не больше.

Во втором классе нам подарили замечательную игрушку – красный домик с зелёной крышей и печной трубой. Если взять его в руку, приложить трубу к глазу и навести на свет, то внутри можно разглядеть свою фотографию у школьной доски. А если трубу покрутить вправо-влево, то фото меняются на другие: вот я на уроке музыки, а вот у спортзала. Три слайда из школьной жизни. Тот красный домик долго ассоциировался у меня с человеческой памятью: дом – человек, слайды – воспоминания. Дом со временем хорошеет, потом ветшает, обстановка внутри меняется: что-то остаётся, что-то выбрасывается. Домов много – целые города, страны, континенты, а воспоминания нашей планеты, если собрать их вместе, образуют целую галактику.

Я хочу рассказать вам о моих слайдах, начиная с раннего детства и заканчивая сегодняшним днём. Я, как и любой другой человек, накопил их достаточно и не против поделиться яркими или сложными эпизодами. Моя жизнь полна радостей, печалей, веселья, грусти, поисков истины и копания в себе, рано или поздно я обзаведусь детьми, постарею, стану дедом, а воспоминаний в голове прибавится. Кое-что я запомню специально, кое-что специально спрячу, но пока слайды не потускнели, не потеряли оттенок и не выгорели от времени, нужно закрепить их на бумаге.

* * *

Из всей родни больше всего я любил деда. Суровый и экономный, глуховатый на одно ухо и поэтому молчаливый, добрый и спокойный дед всегда был для меня примером для подражания. Всё детство прошло под его карим оком.

Вместе мы ходили в гараж, ездили на бахчи, работали в огороде, купались в Урале, выбирались в Саринские леса за грибами. Мой первый отчётливый снимок из детства именно оттуда, из Сары, где высокие деревья, а я маленький и беззащитный ковыряюсь палкой в осенних листьях и ищу шампиньоны, держусь за бабушкину руку и смотрю изредка на деда. Он далеко впереди, шагает уверенно и не боится ни волков, ни медведей, – никого. Как бесстрашный и ловкий царь джунглей.

Я оглядываюсь назад, переживая за автомобиль, который мы оставили на опушке у цветочной поляны. Я знаю, что дед любит машину, поэтому волнуюсь и представляю, что вокруг злые разбойники, готовые разбогатеть чужим имуществом. Я вырываюсь, бегу к «Москвичу», проверяю замки (всё надёжно), возвращаюсь, кричу, что можно двигаться дальше.

Корзинка у деда наполняется к обеду, в нашей с бабушкой едва набирается с десяток. Я не понимаю, как такое могло произойти, ведь нас двое, а дед один-одинёшенек и умудрился набрать больше. Но расстраиваться некогда: бабушка стелет в тени от машины скатерть, достаёт из сумки продукты, термос, и мы рассаживаемся. На «столе» появляются картошка, яйца, колбаса, консервы в томатном соусе, хлеб, помидоры и огурцы. Дед наливает в крышку термоса индийский чай, бабушка раздаёт всем бутерброды, и с первым кусочком я осознаю, что на свежем воздухе проголодался. Мы обедаем, и нет ничего лучше, чем туристическая еда. Всё прекрасно, ароматно и сытно. Особенно хорош чай: он настаивался с раннего утра и приобрёл незабываемый вкус.

Пообедав, дед и баба укладываются, а я ложусь посередине и слушаю их неторопливую беседу о саде: как укрепить будку, что пересадить, что прополоть, что удобрить. Глаза слипаются, и через десять минут я засыпаю, убаюканный рокотом голосов.

Дед будит меня скоро, и на этот раз я становлюсь его помощником. Мы бродим по лесу, он объясняет какие грибы съедобные, а какие ядовитые, какие нужно срезать, а какие оставить. Я внимательно слушаю, помогаю в поисках шампиньонов, выкидываю мухоморы, и корзинка набирается быстро. Приходим довольные, хвастаемся бабушке «уловом», складываем грибы в багажник и собираемся домой. Лес шумит листвой, нашёптывая прощальные слова.

– Завтра поедем на базар, продавать будем, – говорит дед.

– И я с тобой, – говорю ему с заднего сиденья.

Наш красный «Москвич» несётся по пыльной дороге. Дед рулит, а я, обхватив его за шею, играю в штурмана. В машине пахнет свежими грибами и осенней радостью.

* * *

Самые приятные воспоминания о детстве – это игрушки. Не поспоришь и не опровергнешь. Каждый хранит в памяти роботов-трансформеров, машинки, конструкторы, куклы, пазлы, у каждого есть любимая игрушка или даже несколько. Кто-то припомнит, как играл в собаку, накрыв одеялом три-четыре табуретки и соорудив некое подобие будки, кто-то расскажет о коллекции моделек, среди которых выделялась «Нива» с крутящимися передними колёсами, а есть и такие, кто лучшей игрушкой считает дерево во дворе.

У меня было много игрушек. Ну не то чтобы много, шкафы не ломились, но необходимое имелось. Баловали бабушка и мама, изредка дарил что-нибудь отец, только дед оставался равнодушным и денег не выделял. На деда я обижался, в магазинах выпрашивал безделушки и машинки, но старший делал вид, что не слышит, тянул за собой и уводил прочь. Я кричал, закатывал истерики, однако деда мои капризы не пронимали.

Со временем слайды об игрушках потёрлись и забылись. Я взрослел, сидел за приставками и компьютером, гулял, а в воспоминаниях осталась одна дивная вещь, сделанная своими руками.

В зале у деда стоял старый шкаф, купленный в семидесятых годах. Шкаф ничем не примечательный: в нём хранили посуду, вещи, книги, я держал игрушки и раскраски. И однажды, сидя за столом с двумя пачками пластилина, придумал интересную игру «Семью». Выбрал четырёх человечков из коллекции «Киндер сюрприза»: папу, маму, сына и дочку; вынул из шкафа ящик, долго соображал, как сделать из него комнату для моих подопечных, но выход нашёлся в пластилине. С усердием я лепил диваны, кресла, телевизор, плиту и микроволновку, прочую мелочь, строил из деревяшек стены, на стены клеил вырезанные из обоев кусочки, стеклянную пепельницу приспособил под ванну, но пластилиновый душ не держался, и пепельница вернулась на место.

Игра началась. Папа с утра уезжал на работу на машине, мама провожала мужа, убиралась, готовила, и они с детишками завтракали. Сын уходил в школу, он учился в первом классе, а дочка оставалась с мамой и помогала по хозяйству. Вечером семья собиралась за ужином, слушала новости и садилась в гостиной перед телевизором. Часто на огонёк приезжали родственники, вроде дяди, тёти и племянников, и для них выделяли целую комнату, дом наполнялся шумом и весельем.

Я играл в «Семью» долго, почти целый год. Ящик обрастал мебелью, менялись обои, техника, папа покупал детям подарки и гостинцы. Я задумывал о покупке второй квартиры, потому что сын со временем подрос и начал зарабатывать деньги, но в один прекрасный момент игра прекратилась. Забыв по рассеянности ящик на подоконнике, утром я обнаружил поплавленный солнцем пластилин. Промелькнула мысль начать заново, но я отказался от неё и поставил точку.

* * *

Что в детстве может занимать мальчика, кроме игрушек и сладостей? Конечно, машины! Дедовы, отцовы, старшего брата или дяди, да любые! «Москвичи», «Волги», «Лады», иномарки. Каждый пацанёнок во дворе хвалился чем-то своим, у кого не было машины, тот оказывался не в почёте, игнорировался, а особое внимание уделялось обладателю «восьмёрок» или «девяток». В послесоветские годы эти модели считались культовыми, а их хозяева настоящими счастливчиками. Приехать во двор на «зубиле», особенно когда все дворовые на месте, означало стать героем на ближайшую неделю. А если ребятам удалось посидеть внутри, покрутить баранку и с горящими глазами понажимать кнопок, то и на месяц.

У моих родителей машины тогда не было, и вся радость доставалась дедову «Москвичу» 412 модели. Яркого красного цвета, с мощным мотором и незабываемыми форточками, которые мне нравилось открывать и ехать, подставив лицо под струю воздуха, – автомобиль был семейной гордостью, редко ломался и всегда выручал. Надо перевезти арбузы с бахчей – без проблем, картошку из гаража – легко, домчаться до родственников за тысячу километров – и это выдержим, вылезти из грязи на просёлочной дороге – даже трактор не нужен!

Впервые за руль я сел года в четыре. До этого дед выделял мне переднее сиденье, пристёгивал ремнём и трогать ничего не разрешал. Но однажды после долгих уговоров он посадил меня на колени и возил за городом. Я рулил, и пусть скорость не превышала десяти километров, счастье моё зашкаливало мыслимые пределы. С той поры я влюбился в нашу машину.

Особенно мне нравился салон «Москвича». Даже сейчас, закрыв глаза, я вижу всё до мельчайших деталей: широкое ветровое стекло, под которым располагается чёрная панель, рулевая колонка с аббревиатурой «ИЖ» и тонкой ручкой поворотника, спидометр, измерительные приборы с надписями «бензин» и «ампер», замок зажигания, рычажки подсоса и переключения света с ближнего на дальний, педали, коробка передач, радиоприёмник, бардачок, где всегда валялись пластиковый стаканчик, соль и раскладной нож.

С дедовым «Москвичом» связано много смешных и запоминающихся историй. Например, как мы возвращались из Днепровки и сбили на трассе корову, выбежали на помощь, а она вскочила и со всех ног бросилась наутёк. Или как застряли в грязи, опровергнув утверждение, что ижевская лошадка скорее танк, чем автомобиль. А однажды сломались на безлюдной дороге, и я помогал старшим ремонтироваться, подавая необходимые ключи.

Дед и сам мог рассказать с десяток случаев. Часто вспоминал, как отец с друзьями перевернулся на рыбалке, или как сам врезался лоб в лоб с другим «Москвичом» – он называл то столкновение поцелуем взасос. Бывали и мелкие казусы вроде отлетающих колпаков, оторванной ручки передач и найденного в салоне шипящего ёжика.

Пожалуй, наша большая дружба с дедом началась именно с машины. Я ходил с ним в гараж, мы много общались и привязывались друг к другу, вместе копались и перебирали двигатель, мыли «Москвич» у реки и катались по делам. Дружба поколений крепла год от года, перерастая в нерушимый бастион.

* * *

Множество детских воспоминаний связано с дворовыми похождениями. Будь то футбол, игра в «банку» или в «клёк», обычные догонялки или катание на качелях, бессмысленные ковыряния в песке или кувыркания на заборе, мальчишеская память хранит эту суету до глубокой старости.

У нас с ребятами моего возраста был дефицит. Девчонок оказалось много, они держались всегда дружной группкой, а парни в основном перешли границу первого десятилетия и мелких к себе не принимали. Им нравилось казаться взрослыми, бегать за гаражи курить, подтрунивать над девчатами, что в окружении карапузов выглядело смешно. Нас старшие не замечали принципиально, а мы старались лишний раз не лезть.

В чужие дворы я не ходил и дружил с ребятами из соседних подъездов. Выглядывал с балкона, кричал Сашке из четвёртого или Серёге из второго, ждал, пока кто-нибудь из них откликнется, хватал мяч и бутылку воды и спускался вниз. С Сашкой дружили недолго. Он часто задирался, хулиганил и скоро отыскал подобающую компанию, куда с радостью и перебрался. Особо не горевали.

Так мы остались вдвоём с Серёгой. Он, как и я, приезжал к деду в гости, поэтому договаривались о встречах заранее, чтобы не скучать поодиночке. Шли обычно на стадион, играли в «тридцать три» или оставались во дворе и чеканили в «олимпийку». Серёга в чеканке был редкий мастер, мог запросто на спор набить ногой двести-триста раз без передышки, при этом беззаботно болтал о вчерашних автогонках. И по деревьям лазил здорово: по гладкому стволу без веток и сучков, за которые можно зацепиться, забирался словно Маугли.

Ещё мы играли в сыщиков Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Целый час спорили, кому быть Холмсом, и я наплёл, что доктор – важный и образованный, к тому же со званием: не просто детектив, а доктор. Серёга поразмышлял и стал Ватсоном, а я довольствовался ролью Шерлока. Из дома я взял большую лупу – непременный атрибут сыщика, Серёга повесил на шею старый неработающий фотоаппарат, выдал мне пистолет, чтобы отстреливаться от преступников, и мы вышли во двор, чтобы приступить к первому нашему делу.

Дело предстояло сложное и запутанное: выследить мальчика Ромку. Ромке недавно стукнуло четырнадцать, и он стал по вечерам где-то пропадать. Где – нам и предстояло выяснить. Мы уселись на карусель, не подавая виду, что за кем-то наблюдаем, а сами косились на компанию старших, сидящих в беседке, и строили догадки. Когда Ромка попрощался с компанией и заторопился, мы двинулись следом.

Подозреваемый долго петлял по дворам, озирался и останавливался, проверяя нет ли хвоста, – видимо, не хотел раскрывать карты. Мы прятались, либо делали вид, что гуляем, а сами ждали, куда же приведёт Ромка. Он продолжал вилять, углубляясь в переулки, и один раз мы его едва не потеряли из виду. Благо зоркий глаз доктора углядел вдалеке знакомый силуэт, и дело не провалилось.

Ромка дошёл до спорткомплекса «Юбилейный», свернул налево, к частным домам и громко свистнул. Тогда и выяснилась причина, из-за которой он шифровался. Оказалось, что паренёк гуляет по вечерам с девушкой. Мы с Ватсоном хлопнули по рукам, разгадав загадку, сфотографировали парочку на память, и хотя древний «Зенит» не включался, посчитали, что улик хватит.

В Холмса и Ватсона играли целое лето. Следили за дворовыми, родителями, а осенью нам предстояло идти в школу, и сыщики отложились до каникул. С Серёгой увиделись уже зимой. Ему подарили «Полароид», лупа пригодилась для рассмотрения снежных следов, и мы почувствовали себя настоящими детективами.

Той же зимой повстречался нам и Сашка. С сигаретой, не стесняясь возраста, он разговаривал матом и цыкал слюной через зубы, хлопал нас по плечу и предлагал глотнуть по пивку. Я смотрел на него и не узнавал в грязном беспризорнике бывшего друга, так он изменился за это время: осиротел, погрубел и вцепился в жизнь хулигана острой хваткой.

Мы с Серёгой от пива отказались, но Сашка не огорчился. Залихватски попрощался и ушёл, оставив сыщиков в недоумении. Я предложил организовать слежку, но Ватсон не согласился, сказал, что результаты не порадуют, а наоборот шокируют, ведь Сашкина мать умерла, отец мотается по стране в поисках лучшей жизни, а друга уже не вернуть. Он выбрал плохой путь. Я удивился словам Серёги, они были серьёзны и вдумчивы. С тоской мы побрели домой, молчали, хотя на душе моросил дождь, и хотелось поговорить о Сашке, однако никто не проронил ни слова. Дошли до дома, пожали руки и разошлись.

Этот слайд из беззаботного детства впервые столкнул двух маленьких детей со страшным взрослым миром, миром, выплюнувшим Сашку на улицу. В сыщиков играть расхотелось, лупа и фотоаппарат отправились на покой, а мы с Серёгой занялись строительством ледового дворика: возводили горку, лепили снеговиков, благо снега навалило по пояс, и отдыхали.

* * *

В первый раз – в первый класс. Вот я и ученик. В английском сером костюме, при галстуке, с букетом хризантем, а рядом двадцать нарядных одноклассников, все переглядываются и знакомятся, показывают на нашу учительницу. Что-то говорит директор, что я уже и не помню, из динамиков доносится легендарная «Учат в школе», и мне кажется, я уже взрослый, раз буду учиться.

Школа престижная, в центре города. Здесь училась моя мама, она помнит некоторых учителей и рассказывает: вот преподаватель географии, а по совместительству и классный руководитель, вот преподаватель физики, строгая и властная дама. Я киваю, рассматривая старичков, которые обучали мою родительницу, но мне любопытнее учительница наша – Татьяна Владимировна. Она улыбается, держит в руках букеты, и я, глядя на доброе лицо женщины, понимаю, что проблем не будет.

Линейка заканчивается, старшеклассники провожают первоклашек аплодисментами, а мы заходим в прохладное здание школы. Татьяна Владимировна ведёт в светлый кабинет с табличкой «8», который на ближайшие три года станет родным домом первому «В», но пока я этого не знаю и озираюсь по сторонам, запоминая каждую деталь, будь то цветочный горшок на подоконнике или тонкая лампа над доской.

Учительница ещё раз всех приветствует, садится за стол, открывает журнал и предлагает знакомиться. По очереди мы поднимаемся, выкрикиваем имя и фамилию, она записывает. В кабинете пахнет цветами, атмосфера добрая и приятная, уходить не хочется. Татьяна Владимировна раздаёт прописи, буквари и учебники с картинками, объясняет, что с собой нужно взять на завтра, и прощается.

Я выхожу к маме. С сегодняшнего дня я – школяр, через одиннадцать лет буду умным человеком. Объясняю, что наказала учительница, и мы переходим дорогу: прямо напротив школы магазин «Знание», где есть и книги, и тетрадки, и карандаши. Мама покупает канцтовары, дневник, вручает мне пакет и провожает до деда.

Дома я хвастаюсь деду и бабушке купленными школьными принадлежностями, листаю дневник и прописи, читаю, что написано. Читать я научился давно, практикуюсь третий год, пишу печатными буквами. Дед меня хвалит, заслуга на сто процентов его. Он, не жалея времени и сил, учил внука азбуке и слогам, заставлял штудировать детские книги и пересказывать, а теперь гордится, гладит по макушке. Дед мечтает, что я вырасту и стану профессором. Ну или на крайний случай адвокатом.

Начинают тянуться трудовые будни в школе. Бабушка будит в половине восьмого, кормит завтраком, провожает, и я бегу до школы. На плечах чёрно-оранжевый ранец, он хлопает по спине, подгоняет, и без десяти восемь я сижу в классе. Обычно четыре урока, и обязательно два раза в неделю физкультура. Все мальчишки радуются, а я физру не люблю, потому что заставляют заниматься строевой и бегом, а футбола и развивающих игр не бывает, поэтому хожу туда под палкой.

После уроков я мчусь к бабушке на работу. От школы недалеко, нужно пересечь школьный двор, небольшую дорогу, и вот я у санатория-профилактория «Строитель». Здороваюсь с вахтёршей, поднимаюсь по лестнице на пятый этаж и стучусь в 504-ый номер. Бабушка впускает меня внутрь, ставит чайник, и пока тот греется, я рыскаю по складу в поисках интересного. Баба Рая работает завхозом, заведует большим хозяйством санатория, и в 504-ом можно отыскать машинки, самолётики, конструкторы «Лего», оставшиеся после детского заезда, и забрать их домой.

Когда чайник закипает, бабушка заваривает индийского, разогревает на плитке еду (она всегда оставляет завтрак мне), я кушаю и хожу по этажам. Гулять никто не запрещает, главный врач санатория Ольга Ивановна – друг нашей семьи, поэтому я – птица вольная, где хочу, там и летаю. К четырём мы идём на обед. Я знаю всех поваров по именам-отчествам, получаю законную порцию второго, обедаю повторно и только тогда собираюсь домой или жду бабушку до шести часов.

В понедельник, среду и пятницу мы с дедом в сауне. Сауна располагается внизу, на нулевом этаже, и по этим дням собираются только мужчины. Дед любит париться, сидит по сорок минут, прогревает косточки, выходит, пьёт горячий чай, остужается и снова в парилку.

Я не выдерживаю и десяти минут, сбегаю и прыгаю в бассейн. Пока дед в парилке, я бултыхаюсь в тёплой воде, а в чайной мы уже вместе.

В санаторий я заглядываю каждодневно. Горячее питание, сауна, бассейн, спортивный кабинет, где велотренажёры и гантели, грязевые ванны и душ Шарко. Для молодого быстрорастущего организма условия идеальные. К тому же все знают маленького сорванца: «Раисы Борисовны внучок» называют, привыкли.

Я в таком режиме до нового года, а после каникул мы на пару с хулиганом-одноклассником Мишкой Ивановым провожаем до дома отличницу Надю. Надька учится с нами, живёт на Зелёной улице, в пятиэтажке напротив электросетей. Я и Мишка, как верные стражники, охраняем нашу спутницу, болтаем, боремся и кувыркаемся в снегу, а девочка делает вид, что никого не замечает, хотя ей приятно внимание. Мы провожаем Надю пять дней в неделю, а в выходные толкаемся в её дворе, пытаясь привлечь внимание. Бабушка злится, что я пропадаю где-то в неизвестности, но Надька интереснее, чем самолётики и сауна. Правда, ненадолго. Спустя месяц холодное безразличие отличницы ставит крест на похождениях двух влюблённых, и я возвращаюсь в санаторий. Тратить время попусту больше не хочется.

* * *

Следующие три года протекают в странном ритме, когда вроде события и есть, но значимых и запоминающихся практически нет. Я хожу в школу, гуляю, учу уроки, а жизнь пестрит градациями серого, и какая-то неведомая ранее грусть закрепляется в сердце. Может даже не грусть, а тоска, но по чему непонятно.

В одиннадцать лет, дотянув до крайности, я мучаюсь с зубом. Дыра крупная, зуб спасти не удастся, и как на каторгу иду к зубному врачу. Не знаю, кто не боится стоматологов, наверное, это бесстрашные люди, я к их числу не отношусь. С трясущимися поджилками сажусь в кресло, врач осматривает рот, и (о чудо!) ничего не делает. Мне сообщают, что нужен снимок, я с улыбкой передаю новость маме, и она берёт новый талончик. Мой зуб снимают, долго совещаются, вертят кусочек негатива в руках, просят позвать родителей, и я бегу за мамой. Ей что-то пишут на бумаге, что-то объясняют, и через пять минут я узнаю, что скоро еду на операцию в Оренбург.

Новость неожиданная и ошеломляющая, выводит из тоскливого ступора. Становится ещё хуже, такое чувство и не назовёшь никак. Рот в течение дня приводят в порядок: лечат небольшие дырочки, вырывают больной зуб, снимают налёт. За три часа в кресле стоматолога нервы накаляются до вулканического состояния: если тронешь – останется ожог.

Я выхожу к маме измученный и уставший, падаю в её объятия, закрываю глаза, пока она гладит по голове и успокаивает. Садимся в трамвай и едем к деду. Сегодня у него день рождения, шестьдесят один год, и мама просит не грустить, чтобы старший не расстраивался.

В магазине мы покупаем имениннику бритву и туалетную воду, а дома вовсю идут приготовления. Нарезаны салаты, закуски, водка и вино охлаждаются в тазике, дед, баба и отец лепят пельмени. Пельмени ободряют, вкусно поесть перед скорой поездкой я не против.

К шести подтягиваются гости и кумовья, включается магнитофон: любимая всеми Кадышева с группой «Золотое кольцо», все веселятся, пьют, едят, танцуют, а мне кисло, и я отпрашиваюсь домой, чтобы не портить никому настроение. Погода хорошая, прогуливаюсь пешком, думаю о предстоящей операции и мечтаю, что через неделю вернусь здоровым.

Следующей ночью мы с мамой едем в поезде в Оренбург, а утром во вторник сонные и помятые ступаем на землю областного центра, долго ищем нужный троллейбус и дремлем, пока «усатый» везёт к детскому хирургическому центру.

Меня принимает главный хирург Олеся Петровна, осматривает и изучает бумаги с анализами и снимками, говорит, что операция состоится в пятницу, и боятся нечего. Отправляя в палату, наказывает не завтракать и не обедать. Сегодняшним днём я лишаюсь пары кубиков крови и здорового зуба. Нервотрепка продолжается до операции: бесконечные анализы и голодание до позднего вечера.

В пятницу по очереди забирают в операционную. Мы ждём, тихонько разговариваем и гадаем, кто будет следующий. Первой уезжает Карина, а через час санитары выкрикивают мою фамилию. Внутри холодеет, я лезу на каталку, ложусь и бессмысленно смотрю на мелькающие лампы над головой. Меня привозят в комнату, обложенную кафелем, и перекладывают на стол. Народу много: врачи, медсестры, кто-то ещё. Я стесняюсь наготы, щурюсь от ослепляющего света и хочу спрятаться. Руки пристёгивают ремнями, становится жутко, в вену вводят лекарство. Я креплюсь, настраиваюсь бороться, но засыпаю через минуту, погружённый в мир общего наркоза. Яд сильнее человека.

Через какое-то время меня будят, и я словно выныриваю из воды. Во рту привкус металла и йода, мысли спутанные, а слабость велика настолько, что не могу пошевелить пальцем. Санитары везут обратно, бросают на койку и накрывают простынёй. Впадаю в дремоту и открываю глаза только, когда приходит мама. Она сидит рядом, говорит, глаза красные и заплаканные. Я вытягиваю большой палец: всё отлично, всё под контролем.

Дни в больнице пролетают быстро. Всех прооперировали, больных нет, и ребята готовятся к выписке. Мы читаем, рубимся в дурака, кушаем вкусное и строимся в тетрисе. Я узнаю, что на операции был дольше всех, около трёх часов. В голову приходят мысли, что возникли осложнения, но я отгоняю их прочь: не представляю себя мёртвым, ещё столько впереди, вся жизнь!

Через неделю прощаюсь с ребятами и получаю выписку. С мамой гуляем по Оренбургу, впервые я ем мягкое мороженое и пью берёзовый сок. В областном центре солнечно и радужно, легко дышится и настроение боевое. Завтра я буду дома! А пока можно наслаждаться летом и радоваться. Просто радоваться жизни.

* * *

Один из любимых слайдов детства – слайд, когда я сел писать первые рассказы. На улице зеленел изумрудами август, из колонок гремели песни «Руки вверх», «Иванушек» и «Русского размера», операция осталась позади, а душа жаждала открытий. Я сидел на балконе, читал книгу из серии «Чёрный котёнок», грыз жареный арахис и пил какао. В доме напротив хором пели «Крошка моя»: из армии вернулся Костик Морозов, из поколения старших.

Серёга свистел с балкона, звал гулять, но я не отзывался. Дочитал детектив и задумался. Что-то щёлкнуло в голове и манило взять тетрадь, фломастеры и карандаши и написать рассказ. Я устроился на диване, нарисовал обложку: двух пареньков в полный рост, дом на заднем фоне, вывел по трафарету название «Друзья», разукрасил лист разноцветным и приступил.

Сюжет придумался давно. Вдохновлённый главой из «Республики ШКИД», где ребята издавали газеты и журналы, за полчаса набросал план и примерных героев, и ощутил, как идея захватывает меня. Весь день я терпеливо корпел над текстом, выводя круглыми буквами слова, и к вечеру написал семистраничный рассказ. Сшил его нитками с обложкой, и вышла книга. Я понимал, что придётся переделать заново: качественнее и оригинальнее, но пока радовался и этому.

Деду и бабе рассказ понравился. Я под впечатлением от успеха настрочил два новых: «Метель» и «Ссора Ивана Васильевича с Иваном Ивановичем» и решил объединить их в одну общую книгу. Листы на этот раз взял двойные, чтобы сшивать прямо по линии сгиба, а дизайн обложки тщательно переделал: трафаретные буквы оставил, срисовал красивую картинку через копирку, в каждой клетке ставил синим фломастером точку, – получилось стильно и необычно.

Над книгой я проработал неделю. Оказалось, что на одну страницу уходит почти тридцать минут, а если случаются ошибки или опечатки, то нужно переписывать заново весь лист. Занятие, требующее железного терпения и стальных нервов, но я справился и итогом стали похвала от родителей и просьба писать дальше.

К октябрю «конопатых» книжек прибавилось. Рассказы «Костёр» и «Предатель» и сказка «Как лисы Новый год встречали» объединились под общим названием «Истории у камина». Я продолжал писать, захваченный идеей, и в следующую книгу пообещал вложить все новинки. Третья, сорокастраничная книжица получилась объёмной и красивой: для обложки я купил золотую и серебряную гелевые ручки и оформил по высшему разряду. В январе 1999 года «Собрание» увидело свет, и книжная эпопея закончилась. Я увлёкся журналистикой и стал выпускать газету, на порядочный срок позабыв о литературе.

* * *

Летом 99-го я приехал на каникулы ко второй бабушке Юле. Казалось, срок долгий, три месяца, но двоюродный брат Шурик, по-товарищески подмигнув, пообещал, что они пролетят незаметно. За зиму он соскучился по проделкам и строил грандиозные планы на девяносто дней вперёд.

Взяв неотесанного городского под надёжный контроль, Шурик с первых дней начал учить образованности: как правильно прыгать через забор, не порвав штаны, как лучше бить по мячу, чтобы тот подкручивался вправо или влево, как быстрее приучить детское горло к ядрёному табаку «Тройки» и не кашлять при пацанах. Шурик был прирождённым педагогом.

За неделю я более-менее привёл себя в божеский вид: шорты и футболки обзавелись налётом грязи и боевыми дырками, физиономия обрела бронзовый загар и несколько царапин, я внятно ругался на деревенском языке и цыкал слюной через передние зубы.

Шурик показал владения. Мы исследовали заброшенную двух-этажку, где по легенде водились привидения, а в реальности собирались наркоманы и прочие нечисти, водонапорную башню и косильный комбайн «Нива», отличающийся от других необычным зеленым цветом. Залезли в сломанный грузовик «ЗИЛ», но ничего интересного не нашли, кто-то пошерстил до нас. Брат говорил, что за лето мы не успеем обойти всё вокруг, а я, привыкший к четырем стенам квартирной клетки, наслаждался свободой. Свобода была везде.

Ночью Шурик будил меня негромким свистом. Я спешно одевался, брал с собой запасную футболку, тихонько, чтобы не разбудить деда и бабу, открывал дверь и выходил во двор. Мы бежали через задний двор к школе, одевали на головы футболки, оставляя щелку для глаз, и выбирали маршрут.

Обычно путь лежал на чужие улицы, к окраинам. Шурик присматривал подходящий огород, и мы перепрыгивали через забор. Здесь-то и пригождались те навыки, которые мы с Сашкой отрабатывали. Махнуть через забор и не разодрать штаны – это одно, а приземлиться и не разбудить чутких хозяев – это мастерство.

Нарвав полную тряпочную сумку редиски, мы ретировались с огорода, на ближайшей колонке выбрасывали ботву, мыли урожай и на лавочке у дома ужинали. До этого я никогда не ел по ночам, но Шурик – не поклонник каких-либо диет, с ним особо не похудеешь. К тому же редиску я вообще не употреблял и попробовал с удовольствием.

Ещё на брата иногда находило желание порыбачить. Он вставал ни свет ни заря, копал червей, брал удочку, и мы на пару двигали к речке. Шурик располагался на берегу, делал рогатину и часами мог сидеть и смотреть на поплавок. Я рыбачить не любил, загорал, лежал с книжкой или ходил рядом. Часов в пять рыбалка заканчивалась, и я счастливый представлял ночные похождения. По дороге домой мы обсуждали, куда пойдём сегодня и завтра, и не задумывались, что нас могут поймать, побить и покалечить. Тот мальчишеский азарт ничто не останавливало.

Когда поспели огурчики, и подросла морковка, азарт удвоился, и глаза загорелись ярче. Разве редиска сравнится с сочным молоденьким огурцом или хрустящей морковью! Мы набегали на чужие огороды каждодневно, но не разорительно. Конкурентов прибавилось, хозяева навострили уши и отпускали собак с цепи, так что стоило остерегаться. Часто встречались банды в футболках на голове, шныряющие по темноте с тряпочными сумками, и в деревню выехал дежурить милицейский уазик.

Шурик, услышав новость о милиции, развеселился и на спор предложил забраться не в один, а в несколько огородов. Я покрутил пальцем у виска, но брата это только раззадорило.

Поздней ночью мы по привычке дошли до школы, натянули «маски» и отправились в поход. Сумок Сашка взял штук пять, если не больше, и пообещал через час-другой наполнить их до краев. Его энтузиазм пугал, но за дело он взялся с упоением.

Ближе к утру осталась одна сумка. На улице посветлело, и я стал уговаривать Шурика отказаться от глупой затеи, однако брат стоял столбом и полез вопреки принципам. Рвал вместе с ботвой, пихал в сумку землю и листья, и когда у калитки появилась женщина и увидела бандита в маске, то на секунду замерли все: она, брат с торчащей из сумки морковкой и я, стоящий одной ногой на заборе и готовый спрыгнуть вниз.

Женщина закричала, я рухнул на спину, но тут же вскочил и припустил вслед за Шуриком, который не медля ни секунды давал пару по дороге. До спасительной школы погоня продолжалась под аккомпанемент хозяйкиного голоса, и только там удалось скрыться в кустах и выйти на нужную улицу. У старого дуба мы отдышались, перекурили и отнесли сумку в тайник. Шурик принял погоню как сигнал и предложил притихнуть. На недельку.

Огурцы бабушка засолила в бочонке, а из морковки сделали отличные котлеты. Ночью поймали четверых «огородников», и мы решили залечь на дно, благо Шурик нашёл новое увлечение – собирать мотоцикл. До конца лета возились с деталями, разбирая старые драндулеты и пытались сделать что-то хорошее. Так и закончились те счастливые три месяца свободы и вольной жизни, оставшиеся в памяти незабываемым осколком. Наступала грустная школьная пора.

* * *

Зимой 2000-го года, когда горе-предсказатели обещали людям конец света и вечное горение в аду, мы с другом Русланом познакомились с музыкантом Константином. Костя в прошлом успешно играл на клавишах в оренбургской группе «Электро», мотался с концертами по России, но славы не снискал и вернулся в родной город, чтобы давать частные уроки для молодых талантов. В то время вся молодежь сидела на рэпе, слушала Децла и Bad В. Альянс, пиратские сборники, сотнями выходящие на кассетах и дисках, и мечтала о собственной группе. Мы не были исключением, хотели записываться и выступать на концертах и в клубах, но дело началось с подготовки, постановки голоса, разработки дыхания и прочих прибамбасов.

Костя взялся за нас без особого желания. Платили ему немного – двести рублей в месяц, занимались два раза в неделю – по средам и пятницам, поэтому наш продюсер выкладывался процентов на десять. Включал на синтезаторе стандартный ритм и заставлял делать глупые упражнения, вроде повторения «дамидедадурамидедарудамиде» и выдыхания звука «а». Руслан бесился, ему не нравилась эта белиберда, он жаждал всего и сразу: песен, выступлений, дисков. Человек в тринадцать лет – бурный мечтатель. Я после месяца занятий ощутил изменения в голосе и занимался активнее, заучивая уроки даже дома.

Из-за музыкальных пристрастий я впервые поссорился с отцом. Папа, считающий, что сын должен развиваться в спорте, предложил брать меня с собой на тренировки в тренажерный зал. Я отказался и получил ультиматум: либо там и там, либо нигде. Терять хорошего музыканта, которому не лень возиться с детьми, я не хотел, но решил схитрить и сказал, что ходить не буду. Отец не сглупил, распорядился карманных денег не выдавать и ограничиться проездом и обедами.

Выручила бабушка. Узнав, что любимого внука лишили хобби, она выделила дополнительный лимит в две сотни, и дело разрешилось.

В среду и пятницу я учился музыке. Конечно, обманывать отца нехорошо, но сердцу не прикажешь. Идти путем, который не представляет интереса, удел слабых духом, а я к таковым себя не относил и предпочёл бороться.

Скоро появились успехи. Голос не дрожал, и мы перешли к сложным упражнениям и первым попыткам записать песню. Я настрочил текст, Костя его отредактировал, привёл в божеский вид и сделал аранжировку. В марте я занимался один, Руслан покинул корабль рэпа и плавно перетёк в волну русского рока в лице «Короля и шута». Движение речитатива угасало, но я остался верен себе.

Дебютная песня называлась «В ритме хип-хопа», просто и незамысловато, однако раскачивала и поднимала настроение. Костя предложил вызубрить её и выступить на ближайшем концерте в театре «Синяя птица». Я согласился, слава Децла не давала успокоиться.

В отличном настроении покинул студию, спустился вниз и на выходе столкнулся нос к носу с отцом. Папа выглядел сурово, без лишних слов повёл домой и прочитал лекцию о неуважении к старшим. Попытки объяснить, что музыка развивает в ребенке таланты и интеллект ни к чему не привели, да и двойки по математике говорили о другом. Музыка, как и рассказы, по мнению отца, мешали учению. Теперь ультиматум был строже: либо исправить оценки, либо щедрая порция ремня. Ни о какой студии разговоров не велось.

После школы я брёл до трамвая, показывал кондуктору проездной, садился к окну и, прислонив голову к прохладному стеклу, взирал на несправедливый мир. Мимо проносились дома, машины, люди, а мне казалось, что я самый несчастный человек на планете Земля. Человек, у которого забрали мечту.

Двойки я исправил на тройки, закрыл математику за седьмой класс и простился с мыслями выпустить песню и поехать на рэп-фестиваль. Отец торжествовал, хотя своего и не добился: в тренажёрный зал затащить сына ему не удалось.

* * *

Долгое время ничего не происходило. Жизнь текла размеренно, по одной ей ведомым законам. Я учился, выпускал газету на двойном листе тетради, прогуливал уроки в игровом салоне с другом Денисом и верил, что однажды всё изменится. Появятся настоящие друзья, которые выручат в нужный момент и просто будут рядом, на горизонте замаячит красивая девушка и полюбит таким, какой есть, и серость раскрасится хотя бы в светлые тона.

Заканчивался девятый класс, школа готовилась к выпускным экзаменам, ребята занимались и ходили на дополнительные занятия, а я не мог вбить в голову алгебраические термины, болтался по улицам и ждал лета, чтобы не видеть надоевшие лица одноклассников и приторные оранжевые стены коридоров. За восемь лет восьмая школа превратилась из родного дома в чистилище. Я поднимался, завтракал, кидал в портфель учебники и тетрадки и плёлся на уроки. В кабинете садился на «Камчатку», смотрел в окно или лежал на парте, на перемене шёл курить, а по возвращении занимал родное место. Уроки не интересовали, на физкультуру мы с Денисом забили и последнюю четверть закрыли с неудом, остальные предметы перекатывались с троек на четверки, и дальнейшие перспективы летели в трубу.

Экзамены я сдал на тройки и в десятый класс не перешел: директриса добро не дала. Мама расстроилась, а я обрадовался и предложил как вариант тридцать восьмую школу рядом с домом. В июле забрал документы, личное дело и перевёлся.

Следующие два года разительно отличались от прошлых лет. Дружный десятый «в» вместе гулял по вечерам, собирался на дни рождения и бегал на перемене курить. По вечерам мы сидели в садике или тусовались в подъездах, если на улице крепчал мороз, пили пиво, смеялись и веселились до упаду, а утром бежали на уроки.

После выпускного класс разошёлся по институтам и армиям. Я поступил на юридический факультет в Московский институт права, где компания подобралась разношёрстная и залихватская: казах Аслан, русский богатырь Василий, хохол Иван и мордвин Лёшка. С первого курса мы по сложившимся традициям заняли последние парты, где читали книги и журналы, слушали музыку, отсиживались на семинарах и изредка записывали лекции. Напрягались только во время сессии, ибо вылетать и отдавать долг родине не входило ни в чьи планы. Тогда лень и ничегонеделание отодвигались на второй план, спешно копировались тетради девчонок и готовые шпаргалки, по ускоренной программе штудировались учебники, и к зачётам и экзаменам банда лодырей подходила во всеоружии.

На первом курсе я плотно сблизился с Лёшкой. Он переехал в наш дом на проспекте Ленина, и домой мы ездили вместе. Завязалось общение, и однажды Лёха узнал о моём увлечении писательством. Попросив старые тетрадки и рукописные книги, он за выходные ознакомился с записями, похвалил и признался, что тоже мечтает попробовать. Спонтанно мы организовали вылазку в поля, прогулялись по протоптанным дорожкам, придумали сюжет будущего рассказа, а вокруг белел снег и завывал ветер, и ничто не мешало двум единомышленникам считать себя талантливыми людьми. Лёхина фантазия бурлила и выливалась через край, а я ловил её и записывал на бумаге, – так и работал над «Подземными крысами» наш графоманский тандем.

Напарника я вскоре потерял. Лёха с родителями снова переезжал, на этот раз в частный дом, далеко от района, и виделись мы реже. Его подруга забеременела, дело пахло свадьбой, и писанина отходила на второй план. Друг вступил во взрослую жизнь. Повесть о войне в подземелье я дописал один, один ходил по полю, ища вдохновения и новых тем, и один встал на путь творца слова. Писательство и есть стезя для одиночек.

Институт я, как и школу, закончил, понимая, что он не нужен. Диплом с тройками, четвёрками и пятёрками лёг на полку и покрывается пылью, а я болтаюсь по жизни в поисках места, меняю каждые три месяца работу, пишу рассказы, иногда езжу на фестивали и конкурсы, но слайд, когда я учился в тридцать восьмой и институте права, храню как самый драгоценный. Золотое время ничегонеделания, творческих открытий и бессонных ночей под настольной лампой с ручкой в руке и остывшим чёрным чаем, – это счастливое время, в которое хочется вернуться, окунуться с головой и не выныривать…

Спичка

Небо в начале апреля странного цвета: смесь белого, серого и тёмно-серого. Солнца не видно, выглядывает из-за облаков оно редко, улыбнётся разок-другой и спрячется обратно.

Глебу нравилось апрельское небо. Вставая утром и открывая окно, парень глядел вверх и ощущал одиночество каждой клеточкой тела.

После неизменного утреннего ритуала – душ, яичница или омлет, пара гренок и кофе с молоком. Щелчок дверного замка, щелчок зажигалкой, сигарета синего «Винстона» – и пешком до метро.

Глеб снимал комнату у одинокой пожилой женщины. Снимал около года, платил за аренду без пропусков, и хозяйка не выгоняла. Привыкла к молчаливому квартиранту и предложила продлить срок договора. Глеб против не был. Квартира удобная, чистая, в десяти минутах от станции Медведково – что ещё надо?

Метро в час пик – отдельная тема для разговора. Душное, набитое людьми, пахнущее терпким потом и ядреными духами. Втискиваешься в вагон, толкаешься, получаешь локтями в спину и по бокам, задыхаешься, но иной альтернативы у тебя нет. По московским пробкам не накатаешься.

Глеб не любил подземку. Ежедневно он попадал в страшные часы, когда окружающая действительность напоминала ад. Выносить подобное означало гробить организм, но парень терпел, хотя голова порой напоминала набат, а уши закладывало от перепадов давления.

На Лубянке, помнящей теракты 31 марта, Глеб выходил, шёл к офису, выкуривая последнюю до обеда сигарету, разговаривал с коллегами, пока поднимался по лестнице, садился за рабочее место и до трёх часов забывал обо всём на свете. С девяти до трёх существовали только он и добрый десяток заявлений от недовольных клиентов. Кому-то причинили вред в аварии, кто-то погорел на сделке, кому-то впарили страховку при кредите, – люди попадались разные, но всех их объединяло одно: проблемы, с которыми юрист Глеб должен был справиться. Быстро, качественно и надёжно, как в рекламе, что висела на щите перед офисом.

Рабочий день проходил быстро. Разговаривая с людьми, парень не замечал, как проходит время. В три часа они прерывались на обед, спускались в столовую, тридцать минут отдыхали, а потом возвращались к чужим проблемам, и все становилось на круги своя. Без пятнадцати шесть главный адвокат, а по совместительству директор фирмы покидал кабинет, прощался со всеми, и когда дверь за ним закрывалась, начиналась всеобщая эвакуация. Дела оставляли на завтра, одевались и уходили.

После работы Глеб гулял по Москве. Шёл к Охотному ряду или в район Китай-города, изучал столичные красоты, изредка мечтал, глядя на элитные квартиры по Тверской, что и он когда-нибудь будет жить на самой дорогой улице мира, улыбаться богатым туристам из открытого окна и стряхивать вниз пепел кубинской сигары.

Через час парень заходил в «Му-му» на Мясницкой улице, набирал еды и садился у окна. Ему нравилось уютное, тёплое и недорогое кафе. Порой он задерживался допоздна, до закрытия, втайне надеясь познакомиться с симпатичной девушкой, или увлекшись игрой в ноутбуке, улыбался официантке, которая равнодушно просила его приходить завтра.

Месяц-полтора он жил так. Работал, гулял, дышал полной грудью, но вскоре надоело. От Москвы несло безразличием, всех интересовали деньги, либо где их больше урвать, девушки смотрели мимо – на дорогу, на чёрные внедорожники с номерами «197». Молодой неудачник в костюме, горбатящийся на чужого дядю, не походил на идеального мужчину. Он был просто никем, лучшие мчались по Кутузовскому проспекту, сверкая синими мигалками.

Постепенно опостылело. Офис на Лубянке с сотней галдящих ртов раздражал, улицы с толпами приезжих и туристов потеснили, а еда из «Му-му» приелась однообразием меню. Глеб, не видя перспектив, прятался в четырёх стенах. Готовил ужин, ел и закрывался в комнате. Бродил по просторам Интернета, читал статьи в Википедии и не понимал, зачем приехал покорять столицу.

Тогда, год назад, он считал Москву идеалом с баснословными зарплатами, красивыми девушками и огромными перспективами. Позже, столкнувшись с реальностью, начал замечать, что становится, как все. Пашет за двадцать тысяч, десять из которых отдаёт за аренду, стоит в метро с суровым видом, не встречаясь ни с кем взглядом, теряет индивидуальность. Пытаясь встряхнуться, Глеб записал песню, но за неделю её скачали всего пару человек. В итоге парень впал в депрессию.

Подкралась незаметно осень, окрасила летние краски в жёлтое и добавила горечи. Старые песни, выложенные в социальной сети, раскритиковали и облили грязью. Комментарии Глеб удалить не смог и, разозлившись, избавился от страницы целиком.

Сентябрь и октябрь были тяжёлыми месяцами, поисками себя самого в нелепой игре под названием «Жизнь». Неудачей закончилась попытка завести роман с коллегой – кареглазой стильной брюнеткой Жанной. Жанна на предложение Глеба встретиться посоветовала подыскать девушку «ближе по статусу». Вечером парень увидел её, садящуюся в дорогой красный кроссовер, и понял, что ошибся.

Закончив институт, двадцатидвухлетний Глеб, помыкавшись по сомнительным заведениям и не имея за спиной положенного опыта, посоветовался с родителями, и те благословили на переезд в столицу. Отсидев сутки в поезде, парень спустился на перрон Казанского вокзала и пошёл в люди. Неделю искал работу и жилье, ночуя в дешёвом общежитии, отбрасывал никчемные варианты с оформлением без трудовой книжки и выбрал крепкую стабильную фирму «Юристъ», пережившую экономический кризис, когда компании летели в тартарары, а банки не выдавали кредиты. Получив первую зарплату, парень наткнулся в газете на объявление о сдаче в аренду комнаты, позвонил, познакомился с хозяйкой и на следующий день перевёз вещи на Медведково.

Теперь позади маячил прожитый год в Москве. Год тягостный и непонятный, но стабильный и удачный. Многих столица перемалывает и выплёвывает на обочину, многие не выдерживают, остаются только сильные духом. В целом, считал Глеб, ему повезло: не потратил ни копейки на агентства, удачно попал на добрую хозяйку. Однако он не мог сказать, что Москва – его город. Не получилось – уехал и не пожалел бы. Но переломный момент, настигнувший в сентябре-октябре и заставший врасплох, Глеб пережил. Переселил себя и остался. И вот – апрель. Что-то ожидало впереди.

* * *

Накинуть капюшон – и прочь.

Глеб уходил дворами. Вдалеке лаяли собаки, кричали люди – испуганно, панически. Парень оглядывался, застывал на секунду, втягивая ноздрями теплый июньский воздух и прятался под тенью деревьев. Мелькали таблички домов – «9 корпус 1», «улица Островитянова», «улица Академика Опарина», – Глеб замечал их автоматически. Потеряться не боялся, маршрут был выучен заранее.

На Академика Волгина поймал таксиста. Сторговались за шестьсот до севера. Парень прислонился лбом к холодному стеклу и отдыхал. Зрачки обжигали яркие неоновые вывески, столица пестрела рекламой. В Москве всё продавалось и всё покупалось.

У Медведково таксист высадил Глеба. Парень проводил бомбилу взглядом, нырнул рукой в карман, вытащив из закромов спички и сигареты. Прикурив, он долгое время заворожено смотрел на тлеющую спичку и отпустил, когда огонь обжёг пальцы.

Ночью спалось плохо. Глаза закрывались, а мозг протестовал. Приходилось отшвыривать пододеяльник, вставать и выходить на балкон. «Что ты сидишь дома? – спрашивал внутренний голос. – Сходи куда-нибудь, познакомься с девчонкой, чего ты тухнешь?». Но Глеб никуда не шел, игнорируя выдумщика, а когда тот притих, улыбнулся восходящему солнцу и отправился завтракать.

Новый день начался с восторженных реплик. Отдел гудел о страшном ночном пожаре, в котором пострадали десять эксклюзивных автомобилей общей стоимостью сорок миллионов российских рубликов. Коллеги обсуждали сгоревшие «Бентли» и «Порше», смеялись над неудачниками-охранниками и ни капельки не сочувствовали владельцам.

Глеб воспринял неожиданную новость без эмоций: сгорели эти чёртовы машины, ещё купят, подумаешь. Богатые на то и богатые, чтобы себя баловать. Высосут у народа последние деньги, затарятся и плевать им на всех с высокой колокольни. Поэтому парень в полемику не полез, приступил к делам и сразу, почти мгновенно решил запутанный клубок махинаций одного адвоката. На радостях он сорвался к шефу, выпалил с порога, что знает, как поймать Никифорова за хвост, и вкратце обрисовал картину.

– Ты меня радуешь активностью. Мы полгода бьемся с Никифоровым, но так и не смогли схватить его за яйца, а ты нашёл-таки лазейку. Ну, молодец, Глебыч! Растёшь! Еще парочка таких бомб, и возглавишь отдел. Это я тебе гарантирую.

Шеф заливался, а парень сидел, не шелохнувшись. Ему нравились похвалы начальника, но радости не доставляли, и веры в то, что он станет в скором будущем старшим по отделу, не было. Здесь работали по пять-шесть лет, и немногие удостаивались чести возглавить часть юридического флота.

– Вижу, ты мне не веришь. – Глава компании оперся на краешек стола и прикурил сигару. – Давай тогда заключим договор, настоящий, с твоей и моей подписью, мы же всё-таки юристы, – хихикнул он. – Утрёшь нос этим задавакам – я назначу тебя начальником. Мне нужны люди с хорошей хваткой. Ну, так что? Подписываем?

Сигара дымила, щекоча ароматом нос. Глеб согласно кивнул – отказываться было глупо.

Договор подписали, а дело нашлось практически сразу. Шеф перекинул на парня запутанное и странное происшествие на Моховой улице, где ограбили ювелирный магазин путём махинаций и гипноза. Грабителей взяли, но доказательств накапливалось с бору по сосенке, что означало рано или поздно закрытие уголовного дела. Сроки поджимали – будущего начальника отдела ожидала горячая неделя.

Отужинав в «Му-му», чего не делал давным-давно, парень прошёлся по центру. Толкаясь в толпе туристов, потянул время на Красной площади. Глядя на афишу, думал рвануть на концерт Басты – успевал и по времени, и цена не кусалась, но, нащупав в кармане коробок спичек, успокоился. Сегодня он отожжёт покруче известного рэпера, вот будет «Моя игра», как в его бессмертном хите.

Съездил домой, переоделся, дождался одиннадцати и в бодром настроении отправился на Новый Арбат. Там, среди высотных исполинов и стареньких переулочных домишек стояли «Мерседесы» и «БМВ», «Ауди» и «Лэнд-Роверы», охраняемые одной сигнализацией. А может ли электронная безделушка сопротивляться человеку? Особенно если он вооружён канистрой бензина, дожидающейся своего часа в тайнике в Хлебном переулке, и маленькими палочками с серной головкой. Здесь ни один металл не устоит, что говорить об «умной пищалке».

Выбравшись из метро, Глеб побродил по Старому Арбату, вспоминая рассказы родителей о поездках к легендарному поэту Окуджаве, но Арбат стал не таким, каким помнили отец и мать: сборище рокеров у стены Цоя, разноцветная шантрапа с рекламными листовками, нищие художники, сворачивающие в чемоданы портреты и картины, музыканты-барды, собирающие мелочь, – люди искали здесь наживы, и такой Арбат раздражал парня, он не замечал в нём искренности и таланта. Улица прогнила вдоль и поперёк, и даже Синий Троллейбус вызывал отвращение.

А когда-то, в далёком девяносто шестом Старый Арбат был другим. С матерью под руку, шагая по брусчатке, Глеб, тогда ещё ребенок, с интересом взирал на толпу странных подростков, одетых в яркие балахоны и широкие штаны, и на другую толпу – бритоголовых, крепких, прячущих мускулистые тела под чёрные куртки. Они шли навстречу друг другу, бритые скандировали лозунги, настраивая боевой дух, а подростки шли молча, с серьёзными лицами, и лица их – молодые, совсем зелёные – не боялись встречной силы. Подростки сами источали силу. Мама прижалась к стене магазина, закрыла Глеба собой, а бритоголовые бежали в наступление. Спустя минуту половина лысых голов лежала на брусчатке, а другая половина готовилась это сделать. Подростки справились с ними легко, работая слаженно кулаками и ногами, буквально раздавили. Прошлись по рокерам и металлистам, тусующимся неподалеку, заставили тех припустить вниз по улице, а сами забрались на памятник и скандировали «Вайт Смок Клан! Вайт Смок Клан! Мы за рэп!». Ребят не интересовали деньги, они боролись за музыку, за рэп, отстаивали права нового течения. Сейчас жажда наживы съела чувства.

Глеб спустился в переход, выбрался на другую сторону и отправился к Хлебному переулку. По пути присматривался к машинам и остался доволен: в ближайшем дворе ютились четыре чёрных «Мерседеса» последней модели. Найдя канистру, он возвратился к немцам, облил авто бензином и осторожно, словно совершая обряд, достал спичечный коробок. Шшших! В ночи загорелся огонёк, упал под ноги, вспыхнул, поедая топливо, и помчался по маршруту.

Парень, прикрытый шлемом капюшона, спешил к переходу. Сердце колотилось в радостном бите, а «Мерседесы» звучно потрескивали. Глеб слышал треск, слышал отчётливо, даже когда был на безопасном расстоянии, в родном Медведково на Широкой улице. Засыпал в уютной постели, а звук в ушах не прекращался, нарастая и приобретая опасные очертания. Сегодняшней ночью горевшие немцы напоминали победный марш под Берлином в сорок пятом и крики подростков в девяносто шестом.

Утром Глеб знал, как прижать к стенке грабителей с Моховой. Сверив догадку на правовом портале, уточнив детали в «Консультанте Плюс» и распечатав бумаги, Глеб, минуя шумных коллег, судачащих об очередном нападении «машиноманьяка», устроившего пожар на Арбате, зашёл в кабинет шефа и положил документы на стол. Глава компании, ожидая подвоха, пролистал доклад и показал большой палец. После обеда дело передали обвинителю, и тот на ближайшем судебном заседании усадил воришек на десять лет. Глеба в конце недели официально назначили начальником отдела. Договор вступил в силу.

Парень на кураже сжёг семь машин на Дмитровке, шесть в гараже на Рублёвке и спалил дотла дорогущий эксклюзивный «Бентли» восьмидесятого года, принадлежащий нефтяному олигарху. Олигарх в интервью телевидению пообещал расправиться с поджигателем собственноручно, но Глеб, мелькающий то и дело на заднем плане в новостном сюжете, исполнения угроз не дождался и отбыл на студию, где начал записывать альбом.

Лето обещало быть жарким во всех смыслах.

* * *

В начале июля фантастически повезло.

Убегая от быкообразных охранников подземного паркинга, Глеб зацепился ногой за торчащий из асфальта штырь, и растянулся во весь рост. Тут же сверху приземлилась туша преследователя.

– Гриня! – закричала туша. – Я таки его поймал! Теперь буду убивать!

– Вася! – ответил Гриня. – Не убивай пока! Я уже иду, вместе убьём!

Вася истерически захохотал, представляя расправу над неудачником, спалившим у хозяина любимые «Порше» 911 модели. Глеб воспользовался замешательством, напрягся всем телом, сбросил габаритного охранника и, предвидя погоню, врезал ему ботинком в лицо. Вася стукнулся затылком, Гриня закричал, а парень, отцепив проклятую штанину, припустил дальше.

Когда охрана отстала, Глеб остановился и отдышался. В этот раз он приблизился к провалу, позволив минуту полюбоваться огнём, и очнулся, получив дубинкой по виску. Косяк, большой косяк. Так недолго в тюрьму залететь: у полиции порядком висяков со сгоревшими иномарками лежит, запросто пристроят с десяток.

Оглянувшись, парень углубился во дворы. Он не знал, в каком районе находится, – бежал долго и вряд ли в нужную сторону. Плевать. Главное – оторвался. Можно расслабиться, придумать пару строк для куплета, а то и куплет целиком. Душа поёт, ей весело от полученной порции адреналина, хочется сжечь чёртов мир до пепла, оторваться на полную катушку, а утром блеснуть умом в очередном трудном, без зацепок деле. Глебу последние разы удавалось щёлкать их, как молоток неподатливую скорлупу грецких орехов. Мозг после ночных акций переваривал тонны информации и всегда находил нужные строку, слово и даже букву, которые могли решить исход в пользу компании «Юристъ». Шеф не мог нарадоваться.

Успешно продвигалась и запись альбома. Для трёх дебютных песен Глеб пригласил крепких рэп-звезд, и треки получились взрывными и яркими, запомнились и гостям, и хозяину студии – бородатому Саше. Он бодро качал головой под рваный мелодичный ритм и услышанным остался доволен. Оставшиеся тринадцать песен Глеб решил сделать сольными, выложить в них наболевшие вопросы религии, расизма и коррупции и рассказать историю о молодом человеке, любящем огонь.

Лето продолжалось. Брюнетка Жанна, когда очередной жених-ухажер лишился дорогой машины, сменила стратегию и обратила перышки в сторону нового начальника отдела, но здесь её ожидало фиаско: Глеб, навсегда запомнивший слова о разнице в статусе, дал девушке от ворот поворот. Гуляй, милая! И добил окончательно, предложив шефу уволить из компании слабое звено. Глава особо не сопротивлялся – выписал расчёт, отправил восвояси, а на место Жанны пригласил студентку-третьекурсницу из Юридической академии. Ему было непринципиально, кому платить зарплату – лишь бы дела раскрывались.

Так счет сравнялся -1:1.

По новостям передавали, что в Москве появился маньяк-вредитель, и толстые лица милиции и прокуратуры, брызгая в камеру слюной, вещали, что беспредельщика нужно изловить и впаять пожизненный срок, что в Китае ему пообрубали бы руки, а наше лояльное государство пригревает и жалеет неблагодарных иждивенцев. Затем по телевизору показали фотопортрет, составленный по словам очевидцев: парень с длинным носом, бородой, с раскосыми глазами. Глеб, сравнивая оригинал с копией, посмеивался над выдумками свидетелей, видевших в нём моджахеда-террориста. Парень оказался вредным насекомым, саранчой, которую нужно вытравить или раздавить. Себя они к вредителям не относили: майские жуки, вальяжно отбирающие у народа оставшиеся соринки от каравая, считались богами в московском мире. Ещё бы! Ведь им открыта дорога в Госдуму, в Совет Федерации, Президент печётся, чтобы выделялись квартиры, повышает зарплату. А кто он? Сжигатель машин, пытающийся кому-то что-то доказать. Да плевать этим ребятам по сути. Погоны разглагольствуют только на экране перед широкой аудиторией, напрягаться и работать они не любят. Поймать Глеба им не удастся, кишка тонка схватить на крючок человека, знающего закон. Человека, который умеет напрягать мозг в критических ситуациях.

Разозлившись, парень пнул телевизор. Тот покачнулся, выдернув шнур из розетки, и рухнул на пол.

В августе неожиданно наступила чёрная полоса. Глеб завалил важное дело, выбрав неправильную тактику, чем удивил и шефа, и коллег, неделю корил себя, а потом решил покуролесить глобально. Долго готовился, изучал расположение элитных стоянок, график работы, ездил на осмотр, не забывая периодически появляться вспышками в разных районах Москвы и наращивая людскую злость в средствах массовой информации. Богатые москвичи, лишённые песчинки из горы песка, ругались и матерились на страницах Живого журнала, организовали «В контакте» группу по поимке маньяка-поджигателя и платили любые деньги за любую информацию. Глеб стал мнительным, видел в каждом человеке тайного агента или нанятого киллера, волновался при проверке документов и не узнавал прежнего бесстрашного рубаху-парня.

Его поймали в ловушку на подземном паркинге на Щёлковском шоссе. Секьюрити, заметив на камерах подозрительного молодого человека с канистрой, вооружились, спустились вниз и застали Глеба за пикантным занятием. Пахло бензином, а в руке у парня разгоралась спичка.

– Я бы на твоём месте этого не делал, – предупредил один из охранников. – Нервы у меня ни к чёрту, могу выстрелить.

– Тогда всё взорвётся, я облил машины бензином.

– Затуши спичку и уходи. Мы тебя не тронем, – встрял второй.

– Ты веришь себе? – усмехнулся Глеб.

– Я тебе обещаю. Нам не нужно проблем, у нас семьи и дети. Уходи.

– Твой друг говорит иначе.

Воздух трещал электричеством. Секундная стрелка щелкала, по щекам охранников стекали капельки пота. Никто не мог решиться.

Спичка потухла. Раздался выстрел. Следом взрыв. Нервы не выдержали.

Газеты пестрели сенсациями.

…О смерти сына родители узнали из местной прессы. «Вестник» рассказывал о семнадцати поджогах, ста пятидесяти уничтоженных машинах и шести жертвах. Глеб в статье предстал страшным преступником, сволочью и завистником. Из-за него в Москве умерли люди, жители боялись оставлять авто на стоянках, а сам парень жаждал власти, шагая по головам в юридической компании.

Для мамы и папы он остался любимым сыном.

Для друзей – другом.

Городская тоска

Грязный снег, которого этой зимой навалило по самые колени, с приходом весны превратился в глубокие непроходимые лужи. Горожане, рассерженные расстройством погоды, бродили по мутной воде, толкались и озлобленно ворчали под нос, мечтая скорее оказаться дома, улечься в ванную, поужинать и развалиться на диване – почитать книгу или поглядеть телевизор, а то и лучше: загрузить Интернет и выйти в социальные сети, пообщаться со знакомыми и друзьями или просто поблуждать по сетевым просторам в поисках чего-нибудь интересного, а потом отложить ноутбук в сторону, прижаться к мужу или жене, поговорить с родным человеком о проблемах, помечтать о новой иномарке и втором ребёнке и уснуть, забыв обо всём на свете.

Мне, как и многим, погода не была по душе. Что может быть хуже дождливой весны: унылые серые улицы и переулки, венецианские разливы на дорогах и тротуарах, наглые водители, готовые в любой момент окатить тебя с ног до головы. Весна. Брр. Тоскливое время года. Особенно когда бродишь по работодателям, оставляя тонны резюме – бесполезной информации, которая через час отправится в урну, разговариваешь с сотней хитрых менеджеров по персоналу, ухмыляешься, глядя на их лаконичные улыбки и обещания обязательно перезвонить вечером, завтра, послезавтра, на следующей неделе, через месяц. А тут ещё погодка снижает настроение до минимума, расслабляет не по-детски, и поиски работы превращаются в пытку. Метро, автобусы, пешие прогулки, – и вот он, очередной работодатель, очередные беседы по душам, очередное «перезвоним».

Закурив сигарету, я устроился на лавочке. Офисное здание возвышалось надо мной сорокаэтажным исполином, в окнах бегали люди, озабоченные бумажной волокитой, а я терпеливо ожидал назначенного времени. Минуты отсчитывались медленно, я успевал и курить, и ковыряться в мобильнике, и прикладываться к бутылке с минералкой. Дождавшись двух часов, вошёл в здание, показал паспорт и регистрацию охраннику, получил пропуск и махнул на лифте на пятнадцатый этаж. Постучал в комнату № 1515, получил анкету соискателя и принялся заполнять. Настрочил имя, фамилию, адрес, образование, сдал листок администратору и спустя полчаса беседовал с менеджером по персоналу.

– Итак, вас зовут Александр. – Парень лет тридцати в белой рубашке бегло оглядел мои данные. – Закончили юрфак, очное отделение, институт права и экономики… Так-с… Опыта работы нет. Практику где проходили?

– В милиции, в судебных приставах, в обществе с ограниченной ответственностью.

– Чем на практике занимались?

– Везде разным. В милиции расследовал, приставом – долги описывал, в ООО с договорами работал.

– Хорошо. С какими договорами встречались?

– В основном с договорами поставки и купли-продажи. С трудовым соглашением сталкивался. Ну и с другими договорами тоже.

– Так… В свободное время чем занимаетесь? Какое хобби у вас?

– Хобби? В футбол играю по выходным дням. Работу ищу – тоже в последнее время хобби стало.

– Понятненько… Какой уровень заработной платы вас устраивает?

– Да любой. Хотя бы тысяч пятнадцать.

– То есть пятнадцать тысяч в месяц вам вполне подходит, да?

– Подходит, – пробурчал я.

Интерес к разговору пропал. Менеджер продолжил задавать какие-то банальные вопросы, интересовался семьёй, я вяло и односложно отвечал, думая, что в Москве уже с июля месяца, но так никому и не пришёлся по вкусу: работодателям не нравилась моя новоуральская прописка и отсутствие опыта, а менеджеры по персоналу и сотрудники отделов кадров не хотели брать людей с улицы и первых встречных.

А как здорово всё начиналось…

* * *

Москва встретила нас солнечно. Внуковский аэропорт светился серебристыми переливами, блики перебегали от стен к окнам, слепили разношёрстных пассажиров и прятались. Мы опускались по трапу к автобусу, щурились и вдыхали незнакомый воздух, чужой и горький. Сумка стучала по ногам, подгоняла, торопила, гнала на чужую землю, но я не спешил. Шагал медленно, словно нехотя, грелся в лучах, а рядом, справа, торопились люди. Бежали – кто налегке, кто с ручной кладью, обгоняли. Я молчал, радовался непонятному внутреннему чувству, которое разливалось теплом по телу, изумлялся, смотря на спешку, и не подозревал, что через день сумасшедший ритм города поглотит меня безжалостно, приучит бежать впереди толпы и втискиваться в селёдочные вагоны столичной подземки.

Загрузившись в расписанный рекламой аэропорта автобус, мы поставили сумки и улыбнулись друг другу. Ты выглядела счастливой, я бы даже сказал чересчур возбуждённой, стреляла глазками из-под очков, – моя же улыбка получилась наигранной: не вышло искренне. Переживал о будущем, ведь ехали в самый пик кризиса, практически в неизвестность, и я не смог налепить на лицо маску. Никогда не умел этого делать. Как бы не хотелось.

– А где багаж получать? – задала ты вопрос, выводя меня из ступора. – Там документы и ноутбук, я переживаю.

– Ничего им не будет, – отмахнулся я. – В Турцию точно не полетят. Ты переживала. Тебе казалось, что мы останемся без сумки с нашим скромным барахлом, а значит, придётся восстанавливать ИНН, пенсионное удостоверение, военный билет. Что может быть хуже?

– Всё нормально, – успокоил я подругу. – Багаж редко когда теряется. В основном у звёзд эстрады. Волноваться не из-за чего.

– А я всё равно волнуюсь. Мотаться каждый месяц домой – нет ничего хорошего. Мы сюда деньги зарабатывать приехали.

– Ага, – кивнул я, а под ложечкой противно засосало.

В багажном отделении мы получили сумку, прошли контроль, на улице залезли в маршрутку до метро Октябрьская и поехали в Москву.

Добравшись до Октябрьской, спустились в подземку, на ВДНХ сели на 578 автобус до Мытищ. Ты слушала музыку в наушниках, я изучал московские пейзажи Ярославского шоссе: серенькие пятиэтажки, строящуюся высотку около моста, рекламные щиты с выпуклыми буквами, загорелых гастарбайтеров, ожидающих работодателей, гигантские супермаркеты, пестрящие вывесками со скидками и приманивающие будущих покупателей смешными ценами.

В середине пути я приметил аквапарк, показал тебе, и ты сказала, что было бы здорово заглянуть туда часа на два-три, скатиться с водяной горки, махнуть вниз с десятиметровой вышки или просто поплавать в бассейне или понежиться в джакузи.

– Специально дразнишься, да? – надулся я. – Знаешь, что я плавать не умею, и издеваешься.

– Ничего я не издеваюсь. Если ты не хочешь идти, не иди. Ты никогда не можешь со мной никуда сходить.

– Начинается старая песня, – вздохнул я. – Без нытья ни секунды не можешь.

Ты фыркнула, отвернулась к окошку и, гордо вздёрнув нос, избавилась от меня при помощи музыки. Я не возмущался и не психовал: за два года совместной жизни я привык к твоим систематическим выплескам злости и подколок, поэтому предпочитал либо промолчать, либо пошутить в ответ.

До Мытищ мы доехали в относительном спокойствии, игнорируя друг друга до поры до времени, а на выходе из автобуса помирились и взялись за руки.

Без труда найдя дом твоей матери, мы поднялись на лифте на пятый этаж, позвонили, через секунду ты попала в объятия родного человека, а я стыдливо мялся за порогом, глядя на вашу общую радость, и ждал, когда закончится ритуал приветствия.

Позавтракав, мы сходили до магазина, купили две подушки, в ближайшем газетном ларьке приобрели «Работу и зарплату», «Работу для вас», «Работу сегодня» и «Парад вакансии», на долгие месяцы ставшие нашими спутниками, подключились к «Билайну» и начали обзванивать потенциальных работодателей.

– Здравствуйте, – сказал я. – Вас беспокоят по поводу объявления на вакансию «помощник юриста». Какие ваши требования?

– Здравствуйте, – сказала ты. – Вас беспокоят по поводу объявления на вакансию «секретарь-референт».

– Мы рассматриваем кандидатов только с опытом работы не менее года, – ответили нам чётким поставленным голосом. – Опыт должен быть хотя бы шесть месяцев.

– То есть выпускники вузов вас не интересуют? – попробовали мы зацепиться.

– Нам нужны люди с опытом. Стажировку молодым никто оплачивать не будет.

– И что делать?

– Ищите другого работодателя. До свидания. – И бросили трубку.

Мы долгое время сидели в прострации, не понимая, чем их не устраивают молодые специалисты, и откуда набраться опыта вчерашнему студенту.

– Любопытно, – сообщил я сам себе. – Когда мы приезжали на рождественские каникулы, помощники юриста требовались любые: и без опыта, и без высшего образования, и без регистрации. А сейчас носы воротят, опытных им подавай.

– Наверное, кризис, – предположила ты. – Экономят. Мы позвонили по следующим объявлениям, ответили на вопросы; нас записали на собеседование: меня на «Аэропорт», тебя на «Дмитровскую». Сразу отпустило, и Москва уже не казалась такой страшной, как сначала. Подумалось, что два новоуральца смогут пробить её толстую стену безразличия и взойдут на пьедестал почёта и славы, – если не на этой неделе, то на следующей точно. Какими банальными и смешными были мечты…

* * *

Ориентироваться в метро я научился с первого дня. Часами мог сидеть, думать о чём-то своём и изучать разноцветные линии московской подземки. Вот самые первые – сокольническая, замоскворецкая, арбатско-покровская и филёвская с отростком-аппендицитом, вот знаменитая кольцевая с жуткими заторами в час-пик, вот любимая калужско-рижская с незаменимым ВДНХ, вот таганская, калининская и серпуховская, вот люблинская, с которой связано много хорошего, вот смешная – в три станции – каховская ветка, а есть ещё лёгкое метро в Бутово и монорельсовая система от Тимирязевской до улицы Сергея Эйзенштейна. Линий много, и москвичи, чтобы не запутаться в названиях, называют их по цветам: красная ветка, зелёная, синяя, голубая, оранжевая, бордовая, жёлтая, серая, салатовая; только кольцевую предпочитают называть «кольцевой», – «коричневая» не слишком удобное слово.

Гораздо сложнее было с поиском нужных адресов. Порой работодатель, экономящий на аренде офиса, называл ближайшую станцию метро, а сам располагался в добром десятке километров от подземки: где-нибудь в районе МКАД, на улице Беловежской или Говорова, и добираться туда пешком, не зная столицы, бывало затруднительно, а порой и хлопотно.

Чтобы не заморачиваться, я потратил деньги на подробную карту Москвы и ближайшего Подмосковья. Гулять часами в поисках загадочного переулка надоело.

На «Аэропорт» я добирался ещё без атласа: первое моё собеседование назначили на Ленинградском проспекте, в шаговой доступности от метро, поэтому причин волноваться не нашлось. Нужный дом я отыскал за десять минут и с полчаса слонялся без дела на улице: это в будущем вошло у меня в некую традицию.

Дождавшись трёх часов, я вошёл в дверь, выписал у охранника пропуск, на ресепшене заполнил анкету, сел ждать, но не успела секундная стрелка сделать круг, как меня позвали.

– Немов Александр Анатольевич. – Девушка в ослепительно белой блузке назвала мои инициалы. – Проходите в комнату, 125 компьютер, к Сергею Сергеевичу.

– Хорошо, – подал я голос.

Когда увидел Сергея Сергеевича, невольно улыбнулся. Зелёный мальчишка – мой ровесник – с козлиной бородкой, заплетённой в косичку, в кожаном пиджаке и розовой футболке никак не тянул на человека, к которому стоит обращаться по имени-отчеству и выказывать хотя бы капельку уважения. Я, впрочем, и не выказывал: не люблю общаться с людьми, не знающими элементарных правил этикета.

– Так, Саш, садись, – по-свойски пригласил он меня. – Прочитал твою анкету. Ищешь работу по специальности?

– Ищу.

– Отлично! Смотри, что могу предложить. Наша фирма занимается оказанием различных юридических услуг, в том числе и консалтинга.

– То есть вы хотите рассмотреть мою кандидатуру на должность оператора на телефоне? Какой же это помощник юриста! Это диспетчер!

– Ну… У нас эта должность называется «помощник». Рассказать суть работы?

– Будьте добры.

– Итак, как я уже сказал, наша фирма занимается разными видами услуг, и молодые специалисты начинают обычно именно с помощника: зазывают клиентов в главный офис, и за каждого клиента получают проценты. Оклада как такового нет, но зарплата в среднем двадцать пять – тридцать тысяч в месяц. Проработав в фирме полгода, помощник идёт на повышение и получает должность ассистента, стажируется, повышает квалификацию и сдаёт экзамены, и ещё через полгода получает долгожданную должность юриста. Для начала в фирме стажёр проходит обучение. На три часа тебя завтра запишу?

– Ещё и обучение проходить? – загрустил я. – Обязательно?

– Да. Две недели обучаешься. Потом начальник утверждает твою кандидатуру, и приступаешь к работе.

– А если не утверждает?

– Ну… Такое редко бывает.

– Но случаи были?

– Один или два раза. Но там сами претенденты виноваты были… Саш, записывать тебя?

Я оглядел переполненный зал с сотней галдящих людей, стучащих пальцами по клавиатуре, жующих быстрорастворимую лапшу и бутерброды с колбасой, вернул взгляд на козлобородого Сергея Сергеевича и сказал, что подумаю.

– Как хочешь. Если надумаешь, вот моя визитка. Звони в будние дни.

– Ладно. До свидания. – Мне не терпелось покинуть этот дурдом. На улице я закурил, уткнулся в тетрадку с адресами, изучил записи, но остальные собеседования назначили на завтра, поэтому торопиться было некуда. Прогулявшись по проспекту, я дождался твоего сообщения и поехал на ВДНХ.

– Меня не взяли, – растерянно сказала ты. – Я съездила в два места: на «Дмитровскую» и на «Чеховскую», заполнила анкету, но начальники отказали.

– А меня хотели взять, но там сначала двухнедельное обучение, да и вообще фирмочка не вызывает доверия. Сто человек сидят, как кильки в банке, и непонятно чем занимаются.

– Типа операторов что ли?

– У них это помощники юриста, – улыбнулся я.

Мы засмеялись, обнялись и полезли в автобус. Ты забрала мобильник и наушники, а я, развалившись в кресле, отдыхал, не придавая значения сегодняшней неудаче. Не хотелось грустить и загружаться, однако что-то в душе подсказывало: не всё будет так просто.

* * *

В августе твои родители уехали в отпуск, а мы остались сами по себе. Поиски работы продолжались и не сдвигались с мёртвой точки на миллиметр, но никто не давил и не доставал расспросами. Днём я и ты бегали по собеседованиям, тратя деньги и сжигая ценное время, вечером вместе готовили ужин, ели, курили на балконе, штудировали газеты и журналы, выписывали на листочек номера телефонов и адреса, утром обзванивали, а днём всё повторялось сначала.

В начале сентября родители вернулись, переселив нас с дивана на пол, и через две недели ты предложила снять комнату.

– Тебе что, плохо здесь? – удивился я. – Не работаем, никакого дохода! Переедем в никуда?!

– Не могу я с ней жить, – пояснила ты. – Каждый вечер ссоримся, ругаемся.

– Ты ни с кем ужиться не можешь! Нив одном коллективе! Надуешься, шипишь, а потом хочешь, чтобы с тобой люди общались!

– Кому надо – общаются.

– Банальная отговорка, – махнул я рукой. – Ничего умнее не придумала?

– Я не буду больше тут жить. Надо искать квартиру.

Боже мой, что за идиотизм, подумал я, доставая сигарету и уходя на лоджию. Щёлкнул зажигалкой, вдохнул горького дыма, почесал затылок, размышляя, как отговорить тебя от глупой идеи, но сообразил, что это бесполезно, и просто стоял, опираясь на поручень, и травил организм.

На следующий день знакомая матери устроила тебя на работу, и квартирный вопрос превратился в сущий кошмар. Ты нашла кучу агентств, риэлторов, просила искать подешевле и получше, а они названивали до десяти вечера и предлагали различные варианты: комнату в Новогиреево, на Преображенской площади, квартиру в Строгино.

После шести часов мы встречались с агентами в назначенном месте, смотрели комнаты и квартиры, морщились от ужаса, а порой и смеялись. Так случилось на проспекте Мира, где деловой предприниматель, выкупив старое здание, построенное во времена царской России, задумал один этаж отдать под супермаркет, а два других – под аренду жильцам. Правда, жить в комнатах с разбитыми стёклами и срезанными трубами оказалось мало возможным, но глупость и жадность порой не знают предела.

За две недели поиска мы были в пятнадцати местах, однако выбрать ничего не смогли. Обшарпанные комнатки с плесневым матрасом, закутки с пожелтевшими обоями, коммуналки с подозрительными соседями не вызывали доверия ни у меня, ни у тебя. Оставался один вариант – Мытищи. Дёшево и комфортно.

– Да уж, – нахмурилась ты. – Опять час по Ярославке тащиться. Пробки достали.

– Каждому по возможности, – сумничал я, но шутка не получилась. – Извини, малыш.

– Да ладно, забей. У мамки есть риэлтор, она телефон даст. Через два дня риэлтор позвонил. Сообщил, что на примете имеется комната недалеко от железнодорожной станции; комната неплохая, с телевизором и мебелью, хозяйка – бабушка на пенсии. Мы обрадовались, съездили посмотреть, а утром я отвалил семь тысяч агенту, десять – бабушке и подписал договор найма жилого помещения, не подозревая ещё о скверном характере хозяйки Анны Яковлевны.

Характер она начала проявлять с первого же дня. Затеяла в коридоре ремонт: с восьми утра осетин с волжским именем Самар сверлил и долбил стену, гремел, скоблил потолок; на кухне бабуля попросила меня не готовить, потому что мужчины – грязнули и свиньи, посуду моют плохо. Поужинать в спокойной обстановке у нас не получалось: в восемь садился есть осетин, а моя голодная вторая половинка злилась и срывала злобу на мне. Через неделю Анна Яковлевна заявила, что в нашей комнате бардак, пахнет кислятиной, и мы поняли: пора завязывать со старческим маразмом. Попросили бабулю рассчитать нас за оставшиеся дни, а семь тысяч риэлтору ушли в небытие.

Вернулись к матери, но там двух блудных детей ждал сюрприз: в конце октября должна была приехать твоя тётя с мужем, а мы могли валить на все четыре стороны. Я как назло заболел гриппом, и поиски комнаты взвалились на тебя. Времени до двадцать четвёртого числа оставалось немного, но хороших вариантов практически не осталось. Были комнаты за пятнадцать тысяч, были дешёвые, но в многокомнатных квартирах с целыми толпами семей и очередями в туалет, были и подозрительные за пять-шесть тысяч с выплатой авансом – агентства, наживающиеся за счёт приезжих лопухов, – в такие мы предпочитали не обращаться, боясь оказаться обманутыми.

Выручил как обычно случай. У тебя на работе нашёлся добрый человек – двадцатипятилетняя Тамара, уговорившая маму Елену Владимировну принять нас на два-три месяца за смешную цену в двенадцать тысяч.

Так мы оказались в замечательном районе Люблино, на Краснодарской улице, в трёх домах от метро, рядом с супермаркетом «БИЛЛА», полезным базаром со свежими фруктами и разнообразными вещами, с многочисленными магазинчиками и торговым комплексом «Москва», в шутку названным «Вьетнам-Сити» из-за огромного количества представителей этой страны.

24 октября мы переехали к тёте Лене, в квартиру с евроремонтом и чудесной плитой на кухне. Снова по воле случая с твоей работы ушли Тамара и её подруга, тебя повысили, а я, уставший от бессмысленных поисков и беготни в агентстве недвижимости, где мучился последние две недели, сел на твоё место и вздохнул с облегчением. Появились первые заработанные деньги – проценты от оформившихся клиентов, и впервые за несколько месяцев Москва показалась нам родным и чудесным городом.

* * *

– Добрый день.

– Здравствуйте.

– Вас беспокоят насчёт работы, вакансия «персональный водитель к руководителю фирмы».

– Хорошо. Сколько вам лет, ваше гражданство, и где вы территориально проживаете в столице или области? – Я брал в руки карту Москвы с большими и важными улицами.

– Мне двадцать восемь лет, я россиянин, родом из Тамбовской области, проживаю на метро «Улица Подбельского».

– Стаж какой у вас водительский?

– Водительский? С восемнадцати лет, одиннадцатый год уже пошёл, – хвалился соискатель.

– Понятно. – Я делал паузу, изучая ближайшие метро по Сокольнической ветке. – Смотрите, у нас офис на Преображенской площади, на улице Преображенский вал; туда сейчас требуется водитель. График работы пятидневка, либо два через два, с девяти до шести часов, автомобиль по договорённости домашний, бензин, мойка, техобслуживание за счёт компании. Устраивают вас такие условия?

– Конечно-конечно! – радовался собеседник на другом конце провода. – Куда можно подъехать?

– Направление на работу вы получаете в центральном офисе, на метро Новослободская. При себе из документов вам потребуются паспорт, водительское удостоверение, если есть трудовая книжка, если нет – будете работать по трудовому договору, и две тысячи семьсот рублей на оформление. Адрес сейчас удобно записать?..

– А две семьсот за что?

– Смотрите, мы являемся кадровым агентством, наши услуги платные.

– А трудоустройство точно гарантируется?

– Обязательно! – успокаивающим голосом уговаривал я. – Этот пункт прописывается в договоре.

– И договор составляется?

– Да. У нас всё по закону, оформляется юридически правильно. Записывайте адрес: метро Новослободская, улица Сущёвский вал…

Продиктовав, я отключался, клал трубку на стол, но не проходило и пяти секунд, как верещала соседняя «Нокиа» с охраной.

– Я по поводу охраны, – без приветствия начинал очередной претендент.

– Сколько лет вам? – Двадцать один. – Лицензия охранника имеется?

– Нет. Я только после армии. Отслужил недавно, дембель ещё не отгулял.

– Отлично! – подбадривал я дембеля. – Мы набираем сотрудников охраны, администраторов, контролёров и операторов видеонаблюдения как с лицензией, так и без, на различные объекты: офисы, административные здания, складские терминалы класса «А» и сетевые магазины. График работы какой интересует: суточный, дневные и ночные смены, вахтовый метод.

– А можно про всё кратенько рассказать?

– Без проблем. Дневные и ночные смены: пятидневка, по двенадцать часов, смена с девяти утра, оплата – тысяча рублей. Суточные: сутки через сутки, сутки двое, сутки трое, двое через двое и двое четверо, оплата – от двух до двух с половиной тысяч в зависимости от объекта. Вахтовый метод: семь через семь, пятнадцать через пятнадцать, тридцать через пятнадцать. Смена по шестнадцать часов, восемь часов – отдых, оплата – полторы тысячи за смену, зарплата выплачивается после вахты. На время вахты предоставляется жильё и льготное питание.

– То есть на вахте вы в общежитие селите?

– Нет, там на объекте живёте.

– Как к вам можно подъехать?

– Направление на работу вы получаете в центральном офисе, на метро Новослободская. При себе из документов вам потребуются паспорт, военный билет, если есть трудовая книжка, если нет – будете работать по трудовому договору, и тысяча семьсот рублей на оформление. Адрес сейчас удобно записать?..

Помимо водителей и охранников у нас в газете выходили объявления грузчиков и упаковщиков, а в последние месяцы моей работы ещё и трактористы. Люди приходили к нам, в кадровое агентство, подписывали договор на оказание информационных услуг, а потом получали вакансии, которые мы выписывали из газет. Многие отсеивались сразу: оформлялись и исчезали на просторах России; чуть меньше половины активно названивали; ещё меньшая часть заявлялась с адвокатами, знакомыми юристами, группами поддержки, ругалась и просила вернуть деньги по-хорошему, иначе наша фирма завтра закроется навсегда, однако они уходили ни с чем; были и совсем редкие экземпляры, умудрявшиеся закатить скандал и вытребовать деньги, но в основном оформившийся клиент возился с пятью вакансиями в день и бросал звонить максимум через неделю. Люди стыдились того, что их облапошили, и предпочитали забыть о нас.

В кадровом агентстве на Новослободской я проработал до конца марта. Зарплату начальница с января платила нестабильно, задерживала на две-три недели, и потрясающий коллектив, собравшийся в небольшом офисе с двумя столами и десятком телефонов, распался. Я ушёл, а ты осталась.

Первого апреля потерял дорогого и любимого человека – бабушку: в день смеха костлявая в плаще разыграла Сашку по полной. Плюнул на идиотскую работу, где меня никто не ценил, сходил за билетом, попрощался с ребятами, собрал вещи и вечером вылетел из Домодедово, чтобы проводить в последний путь частичку своей души.

Два часа в «тушке», горький комок в горле, объятия плачущего деда, странные сны на диване, гроб с бабушкой, улыбающейся странной, одной ей понятной улыбкой, похороны, банальные подвыпившие могильщики, безропотно выполняющие свой долг, ровные ряды крестов и памятников, поминки, чужие безразличные слёзы, – всё это пронеслось в один миг и разрушило что-то внутри меня.

Обратно ехал на поезде. Оставил позади беду, читал до поздней ночи две книги Владимира Орлова о покорении Сибири, пытаясь забыться, но получалось слабо: мысли возвращались домой, в родной город…

* * *

Спустившись на лифте вниз, я вернул пропуск охраннику, бросил хриплое «до свидания», распахнул дверь и вышел на улицу. Пока меня не было, снова зарядил дождь, и до метро я ковылял омываемый небесным ливнем. Долго обсыхал, сидя в тёплом вагоне, а дома без сил рухнул на диван и задумался. Поиски работы превратились в настоящий ад, а я сам застрял на одном месте и не знал, как вырваться из паутины и куда податься дальше. Я вообще не знал что делать. В пятьдесят восьмой раз пролистав «Работу и зарплату», выбросил бесполезный журнал в угол и отправился готовить ужин.

Вскрыв банку тушёнки, я выложил её содержимое на сковородку, подогрел, отварил макарон, сделал салат из помидоров и огурцов, и через полчаса мы сели кушать.

– Саш, как прошёл день? – поинтересовалась ты. – Работу нашёл?

– Две работы нашёл, – съязвил я. – Бегаю-бегаю, а толку никакого.

– Может, хватит уже юристов искать? Попробуй что-нибудь другое: менеджером в кафе, на предприятие какое-нибудь сходи… Толку от твоих юристов-то?

– По профессии хочется поработать. Итак полгода в агентстве потерял.

– Тебя никто не заставлял там мучиться. Если б захотел, давно ушёл. Сидел и газеты футбольные читал, а о новой работе и мыслей не было. Не права я, скажешь?

– Ничего не скажу.

– Устройся в ресторан, в салон, на мойку! Куда хочешь, туда и устраивайся! Сколько можно штаны протирать, ей-богу, а?

– Тебе легко говорить. Сама не помнишь, как бегала? Никуда не брали!

– Не отмазывайся, – парировала ты. – Привык просто на моей шее сидеть, вот и не хочешь ничего делать.

– Дура!!! – взорвался я. – Тупая дура! Иди к чёрту!

Разговор закончился, и ужинали мы в молчании, стараясь не встречаться взглядами.

Так продолжилось и на следующий день, и на следующий день, и всю следующую неделю. Я впервые всерьёз захотел плюнуть на всё, собрать вещи в сумку, купить самый дешёвый билет на плацкарт и уехать навсегда. Переполнилась чаша.

Однако сдаваться не хотелось: горел ещё огонёк, который не позволял вернуться в Новый Уральск с позором, поселиться в доме родителей и забыть о трёхлетнем счастье с тобой. Я собрался с духом, достал из пыльного угла «Работу и зарплату» и открыл её в пятьдесят девятый раз. Наткнулся на рекламу известного сотового салона, махнул рукой на предрассудки, позвонил и записался на собеседование.

Успешно пройдя первый этап в виде самопрезентации, я согласился на обучение нелёгким премудростям профессии менеджера по продажам, умудрился выдержать девять дней пытки психологических тренингов, проверки технических знаний и вбивания в мозг сумасшедшей программы «1 С: Рарус-магазин», стонал от боли в ногах на семидневной стажировке и ликовал, когда сдал экзамены по телефонам и учёту.

Успокоилась и ты. Улыбка на красивом лице стала сиять чаще, и я пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы она не гасла, пока мы вместе. Сдаваться я не привык, хотя порой тоска доводит до крайности, опуская руки и заставляя свернуться в клубочек и молить о помощи.

Мне остался один шаг – сдать экзамен по продажам, и я буду принят в компанию, получу работу и в качестве подарка твою улыбку.

Твою. Улыбку.

Дыхание жизни

Как судьба свела вместе четырёх ребят, Степан Тимофеевич не знал. Не знал, но догадывался. Чёрные отголоски прошлого присутствовали в памяти каждого воспитанника детского дома, и новички вряд ли отличались от других. Четыре закалённые души, привыкшие ко всему: к дракам, к воровству, к безразличию окружающих, к подлости. Четыре души, закрытые для всех чужих людей.

Они сидели на деревянных стульях, сложив мускулистые грязные руки на колени, и смотрели на директора грустными глазами пойманных хищников, запертых в клетку. Степан Тимофеевич вглядывался в лица новеньких ребят, пытался распознать в них черты бандитов, но не находил. Ему виделись обычные подростки, поколоченные жизнью, и не верилось, что несколько недель назад эта четвёрка гастролировала по спальным районам столицы, нападала на дедушек и бабушек, выхватывая у стариков сумки и кошельки со скромным содержимым. Не верилось директору, но материалы уголовного дела говорили об обратном, и счастье, что ребята попали на умного судью и отправились вместо колонии в детский дом «Пирогово», к Степану Тимофеевичу.

Мужчина не стал расспрашивать новичков о жизни: ясно было, что они прошли огонь и воду, и лишние расспросы не привели бы ни к чему хорошему. Вместо этого директор улыбнулся и поздоровался.

– Меня зовут Степан Тимофеевич, – представился он. – Я директор нашего детского дома. Здесь вы будете жить, учиться и работать. Коллектив у нас дружный, никто никого не обижает, поэтому ведите себя достойно и прилично. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас вышел отсюда преступником или натворил плохих дел. Привыкайте, теперь вы – часть нашей семьи.

Ребята переглянулись и ухмыльнулись. Паренёк, похожий на цыгана, подмигнув остальным, поднялся и громогласно объявил, что жить они здесь не будут.

– Это почему? – поинтересовался Степан Тимофеевич. – Условия отличные: трёхразовое питание, грамотные педагоги, большой спортзал, своя футбольная команда, библиотека, кабинет информатики с новыми компьютерами, столярная мастерская…

– Наш дом не здесь, – парировал цыган.

– Да нет у вас дома. Вы на улице жили. Беспризорничали, воровали, гуляли.

– Улица – наш дом, – хором ответили они. – Она нас кормила и поила.

Степан Тимофеевич погрустнел. Знакомство с новыми воспитанниками состоялось не лучшим образом, поэтому продолжать разговор не хотелось. Вздохнув, мужчина нахмурился, дотянулся до телефона и нажал красную кнопочку.

– Светлана Андреевна, – обратился он в телефон. – У нас сегодня четверо новеньких. Устройте их, будьте добры.

– Хорошо, Степан Тимофеевич, – сказал телефон женским голосом.

Директор отключил связь и повернулся к ребятам.

– Жить вы будете на втором этаже, учиться в старшей группе. На ближайший год это ваш дом, а дальше посмотрим. Дуйте, Светлана Андреевна вас встретит.

Четвёрка, понурив головы, дружным строем покинула кабинет. В коридоре они облокотились на подоконник и прислонились лбами к холодному стеклу.

– Да уж, кисло, – подвёл итог Пашка. – Как считаете, братишки, можно ли слинять отсюда?

– Слинять можно отовсюду, – проворчал Лёлик. – Месяцок поживём, присмотримся, а там и дёру дадим.

– Как? Как мы смоемся? – занервничал обычно спокойный Рим. – Посмотри на улицу. Сможешь ты перелезть через такую махину? Не допрыгнешь даже! Росточка не хватит!

Пашка посмотрел в окно. Территорию детского дома ограждал четырёхметровый забор с колючей проволокой, а внизу, чтобы обитатели не задумывались о побеге, хитрые воспитатели вырыли глубокий арык и наполнили его водой.

– Как в кино, – улыбнулся Пашка. – Чтобы сбежать, нужно сначала придумать гениальный план. Забор отпадает, будем искать другие пути отступления.

– Под землёй туннель выроем, – сострил Цыган. – Точно как в кино будет… А стену буром просверлим. Или дрелью. Здорово, да?

– Никак отсюда не смоешься. – Лёлик легонько стукнул по стеклу. – Если вы думаете, что в рай попали, отдохните. Не забывайте, что у нас срок. Это детский дом строго режима, для условно осужденных. Табличку что ли не видели?

– Видели, – нахмурились ребята.

Грустную беседу прервала подошедшая воспитательница Светлана Андреевна.

– Вы почему здесь стоите? Степан Тимофеевич велел подниматься наверх, почему не слушаетесь? За мной, экскурсия начинается.

– Я найду, как отсюда смыться, – шепнул Пашка друзьям, когда они поднимались по лестнице. – Дайте только время… Слово пацана даю…

Экскурсию Светлана Андреевна провела быстро.

– Здесь у нас спальня, здесь ваш класс, – показывала она по дороге. – Некоторые лентяи предпочитают прогуливать занятия и прячутся по норкам, но они в конце года обычно переходят в детдом для отсталых. Если у вас есть желание сменить место жительства, можете не учиться… Столовая, младшие классы, библиотека и спортзал на первом этаже. Последние два места советую посещать почаще, детскому дому нужны грамотные и спортивные люди. Во взрослой жизни потом легче будет… Что ещё?… Ах, да! Туалет и баня находятся во дворе, в бане не вздумайте курить: полы деревянные. Больничка за домом. Если кому-то нездоровится, доктор вылечит… А тут у нас комната отдыха. – Воспитательница толкнула дверь.

– Ой! – успела крикнуть она, а сверху уже летели пакет муки и добрая порция воды.

Раздался заливистый хохот. Несколько человек, празднуя веселье, попадали со стульев и смеялись, лёжа на полу. Светлана Андреевна, потеряв дар речи, замерла в оцепенении.

– Тили-тили-тесто! Нет жениха, а есть невеста! – потешались озорники.

– Сейчас я доложу обо всём Степану Тимофеевичу. – Топнув ногой и резко развернувшись, она ушла.

Наступила тишина. На ребят уставились три десятка глаз: некоторые смотрели с любопытством, но большинство выражало недовольство. Напряжение возрастало, и парни понимали, что одно неловкое движение или неосторожное слово может стоить слишком дорого. Минуты две-три стороны изучали друг друга, а потом тишина нарушилась.

– Здорово, приезжие, – поздоровался высокий крепыш, сверкнув мускулом. – Надолго к нам или как? Если надолго, особо не рассчитывайте. Купе все заняты. – Он ухмыльнулся и развалился в кресле, показывая, кто здесь главный, и кого надо бояться. – Хотя… Если на должность уборщиков согласны, тогда оставайтесь. Я даю добро.

Лёлик, широко улыбаясь, отделился от четвёрки, подошёл к крепышу и протянул руку в приветственном жесте.

– Мы согласны, – ответил он за всех. – Уборщики, так уборщики… Кстати, Алексей меня зовут.

Крепыш кивнул и протянул свою ручищу. Но вместо рукопожатия получил серию хуков в челюсть и поплыл.

– А-а-а!!! Атас! Наших бьют! Вали их!!!

Завязалась драка. Лёлик ещё пару раз приложился по крепышу, отхватил по лбу от кого-то слева, и волна из тридцати человек понесла его к своим. Детдомовцы радостно заулюлюкали, окружив ощерившихся новичков, и бросились в атаку, размахивая кулаками. Мгновение-другое Лёлик, Рим, Пашка и Цыган держались, но после гостеприимных тумаков от хозяев, градом сыпавшихся отовсюду, не выдержали. Упал Рим, тут же сверху на него накинулось пять человек; приложили в глаз Пашке и почти добрались до Лёлика, но всю малину обломал грозный рык директора:

– Вы что творите! Озверели совсем что ли?!

За долю секунды воинственная орда разбежалась по местам и притихла, оставив в центре событий четверых помятых друзей и бесчувственного крепыша.

– У нас здесь зоопарк, а я главная обезьяна?! – разозлился Степан Тимофеевич. – Всех к чертям собачьим в колонию отправлю! Там хлебнёте сладкой жизни! Объешьтесь!

– Вот-вот, Степан Тимофеевич, что я и говорила, – заглянула в комнату «невеста» Светлана Андреевна. – Натуральные животные. Скоро и правда зоопарк откроем.

– Да хоть сейчас табличку вывешивай! Свиньи неблагодарные! Я из них людей хочу сделать, а им и так замечательно!

– Степан Тимофеевич, физрука позвать? Пострадавшие есть.

– Зовите, этих в больничку определим, а остальных я по изоляторам рассажу, чтоб не повадно больше было. Сколько у нас свободных? Два? Туда старожилов отправим. И чулан освободите, новички пусть тоже посидят. Парочка дней, я думаю, пойдёт всем на пользу. Поостынут чуть-чуть…

* * *

Шёл второй день отведённого срока в изоляторе. Рима и крепыша определили в травмпункт, а Пашка, Цыган и Лёлик прохлаждались в тесной и душной каморке.

– Да уж, встретили нас, конечно, не очень хорошо. – Пашка улыбнулся, сверкнув здоровым глазом. Второй глаз заплыл и выглядывал узкой щёлочкой. – Но и не очень плохо.

– Сволочи, одним словом. Рима сломали, сидит теперь с тем уродом, – вставил Цыган.

– Лежат они оба. Особенно тот, приютский. Верно, Лёлик?

Лёлик согласно кивнул.

– А вообще, ребятки, надо валить отсюда подобру-поздорову, – сказал Пашка. – Пока есть на чём валить. А то прирастём, корни пустим, начнутся слюни да сопли: не хочу, не побегу, здесь кормят хорошо.

– Ещё парочка таких встреч с хозяевами, и все будем в больничке лежать. А смываться всё-таки стоит. Вот только как? – Лёлик деловито почесал в затылке. – Практически все пути отступления закрыты, единственный свободный – это воздух.

– Воздух?! – удивились ребята. – Да ты с дуба рухнул! Там забор, не подступишься!

– Вы слушайте, а не кричите. Нужно достать верёвки и крюки, чтобы зацепиться за верхушку. Тогда любой забор нипочём. Ясно вам?

– Лёля, ты гений! – Пашка на радостях поспешил завалить Лёлика на пол, но тот легко вывернулся и дал нападающему крепкий подзатыльник.

– Ах, так, – обиделся Пашка. – Цыган! Помогай! Я один не справлюсь.

Они накинулись на Лёлю и некоторое время пытались его побороть, однако вскоре оба лежали на лопатках.

– Салаги. Лёлик победоносно взмахнул руками и плюхнулся на кровать. – Маленькие ещё с дядькой в борьбе состязаться. Потренироваться чуток надо. Для начала. А потом попробуем. Договорились?

Пашка и Цыган спорить не стали, и победа досталась действующему чемпиону мира Алексею.

Вечером ребят отпустили. Светлана Андреевна, прочитав наставляющую нотацию, велела подниматься наверх, но парни, проигнорировав воспитательницу, выбрались во двор.

– Наконец-то! – закричал Пашка на радостях. – Я живой! Ура!

– Навестим Рима, – предложил Цыган.

Они свернули к травмпункту, постучали в дверь. На стук никто не откликнулся, и Пашка, продолжая дурачиться и паясничать, запрыгнул в окно и стал звать Рима.

– Вот чертовщина, никого нет. – Пашка растерянно пожал плечами. – Выздоровел, наверное.

Оставшись в неведении, друзья вернулись в здание, поужинали остывшим супом в столовой, хлебнули холодного чая и отправились в спальню. Зайдя в комнату, они сильно удивились, обнаружив там и Рима, и крепыша. Те сидели за шахматной доской и вели спокойную беседу, не обращая внимания на недавние распри и кровопролитную драку.

– Опа! Вот это попа! – продекламировал Цыган, опершись о дверной косяк. – Мы его, блин, в больничке ищем, а он тут торчит и в ус не дует.

– Я смотрю, вы подружились, – включился следом Лёля. – Что ж ты, Рим, не навестил нас в изоляторе? Забываешь старых друзей?

– Да мы два часа назад только выписались, – отозвался Рим. – А после на ужин двинули.

– На ужин?

– Ну да. Директор загнал нас в столовую и минут двадцать вскрывал мозги.

– Что же мы на ужин не пошли! – вмешался Пашка. – Только выпустились, сразу к Римчику бегом, а он, козёл, плевал на нас с Останкинской башни!

Наступило молчание. Слова Пашки разрезали воздух, как кинжал разрезает горло.

– Мы вообще-то после ужина зайти собирались, – попытался вмешаться крепыш.

– Заткнись! – отрезал Лёлик. – Не с тобой разговариваем!

Крепыш вскочил. Его глаза, горящие яростным огнём, вздувшиеся вены и горячий нрав детдомовца приказывали разорвать соперника на куски, но вмешался Рим. Встав между воинствующими сторонами, он принялся разнимать друзей.

– Ты кого тут затыкаешь?! – разозлился крепыш. – Я тебя в порошок сотру!

Лёлик разразился ответной нецензурной тирадой и кинулся в атаку, но Пашка и Цыган успели удержать его.

– Лёль, не марайся. Брось. Он того не стоит.

– Козёл он! Пойдём на улицу, пацаны, проветримся. Здесь дышать нечем, плесенью несёт. – Лёлик смачно плюнул на пол и удалился из комнаты.

– Да уж, не было печали, да Римы подкачали, – сострил Цыган. – Айда, Паш! Ты с нами, Рим?

– Позже выйду.

– Как хочешь. Уговаривать не стану.

– Сказал же, позже выйду.

Цыган примирительным жестом показал, что не хочет спорить, подтолкнул Пашку к выходу и последовал за ним.

На улице они присоединились к Лёлику, сели на лавочку и закурили. Говорить было не о чем, у каждого мелькали свои мысли, касающиеся предательства Рима.

– Хреново что-то всё у нас складывается, – вздохнул Пашка. – Римыч нашёл себе нового друга, и в нас теперь не нуждается.

Во двор забежала ничейная грязная собака, чудом попавшая на территорию детского дома, пометила дерево и спряталась под крыльцом.

– Вот так и мы, как и этот пёс, никому не нужны, – сказал Лёлик, и все сразу погрустнели.

За спиной скрипнула дверь, и к троице подошёл Рим. Завозился в кармане, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, помолчал, выжидая момент, и признался, что всё решил.

– Вы как хотите, а я остаюсь здесь, – сообщил он. – Хватит. Набегался, ребят. Пора уже остановиться. Не вижу смысла возвращаться на улицу. Я нашёл путь в жизни… А с Артуром зря вы так грубо. Он неплохой парень. Обживёмся, передумаете бежать.

– Чёрта с два!!! – рыкнул Лёлик, показывая фигу. – Чтоб я здесь жил! Не дождётесь! Убегу!

– Куда? Опять на улицу? – охладил пыл друга Рим. – Воровать, ночевать, где придётся, есть, что добудешь. Райская малина.

– Нет, не на улицу. В училище. – Лёлик на секунду задумался, подбирая слова. – Да! Точно! Я в военное училище поступлю!

– А кто тебя туда возьмёт? Ты с директором отношения наладь, чтобы он порекомендовал тебя. А что ты для этого делаешь?

– Что я делаю?

– Артуру морду собираешься бить. Мало в изоляторе посидел, ещё хочешь? Иди, я не против. Только он на перемирие согласился, сказал, что нас проверяли, и проверку мы выдержали. Крепкие оказались.

– Ещё бы не крепкие, – ухмыльнулся Цыган. – У нас и мускулы стальные, и дух, как у тигра амурского.

– И смысл теперь куда-то сбегать, если всё нормально складывается, – настаивал Рим. – Крепкие ребята нашли пристань, где можно неплохо обжиться.

– Что-то ты мутишь, Рим. – Лёлик в задумчивости поскрёб подбородок. – Что-то мне непонятное.

– Ничего я не мучу. Просто предлагаю единственный верный вариант. Ты собрался в училище, а нам прикажешь по улице разгуливать и в подвалах ночевать. Холодно уже, сентябрь приближается, не до побегов теперь.

– Умеешь ты, Рим, мозги запудрить. – Лёлик хлопнул друга по плечу. – Качественно лапшу вешаешь. Но и у нас не опилки в голове, придумаем что-нибудь. А пока поживём некоторое время, покумекаем, что и как. Свалить всегда можно. Что думаете, пацаны? Побудем приютскими крысами?

– Приют, так приют, – закивали Пашка и Цыган. – Рим правильно говорит: похолодает скоро, переждать надо до весны. Тем более детдомовцы нас признали, обижать больше не станут.

– Не станут, – подтвердил Рим со знанием дела. – Артур зуб дал. Просто такую проверку все проходят.

– Значит, остаёмся? А, детдомовцы?

– Выходит, что так, – засмеялся Пашка.

Рим загадочно улыбнулся. С тех пор, как они попали в детский дом, всё шло по его плану.

Они остались. Незаметно, маленькими шагами подступала серая дождливая осень, обещающая хмурую погоду, пожелтевшие листья осыпались, а на улице повсюду виднелись лужи. В детдоме начались уроки, и давно позабывшие, что такое учиться, друзья нехотя познавали новое и повторяли старое.

Из ребят к науке охотнее всех тянулся Лёлик. Поставивший с первого дня цель – перебраться в скором времени в военное училище, он схватывал на лету правила и примеры, по вечерам решал домашние задания, что-то чертил, что-то сочинял в тетрадке и каждодневно донимал директора по поводу перевода. Степан Тимофеевич, поддавшийся неожиданному напору парня, пообещал связаться с Москвой и сделать запрос, но от Лёлика потребовал железной дисциплины, хорошей спортивной подготовки и успехов в учёбе.

Так незаметно промелькнула первая неделя. Друзья прижились, познакомились ближе с местными воспитанниками, а вскоре помирились с крепышом Артуром.

– За перемирие не грех и выпить, – предложил Цыган, когда они сидели вместе. – Пивка холодненького, да с рыбкой. Или покрепче чего-нибудь.

– Это можно, – ответил Артур. – Достать смогу. Но только после субботника.

– Это почему? – удивились друзья.

– Степа Тимофеевич домой уйдёт до понедельника, да и отдыхать лучше, когда работа закончена. Субботник у нас никто не пропускает, с этим всё строго. Только если в больничке лежишь, тогда директор добро даёт.

– Договорились. Отработаем – отдохнём.

Субботник прошёл с треском. Детдомовцы, замученные неделей уроков, с усердием взялись за лопаты, грабли, веники и носилки и очищали двор от грязи. К вечеру двор блестел чистотой, а ребята переводили дух, рассевшись на тротуаре.

– Ребята! – Вышедшая на улицу Светлана Андреевна позвала воспитанников. – Инструменты на место, и на ужин!

– Ну что, после ужина накатим? Или день пропал?

– Накатим! А как же! Ты что!

Послышался дружный хохот. Степан Тимофеевич, с улыбкой посмотревший на ребят, не понял причины их смеха и в прекрасном настроении отправился домой.

* * *

Сидели в столярной мастерской, превращенной на время в камору, и пили. Пили пиво, самогон, ели старогородские пирожки с ливером, курили сигареты, рассказывали анекдоты и гоготали. Пашка, опрокидывающий одну рюмку за другой, спустя некоторое время уже мирно обнимал коврик и мешался под ногами. Лёлик и Артур доигрывали вторую партию в «пьяные» шашки, и мужественно крепились, сражаясь за своих королей. Обоих мутило от срубленных фигур, но и тот, и другой держались до последнего, пока спирт не овладел кровью, и оба не присоединились к спящему Пашке. Рим пил мало, больше пропускал, предпочитая алкоголю сухарики, чипсы и сушёные кальмары, однако сморило и его. Зато Цыган отрывался на славу и выпил полтора литра самогона, но стойко держался на ногах и участвовал во всех событиях вечера: борьбе на руках, конкурсе на самый смешной анекдот и игре в карты, в которой ему практически не было равных. Ночью бурное веселье поутихло: ребята разбрелись, улеглись на столы и заснули, не в силах продолжать пьянку, и лишь потомок древних цыганских кровей сидел у горящей свечи, хлебал в одиночестве бутылочное окское пиво и травил молодой организм никотином.

Утром Цыгана разбудили громкие и настойчивые стуки в дверь: предусмотрительный Артур закрыл её на щеколду, опасаясь неожиданных гостей.

– Кто там? – спросил Цыган, на автопилоте поднимая голову. – Кто стучится в дверь мою, тому морду я набью.

– Отставить шутки, идиоты! Это Светлана Андреевна! Бегом дверь открыли! Быстро! Моё терпение на исходе!

– А, это вы… Да пошли вы знаете куда, Светлана Андреевна. – Парень рухнул обратно. – Поспать не даёте.

– Ах, так! – разозлилась воспитательница. – Сейчас вы у меня попляшете! Я иду за столяром, он вам покажет кузькину мать! Алкоголики малолетние!

Послышался звук удаляющихся каблучков. Ушла, подумал Цыган. Поднявшись со стола, парень потянул уставшие мышцы и принялся будить остальных, но те после бурного вечера не подавали признаков жизни и не хотели вставать. Даже Рим, который употреблял мало, – и тот оказался не в силах разлепить глаза и откликнуться на зов.

С улицы снова донёсся звук шагов. На этот раз шагали двое, и вторая поступь была явно мужская. Цыган, поразмыслив о перспективе провести ближайшие два дня в изоляторе, не нашёл её лучшим вариантом и лихорадочно забегал в поисках запасного выхода.

Наткнувшись на старую разваливающуюся и наспех сделанную лестницу, ведущую на чердак, парень радостно хохотнул и метеором метнулся наверх. Втащив её за собой, он прикрыл лаз створкой и без сил плюхнулся на пол.

Внизу снова застучали.

– Открывайте, шкеты! Тыквы пооткручиваю! – услышал Цыган грозный бас столяра. – Устроили мне сабантуй!

– Открывайте! – поддержала начальника мастерской Светлана Андреевна. – Бежать некуда!

Молчание послужило ей ответом. Спящие горе-алкоголики из детского дома и не думали вступать в диалог. Цыган, представляя картину, давился от смеха, но сдерживал себя, опасаясь быть услышанным.

В итоге всё закончилось просто и быстро. Столяр снял дверь с петель, оба вошли внутрь, и через секунду комната огласилась визгливыми истерическими криками воспитательницы:

– Спите, сволочи! Поднимайтесь! Хватит! Вас ждёт изолятор!

Цыган посмотрел на часы. Половина восьмого. Рановато они проснулись. Осторожно шагая, он прокрался до конца чердака, выбрался через окно на крышу, примерился и прыгнул. Высота оказалась приличной, и при приземлении парень приложился об асфальт и снёс кожу с колена. Шипя от боли, он оглянулся и припустил по дорожке.

Звонок на подъём Цыган встретил в своей постели. Встав, он натянул штаны, спрятав ото всех разбитое колено, заправил койку и увидел, что в проходе спальни стоит Светлана Андреевна.

– Доброе утро, – поздоровался Цыган с воспитательницей.

– Доброе. Где ты был сегодня ночью? – огорошила она вопросом.

– Как где? – наигранно удивился парень. – Здесь. Спал.

– Не ври!!! Я заходила в семь часов, тебя не было. И дружков твоих не было, алкоголиков.

– Я утром в туалет ходил, живот что-то прихватило. – Живот, значит?

– Ну да. Яблоко грязное съел, не помыл, вот и расхандрился. А что случилось?

– А то ты не знаешь! Сам же участвовал!

– Не знаю. Я спал ночью. Зачем вы на меня наговариваете?

– Потому что беспредел устраиваете! Пьёте, дебоширите, ругаетесь матом. Что хорошего в этом!.. В общем, за завтраком всё узнаешь. – Она махнула рукой. – Хотя тебе и так всё известно.

Когда воспитательница ушла, Цыган подышал в ладошку и, не почуяв запаха перегара, в несчётный раз поблагодарил уникальный организм, позволяющий творить чудеса в абсолютно разных ситуациях.

За завтраком Светлана Андреевна и присоединившийся к ней директор Степан Тимофеевич, пожертвовавший выходным ради уникального случая, прочитали воспитанникам лекцию о вреде пьянства и курения, поимённо назвали всех участников вечерне-ночного мероприятия и сообщили, что виновные приговорены к двум дням изолятора. О Цыгане никто и словом не обмолвился. Цыган сидел и в ус не дул, понимая, что чудом не оступился.

Вечером он, как и полагается, навестил друзей. Те ругались и винили во всём случившимся его, но парень с шоколадной кожей сочувственно смеялся, считая обвинения нелепыми и несущественными.

– Морда цыганская! Как ты умудрился удрать? – удивлялся Пашка из изолятора. – В столярке даже окон нет!

– В самой столярке нет, а на чердаке есть. Вот оттуда я и драпанул.

– А нас чего не растолкал? Вместе бы сбежали. – Я толкал.

– И чего?

– А ничего! Мычите, храпите, стонете, а вставать и не думаете! Я что, корячиться должен и по очереди вас на чердак таскать?

– Мог бы и так, – обиделся Рим. – Мы тебе не чужие.

– Времени не было, браточки. Сам еле ноги унёс. Так что без обид… Я тут вам поесть организовал, с поварихой договорился.

Цыган просунул под дверь пакет с едой и бутылку с компотом, попрощался и уставшей походкой пошёл на уроки.

* * *

– Значит, решил, да? – Степан Тимофеевич сидел напротив и смотрел также заинтересованно, как и в день их знакомства. – Может, передумаешь? Здесь всё-таки твои друзья, твой дом. Там ты будешь чужаком.

Лёлик минуту колебался. Ему вспомнилось его детство, отдельные интересные моменты: счастливые и грустные, радостные и печальные.

– Решил, – ответил он директору. – Не могу отказаться от мечты. Лёлик помнил себя с трёхлетнего возраста. Когда его, кричащего во всю глотку, мать несла в детский садик, удобно устроив под мышкой, а потом он плакал, стоя у ног нянечки и провожая мамку. Помнил, когда пошёл в школу, где проучился на отлично до пятого класса. Потом в семье произошла катастрофа, и учёба переместилась на задний план. Зимой отец, мать и дядька возвращались со свадьбы родственников и на скользкой дороге перевернулись. Из всех троих выжил только дядька, успевший выпрыгнуть из машины в сугроб. Маму и папу собирали по частям.

С непонятной тоской смотрел маленький Лёлька на покрытые бархатом гробы родителей и не понимал, как такое могло произойти. Снег сыпал на каменное лицо подростка, а внутри бушевали злость и жажда мести. Он оглядывал с ног до головы живого и невредимого дядьку и поклялся отомстить ему за безразличие.

После похорон Лёлика определили в детский дом. Ни дядька, ни многочисленные родственники не изъявили желания взять паренька на воспитание, и прилежный и воспитанный мальчик попал в жестокий и коварный мир приюта. Жизнь в детском доме оказалась сущим адом. Каждодневно Лёлику приходилось драться и отстаивать свою честь в многочисленных попытках сломать новенького, и Лёля, делая выбор между спортом и учёбой, предпочёл второму первое. Целыми днями он бегал, подтягивался на турнике, ходил руками по брусьям и поднимал тяжёлые гантели, а вечером принимал вызов и дрался, вымещая копившуюся злость на одноклассниках. Через месяц, когда Лёлик окреп и набрал потрясающую физическую форму, поборов всех противников и став лидером среди детдомовцев, драки по вечерам прекратились навсегда. Парень снова задумался о мести и попросил новых друзей достать ему гранату.

В один из хмурых пасмурных дней парень по прозвищу Лось принёс ему тяжёлый предмет, завёрнутый в тряпочную сумку-авоську и перевязанный жгутом, и сообщил, что ночью можно бежать.

– Мы с пацанами знаем место под забором. – Он заискивающе подмигнул Лёлику. – Там земля рыхлая, за пять минут подкоп организуем. Собирай шмотки, встречаемся в полночь у дворницкой.

– Добро, – кивнул Лёлик.

– Не опаздывай.

– Не переживай.

В ту же ночь Лёлик бежал. Город он знал хорошо и к утру дворами добрался до дядькиного дома. Дядька жил в одноэтажном коттедже с баней и летней кухней и успел обзавестись новенькой «Ладой» двенадцатой модели. Её-то парень и выбрал в качестве мишени.

Легко махнув через невысокую изгородь, Лёлик заполз под машину, скотчем прилепил гранату марки «ф-1» к выхлопной трубе, к чеке привязал тонкую, но крепкую леску, а саму леску приспособил к стойке забора. Стараясь быть незамеченным, парень выбрался обратно, перешёл дорогу и спрятался в кустах.

Часа два ничего не происходило. А потом Лёлик увидел дядьку. Ничуть не изменившийся, он уверенной походкой подошёл к машине, сел, завёл двигатель, выбрался наружу, давая автомобилю прогреться, походил вокруг, пиная колёса. Лёля же не стал дожидаться переломного момента и побежал по дороге.

Через минуту раздался взрыв…

Всё это пролетело в памяти Лёлика за какое-то мгновенье. Хлопнув глазами, паренёк стряхнул с себя наваждение и поднял взгляд на директора.

– Лёш, я связался с Москвой и рассказал им про тебя. Про успехи, про стремление к поставленной цели. – Степан Тимофеевич невольно улыбнулся. – Про спортивные достижения. Надо признать, они думали недолго – три дня. Сегодня прислали документы на перевод, завтра ты отправляешься в военное училище. Я отвезу тебя на машине.

– Уже завтра? – удивился Лёля. – Неожиданно так.

– Я дал тебе время на размышление, ты выбрал переход. Удерживать воспитанников насильно я не привык.

– Спасибо, Степан Тимофеевич. Пойду собираться.

– Давай. Ничего не забудь, смотри.

Последнюю ночь Лёлика друзья провели вместе. Сидели на кроватях в тёмной спальне, пили баночное пиво, ели сушёные кальмары и сухарики и шёпотом разговаривали, вспоминая совместные приключения: как убегали от милиции, как попали в засаду к врагам и дрались против пятерых взрослых парней, как купались летом на Пироговском водохранилище. Лёлик возбуждённо улыбался, понимая, что увидится с ребятами он только в следующем году, да и не факт, что увидится. Поэтому он внимал каждому слову говорившего, запоминал лица, чтобы однажды, встретив на улице возмужавшего юношу, признать в нём Пашку, Рима или Цыгана, сгрести друга в крепкие объятия, завалиться в ближайшее кафе, выпить по стопочке водки и поговорить по душам.

Как наступило утро, Лёля и не заметил. Над крышами домов появился оранжевый полукруг, окаймлённый красным, не спеша выплыл на небо и намекнул, что посиделки пора заканчивать. До подъёма оставалось полчаса.

Стараясь не шуметь, друзья оделись, умылись, покурили в туалете и одними из первых успели к завтраку.

– Ну что, Лёха. – Цыган поставил перед другом дымящуюся тарелку молочной лапши. – Заправься на дорожку скудной детдомовской едой, а то вдруг в училище кормить плохо будут. Хотя бы воспоминания останутся. Расскажешь новым друзьям, какую лапшичку в Пирогово ел.

– А то, – не сдержал улыбки Лёлик. – Конечно, расскажу. Пусть позавидуют, черти полосатые!

Когда с завтраком было покончено, к Лёлику подошла Светлана Андреевна и велела получить в гардеробе выходное белье и ждать на улице директора.

– Степан Тимофеевич попал в пробку, – пояснила она. – Через час приедет. Можете пока попрощаться.

Поблагодарив воспитательницу, друзья отправились в гардеробную, где Лёлика одели в новые штаны и рубашку, выдали выпускное пальто и меховую шапку с логотипом детского дома и попросили расписаться в ведомости. Лёлик, черкнув в тетрадке, закинул сумку на плечо и позвал ребят на выход.

На улице крупными хлопьями падал снег. Слабенький морозец щекотал щеки, а яркое солнце слепило глаза.

– Вот это погодка, – восхитился Пашка. – Аж расставаться грустно.

– Расставаться всегда грустно, – согласился Рим. – Но сегодня ещё грустнее.

– Как ты мог нас покинуть! – Пашка театрально упал на колени и убрал с лица несуществующую слезу. – Пиши, звони, не забывай! Тебя мы, наверное, не скоро увидим.

– Это точно, – ответил Леля. – С отпусками в училище строго. Летом военные сборы, строевая. Каникулы зимой, на Новый год.

– Выкурим трубку мира. – Цыган достал свою фирменную чёрную трубочку и набил её табаком.

Горький аромат прощания заклубился в воздухе. Друзья по очереди затянулись дымом и вернули трубку Цыгану.

– Как устроишься, черкани письмецо. Адрес ты знаешь, – сказал Рим.

У ворот показалась фигура Степана Тимофеевича. Заметив переселенца, он махнул рукой, призывая Лёлика к себе.

– Равняйсь! – крикнул Лёля, имитируя командира. – Смирно! Ребята вытянули руки по швам.

– Вольно!!!

Обнявшись, друзья расстались. Цыган, сделав последнюю затяжку, принялся вычищать трубку. Пашка и Рим смотрели вслед уходящему Лёле.

– Я удивляюсь, как директор мог отпустить этого засранца. Разлучил нашу команду.

– Ничего ты не понимаешь, Пашка. Лёлик уходит не куда-нибудь, а в военное училище. Там он станет дисциплинированным кадетом, наберётся мозгов и крепко встанет на ноги. Ему это нужно.

– А мы?

– А мы останемся здесь. Лелик ушёл, а когда-нибудь и мы уйдём. Пока некуда.

– Н-да, – многозначительно промычал Пашка.

Первый снег выманил во двор всех воспитанников. Они высыпали на улицу шумящей гурьбой, разделились на две команды – старшую и младшую группы и начали обстреливаться снежками. Военные действия велись активно, с планами, командирами и возведёнными крепостями, и старшие, несколько раз выдвигавшиеся в атаку, были вынуждены отступить. Малыши оборонялись грамотно, на нападение отвечали градом снежков и сдаваться не собирались.

Неожиданно бой прекратился, и обе команды залились хохотом. Под овации воюющих сторон с левого фланга наступала команда учителей – десять отборных элитных бойцов во главе с генералом Степаном Тимофеевичем. Старшие и младшие, переглянувшись, объединились в одну армию, бросились в бой, и через минуту под смех и улюлюканье воспитанников учителя с позором скрылись в здании. Победителями признали ученики.

– Фу, – вздохнул Цыган, снимая шапку и вытирая пот со лба. – Тысячу лет в войну не играл. Здорово. Ух, устал, как собака.

Друзья расселись на лавочке.

– Знаете, по чему я больше всего скучаю? – спросил Пашка, когда все устроились.

– По чему?

– По компьютерным играм и по музыкальной программе.

– Программе? – не понял Артур.

– Да. Программа для компьютера, музыку на ней составлять, песни делать, ремиксы.

– Я бы тоже поиграл часок, – согласился с другом Цыган. – Но мечтать не вредно…

Через неделю получили письмо от Лёлика.

«Здорово, браточки!

Выдалась свободная минутка в моём плотном графике, и сразу сел писать вам. Устроился я хорошо, ребята здесь нормальные, не дерутся и не обижают. Живём дружно, не лаемся и не кусаемся. Режим здесь очень строгий. В шесть утра подъём, пробежка, душ, завтрак, с половины девятого до двух уроки, обед, полчаса отдыха, потом на плац – строевая, турник, спарринги, тренажёрный зал, ужин, и без сил валюсь на кровать. А на следующий день всё повторяется заново, то же самое и в выходные, только без утренней пробежки и спаррингов. В первое время тяжело было, а сейчас привык, и нагрузки в радость стали. Вчера выдали зимнюю форму, потому что скоро какой-то начальник приедет с проверкой, стрелять поедем. Сегодня, кстати, тоже стреляли, я два рожка выпустил, и все в цель. Кормят здорово, не баландой какой-нибудь, а мясом и рыбой, кашу обязательно дают. Я три килограмма уже набрал, и ещё, мне кажется, наберу. Советую и вам в военное переходить или после детдома поступать. Жить здесь можно, причём неплохо так жить. В России военным проще устроиться, да и девушки парней в форме больше любят. Особенно таких, как я. Ладно, это я ещё скромничаю. Удачи вам, браточки. Побегу, зовут строиться, времени не осталось. Скучаю по вам. Лёлик».

К письму прилагалась фотография. На ней был изображён Лёля в парадной форме, стоящий на Красной площади и улыбающийся во все тридцать два белоснежных зуба.

– Ого! – воскликнул Цыган, схватив фото со стола. – Вот это наш Лёха харю отъел! В кадр не помещается, ей-богу!

– Солидная физиономия, – подтвердил Пашка. – Через годик не узнаем парня. Вымахает дылда метра под два.

После чтения все вместе писали ответ – коллективное письмо, в котором рассказали о своих печалях и радостях. Запечатанный конверт отнесли дворнику и за скромное вознаграждение в пару сигарет попросили его бросить послание в ближайший почтовый ящик. Дворник, скромно приняв две штучки «Оптимы», пообещал на следующее утро доставить.

* * *

Пашкина история жизни напоминала шаблон, который можно было приложить ко многим российским семьям девяностых. Отец – алкоголик, мать – проститутка, работающая в городских джунглях. Сам Пашка с ранних лет оказался на улице. Бродяжничал, воровал, жил в подвалах, на чердаках и вокзалах, зимой – в котельной, подпаивая самогоном сторожа-пьяницу. Ища счастье, скитался по городам России, но Русь-матушка не баловала своего сына: в Магнитогорске маленького Павлика избила малолетняя банда, и он чудом успел вырваться и запрыгнуть в поезд, в Челябинске паренёк нарвался на бандита в милицейской форме и очнулся только в больнице с проломленной головой и лиловым фонарём, заменяющем левый глаз. Провалявшись неделю на больничной койке, он понял, что рано или поздно его отправят в детский дом, и, не теряя времени, ближайшей ночью совершил побег.

В Челябинске Пашка выдержал три дня. Поделённый на районы город контролировался взрослыми парнями, и прибиться к кому-либо Пашке не удалось. Взрослые не видели в чужаке никаких перспектив. Отказавшись от дальнейших поисков, горе-путешественник не стал ломать голову и решил двигать домой.

Почти месяц Пашка добирался до Москвы. Ехал с дальнобойщиками, шёл пешком, день или два работал в дорожных кафе, где его кормили и поили, и где изредка удавалось переночевать, прятался в багажном отделении рейсового автобуса, завернувшись в чужие сумки и баулы, зайцем путешествовал на поездах и электричках и поздней осенью прибыл на родной и незабываемый Казанский вокзал.

Дома ему не обрадовались, но и не выгнали. Пашка молчком проследовал в детскую комнату, поздоровался с сестрами и младшим братом и без сил рухнул на кровать. Разбудили его вечером. Поддатый отец, икая и дыша перегаром, уселся рядом и сказал, что выгонит, если сын не будет приносить «гостинец». Под гостинцем он имел ввиду бутылку. Пашка отказываться не стал, поднялся, ополоснул лицо холодной водой, натянул на ноги истрёпанные башмаки и без разговоров добыл пол-литра спирта.

– Вот и молодец, – осклабился радостно отец. – С сегодняшнего дня пол-литра – арендная плата за жильё. Договорились?

– Договорились, – ответил Пашка.

Так продолжалось до весны. Ранним утром паренёк уходил на улицу, а возвращался ближе к полуночи, ставил на стол спирт и ложился спать, а на кухне начиналось веселье, и отцовские дружки затягивали блатные песни. В апреле же очередная вечеринка закончилась поножовщиной: отец, приревновав мать к другу, схватил со стола нож и в пьяной агонии порезал и жену, и приятеля. Эксперты насчитали двадцать ран у обоих, и родитель Павлика получил пятнадцать лет колонии строгого режима. Пашку отдали на попечение бабки.

Бабка была немолодая, с редкими седыми волосами, глухая на одно ухо и хромая на одну ногу. Бабка, как и многочисленные родственники, всю сознательную жизнь пила. Пила всё: водку, самогон, вино, пиво, эликсиры, боярышник, одеколон. Всё, что содержало спирт, бабуля потребляла в немереном количестве. Стабильно, раз в месяц Пашка вызывал по телефону скорую помощь, и врачи вытаскивали бабку с того света. Отлежавшись в реанимации, старушка клятвенно обещала завязать с алкоголем, но уже вечером снова заливалась под горлышко.

Однако ничто не вечно под луной. Попробовав в аптечном супермаркете спирта, бабуля нашла его употребляемым и принесла домой, нарезала сала, маринованного огурца и с гордым видом уселась за стол, а утром Пашка обнаружил пустую бутылку, почти нетронутую закуску и окоченевшую бабку с засохшей пеной у рта.

Так паренёк снова остался один. В детдом идти не хотелось, и Пашка решил вернуться к истокам – на улицу. Туда, откуда начинал свой жизненный путь. Туда, куда тянет большинство детей, у которых нет нормальных родителей. Оставив дверь открытой, чтобы соседи смогли обнаружить покойника, Пашка, одевшись теплее, ступил на путь бродяги.

Но улица на этот раз помогла «любимцу». Прижившись в дискоклубе «Радуга», Пашка помогал по хозяйству, убирал танцпол и подрабатывал официантом, а директор взамен позволял ночевать в душной подсобке и два раза в день питаться в столовой. В один из весенних вечеров, разгружая дорогостоящую аппаратуру, паренёк встретил человека, перевернувшего скучную и однообразную Пашкину жизнь с ног на голову. Наблюдая, как Паша аккуратно общается с колонками, местный знаменитый ди-джей, похвалил парня за ответственность и поинтересовался, любит ли он музыку.

– Люблю? – недоумённо захлопал глазами Пашка.

– А какую именно любишь?

– Хорошую.

Ди-джей рассмеялся, не ожидав достойного ответа, и показал парню большой палец.

– Молоток, дружище! Утёр нос старому вояке! Ты вот что… Как перетаскаешь всё, зайди ко мне. Включу тебе хорошую музыку, послушаешь. Там увидишь, на двери табличка будет – «Монарх».

Когда Пашка закончил с разгрузкой и перекурил, то решил-таки зайти к ди-джею. Дверь с табличкой «Монарх» оказалась последней, и парень, постучавшись, заглянул внутрь.

Комната, заваленная дисками, плакатами, микрофонами, всевозможными наградами представляла собой зрелище, достойное внимания, и Пашка изумлённо раскрыл рот, заметив на стенах фотографии знаменитостей.

– Да-а, – протянул он. – Нехилая коллекция.

– Нравится?

– Я бы сказал неплохо.

– Это я за десять лет своей карьеры насобирал. Музыканты приезжают, что-нибудь подарят, что-нибудь забудут, что-то я сам выпрашивал, что-то обменивал. Так и накопилось постепенно.

– А вы и сам музыку пишете?

– Пишу, когда настроение есть. Но в основном в стол, для себя, не для широкой публики… Ты проходи, чего в дверях встал, я не кусаюсь.

– А что не так в песнях? – спросил Пашка, усаживаясь на свободный стул. – Плохие? Или личные?

– Да нет, – махнул рукой Монарх. – В том-то и дело, что личного там практически ничего и нет. Мои да мои, – чего там? Дело в другом. Недоработанные они какие-то… Не хватает в них харизмы, изюминки нет. Понимаешь? Возьми диск, послушай. Может, что подскажешь.

– Не на чём мне слушать. Сейчас поставьте.

– Не вопрос. – Ди-джей отодвинул ящик стола, порылся в его содержимом, вытащил разноцветный диск и поставил его в центр.

Раздались раскаты грома, закапали капли дождя, и музыка полилась. Пашка внимательно слушал и отмечал про себя составляющие: ударные есть, басы есть, мелодия приятная.

– Понял! – Его внезапно осенило. – Я понял, чего не хватает! Саксофон нужен!

Монарх задумался и сконцентрировался на внедрении сакса в песню.

– А что, дружище. Давай-ка попробуем. Чем чёрт не шутит. Доставай! Он на третьей полке.

Пашка забрался наверх по полкам и осторожно снял пыльную коробку с саксофоном.

– А вы играть умеете?

– Обижаешь! – нахохлился ди-джей. – Пять лет в музыкальную школу отходил. – Забрав у парня инструмент, он стал возиться с проводами: переключать и подсоединять новые. – Ну, слушай. Поехали.

Снова зазвучала знакомая песня, но теперь в нужных местах Монарх играл на саксофоне. Получалось здорово.

– Теперь послушаем, что вышло, – сказал ди-джей, когда закончил. Прослушали.

– Дружище, что скажешь?

– Классно, – откликнулся Пашка. – То, что доктор прописал. До этого средненько было, а теперь настоящий хит.

– Чёрт! И как я сам не догадался! – Монарх недовольно покачал головой. – Десять лет за пультом, двадцать музыкой занимаюсь, а мозгов не хватило. Ну ладно. А ты, я смотрю, парнишка способный. Как звать-то тебя?

– Пашка.

– Пашка! Пашка утёр нос Монарху! Кому рассказать – не поверят, – засмеялся он.

– Ничего я не утирал. Просто помог, и всё.

– Правильно. Скромность – сестра таланта. Ну что, Пашка, придумал с саксофоном, теперь помоги и с названием. Хорошей песне нужно имя.

– Здесь и думать нечего! – весело ответил парень. – Проще простого! Гром гремит? Гремит. Дождь капает? Капает. Предлагаю назвать песню «Плач дождя».

– Что ж, дружище. Выбор твой поддерживаю и предлагаю помогать мне дальше. Как тебе идея альбома? Что скажешь? Будешь учиться у ди-джея Монарха?

– Буду, – не задумываясь согласился Пашка.

– Вот и отлично. А для начала тебе нужно сменить имя. А то представь: выступает ди-джей Пашка. Фу, коряво как-то. Не пойдёт.

– А что, если Патрон?

– Патрон? – Монарх почесал в затылке. – Патрон, пожалуй, звучит. Добро.

С той поры Пашка Патрон каждый день проводил с Монархом. Они горячо спорили о любой музыкальной мелочи, но работа над созданием альбома кипела и продвигалась в нужном направлении. А скоро Пашка освоил ноты, несколько программ и помогал ди-джею придумывать мелодии. Вместе они довели до ума «Плач дождя», записали «Танцевальную», «Транс», «Гипноз», «Карнавал в Рио-де-Жанейро» и ещё десять песен, которые и составили дебютный сольник ди-джея Монарха. Права на альбом выкупила известная продюсерская компания, обещающая в ближайшие месяцы заняться его раскруткой.

По этому поводу Монарх собрал друзей, закатив в «Радуге» шикарную вечеринку, и весь вечер простоял за пультом, отыграв без запинки всю концертную программу.

Позже, когда они остались с Пашкой вдвоём, ди-джей поблагодарил напарника за поддержку и попросил помочь с названием.

– Альбом утвердили, – пояснил он. – Через неделю запускают в производство. Осталось только имя.

– «Первый альбом», – с ходу предложил Пашка.

– Нет. Надо что-нибудь такое, чтобы глаз цепляло. Чтобы покупатель сразу взял.

– «Монархия»!

– Мания величия. Не подходит.

– «Дыхание жизни», – выдвинул парень третью версию.

– О-о-о, вот это здорово звучит. Пожалуй, голову ломать больше не стоит. Остановимся на этом.

Однако на этом не остановились. Вышедший альбом по достоинству оценили критики, он пришёлся по вкусу слушателям и фанатам клубной музыки, отдельные треки гоняли по радио и на дискотеках, а сам Монарх работал на максимуме: записывал ремиксы известных композиций, выступал с концертами по клубам и жаждал взобраться на вершину. Конкуренты, почувствовавшие, что среди них появилась яркая личность, дружно начали поливать Монарха грязью, а «Плач дождя» тем не менее постепенно двигался к вершине.

Однако насладиться лучами славы Монарху было не суждено. Возвращаясь с позднего концерта домой, ди-джей получил семь выстрелов в спину и умер, так и не дождавшись приезда скорой помощи. Хоронили с шиком: здесь конкуренты не поскупились и выступали с помпезными речами, восхваляя музыканта и коллегу по цеху. Пашка, смотря на их ухмыляющиеся лица, понимал, что под масками скрываются лишь зависть и жажда денег.

После ухода Монарха Паша вновь стал никому не нужным. Он уныло брёл по серому проспекту, затягивался сигаретой и не знал, что ждёт его впереди…

* * *

Жизнь Цыгана проходила сумбурно. Постоянные переезды с места на место, бродяжничество и побирательство закалили его душу, сделали скрытной от любых чужаков, встречающихся на пути.

С ранних лет Цыган путешествовал со своим табором по России, повидал много городов и сёл, с детства научился играть на гитаре, и именно она стала постоянным спутником маленького кучерявого паренька. Особенно виртуозно удавалась Цыгану одна песня, которую он увидел в старом советском фильме «Неуловимые мстители» в исполнении персонажа Яшки. С той поры она прочно вошла в репертуар, и паренёк часто пел её на вокзалах громким приятным голосом:

Спрячь за высоким забором девчонку,

Выкраду вместе с забором.

Незачем ей оставаться с тобою,

Лучше останется с вором.

Пел он и в ресторанах, и в кабаках, и в подпольных казино, где паренька с шоколадным цветом кожи щедро кормили, поили соком, а иногда и пивом, и частенько просили исполнить на бис. Цыган не отказывался, брал в руки гитару и, пританцовывая, веселил людей.

Но петь спокойно не получилось. Обосновавшись на вокзале, парень около недели зарабатывал для табора деньги, а потом появились бритые крутые ребята в кожаных куртках и потребовали дань. Цыган платить отказался, получил кулаком по лицу, а затем его принялись обрабатывать по рёбрам мощными сапогами-берцами, и очнулся парень уже в больнице.

Рядом, словно охранник, на табурете сидел их барон.

– Ты молодец, что отказался платить, – сказал он. – Никто и никогда не смеет обирать наш народ, мы не заслуживаем этого. Я честно зарабатываю, и мой табор честно зарабатывает. Если кто-то думает, что может вот так приходить и обижать моего человека, то он глубоко ошибается. Я этого не позволю. Выздоравливай, брат, а этих уродов я найду, будь спокоен.

И их нашли. Дня через два-три с пробитыми головами и неестественно вывернутыми руками и ногами. Прокуратура, взявшаяся расследовать кровавое преступление, вцепилась в табор железной хваткой, и барон принял решение покинуть насиженное место. Тётка, пришедшая к Цыгану, передала парню волю руководителя.

– Пойми, Цыганок, нам надо уйти, – объяснила она. – Менты терзают нас из-за убийства, и кого-нибудь точно посадят. Оставаться в городе стало опасно, поэтому будем перебираться. Тебя выпишут через две недели, но я уверена, ты нас найдёшь. Двигайся на север, и однажды встретимся. Давай, пора.

Она удалилась. Цыган остался один. Тогда он ещё не знал, что больше никогда не увидит своего табора.

Выйдя из больницы, парень огляделся по сторонам, не понимая, где юг и где север, обречённо вздохнул и занялся поисками жилища. Пошатавшись дней пять по улице, он примкнул к двум малолетним домушникам, лазающим в чужие квартиры через форточки и балконы, завёл с ними дружбу, обзавёлся углом в частном заброшенном доме и перестал думать о том, чтобы догнать табор. С новыми друзьями Цыган веселился на славу: пил литрами пиво и водку, курил марихуану и крек, грабил и воровал, танцевал на ночных дискотеках, зажигая с симпатичными девчонками, нарывался на их парней и дрался до самозабвения, стачивая кулаки о чужие лица и накапливая врагов десятками. В один из таких вечеров они повздорили с тремя парнями, и дело, как обычно, переросло в драку. Драка закончилась плачевно: домушники скончались в карете скорой помощи, а бессознательного Цыгана привезли в реанимацию с тремя ножевыми ранениями.

Сутки под капельницами, клиническая смерть, – судьба играла с парнем в одну ей известную игру, но оказалась благосклонна. Ранним солнечным утром Цыган открыл глаза, увидел перед собой прыщавое лицо медсестры, попытался поздороваться, но закашлялся и сплюнул кровью.

– Спокойно, мальчик. – Она погладила его по плечу. – Лежи смирно и не делай резких движений. Тебе нельзя сейчас дёргаться. Спи, набегаешься ещё.

Цыган, сглотнув горький комок, отдающий металлическим привкусом, кивнул и задремал.

Скоро его перевели в обычную палату. Потихоньку он начал ходить, держась за стеночку и качаясь из стороны в сторону, раны заживали и затягивались коркой, и сам собой поднялся вопрос о дальнейшем распределении молодого цыганёнка.

Однажды, когда Цыган лежал в процедурном кабинете, принимая через вену лекарство, в комнату вошли двое в милицейской форме, сопровождаемые доктором, и парень нутром почуял неладное.

Люди в форме по-хозяйски взяли стулья, сели около него и стали спрашивать о случившемся. Цыган мялся и отнекивался, мечтая, чтобы следователи ушли и оставили в покое, однако те никуда не торопились. Записывали показания, цеплялись, стараясь выудить из парня нужную информацию, но Цыганок держался стойко, пока не попался на удочку.

– А родственники у тебя есть? – неожиданно спросил один из гостей.

– Есть. Но они уехали, – ответил парень, не подозревая, что его слова окажутся роковыми и вынесут приговор.

– Значит, уехали, да?

На этот раз Цыган промолчал, не понимая, почему так ехидно улыбаются эти двое.

В день выписки всё выяснилось. Получая на руки документы, парень снова столкнулся со старыми знакомыми.

– Одевайся. Ты определён в детский дом, – сказали они тоном, не терпящим нареканий. – Мы доставим тебя.

– Но у меня же есть родня, – запротестовал Цыган. – Дядя и тётя! Зачем в детдом? Не надо!

– Когда они приедут за тобой, тогда тебя и отпустят. Пока поживёшь в приюте.

– Вы врёте. – По щекам Цыгана потекли слёзы. – Они далеко отсюда и даже не знают, что я попал в приют. Они не придут. Никогда…

* * *

У Рима всё всегда было в порядке. Родители заведовали мясоконсервным комбинатом, который работал на полную мощность и кормил едва ли не всю Россию. Холодильник ломился от еды и заморских деликатесов, шикарный евроремонт дополняли дорогостоящая аппаратура и последние новинки, а любимый сын всегда получал в подарок игровые приставки, компьютеры и ноутбуки.

В редкие вечера, когда отец бывал дома, а в основном он мотался по командировкам и заключал договора, семья собиралась за столом, и пока все ужинали, глава семьи наставлял сына на истинный путь:

– Пойми, сын. Мужик должен пахать с утра и до вечера, а если и надо, то круглосуточно, чтобы его семья ни в чём не нуждалась. Вот ты нуждаешься в чём-нибудь? Нет. Значит, я всё делаю правильно. В доме есть пища, уют, тепло. Это хорошо, но надо стремиться к большему: сделать так, чтобы стало не просто хорошо, а великолепно. Понимаешь меня?

Рим деликатно кивал, жуя вкусный ужин, хотя иногда мудрёные высказывания отца не доходили до него, но расстраивать родителя не хотелось. Единственное, что усвоилось крепко-накрепко: ничего нельзя забирать из дома. Приносить пожалуйста, а забирать ни-ни.

Рим и приносил. Целыми днями после уроков пропадал на свалках, в пунктах металлолома, разыскивая и меняя на деньги запчасти, дабы смастерить себе автомобиль.

Отец не противился странному увлечению сына. Не мусор ведь домой приносит. А потом пошёл ещё дальше: разрешил таскать железки в гараж. За три летних месяца Рим насобирал целую кучу различных деталей, а осень и зиму посвятил теории: читал об устройстве двигателя, чертил в тетради свои детали и пытался подогнать с чертежа на практике. Весенние дни паренёк проторчал в гараже: собирал, разрабатывал, соединял, и к концу мая двигатель был готов. Рим, волнуясь, попробовал его завести и радостно закричал, когда аппарат встрепенулся и заработал, издавая ровный урчащий рокот.

Отец обрадовался первому изобретению сына. Риму стукнуло всего десять, а он уже пробивал дорогу в конструкторы.

– Дерзай, сын! – подбадривал он младшего. – Продолжай в том же духе.

И Рим не сдавался. Бился с чертежами, доводил до ума двигатель, стараясь выжать из него максимум, и в самый разгар купального сезона подошёл к отцу и протянул бумаги.

– Пап, теперь мне нужна твоя помощь. Ты говорил, что у тебя есть знакомый на металлургическом заводе, и он сможет выполнить любой заказ. Я понимаю, что это накладно и сильно ударит по карману, но знаю, что ты не откажешь.

– Я постараюсь, – ответил отец, мысленно прощаясь с отпуском в следующем году.

Шесть месяцев ждал Рим свой кузов. И эти шесть месяцев он не бездельничал: по капле собирал шасси, искал в журналах технические новинки, подрабатывал в автосервисе, а на заработанные деньги приобрёл низкопрофильную резину и спортивные литые диски. В семье удивлялись трудоспособности и необычным увлечениям сына, но никто в дела младшего не лез и с советами не совался. Рим успевал прекрасно сам.

С первыми снегами погнали подготовленное шасси на сварку. Рим сам руководил процессом, и многие рабочие удивлялись маленькому самородку, знающему все тонкости сложного дела. Отец, скромно стоящий в сторонке, улыбался, глядя, как серьёзен его наследник.

Последний год Рим ставил автомобиль на ноги. Возился с проводами, музыкой, сигнализацией, присоединял кожаные сиденья, автоматическую коробку передач, кондиционер.

Наконец трёхлетний труд гения-подростка был готов. Купе цвета серебристый металлик манило сесть за руль, и Рим не удержался. Уселся в кресло, погладил рулевую колонку, повернул ключ зажигания, несколько минут слушал звук мотора, а потом уверенно дал задний ход и выехал из гаража. Намотав пару километров по полям, он остался доволен творением и поставил автомобиль на место.

Вечером в торжественной обстановке Рим вручил отцу ключи и предложил прокатиться. Спустя несколько минут они мчались по сумеречному городу, гордились, замечая изумлённые взгляды прохожих и водителей, изучающих необычную машину.

– Ага, им нравится! – веселился конструктор. – Привыкли к тазикам, а тут что-то новое! Вот так-то!

Всё шло великолепно. Отец понимал, что из сына вырастает технический гуру, и во всём старался ему помочь. Однако человек предполагает, а Бог располагает. Мечтам не суждено было сбыться. Отца подставили с деньгами, и он задолжал государству круглую сумму.

– Я уеду, – сказал он, спешно бросая вещи в чемодан. – Мне нужно года два, пока всё не утихнет. Я вернусь и найду хорошего адвоката.

Обняв Рима и жену, отец ушёл. На следующий день его тело нашли недалеко от аэропорта.

После смерти отца Рим избаловался: начал курить, распивать с друзьями домашние запасы коньяка и вин, баловаться травкой. Мать пыталась воздействовать на сорванца, лупила ремнём, пробовала ласку и внушение, но попавший в переходный возраст сын не слушался, и она от греха подальше определила его в детский дом, откуда Рим сбежал в первый же день, предпочтя уличную свободу и неприкосновенность.

* * *

Они оказались вчетвером неожиданно. На вокзале красные устроили облаву, и ребята, убегая от погони, спрятались в мусорном контейнере.

– Стоять! Семёнов, огрей его дубиной! Того, того, в сапогах! – слышались вокруг крики людей в погонах. Один из них вопил где-то поблизости, они даже слышали его сиплое прокуренное дыхание. Все сидели не шелохнувшись, боясь выдать себя малейшим шорохом, но никто в бак заглянуть так и не догадался. Шум постепенно затих, виновных и невиновных увезли в отделение. Ребята облегченно вздохнули, слушая звук удаляющихся сирен.

– Фу. – Лёлик смахнул пот с лица. – Я думал хана мне, загребут. Со всех сторон обложили, черти краснопёрые!

Они осмотрелись вокруг и один за другим вылезли наружу. Поглядели на чумазые лица и испачканную одежду, и Пашка предложил скинуться и сходить в баню. Никто не отказался.

После бани выпили пива и разговорились. Рассказали о жизни, поделились воспоминаниями и пришли к общему выводу, что одному на вокзале каши не сваришь.

– Нынче шайки по три-четыре человека процветают, – поделился мнением Цыган. – Стоишь один, деньги зарабатываешь, набегут стаей, как шакалы, кепку сорвут, на гитаре струны порвут. Поэтому нужно сплотиться и дела вместе делать, объединиться, так сказать в группу.

Здесь тоже никто спорить не стал. Закивали оживлённо головами, хлопнули по кружке за добрые начинания и пообещали никогда не расставаться.

С той поры друзья жили, словно четыре брата. Переносили невзгоды, выбирались из передряг и поставили на конвейер криминальные дела. Первую кражу бравая бригада совершила из магазина аудиоаппаратуры. Ребята срезали сигнализацию, связали охранника и быстренько покидали технику в мешки. Работали аккуратно, в перчатках, без шума, следов и ненужных свидетелей. Награбленное свезли на радиорынок, в народе прозванный Горбушкой, продали в полцены спекулянтам, а кое-что оставили себе: новые плееры, телефоны.

В ту ночь пиво и водка лились рекой. Друзья веселились по полной программе, обмывая удачное начало.

– Признаться, братва, если бы были деньги, я бы никогда не пошёл воровать, – сказал Цыган, разоткровенничавшись. – Но они с неба не падают, поэтому приходиться идти наперекор закону.

– А ты иди, заработай. В кафе полы подрай или посуду помой, – поспорил с ним Рим. – Деньги получишь, и воровать не надо будет.

– Ха! Остряк. Ты когда-нибудь видел, чтобы цыгане работали?

– Н-е-е-е-т, никогда. Они только попрошайничают и просят позолотить ручку.

– Это точно, – не обиделся на колючую шутку потомок цыганского рода.

– А ну, цыц, устроили балаган, – вмешался Лёлик. – Дело сбацали отлично, капусты срубили. Так что, так держать!

И дальше пошло-поехало. Кражи с витрин, с базарных лотков, у зазевавшихся прохожих, остановившихся снять деньги из банкомата. Друзья разошлись не на шутку, и только последний случай, когда ошиблись сразу все четверо, прервал их блистательную карьеру воров.

Прижившись в детском доме, они старались позабыть своё прошлое, ориентировались на Лёлика, который неожиданно обрёл мечту и нажал на кнопку стоп, навсегда завязав с воровством.

Так хотели и они. И Рим, и Пашка, и даже Цыган.

* * *

– Какие планы на сегодняшний вечер? – спросил Цыган у ребят.

– А что? – насторожились те. – Что-то интересное предложить хочешь?

– Да я просто спрашиваю. Может, у вас планы какие.

– А ну колись, морда цыганская!

– Сначала по сотенке на лапу, потом скажу.

– Бить будем, – «пригрозил» Пашка. – Больно и по почкам. Сразу расколешься.

Но Цыган угроз не испугался, улыбнулся и вытянул ладошку ковшиком.

– Позолотите ручку, всю правду-матку расскажу.

– Жулик, – процедил сквозь зубы Рим, но денежку положил. Тоже самое сделали и остальные. Всем было любопытно, что задумал их ДРУГ.

– Рассказывай, не томи душу!

– Рассказываю. – Цыган спрятал деньги в карман. – Вы знаете, за тем забором находятся девушки, женский корпус.

– Кто ж не знает! Открытие сделал!

– Не перебивай, а то вообще ничего не расскажу. Так вот, за тем забором у нас девушки, и каждый обитатель мужской половины мечтает попасть туда и познакомиться с какой-нибудь симпатичной мадемуазель.

Ребята заулюлюкали.

– Я нашёл, как туда пробраться, не преодолевая забор. – Да ладно! Врёшь!

– Серьёзно нашёл. Но по сотенке я с вас не за это содрал. Вечером всё узнаете. Артур, останься, а вы свободны.

Цыган дождался, когда друзья скрылись за углом, и протянул Артуру список.

– Ты сможешь достать это до вечера?

– Шампанское, шоколад, гитара… Цыган, для пьянки это не серьёзно.

– Это и не пьянка будет. Достанешь?

– Будь спокоен, – заверил его крепыш. Главное, чтоб не зазря. Весь день проходил в томительном ожидании. Уроки, однообразные и скучные, тянулись жвачкой, и никто почти не слушал учителей. Но если детдомовцы делали это по привычке, то Рим, Пашка и Артур просто не могли выкинуть из головы ожидаемый вечер. Цыган же только весело поглядывал в их сторону и таинственно ухмылялся.

Наконец, ученье закончилось. Раздалось любимое воспитанниками детского дома громогласное «Ужин!», и стадо голодных архаровцев мигом оккупировало столовую. Подавали рыбный суп и пюре с куриными котлетами. Желудок молодых ребят принимал пищу с радостью, и лишь друзья не могли сконцентрироваться на еде, предчувствуя что-то особенное.

После ужина все умывались и чистили зубы.

– Достал? – тихо спросил Цыган, подойдя к Артуру.

– Конечно.

– Когда успел? Ты же с нами весь день провёл.

– Тайные агенты, – прошептал Артур.

– И где всё?

– В надёжном месте. Дожидается нас. С твоей стороны всё нормально?

– Обижаешь, товарищ, обижаешь. Чтобы Цыган, да провалился! Не бывает такого.

Когда свет погас, и луна величаво заняла место на небосклоне, с кроватей поднялись четверо. Они оглядели спальню и на цыпочках по одному вышли из комнаты. Бесшумно добрались до выхода и чертыхнулись: дверь оказалась закрыта.

– Чёрт! – выругался Рим. – Что же делать?

– Не беда, – отозвался Артур. – Выйдем через запасной.

К счастью, запасной по традиции держался на обычном крючке, который легко было поддеть снаружи.

Выйдя на улицу, Артур первым делом кинулся к сарайчику и исчез внутри. Через минуту показалась его голова, и он помахал друзьям рукой, давая знак, что всё в порядке.

– Держите! – Артур вручил ребятам три пакета. – А это тебе, Цыган. В руке Цыгана оказалась гитара, и тот от восторга принялся обнимать Артура и благодарить друга на родном языке.

– Сколько уже натикало? Не опаздываем?

– Одиннадцать. Пора шагать.

И они поспешили к пожарной лестнице, которая вела внутрь. На ощупь вошли внутрь.

– Ну и темнотища, – возмутился Пашка. – Хоть глаз выколи.

– А ты что хотел? Чтобы тепло, светло и кофе в постель? – обиделся Цыган. – Сейчас сделаем. Будет и светло, и тепло, но кофе в постель не обещаю.

Он посветил зажигалкой и воспламенил несколько свечек. Остальные только ахнули.

Чердак представлял из себя обустроенную комнату с четырьмя креслами и двумя диванами. Посередине стоял неуклюжий трехногий стол, а в углу притаился маленький шкафчик.

– Нравится? – поинтересовался Цыган.

– Как это сюда попало?

– Без понятия. Здесь всё валялось вокруг. Не знаю, кто затащил. Я только подремонтировал чуть-чуть, да расставил по местам. Это нетяжело, а вот с птичьим помётом пришлось помучиться. – Хозяин зажёг оставшиеся свечи, и ребята увидели на полу какой-то странный агрегат.

– Это что за динозавр?

– Моя гордость – обогреватель. Я его у дворника спёр, когда мы первые дни жить начинали, и здесь спрятал. Думал, толкну кому-нибудь, а он пригодился… Ладно, не стойте без дела, разгружайте пакеты.

Ребята не заставили себя долго ждать. Водрузили на стол пиво, шампанское, шоколад, лёгкую закуску.

– А не запалимся, Цыганок?

– Всё тип-топ, проверено. Наша спальня на втором этаже, этих и пушкой не разбудишь, а воспитатели на первом спят, значит, и по-давно не услышат. Потравимся? – Он предложил ребятам трубку, но все дружно отказались.

Комнату заполнил душистый запах табака. Артур, Рим и Пашка расселись по креслам, закурили сигареты, а Цыган наслаждался ароматом и дымом, щекочущим горло, и мечтал о кресле-качалке.

– Рассказывай, зачем нас сюда привёл? – не выдержал тишины Пашка.

– А вы не догадались ещё?.. Эх, дровишки. Артур, скажи им.

– Чего говорить? И ежу понятно. Отдыхать собрались, пить пиво и шампанское, есть шоколад и думать о будущем при свечах.

Цыган, не сдержавшись, прыснул.

– Правильно говоришь. Но не одним же нам о жизни будущей думать! Для этого нужны девушки, и я позвал на наш вечер четырёх прекрасных дам, которые с минуты на минуту должны подойти, и которых, между прочим, я выбирал для вас сам.

– Как так выбирал?

– Да легко. По фотографиям.

Лица друзей растянулись в удивлении. Никто не ожидал такого сюрприза.

– Ну ты мачо, блин, – сказал Рим. – Признайся, ты и раньше здесь с девчонками зажигал?

– Конечно, никто и не отрицает. Только не с девчонками, а с одной девчонкой.

Тут неожиданно раздался стук в дверь. Однако стучали в дверь напротив, и ребята повскакивали с кресел, почувствовав засаду.

– Спокойно. Свои. – Цыган побежал открывать.

В комнату вошли четыре девушки. Последняя бросилась обнимать Цыганка, и он, обняв её за талию, приподнял в воздух.

– Заходите, девчат, – по-хозяйски пригласил Цыган. – Будьте как дома, устраивайтесь, располагайтесь. Это наши парни: Паша, Артур и Рим. Парни, это девушки: Таня, Юля, Аня и моя Анжела. Знакомьтесь.

Знакомство состоялось. Цыган, словно заправский капитан, пыхтел трубкой, рассказывал смешные истории, анекдоты и играл на гитаре. Девушки пили шампанское и скромно улыбались, а парни после выпитого пива чувствовали себя скованно, много курили и заметно нервничали.

– Я смотрю, общение не складывается, – заметил Цыган. – Один я распинаюсь. Сделаю признание, чтобы всем полегчало. Тане очень нравится Рим, Ане – Артур, а Юлечке – Пашка. Так что разбиваемся по парам и не теряем времени. С меня хватит.

Он знал, что говорит. Девушки и парни составились в пары, и уже через несколько минут робость уступила место интересу и общим темам для разговора. Цыган, довольный собой, подхватил Анжелу на руки, покружил по комнате и усадил в кресло. Сел рядом, взял гитару, и друзья ещё долго слушали его приятный счастливый голос, напевающий известные песни.

Утро встретило ребят бодрыми и радостными. Никому не хотелось расставаться и покидать уютный чердак, прогретый обогревателем и человеческим общением. Артур, арендовавший у Цыгана гитару, играл «Очарована, околдована», приводя всех в трепет от трогающей душу песни.

В шесть утра пришлось расстаться. Убрали со стола бутылки, фантики и огрызки, сложили мусор в пакет и попрощались до следующего раза. Возвращаясь в спальню, парни хлопали Цыгана по плечу, благодарили за отличный вечер, а тот молчал и улыбался.

До подъёма так никто и не заснул. Каждый думал о чём-то своём, вспоминая девушек.

В окно светило декабрьское солнце.

Приближался Новый год. Лица друзей приняли озабоченное выражение: все четверо понимали, что лучший праздник придётся провести без подруг, в обществе мужского населения детского дома.

– Так каждый год, – объяснил ситуацию Артур. – Мы Стёпе несколько раз намекали, чтобы на праздники объединяться с группой девушек, но он ни в какую не уступает. Боится, наверное, что разврат устроим.

– Тут не намекать надо, а в открытую с транспарантами и митингами идти! – не согласился Цыган.

– Брось. Стёпа не идёт навстречу в таких вопросах.

– Да пошёл он! Плевал я на него! Закроюсь на чердаке и устрою себе праздник.

– Это будет не то. На чердаке не потанцуешь, да и вряд ли кто-то станет спать в новогоднюю ночь. Мигом нашу каморку накроют.

– Выходит, остаётся только одно, – заключил Рим.

На том и порешили. Собрались группой и стройными рядами отправились в кабинет директора. Степан Тимофеевич, внимательно выслушав делегатов, посмотрел на них и не заметил подвоха. Улыбнувшись и разрядив обстановку, он сказал:

– Посмотрим на ваше поведение. Подтянете за две недели оценки, сделаете весёлый новогодний спектакль – почему и нет. Объединим две группы ради такого события. Дерзайте, всё в ваших руках.

Ребята вышли из кабинета ошарашенными.

– Ничего себе заявочки. Как мы сможем сделать за две недели спектакль?

– Не сделаем – останемся без праздника и девушек. Придётся напрячься.

И отважная четвёрка смело взялась за дело. В предоставленный им зал они принесли декорации и аппаратуру, придумали сценарий и подобрали музыку. Техническое оснащение взял на себя Рим, и подготовка пошла семимильными шагами. Через час всё мужское население дало согласие на участие в спектакле: каждый хотел отмечать праздник полным составом.

Генеральная репетиция состоялась за день до Нового года. Степан Тимофеевич, Светлана Андреевна и ещё несколько преподавателей мужской и женской групп сели смотреть представление. Ребята, выкладывающиеся на полную катушку, заслужили овацию, аплодисменты и вместе с ними одобрение преподавателей.

Когда долгожданный праздник наступил, девушек рассадили по местам и попросили устраиваться удобнее. Степан Тимофеевич произнёс торжественную речь и дал команду начинать. Через минуту зажёгся свет, и на сцене в красивом чёрном костюме появился ведущий концерта Цыган.

– Уважаемые дамы и господа! – поприветствовал он зрителей. – Сегодняшний вечер будет полон сюрпризов и впечатлений. Для вас подготовлена поистине интересная программа с юмором, весельем и отличным спектаклем. Итак, встречайте! Первый номер!..

Шоу, продолжающееся ровно три с половиной часа, к явному неудовольствию зрителей закончилось. Участники, раскланявшись, ушли за кулисы, и в конце снова слово взял Степан Тимофеевич.

– Ребята! Впервые за всю историю мы решили объединить две группы на один вечер. Вам осталось жить и учиться у нас всего полгода, а потом вы уйдёте во взрослую жизнь и, надеюсь, сможете там найти себя. Но это случится нескоро, а пока предлагаю вам отмечать Новый год. Веселитесь! Удачного праздника!

С последними словами он удалился из зала. За ним последовали все воспитатели.

В зале воцарилась тишина. Шесть десятков глаз уставились друг на друга и с интересом изучали. Парни девушек, а девушки парней. Неожиданно из мужской группы отделилась четвёрка: Цыган, Артур, Рим и Пашка. Они давно отыскали своих спутниц и направлялись к ним. Обнявшись, пары поднялись по ступенькам на сцену, где на полную громкость играла танцевальная музыка.

* * *

Полгода пролетели незаметно. Казалось, что выпуск ещё нескоро, а не успели оглянуться, как наступила пора экзаменов, а через день вручение аттестатов и выпускной.

На улице яркими красками пестрел июнь. На детдомовской крыше собрались восемь его обитателей, лежали, греясь на солнышке, курили и болтали о жизни.

– Какие у вас планы на будущее? – спросили девушки, когда разговор коснулся темы будущего.

– У всех разные, – туманно ответил Цыган.

– Расскажите.

– Я продолжу придумывать автомобили и поступлю в машиностроительный техникум, – сказал Рим.

Я запишу альбом и посвящу его ди-джею Монарху, – поделился планами Пашка.

– Я выучусь на врача, – сказал Артур. – На глазного хирурга. Цыган, выпустив клуб дыма, промолчал. Он ещё не знал, какой путь выберет для себя.

– А насчёт нас вы не передумали?

– Нет, ни в коем случае! Мы без вас теперь никуда! – затараторили ребята.

– Точно?

– Стопроцентно.

На голубом небе весело играли солнечные лучи и плыли пушистые облака. Лица парней и девушек улыбались грустными улыбками: скоро им предстояло делать первые шаги во взрослой жизни.

– Радуйтесь. Мы не будем ни от кого зависеть, будем твёрдо стоять на ногах и станем полноценными членами общества. И пусть в нашей груди будет не просто дыхание, а дыхание жизни. – Вот что сказал Пашка друзьям.

Солнце, светившее в лицо молодого человека, подмигнуло и спряталось за облаком.

Вовка

Вовку Лаврова в военкомате ждал сюрприз: в армию его не взяли.

– У вас, батенька, плоскостопие, – прошамкал старый доктор в стильных очках, обращаясь к Вовке. – Запущенное, с таким в армию не берут.

– Какое к чёрту плоскостопие?! – искренне возмутился Лавр. – Я здоровый, и хочу служить!

– Не возьмут. Сто процентов даю. У вас нога практически ровная. А на таких ногах солдатские сапоги не носят. Так что идите домой.

Вовка выругался, заставив старика покраснеть, стукнул со злости кулаком по двери и ушёл, расстроенный неожиданной новостью.

Купив баночку пива, которое Лавр позволял себе лишь в редких случаях, а сейчас именно такой случай и подвернулся, неудавшийся призывник поехал к Чёртовой башне, забрался на крышу и уселся на самый край, свесив ноги с ровными стопами вниз.

С Чёртовой башни был виден весь город, за исключением Советского района, находящегося на возвышенности, но Советский район Вову не интересовал. Парень пил вкусное прохладное пиво, разглядывал девятиэтажные дома и размышлял, что делать дальше. Хотелось поступить в институт, но родители отказались от этой затеи, мотивировав отказ тем, что каждый парень должен отслужить. Лавр настроился на армию, но и здесь остался с носом, ибо мечтал о карьере военного. Оставалось одно – искать работу. А какая работа без высшего образования? Дворники, грузчики, продавцы – вот, пожалуй, и весь перечень. На такой работе семью не прокормишь.

Допив пиво одним глотком, он смял банку и выкинул, попав в мусорный бак, одиноко стоящий у башни. Вздохнул, поднялся, подобрал сумку и поехал домой, где его никто не ждал…

Первое, что он учуял, открыв дверь, – это запах алкоголя – запах дешёвой самогонки, которую мать и отец покупали в соседнем подъезде у дяди Толи за двадцать два рубля. Качеством самогонка не отличалась, но била в голову после третьей рюмки.

Отец сидел за столом в окружении друзей-собутыльников и что-то рассказывал. Когда сын вошёл в зал, он резко замолчал и хмуро уставился на своего отпрыска, буравя маленькими крысиными глазками. Мать сидела в кресле и дремала в полупьяном состоянии и приход сына не заметила.

– Здорово, батя, – выдавил Лавр. – Меня от армии освободили.

– Как так освободили? – икнул от удивления отец.

– Сказали, что с плоскостопием не возьмут.

– Вот дожили! – глава семейства повернулся к сыну. – Представляете, ребят? Этого кабана и в армию не взять! Несправедливо!

– Несправедливо, – заблеяли, поддакивая, отцовы дружки.

– Что же ты теперь делать будешь? Снова на мою шею сядешь? Я тебя восемнадцать лет кормлю, пора уже и меру знать! Устраивайся на работу и приноси деньги, а не захочешь приносить, выгоню к чертям собачьим на улицу!

– Таки выгонишь?

– Выгоню! Мне не нужен нахлебник!

– Нахлебник, – усмехнулся Вовка. – Вот кем ты меня считаешь? А дружков за бесплатно поишь каждый день, их, значит, нахлебниками не считаешь?

– Ишь, как ты заговорил! – захорохорился батя. – На деньги мои заришься? Не зарься! Говоришь по-взрослому, вот и зарабатывай по-взрослому! А я тебе больше ни копейки не дам! Щенок! Будешь меня тут жизни учить!

Идти Вовке было некуда. Проситься к друзьям на ночлег не позволяла гордость, да и не нужен никому лишний квартирант, занимающий угол и создающий неблагоприятную обстановку. Промелькнула мысль уехать в Старый город к Майке, семнадцатилетней девчонке, с которой Лавр познакомился на пляже, но что-то не тянуло. Пошатавшись по переполненным улицам, Вовка купил бутылку минералки, булочку и уныло побрёл к Чёртовой башне. Других мест для ночёвки не придумалось.

Спал он прямо в одежде, подложив вместо подушки сумку и укрывшись старой кожаной курткой и свитером, но под утро замёрз, долго стучал зубами и проснулся с насморком.

Вовка поскрёб ногами грязный пол, собирая мусор в кучу, отыскал среди хлама бумагу и зажёг её. Пламя мгновенно разгорелось, и спустя несколько минут парень грелся у костерка, изредка подкидывая в него «топливо».

Хотелось есть – желудок посылал сообщения в виде голодных колик, но запасы еды отсутствовали. Порывшись в сумке, Лавр не обнаружил в ней ничего съестного, кроме старого заплесневелого сухаря из кусочка тульского пряника. Пришлось употребить пряник, но сделалось только хуже – аппетит разгорелся с новой силой, и количество колик увеличилось. Вовка пожалел, что купил вчера пиво, а не беляш или пирожок с картошкой.

Город постепенно просыпался. С унылым взором парень наблюдал, как отходит ото сна родной Новый Уральск, как на рельсы выходят первые трамваи с недовольными кондукторами, появляются одинокие прохожие, спешащие по делам, как усталые проститутки возвращаются с ночной смены, куря сигареты и ругаясь между собой, обсуждая денежных клиентов. Бабочки, заметив сидящего на башне Лавра, помахали ему, но Вовка не стал отвечать приветствием, а послал девушкам нецензурный жест, уместившийся в среднем пальце правой руки и вызвавший бурю негодования у проституток. Они стали кричать что-то нецензурное, но парень не стал связываться и исчез в башне, оставив бабочек ни с чем.

Голод в конце концов взял своё. Лавр, устав бороться с природой, насобирал мелочи у фонтана, сел на маршрутку и поехал на улицу Краснознамённую, к Майке. Майка училась в институте на педагога начальных классов, зарабатывала на жизнь писанием курсовых и дипломных работ и снимала чудесную однокомнатную квартиру, не напрягая родителей присутствием.

С Майкой Вовка познакомился год назад на дне рождении лучшего друга Васька, который не поленился пригласить на скучную вечеринку несколько симпатичных девчонок, превративших унылый вечер в шоу с громкой музыкой, алкоголем, конкурсами и игрой в бутылочку. С тех пор Лавр периодически навещал Майку, прилетая мотыльком на огонёк и улетая спустя два-три дня.

День и ночь он провёл у девушки, а утром Лавр и Майка поднялись в восемь часов. Девушка торопилась на важную консультацию, а парень решил поискать свободные вакансии. Быстренько позавтракав, они разошлись в разные стороны, пожелав друг другу удачи, и Вовка впервые осознал, насколько он одинок в этом огромном сумасшедшем мире.

Пролистав подборку газет с объявлениями, Лавр обвёл кружочком несколько приличных и отправился по адресам. В первой фирме, где предлагали должность продавца-консультанта, вежливо отказали, сославшись на молодость и отсутствие опыта. Во второй фирме, обещавшей золотые горы, пропитый мужик с красным лицом раскрыл секрет, что это всего лишь развод на деньги, и лучше валить куда подальше. В третьей фирме, на деле оказавшейся обычным продовольственным магазином с грязными полами, Вовку брезгливо оглядели и согласились взять его грузчиком, на что Лавр ответил средним пальцем. В четвёртой фирме – агентстве по торговле недвижимости – его даже не пустили внутрь, и Вовка чуть не подрался с охранником, возомнившим себя царем земли русской. Кое-как прорвавшись, парень добился приёма у начальника отдела кадров, и тот выдал ему пропуск на собеседование в пятницу.

– А что мне делать до пятницы? – спросил Лавр начальника. – Баклуши бить?

– До пятницы сказать что-то определённого я не могу, – пожал плечами начальник. – Слишком много заявок, всё решится на собеседовании – милости просим.

Побывав в десяти фирмах, Вовка пришёл к выводу, что фортуна повернулась к нему одним местом, и поворачиваться обратно не хочет. Все придираются, ломаются, разжёвывают, а брать на работу никто не осмеливается. То возраст неподходящий, то высшего образования не достаёт, то новоиспечённый претендент не соответствует лицом, то четвёртое, то пятое…

Вздохнув, парень сошёл с крыльца последнего работодателя, закурил и направился в парк культуры и отдыха, где напился воды из фонтанчика, утащил у зазевавшегося мальца попкорн и полчаса ловил момент, когда билетёрша у колеса обозрения отвернётся. Дождавшись, впорхнул в кабинку, уселся с гордым видом на сиденье и умчался в небеса, обдуваемый лёгким ветерком Нового Уральска. Сделав круг, спустился на землю и устроился на берегу искусственного пруда, – смотрел на воду, курил и ждал Майкиного звонка.

За ужином Лавр пожаловался, что на работу устроиться нереально, и Марина предложила обратиться к знакомому:

– Деньги солидные, но риск огромный. Дело не совсем легальное. На следующий день Вовка пошёл по указанному адресу. Легко отыскав нужный дом, он устроился на лавочке и несколько минут созерцал постройки разрушенного двора, пока не почувствовал, что за ним кто-то стоит. Обернувшись, он заметил позади хмурого мужичка с синими от татуировок руками.

– Ты – Лавр? – спросил мужичок. – Я – Илья, но друзья меня называют Химик. Ты можешь называть любым из двух. – Мужик протянул руку для приветствия. – Не пугайся, работёнка грязная. Но если нужны деньги, то не брезгуй.

– Чего делать-то надо?

– Пойдём, разберёмся. Объясню тебе, что к чему. – Химик показал в сторону квартиры на первом этаже. – Здесь у нас фасовочный цех, фасуем товар по пакетам. Окна замазаны краской и зарешечены, поэтому бояться нечего. Дверь – сам видел – из толстой стали, но если случится облава, то линять только через чёрный ход. Коврик на полу видишь? Вот под ним люк, который выведет тебя в тоннель, кончающийся в конце квартала. На этой квартире работаем ровно неделю, получаем деньги и переходим на другую. Это для конспирации. Работа опасная, но высокооплачиваемая. Двадцать кусков в конце каждой недели. Согласен?

– Мне отказываться смысла нет. Я на мели.

Фасовать, как Вовка и догадался, предстояло наркотики. Химик вкратце объяснил, какие, сколько и куда класть, и они начали.

Работали в тишине. Илья сидел с мрачным видом, отработанными движениями запаковывая пакетики с ЛСД, стимуляторами и галлюциногенами, а Лавр старался не отставать от человеческой чудо-машины, штампующей одноразовые дозы, и к обеду у него более-менее стало получаться.

Оставшиеся шесть дней Илья и Вовка фасовали на высшей скорости. Химик попривык к парню и проникся чем-то похожим на доверие, став немного открытее. Рассказывал истории, как учился в медицинском институте, не просыхая пил с друзьями, спал с кучей девушек и после первого курса вылетел, соблазнив жену декана на любовную связь.

Позже, в следующие недели напарники притёрлись друг к другу, и время полетело незаметно: день за днём, день за днём…

* * *

Полковник Константин Муромцев за годы службы зарекомендовал себя человеком сильным, жёстким и не знающим пощады к преступникам. Восемьдесят процентов уголовных дел, за которые брался Муромцев, расследовались, а бандиты получали немалые сроки. Полковник нередко участвовал в операциях сам, показывая удалое мастерство и недюжинную силовую подготовку, за что получил прозвище «Илья Муромец».

Сейчас Муромцев сидел в кабинете и просматривал съёмки агента, который за две неделю умудрился посадить на крючок сразу нескольких наркоторговцев. Агент постарался на славу: организовал грамотную слежку и проводил новоуральского до места базирования, вычислив и точный адрес, и номер квартиры.

Нажав на пульте кнопку «пауза», полковник раскурил подаренную на сорокапятилетие трубку, походил по ковровой дорожке, размышляя над предстоящей операцией, потрогал висящие на стене оленьи рога и пустил клубы дыма под потолок. Оставив рога в покое, сел обратно в кресло и взял со стола первый попавшийся листок бумаги.

– Так-так, – сказал он, пробегая взглядом по данным. – Улик достаточно. Завтра будем брать. Это надолго перекроет каналы поставки. Однозначно.

Муромцев довольно ухмыльнулся, предвкушая, как голыми руками свернёт шею бессовестным уродам, пичкающим население Оренбуржья грязной дрянью. Он ненавидел наркоторговцев, делающих деньги на горе матерей и слабой воле сыновей и дочерей. Полковник помнил девяносто девятый год и заплаканную женщину в чёрном платке: наркотики забрали у неё единственного пятнадцатилетнего сына, и она умоляла Муромцева отыскать тех людей, кто продал мальчишке смертельную дозу героина. Муромцев нашёл торговцев через три дня, подняв по тревоге почти всех завязавших дельцов, подключил нескольких агентов, и тогда они накрыли двадцать пять килограмм сырого зелья, а полковник впоследствии получил денежную премию и внеочередное звание. Больше материнских слёз Илья Муромец не хотел, и тянуть резину дальше смысла не было.

– Завтра, значит, завтра, – стальным голосом приказал он. – Мы сломаем им хребты, чтобы не лезли куда не надо.

Вызвав по телефону подполковника Шершнева и майора Толмачёва, Муромцев достал из бара бутылку коньяка, нарезал лимона, и когда его команда собралась за столом, налил каждому щедрую порцию алкоголя.

– Мужики, – обратился к Шершневу и Толмачёву полковник. – Утвердил на завтра операцию: будем перекрывать серьёзный канал наркотиков, химическую лабораторию и с-десяток козлов во главе с неким Ильёй Химиком.

– Что за Химик такой?

– О! Это вообще редкий фрукт! Столько раз висел на волоске, но умудрялся выскользнуть в самый последний момент! Дело в том, что он подходит к торговле не как любитель, а как настоящий профи, ас – если хотите, выражусь так.

– Прям такой уж ас? – ухмыльнулся Шершнев. – У каждого аса есть яйца, ухватив за которые, можно сделать с ним что хочешь.

– Ценю твой юмор, подполковник. – Муромцев изменил выражение лица с доброжелательного на суровое. – Однако здесь, в данный момент он неуместен. Ты же знаешь, что я никогда не нахваливаю преступников, если они не стоят того.

– Ну, – подтвердил Шершнев.

– Правильно. Значит, если я нахваливаю Химика, то он заслужил этой похвалы. Объясняю. В прошлые разы: девяносто пятый, девяносто восьмой и две тысячи третий годы, – Химику удавалось улизнуть. И смывался от закона он через потайные ходы. С первого этажа в подвал вела лестница, а в подвале нашли люк, который вывел оперативников за город, в чистое поле… Внимание! За границу с Казахстаном! Представляете? Причём это один выход, два других располагались в разных концах Нового Уральска.

– Вот это работает паренёк! – искренне удивился Толмачёв. – Такого голыми руками не возьмёшь.

– Всё продумано и изучено, – успокоил команду полковник. – Дом, их база, построена до войны, а в войну в Новом Уральске повсеместно, в каждом подъезде на первых этажах был сделан люк, и люк ведёт в бомбоубежище. В городе осталось три дома с люками: найти их не составило труда. На всякий пожарный, чтобы не случилось провала, мы перекрыли ходы всех домов. Выбираться Химику будет некуда, поэтому возьмём его тёпленьким…

– Постой, полковник, – перебил начальника Шершнев. – Раз ты говоришь, что Химик хитёр, как лис, не кажется ли тебе, что у него есть запасной план отступления?

– Я думал и об этом… Единственное, что пришло мне в голову – он может взять своего напарника, пацана, в заложники. Химик не жалеет никого, если его жизни угрожает опасность. Поэтому, дабы не рисковать жизнью, перехватим мальца в парке: он там проходит каждый день… Без пацана у Химика шансов нет.

– Они работают вдвоём?

– На этой точке да. Всего их четверо, плюс шестеро трудятся в лаборатории – итого десять человек. Но это по любому не всё.

– Думаешь, замешан кто-то сверху?

– Утверждать не буду. Фактов как обычно нет. – Муромцев махнул рукой. – Давайте, мужики, за завтрашнюю операцию врежем: чтоб всё прошло как по маслу.

Чокнувшись, они выпили и закусили лимоном.

– Хороший коньячок, – похвалил алкоголь Шершнев. – Заграничный?

– Армянский. Трофейный. У армянской диаспоры конфисковали. Настоящий. Пьётся как минералка.

– Чувствуется, что не подделка спиртяжная. Пьётся легко, – согласился подполковник, причмокивая губами. – Ну так что, во сколько завтра спектакль?

– Операция «Химиотерапия» начинается ровно в семь. Без пятнадцати семь всем быть на работе. Форма одежды парадная…

Тучи над Новым Уральском погружали город в темноту. Капал мелкий дождь, капал уже несколько часов подряд. Одинокие прохожие хмурились под зонтиками и терпеливо ожидали автобуса, изредка бросая взгляды на часы на здании администрации. Автобус опаздывал, а вместо него по проспекту проплыла стильная немецкая иномарка чёрного цвета с молодым пареньком за рулём, и люди на остановке томно вздохнули, завидуя удачливому бизнесмену.

Вовка непроизвольно усмехнулся, глядя на завистников, а через секунду забыл про них. Всё внимание парня переключилось на идущую впереди девушку в мини-юбке. Девушка шла уверенно, вбивая каблучки-гвоздики в асфальт, осторожно обходила лужи, а Лавр имел возможность полюбоваться красивой фигуркой чьей-то секретарши. На мгновенье захотелось окликнуть её, крикнуть что-нибудь смешное, чтобы девушка обернулась и подарила Вовке улыбку, но тут же отпустило, и Лавр просто смотрел, как она идёт, спеша по своим делам.

Сверившись с часами, показывающими десять минут девятого, Вовка подтвердил догадку, что проснулся слишком рано, и свернул в ближайший двор для перекура. Спрятавшись от дождя на крыльце подъезда, парень не спеша курил, играя горьковатым дымом, и изредка выставлял руку под льющуюся с козырька струю. Вода оказалась ледяная, морозила кожу, но Лавр терпел, наслаждаясь необычными ощущениями.

Сейчас Вовке было хорошо. На душе царило спокойствие, и впервые за несколько недель он не думал о брюнетке Жанне. Сердце, которому приглянулась жгучая перчинка, успокоилось и оставило Лавра в покое. Мысли вернулись к обычным темам: вечеринкам, дискотекам, красивым девчонкам на одну ночь, званию мастера спорта, будущему чемпионату Европы по тяжёлой атлетике или даже чемпионату по силовому экстриму. Вовка почувствовал, что тот рубаха-парень, рвущий штанги, любящий красивые женские формы и мечтающий сорвать банк в любой ситуации, постепенно возвращается, и скоро, очень скоро вернётся окончательно. Окончательно и бесповоротно.

Приободрившись, парень стрельнул окурком в урну, попал и отметил точный бросок победным жестом. Раскрыв зонтик, потянулся и прогулочным шагом, вразвалочку поковылял на работу. Дойдя до парка, на секунду остановился, словно кто-то преградил ему дорогу, но, отбросив предрассудки, Лавр продолжил путь.

– Берём!!! – раздался в следующий миг крик.

И перед Вовкой внезапно выросли трое: крепкие, уверенные в себе, в камуфляже и чёрных масках, с дубинками в правой руке.

Лавр сориентировался молниеносно. В памяти щёлкнул тумблер, и все навыки, которым учили тренеры на борьбе и рукопашном бое, выплеснулись наружу, и Вовка с ходу уложил первого типа хуком справа. Второй успел увернуться, но парень подстроился и ударил ногой, попав в солнечное сплетение. Человек в камуфляже отлетел в сторону, открывая Лавру свободный коридор. Вовка, не теряя времени, нырнул и пустился со всех ног по дорожке.

– Вперёд, вперёд!!! – услышал он чью-то команду. – Не упустите его!!! Уйдёт – стрелять на поражение!!!

Попал, понял Лавр. Если разрешили применять оружие, то это означает только одно: их лавочку выследили и накрыли, поэтому надо спасаться.

Сзади слышался топот догоняющих. Вовка бежал, хрипя прокуренными лёгкими, но сдаваться не собирался. Держался прохожих, зная, что никто не выстрелит, пока вокруг беззащитные люди. Лавр старался думать быстро, так как парк заканчивался, а впереди мелькал мост через реку Урал, и другого выхода, кроме прыжка с восемнадцати метров в воду, не оставалось. Вовка напрягся и прибавил скорость, понимая, что это последний шанс вырваться из опасной переделки, однако мечтам парня сбыться было не суждено: бежавший наперерез мужчина сбил Лавра с ног, набросился сверху и мощным ударом отправил парня в нокаут…

В себя Вовка пришёл через десять минут, когда его, закованного в наручники, бросили на заднее сиденье «Уазика»-буханки, велели не подавать звуков и вести себя прилично, после чего дверь захлопнулась, и автомобиль поехал.

Спустя ещё десять минут Лавра посадили на стул перед следователем и стали опрашивать. Следователь Тарасов, матёрый и кровожадный хищник, вежливо поздоровался с Вовкой и «приласкал» локтем в грудь. Лавр, не ожидавший такого приветствия, рухнул на пол и выплюнул на белую футболку кровь.

– Не превышаешь полномочий? – злобно спросил парень.

– Ты, щенок, меня не учи, – спокойным голосом ответил Тарасов. – Мал ещё, чтобы старшим советы давать. Лучше послушай, что тебе светит, дружок.

– Я тебе не дружок.

– И зря. – Следователь наклонился к Вовке. – Со мной лучше дружить, потому что врагов я обычно стираю в порошок.

– Насмотрелся сериалов про крутых ментов?

– Языкастый, да? А ботинком по физиономии не хочешь?

– Подними меня.

– Полежи, мне так спокойнее. – Следователь уселся на стол и закурил. – Чем тебя порадовать, Володя Лавров? Рассказать, сколько предстоит тебе сидеть или описать условия жизни в тюрьме? Что предпочитаешь?

– Предпочитаю, чтобы ты заткнулся.

– Неправильный ответ. Впрочем, я ожидал именно такого… Ладно, объясню, хотя ты редкостная мерзость.

– Не стоит делать одолжений.

– Не переживай, я не делаю. Слушай, Лавров. Слушай и запоминай. Ты обвиняешься в торговле наркотиков и в пособничестве развитию наркоторгового бизнеса. Статья серьёзная, улик предостаточно, поэтому предлагаю сотрудничество. Твоему дружку Химику, – его, кстати, поймали, – так вот, Химику светит не меньше двадцатки, а тебе накрутят до червонца. Если сотрудничать с нами откажешься.

– С чего ты взял, что я соглашусь?

– Я тебя заставлять не буду. Для меня главное – дело закрыть. И оно, малец, уже закрыто. А ты готовься к суду.

– Пугаешь?

– Сочувствую. Тебе семнадцать, а выйдешь ты двадцатисемилетним испорченным подонком. Я могу помочь уменьшить твой срок.

– Что для этого надо?

– Прокурор хочет, чтобы Химик сел стопроцентно и на долгое время. Мне нужно знать всё, что он рассказывал, показывал, говорил, делал. В-общем, тебе надо сдать твоего дружка. Понятно объясняю?

– Понятней некуда. Подними меня, поговорим…

Сидя в камере, Вовка смотрел на падающий снег и вспоминал деда…

Дед и внук шли рядышком. Бок о бок.

Внук – маленький четырехлетний карапуз в тёмно-синих шортиках, белой майке с утёнком из мультфильма и панаме цвета хаки, доставшейся по наследству от двоюродного брата. Панама была велика и часто падала на глаза, отчего малыш спотыкался и сбивался с ритма, заданного дедом, кряхтел, догоняя старшего, несколько секунд подстраивался под быструю походку, и все вставало на свои места.

Дед – крепкий мужчина пятидесяти четырех лет от роду шёл быстро. Он всегда ходил быстро, словно куда-то спешил. Сам не знал почему, – просто в привычку вошло. С детства вошло. Детство на войну выпало, а там побегать пришлось – о-го-го! Если б не ноги, сгинул в болоте каком-нибудь или от пули сторожа, что сад яблоневый в колхозе охранял.

Шли. Каждый о своём думал. Дед об огороде, а внук о новых игрушках, которые стояли на полках магазинов и манили к себе. Однако не покупал никто. Ни дед, ни мама, ни отец. Ну мать-то с отцом понятно: у них и снега зимой не выпросишь, лишь бы водки выпить, а дед на одну пенсию живёт, у него денег нет.

Выбрались на обочину дороги. Дед предусмотрительно ухватил внука за руку, чтоб не выбежал сорванец на проезжую часть, дождался момента, когда машины будут далеко, и потянул внука за собой. Перебежали.

– Дорогу всегда с двух сторон оглядывай, – сказал дед. – Сначала слева, потом справа. Лихач собьёт, и костей не соберут. Похороним тебя раньше времени.

Внук не ответил. Некогда было отвечать. Тут бы за дедом поспеть. Вон он какой темп взял – спешит, спешит, дедуня! Внук торопился, потому что надо торопиться. Вчера он впервые букву «р» выговорил. Не «л» и не «г» получилась, а «р», настоящая «р», как будто волк рычит: р-р-р. Пообещал дед, что если малыш слово «руль» правильно скажет, то прокатится на «Москвиче» по просёлочной. Не сам, конечно, а на коленях, но прокатится! Что ещё нужно четырехлетнему киндеру, обожающему автомобили! Руль, руль, руль, деда, руль!!! Слышишь! Завтра поедем на бахчи, а я за рулём! Ты обещал!

– Поедем, Вовка, поедем, – кивнул дед.

И разом с души камень упал. Поедем. За рулём. С дедом. Как здорово!

После дороги – мимо больницы. Больница трёхэтажная, здесь когда-то дед целый месяц лежал. На мотоцикле под трактор залетел, руки-ноги и таз сломал, тридцать дней с койки вообще не вставал, врачи не разрешали, пока кости не срастутся. Дед рассказывал – внук помнит.

За больницей – дома, много-много улиц – частный сектор. У одного дома злая собака, подразнить которую всегда за радость. Она на цепи, глаза огнём сверкают, забор грызёт, а достать не может. Лает, а внук с дедом знай себе – дразнятся. Два хулигана – большой и поменьше.

Через несколько кварталов, у торговой точки, где торгуют мёдом, поворот направо, ещё километр, ровно километр, дед с внуком засекали, и вот он – родной гараж.

– Устал? – спросил дед, поставив сумку на землю.

– Нет, не устал. Р-р-руль! – напомнил Вовка об обещании.

Дед улыбнулся. Улыбка счастливая. Да и чего грустить, когда такой обормот подрастает. Жаль, один, с двумя веселее, но и за одного спасибо – радость на старость.

– Вовка, сколько два плюс три будет? Ну-ка, ну-ка, вспоминай давай, вчера учили! Не помнишь?

– Помню! Сейчас… Раз, два, три, четыре… Пять! Пять будет! Я помню! Деда, руль!

– Эх, ты, только один руль на уме. А пять плюс шесть сколько будет?

– Много, сразу и не сосчитаешь.

– Вот тебе и руль. Пока не сложишь, никуда не поедем.

– Деда, так нечестно! – попробовал запротестовать внук, однако старший смотрел непреклонно, и пришлось напрячься. – Раз, два, три, четыре, пять… И ещё шесть… Это получается одиннадцать. Правильно, да?

– Правильно. Поездку заслужил.

– Я вчера её заслужил! Старался-старался.

Отворив ворота, дед и внук проверили масло, воду в радиаторе, давление в колёсах и сделали вывод, что можно отправляться.

Поехали по объездной. Машин меньше, да и до бахчей ближе, чем через город. После поста ГАИ дед, как и обещал, посадил внука на колени и доверил управление. Не совсем, конечно, доверил – наполовину – придерживал баранку снизу двумя пальцами. Подстраховывал.

А Вовка сиял! И счастью его не было предела! Он, словно взрослый, едет по дороге! Эх, все мальчишки во дворе обзавидуются, когда он им расскажет! Особенно Колька, на пару с которым они бредят автомобилями. Иногда Колькин папа разрешает полистать подшивку журнала «За рулём» за прошлый год, и мальчишки в оцепенении замирают над картинками «Жигулей», «Волг» и «Москвичей». Особенно интересны проекты хэтчбеков, седанов, универсалов и купе.

– Скоро в России появится народная машина, – обещал мальчишкам Колькин папа. – Обязательно переднеприводная, с четырьмя дверями, быстрая и маневренная. Не знаю, кому удастся выпустить её первой. Наверное, волжане всех опередят.

Сейчас будущие проекты отошли на второй план. Какие проекты, ведь вот он – настоящий автомобиль! «Москвич» 412 модели красного цвета, девяносто лошадиных сил, кожаные сиденья, блестящий хром! Чудо, а не машина! И внук рулил и чувствовал себя самым счастливым человечком на планете Земля.

А через недели деда не стало, и Вовка остался один. Ненужный ни отцу, ни матери…

Лавр улыбнулся. Воспоминания о деде, единственном человеке, которого он любил больше всех на свете, будили в нём светлые чувства, и даже срок в три года лишения свободы не пугал Вовку. Парень знал, что, отсидев положенное, он выйдет на волю, навестит дедову могилку, принесёт старику цветов и конфет, скажет несколько приятных слов и пообещает, что не станет больше заниматься грязными делишками, а вернётся в спорт и начнёт спортивную карьеру. Нужно только пережить три страшных года.

Целых три страшных года…

Чужие мысли Артёма Кораблёва

Незаметно подступала осень. Девушки, щеголявшие летом короткими юбками и эффектными платьями, приуныли и переоделись в серые, неприметные глазу пальтишки и плащи, а парни, радовавшиеся на протяжении трёх месяцев, поникли и задумались о работе, футбольных баталиях и брезгливо мяли грязными туфлями опавшую листву.

Хмурился и Артём Кораблёв, молодой парень двадцати трёх лет от роду. Вспоминая горячий песок пляжа и откровенные купальники на женских телах, он с тоской волочил ноги по асфальту Нового Уральска и мечтал умчаться на далёкие острова, где симпатичные мулатки, поджарые от каждодневного солнца, устроят незабываемый карнавал танцев и эротики, напоят «Кровавой Мэри» и обогреют ласками у берега моря.

Словно на зло зарядил мелкий дождь, и мечты о мулатках стали ещё острее. Подходя к офису, где он работал последние два года юристом, Артём вздохнул, прощаясь с очаровашками с шоколадным цветом кожи и нехотя потянул на себя дверь.

Контора, несмотря на ранний час, была полна людей. Парень приметил и охранников, и водителя, и даже шеф уже отдавал распоряжения, тренируя полученный в армии командный голос. Буркнув секретарше «здрасьте», Артём проскользнул за свой стол и включил компьютер, а через секунду около него образовался первый клиент с ходу принялся объяснять возникшую проблему:

– Позавчера купил машинку стиральную в «Галактике», а она ревёт не хуже поломанного мотоцикла, хотя они при мне включали, и ничего, не барахлила. Другую, наверное, подсунули, собаки. Хочу обратно её вернуть, а продавец ихний скалится, скотина, говорит, что машинка не ревела, и сломал её я, а я её не ломал…

Артём потёр виски, ощущая нарастающую головную боль от крикливого клиента, и попробовал вернуться к мечтам о мулатках, но настойчивый голос говорившего требовал немедленного вмешательства. Объяснив покупателю все ошибки, он проконсультировал его о дальнейших шагах, пообещал содействовать и всячески помогать и обрадовался, когда горе-клиент, поблагодарив юриста за советы, расплатился на кассе и отбыл в неизвестном направлении.

Откинувшись на спинку, Артём собрался подумать о планах на выходные, однако утро начиналось лютое, и клиенты пошли один за другим. У кого-то умерла жена, забыв оставить завещание, кого-то лишили наследства, кому-то не выплатили отпускные, – Кораблёв слушал их в пол-уха и рекомендации давал на автомате. А головная боль меж тем давала знать о себе всё чаще, и в ушах появился странный и неприятный звук: гремело, будто на колокольне на вечернем звоне.

Дождавшись обеда, Артём сбегал до аптеки, купил таблеток и выпил сразу две, но боль так и не проходила, продолжая давить сильнее и сильнее. Отчаявшись, парень проглотил ещё одну, и набат в ушах немного поутих. Заправившись в офисной столовой гречневой кашей и кофе, Артём почувствовал себя лучше и отправился обратно, где в нетерпении сходили с ума муж и жена, собравшиеся разводиться.

– Хотим узнать, как квартиру поделить. У нас дочка общая, на неё бы всё переписать, – затараторили они, перебивая друг друга. – Комнат две, нам надо от своих доль отказаться, да?

Кораблёв кивнул, не понимая, зачем они пришли в юридическую консультацию, когда это можно сделать сразу у нотариуса, однако вслух ничего не сказал, предпочитая записать подробный ответ на бумаге. Мало ли что – вдруг забудут.

Позже пожаловал Иннокентий Иванович, агент по недвижимости, клиент постоянный и требовательный, и консультация незаметно для Артёма превратилась в ад. Он пыхтел, мучился и кричал, пытаясь объяснить некоторые тонкости сделок с квартирами и комнатами, а Иннокентий Иванович свирепел и становился сердитым, и взаимопонимание между ними мгновенно исчезало.

Спустя час голова разболелась снова. Поток посетителей немного поубавился, но легче от этого не становилось: коллеги по работе гудели, словно пчёлы в улье, и Артём начал периодически поглядывать на часы, ожидая окончания трудового дня.

Не дотерпев до шести часов пяти минут, он накинул ветровку и пулей полетел домой. Забираясь в маршрутку, Артём ощутил серьёзный толчок внутри головы и мешком плюхнулся на сиденье.

– Наркоманы чёртовы, – прошипела старушка, отодвигаясь от Кораблёва. – Нажрутся всякой ерунды, а потом балдеют.

– Бабуль, я не наркоман. Плохо мне. Давление, наверное.

– Всем плохо, сынок. И у меня давление, и у деда моего давление. К врачу сходи.

Схожу, пообещал себе Артём, – если до завтра доживу.

Головные боли у него появились около месяца назад. Доктор, поставивший Кораблёва на ноги после страшнейшей аварии, пригрозил постельным режимом, спокойствием и витаминами, но парень пренебрёг его советами и через пару дней вышел на работу и думать забыл о предостережениях врача. С недельку его качало из стороны в сторону, ощущался небольшой дискомфорт, а потом организм окреп, и дело пошло на поправку. Артём расслабился, осознавая, что всё налаживается, как вдруг в одно ясное летнее утро он проснулся со странным гулом в ушах и с тех пор позабыл о покое.

– Ничего страшного, – заверил его врач. – Сбросьте нагрузки, и вмиг полегчает. Перенапрягаетесь.

Кораблёв нагрузки сбросил и даже взял дополнительный выходной в пятницу, однако голова стала настоящим нервом и ныла сильнее и сильнее. И если в предыдущие дни Артём как-то справлялся, то сейчас понимал, что всё всерьёз и надолго.

– Выпей таблетку, сынок, – напутствовала старушка.

Парень пить таблетку не стал. Собравшись с последними силами, он дотерпел до нужной остановки, выкатился на асфальт и побежал до дома, пугая прохожих бледным видом и посиневшими губами.

В родной однокомнатной квартирке голова дала прикурить по-настоящему. Не выдержав, Артём повалился на пол и лёг, тихонько завывая от режущей мозг боли. Увидел на тумбочке радиотелефон и пополз к нему, вспоминая на ходу номер скорой помощи, но добраться так и не успел, потеряв сознание и провалившись в серую дымку…

* * *

Очнулся он ранним утром, когда солнце только-только выползало из-за горизонта. Сел, потеребил виски, однако боли не было. Но слишком странно Артём себя чувствовал: будто в голове всю ночь пылесосили, а недавно пылесос выключили, и он больше не мучает его гудением.

– Чертовщина какая-то, – пробурчал он, поднимаясь. – Надо бы умыться.

Умывшись, он заварил чаю и долго, на протяжении часа хлебал фруктовый напиток и размышлял, и размышления эти не приводили ни к чему хорошему. Вынув из пачки, валяющейся на столе, сигарету, Кораблёв закурил и решил поехать к доктору. Сил терпеть страшные боли не осталось.

Доктор на обследовании задумался. Всё твердило ему, что пациент здоров: и анализы, и снимки, однако жалобы Артёма не прекращались, и он посоветовал ему съездить в столицу.

– При всём нашем замечательном оборудовании тщательно голову не осмотришь, – сказал доктор. – Рекомендую обратиться к профессору Синявскому, который находит даже микротрещины. Возможно, что-то попало в мозг при аварии… Я, конечно, и не профессор… Поэтому лучше съездить. Вдруг что-то серьёзное.

– Думаете?

– Однозначно утверждать не берусь. Нужно тщательное обследование. Выписать вам направление?

– Выписывайте, – кивнул Кораблёв.

Ничего… Профессор разберётся… Он всё-таки Синявский, а я обычный кандидатишка…

– Простите, доктор, вы сейчас что-то сказали? – Что?

– Вы сейчас что-то говорили?

– Ничего. Я выписываю вам направление.

– Показалось, наверное.

Показалось… Креститься надо, когда кажется, мой дорогой! А то глянь: показалось. Мне тоже много чего кажется…

Артём, глядя на доктора, в один миг осознал, что слышит его мысли, и ужаснулся, понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт.

Минимум, к психушке. А максимум? Даже представить страшно. Пока есть отклонения, а дальше что – шизофрения?

Совсем у народа крыша едет… Сталина на вас не хватает, он бы мигом порядок навёл, показал, что и как на белом свете. Вот бы почувствовали на своей шкуре, как разгильдяйством заниматься…

– Извините, доктор, а при чём тут Сталин?

– Какой Сталин? – недоумённо посмотрел врач, однако на лице появились первые признаки паники.

– Вы сказали, что Сталина на нас не хватает.

– Я не говорил.

– Значит, подумали?

Доктор отложил в сторону ручку и откинулся на стуле, скрестив руки.

Телепат что ли? Тогда воспроизведи дословно: я мечтаю облететь на воздушном шаре весь мир и приземлиться на верхушку Эвереста.

– Я мечтаю облететь на воздушном шаре весь мир и приземлиться на верхушку Эвереста.

Доктор побледнел и стал напоминать мраморную статую.

– Молодой человек, это не смешно.

– Я и не смеюсь. Я пришёл к вам за помощью и в вашем кабинете стал слышать мысли.

– Вы понимаете, что это феноменально?! Что это может обернуться для вас всемирной славой и огромным состоянием?

– По-вашему, слушать чужие мысли – феноменально? Я бы не хотел всю жизнь копаться в мусоре других людей. Даже если мне предложат не один миллион долларов. Это подло и гадко.

Нисколечко!

– Я бы хотел предложить вам, – начал врач, но Артём не стал ждать окончания, а вскочил на ноги и быстренько ретировался. Вдогонку ему неслось: Нобелевская, лауреат, сколько денег одним махом.

Выйдя из больницы, Кораблёв поспешил исчезнуть в толпе и пожалел об этом. Его мозг попал в настоящий водоворот.

Скоро новую шубку прикуплю… Мой-то увалень не догадается, что я денежки весь год откладывала, а ему и не скажу. Скажу, подарили…

Скорей бы домой! Живот крутит, не успею, наверное. Хоть бы кустик какой по дороге встретился…

Привет, красавчик. Побарахтаемся?..

Я куплю тебе новую жизнь… Отрекись от него, отрекись. Эх!..

Интересно, как там дочка? Голодная, как обычно. Чего ей взбрендило в эту Москву ехать?..

Вот! Новый поворот! И мотор ревёт! Что он нам несёт! Пропасть или взлёт…

Кулебяки бы сейчас…

К восьми надо успеть. Не успеваю. Придётся вечером такси заказывать. Опять деньги…

Хоть бы кто-нибудь внимание обратил…

Статья пройдёт или нет?..

Ненавижу вас, козлы! Чего смотришь, вылупился?..

Схватившись за голову, Артём едва не сорвался на крик, и лишь чудо удержало парня от глупого поступка. Стараясь не вслушиваться в мысли других, он ускорил шаг и бездумно шёл, пока не подвернулся маленький переулок, в котором никого не было. Туда парень и свернул. Привалился затылком к холодной бетонной стене, отдышался. Бешено колотящееся сердце успокоилось, немного полегчало, но отголоски мыслей долетали и сюда.

– Что же случилось? – спрашивал сам себя Артём. – Моя голова как магнит притягивает чужое, а я не знаю, что со всем этим делать. Боже мой…

Такими же безжизненными переулками он добрался до дома. Захлопнул дверь, наглухо закрыл окна и форточки и сел на диван, мечтая проснуться заново и в другой жизни…

* * *

Около недели Артём торчал в квартире, не выходя ни за почтой, ни за продуктами. На работе попросил больничный, сказал, что расшалились нервы, а сам оставался в четырёх стенах и грустил. Голова больше не беспокоила, зато доставали соседи, живущие сверху. Ночью супружеская пара долго занималась любовью, а после Кораблёв слушал их думы.

Интересно, догадывается ли жена о том, что я изменяю. Вроде нет, однако по лицу и не скажешь. Щурится подозрительно, вопросы странные задаёт. Наверное, всё-таки подозревает. Я ведь не так долго уже способен, энергии много расходуется…

Я больше ему не нужна. Он спит со мной только, чтобы отработать долг, но ни страсти, ни горячего пыла я уже не ощущаю… Если б не Алла, сбежал бы давно к молодухе симпатичной…

Через три дня Артёму надоело. Он достал с балкона раскладушку, поставил её в спальне и надеялся выспаться, но здесь его ожидал сосед снизу. Ярый футбольный болельщик, он выражался такими фразами, что уши складывались в трубочку, и парень переехал на кухню. Зря. Каждое утро начиналось с плохих дум о грошовой зарплате, о прокисшей жене и безразличной дочке, – люди мыслили, и Артём продолжал слышать их. Слушал и верил, что рано или поздно свихнётся.

Плюнув, отправился в понедельник на работу. Откопал в закромах ящика стола плеер, надел наушники и до самого офиса наслаждался мелодиями дискотеки восьмидесятых: «Ласковым маем», «Миражом», «Землянами». Если что и доходило до обострившегося слуха, то парень старался не замечать, либо просто игнорируя, либо подпевая звёздам эстрады.

Зато теперь многих Артём видел изнутри. Всегда добродушная секретарша Вера бросала вслед ядовитые словечки, обещая станцевать на могилке у каждого; надёжный и крепкий шеф оказался типом нетрадиционной ориентации и мечтал уложить мужчин юридической консультации в постель; бабка Надя, уборщица с сорокалетним стажем костерила почём свет стоит весь мир, начиная с родоначальников Адама и Евы, занимавшихся грязным делом под руководством змея…

Артёмка… Артёмка…

Артём вздрогнул, поднял глаза от бумаг и наткнулся взглядом на напарницу Розу, приветливо ей улыбнулся и вернулся к чтению.

Артёмка… Артёмка, ну погляди на меня, посмотри в мои глубокие глаза, утони в этих океанах, о мечта моих фантазий… Подойди ко мне, поцелуй девушку Розу, подари счастье миру…

Кораблёв ненадолго опешил, осознавая, зачем Роза так увивается вокруг него в последние месяцы, и как бы невзначай ушёл в туалет.

Вслед летело:

Артёмка, не уходи… Побудь со мной… Наедине…

Спрятавшись в одной из кабинок, парень соображал, что делать. Не обращать на Розу никакого внимания – невозможно, обратить – себе дороже. Уж его-то она потом не отпустит, а связывать жизнь с дочкой шефа он не горел желанием. Несмотря на возможность унаследовать конторку в качестве зятя.

Поправив рубашку, Артём оглядел себя в зеркале и принял ничего не значащий вид. Уселся на рабочее место и на автомате консультировал клиентов. Теперь это не составляло большого труда: практически всё те высказывали сами, пока он ковырялся с документами или искал ответы во всемирной паутине. Кораблёв даже немного попривык к голосам в голове, они стали для него чем-то вроде радио: если негромко звучит, то можно и не замечать.

Однако мысли Розы звучали на полтона выше. «Артёмка, Артёмка» въелось в мозг так, что он не мог выкинуть его из головы весь день и то и дело сбегал в туалет, на что дочка шефа отреагировала шутливым: «пончиков переел, обжора». Парень не обиделся и впервые за неделю растянулся в улыбке: за душу тронуло.

Улыбайся-улыбайся… Попадёшь ещё в мои ручки, напорю тебя ремнём… Артёмка…

– Ремня-то на вас нет, Роза Витальевна, – не выдержал Артём и захохотал, глядя как напарница превращается в помидор.

Больше до конца дня в его сторону реплик не было.

– Как ты узнал про ремень? – Все расходились, и Роза преградила Артёму дорогу.

– Про какой ремень?

– Про тот самый, которым я тебя пороть собиралась.

– Ты просто плохо меня знаешь, Розочка. Я из древнего рода магов, мы родились в древней Греции от прикосновения пальца богини Афины…

– Брось молоть чепуху! Это не смешно!

– А смешно издеваться. Артёмка! Артёмка! Иди поцелуй меня!

– Ах, ты ещё и про это знаешь!!! Подслушал, наверное, негодяй! Я к нему с чувствами, а он… Неблагодарный евин!

– Пусть я лучше буду неблагодарным, – произнёс Кораблёв, шагая вслед за удаляющейся Розой. – Чем так мучить человека.

– Так и умрёшь никому не нужным, – прошипела Роза, исчезая за зданием.

Артём спорить не стал: умру, так умру. Постоял, ожидая, пока напарница отойдёт на достаточное расстояние, выглянул и, убедившись в свободной дороге, зашагал по тротуару.

Роза появилась неожиданно. Предстала перед Артёмом, и он едва не столкнулся с ней лоб в лоб.

Зазнался, уже и красивых женщин не замечаешь?

Кораблёв потупился, опустив глаза вниз. Разговаривать с Розой желания не возникало.

– Что молчишь, Артёмка? – усмехнулась дочка шефа. – Признавайся, кто настучал про мои чувства. Ленка, да? Лошадь крашенная, косы ей пообрываю!

– Лена тут ни при чём. Я с ней за всю жизнь двумя словами обмолвился.

– А кто тогда?

– Никто.

Так уж и никто! Верка, точно Верка! Больше некому. Только она.

– И не Вера.

– Кораблёв, признайся, ты играешь в игру, да? Вы все решили меня разыграть?

– Ни в какие игры я не играю. С чего ты взяла?

– С потолка. Веришь? Нет?

– Не смешно.

– Это мне не смешно, Артём. Я думала, ты хороший парень, симпатичный, неглупый, в меру воспитанный, а воспитанности в тебе, оказывается, ни на грош.

– Воспитателей у меня не было. Папа и мама разбились в автокатастрофе. Прекрасно знаешь, что я – сирота.

– Знаю-знаю. Не хочешь открыть мне секрет, как ты узнал?

– Тебе это важно?

– Важно. Хочу узнать имя подруги, которая сдала меня с потрохами.

– Ты мне не поверишь.

– Поверю, не переживай.

– Я даже сам в это не верю.

– Тем лучше… Ну, так что? Сам расскажешь или пытки предпринять?

– Сам. Пошли ко мне, раз хочешь докопаться до истины.

Артём, не дожидаясь ответа, натянул наушники и рванул в сторону дома, и Роза едва успевала за его широкими шагами, маневрируя между прохожими.

Напарничек чёртов…

В квартире парень первым делом усадил девушку за стол и поставил на плиту чайник.

– Я знаю, что ты обо мне подумаешь, когда я расскажу тебе, откуда я всё знаю, – сказал он, садясь напротив. – Признаюсь, я подслушал.

– Так я и знала! Ещё на Ленку с Веркой наговаривала! И не стыдно тебе?

– Может, ты до конца дашь договорить!.. Я подслушал непроизвольно. Сегодня на работе. Мысли твои.

– Нуты и обманщик.

– Что и требовалось доказать… Хорошо, я тебе покажу. Подумай о своей детской мечте, а я попытаюсь повторить.

Повторить? Шути-шути… Ладно, о чём я там в детстве мечтала? Санки, барби, котёнок… Вспомнила! Огромный плюшевый мишка белого цвета!

– Плюшевый мишка белого цвета. Как банально.

– Ничего небанально! Как ты…

– Мысли, Розочка, мысли. – Но… как?

– Если бы я знал – как, – развёл руками в стороны Артём. – Чаю налить?

– Наливай.

– Это всё началось после аварии. Помнишь, я полгода на работу не выходил?.. Так вот. Мы тогда три раза кувыркнулись, и я головой хорошо приложился, сотрясение мозга обнаружили. После больницы всё и началось. Сначала головная боль, а потом и мысли чужие слышать стал.

– Артёмка, ты же феномен! Я думала, такое только в кино показывают.

– Что мне делать, Роз?

– Я бы на твоём месте не задумывалась. Езжай в Москву, в Останкино, к генеральному директору попросись. Пусть тебя в передаче снимет… Денег заработаешь – до пенсии хватит!

– Думаешь?

– Да что тут сомневаться! Тебе что, нравится работа в консультации? Ты – феномен, Кораблёв, и талант свой не скрывай!.. Хочешь, я у тебя продюсером буду, а?..

* * *

С тех пор, как Артём Кораблёв, молодой юрист из Нового Уральска, уехал в столицу, минуло без малого два года. За это время из никому неизвестной личности он превратился в звезду программы «Мысли вслух» и имел самый высокий рейтинг в вечерних передачах. Гости, что приходили к нему – политики, артисты, писатели попадали под сильнейший прессинг, и страна узнавала их тайны прямо в прямом эфире. Кораблёв купил квартиру на Новокузнецкой, чёрный джип, а Роза из продюсера переквалифицировалась в жену, став третьим приобретением чудо-феномена. Артём свыкся с чужими думами в голове, практически не обращал на них внимания, и лишь изредка задумывался над какой-нибудь умной репликой.

Хорошая жизнь входила в привычку. Появилась домработница, вторая машина – белый кабриолет «Мерседес», любовница – шикарная мулатка из института РУДН, Генеральный директор выделил дополнительный час, и Кораблёв запустил новый проект: развлекательное шоу, в котором сражались непримиримые соперники из мира юмора. Прошлая жизнь, работа в юридической консультации, – казались сейчас смешными, грошовыми и ничего не значащими. Только в Москве Артём ощутил себя сильным, способным свернуть горы, но сила принесла с собой страшную депрессию…

Роза ехала домой, словно предчувствуя что-то трагическое. Отворила дверь и обнаружила на полу мужа. Кораблёв сидел, опёршись спиной о прихожую, молча пил коньяк и смотрел на Розу шальными глазами.

– Что случилось?

– Пью.

– Вижу, что пьёшь. Случилось что?

– Не могу больше. Хочу напиться, чтобы ни одна грязная мыслишка не пролезла в мою голову.

Ужас… Совсем сбрендил.

– Ещё не достаточная кондиция. – Кораблёв щедро плеснул в рот «Арарата».

– Феномен, ты чего? Из телевизора захотел вылететь?

– Пошла ты.

– Сам пошёл!

Роза сняла пальто, повесила его на вешалку и демонстративно не обратила на мужа внимания, прошмыгнув в спальню с покупками. Артём пожевал губами, пробурчал что-то нечленораздельное и залпом допил спиртное.

Утром домработница обнаружила хозяина без движения и набрала «03». Реанимация приехала быстро, Кораблёва успели спасти, однако мысли врачей были осуждающими, и он пообещал напиться ещё.

Рейтинги передач начали падать. Зрители заметили перемену настроения ведущего, синие мешки под глазами, и едкие вопросы, которые не очень нравились приглашённым гостям. Несколько звёзд отказались прийти, газеты выступили с критикой, и генеральный директор отодвинул проекты Кораблёва с вечера на дневное время, однако Артёма это уже не интересовало. Он каждодневно закладывал за воротник, баловался наркотиками, и счастье, ещё недавно казавшееся вечным, треснуло. Подала на развод Роза, передачи закрыли окончательно, и Кораблёв остался с чужими мыслями наедине. Пил, чтобы их не слышать, и не знал, что будет дальше.

Дальше стало хуже. Отключили за долги энергию, наличные деньги закончились, и Артём продал квартиру через агентство: без мороки и за смешную цену. Снял комнатку у Белорусского вокзала и круглые сутки пил с бомжами и уголовниками, пробуждаясь лишь для походов в туалет или за едой. Там он и познакомился с дядей Димой, бойким старичком в кожаной кепочке.

Дядя Дима выслушал Кораблёва с интересом, покивал, узнавая в молодом пьянице бывшего телеведущего, и предложил:

– Я могу помочь. Я не знаю, как избавиться от твоего недуга, потому что не медик, и вообще не смыслю в медицине. Но я знаю, где твоя душа найдёт покой.

– Где? – выдохнул перегаром Артём. – В Подмосковье? В Новом Уральске?

– В Сибири есть одно замечательное место, но жить там сможет не каждый.

– Если там нет чёртовых людей, излагающих чёртовы мысли, то я смогу там жить.

– И откажешься от всего?

– У меня ничего и нет. От чего мне отказываться?

– Одиночество страшно.

– Плевать.

– Значит, ты не против?

– Хоть сегодня пошли.

– Завтра пойдём. Если трезвым проснёшься, – пообещал дядя Дима. – А пока иди, проспись.

– Не проблема, – покачиваясь, поднялся Артём.

С утра они собрались в путь. Дядя Дима предупредил, что пойдут они пешком. Никаких попуток, никаких автобусов.

– До того места нужно добираться самому, – пояснил он.

Кораблёв, мучившийся похмельем, безразлично кивнул и отправился за пивом. Высосал с удовольствием бутылочку и приободрился.

– Теперь – хоть на край света.

Тронулись от Белорусского вокзала. Дядя Дима вёл Артёма маленькими улочками и переулками, и лишь изредка они выходили на проспекты и шоссе, стараясь перебегать широкие асфальтовые дороги быстро и незаметно. Кораблёв молчал, не понимая зачем согласился идти в неизвестность, а дядя Дима напевал весёлую и позитивную песню: «Вместе весело шагать по просторам…»

Ближе к ночи они добрались до Московской кольцевой. Артём устал, ноги гудели и молили об отдыхе, но дядя Дима шагал вперёд уверенно, и на просьбы об отдыхе отвечал отрицательно.

– Ночью будем идти, – сказал. – Днём спать, а ночью идти.

– Так мы же весь день идём! – запротестовал Кораблёв.

– Сегодня не считается.

– Я не пойду ночью. Я не могу.

– Я не настаиваю. Не мне нужно, тебе. Можешь отдыхать, справлюсь и без чужой помощи. Только душа твоя по-прежнему будет мучиться.

Вздохнув, Артём поплёлся следом.

– Куда дальше, дядь Дим?

– Люберцы пройдём, потом по трассе до Рязани. Или предпочитаешь лесами?

– Нет, лучше по дороге. Всё равно ночью идти будем.

– И то верно.

Дядя Дима замолчал, а Артём попытался вслушаться в мысли старика, однако столкнулся с серьёзной защитой, – будто лбом о броню тюкнулся. Попробовал уловить мысли прохожих, те ловились легко, как металлические стружки на магнит.

Жена совсем докатилась. Пьёт и пьёт… Когда только надоест? Может, закодировать или торпеду вшить?.. Ай, всё без толку…

Какие у неё очаровательные ножки. Бархатные, гладкие. Гладил бы их…

Кораблёв поморщился, сбрасывая наваждение. Покосился на морщинистое лицо дяди Димы, думающего о чём-то своём, напряг мозг, но старик так и не открылся.

В молчании они пересекли Люберцы. Также в молчании шли до Рязани, до Новосибирска. В Сибири дядя Дима свернул с асфальтовой дороги на едва заметную тропинку, и они около трёх дней пробирались по болотам и грязи, пока не вышли на широкую поляну с десятью деревянными домиками, похожими на землянки.

– Вот мы и на месте, – впервые за время путешествия подал голос дядя Дима. – Располагайся в последнем доме и хорошо выспись. Встреча завтра.

– Встреча с кем?

– Слишком много вопросов. Завтра, Артём, завтра. Иди, отдохни. Знакомство утром…

* * *

Разбудили его ни свет ни заря. Бородатый и седовласый старик в белых одеждах растолкал Артёма и поманил за собой, и Кораблёв нехотя вышел из домика.

На поляне горел костёр, и у костра сидело человек пятнадцать-двадцать: мужчины, женщины с детьми на руках, старцы. Среди сидящих Артём разглядел и дядю Диму, в таком же белоснежном наряде, что и остальные.

– Здравствуй, Артём. – Из толпы поднялся молодой мужчина с золотым медальоном на шее. – Поздравляю тебя. Ты отыскал в себе силы, чтобы дойти до нас, а, значит, твоя душа тебе не безразлична.

Садись, погрейся и позавтракай с нами, а я пока расскажу историю нашего племени.

Все мы, как и ты, обладаем даром читать мысли. Первый человек, построивший здесь дом, давно умер, но успел жениться и обзавестись сыновьями, которые продолжили обживать эти земли и унаследовали от отца его дар. Мы узнали, что если муж и жена слышат мысли других, то это потом могут делать и их дети. Мы не настаиваем, чтобы ты присоединился к нам, но только тут ты найдёшь покой. Каждый, обладающий даром, закрыт для другого, обладающего даром. Понимаешь меня?

– Да, – выдавил из себя Кораблёв.

– Ты можешь остаться с нами и продолжить развивать нашу расу. Или можешь отказаться от дара и вернуться в то время, когда он появился у тебя в первый раз. Однако помни: откажешься сейчас и не получишь его никогда. Думай…

– Я хочу отказаться от дара, – принял решение Кораблёв.

– Уверен?

– На сто процентов. Я не смогу носить этот дар достойно.

– Твоё право, – сказал мужчина с медальоном и хлопнул в ладоши.

Костёр вспыхнул ярким пламенем, Артём инстинктивно закрылся рукой и повалился на спину…

– …Вы счастливчик, Артём Михайлович. – Голос доктора слегка дрожал. – Признаюсь, я уже и не думал, что вы выживете. Вас как будто с того света вернули. Такие травмы, что можно и Богу душу отдать.

Кораблёв открыл глаза. Сверху светила лампочка реанимационного отделения, а где-то неподалёку пищал аппарат, отсчитывающий каждую секунду жизни пациента. Доктор сидел слева.

– Как себя чувствуете? – спросил врач. – Голова не болит?

– Нет, всё нормально.

– Странно… Такой удар… И выдержала. Не гудит?

– Никаких ощущений. Пустота.

– Хорошо. Будем переводить вас в обычную палату. Сестра!..

Вот когда у меня появился дар, подумал Артём, переползая на кушетку с колесиками. Неприятным звуком хрустнули поясница и ноги, привыкшие к месяцу лежания. Медсестра хихикнула – непроизвольно, но Кораблёву не понравилось. Однако мыслей её парень не слышал и радовался этому факту, как встрече с первой девушкой.

Его перевезли в обычную палату, и он ещё раз благополучно переполз – теперь на кровать. Лёг, расслабился и предался воспоминаниям о блестящей карьере телеведущего, собственным программам и гостям-знаменитостям. Артём жалел о том, что никогда в жизни не пожмёт руку какой-нибудь звезде, но одна мысль о чужих думах заставила Кораблёва передёрнуться.

В кармане больничной пижамы завибрировало. Парень извлёк из недр одежды мобильный телефон, щёлкнул кнопкой, и на экран выползло сообщение:

«Артёмка, выздоравливай! Переживаем за тебя! Ждём в конторе! Крепись. Роза».

Артём улыбнулся. За окном светило весеннее солнце, обещающее три потрясающих летних месяца, пляжи и прохладную воду в реке. Голова не болела. Казалось, её не было…

Семь лет

Безрадостно провожали 2001-ый год.

За столом мать, младший брат и я, четырнадцатилетний пацанёнок с разбитым кулаком и лиловым фонарём под глазом. Фонарь – презент от Кольки Михайлова, с новым 2002-ым поздравил.

По телевизору президент Путин вёл торжественную речь, обещая россиянам светлое будущее, куранты на Спасской башне отсчитывали последние секунды до двенадцати, а мы сидели с грустными лицами и жевали салат оливье. Шампанского мать не купила – без отца ей пить не хотелось.

Отец ушёл в сентябре. Приковылял поддатый с работы, покидал вещи в чёрный чемодан, без объяснений отодвинул мать в сторону и хлопнул дверью, оставив жене двух сыновей. Больше его мы никогда не видели.

Мать не отчаялась. Подала в розыск, однако поиски результатов не дали: отец пропал без вести, потерявшись на просторах нашей безграничной страны. По ночам я и брат слышали, как мама украдкой плачет, роняя слёзы на облупившийся пол, но жалеть её не хотели, считая отца предателем, бросившим детей на произвол судьбы.

После Нового года денег стало совсем мало: средств едва хватало на еду, а за квартплату начал расти долг, обещающий к лету перейти в кругленькую сумму. Однажды вечером, когда младший брат спал, пуская пузыри в кроватке, мать подошла ко мне и попросила, чтобы я нашёл работу. Отказываться смысла не было.

Я устроился грузчиком в продуктовый магазин и после учёбы с усердием разгружал ящики с яблоками, апельсинами и бананами. Платили немного – две тысячи в месяц, но они спасали семью, – долги не копились, да и матери немного полегчало.

На лето подвернулась работа интереснее. От школы нас отправили за город обрабатывать огороды: полоть траву, поливать, собирать ягоду, и я с удовольствием уехал, вернувшись осенью с девятью тысячами рублей. Снова пришлось таскать ящики, и я с ностальгией вспоминал яркое летнее солнце, прохладную речку и школьных приятелей, с которыми болтал и веселился до упаду. Сейчас веселиться времени не хватало: «Газели» подъезжали каждый час, привозя новые продукты, и я носился туда-сюда, укрепляя мышцы и делая их стальными.

Время шло. Зимой я остановился на отметке «1,67 см» и в высоту не рос, зато в ширину раздавался, набрав 83 килограмма живого веса. Дворовые пацаны признали во мне борца дзюдоиста и звали с собой на разборки, но я отказывался, мучимый усталостью, и плёлся домой, где без сил падал на кровать и засыпал.

Сны не снились. Я мечтал увидеть хоть одно сновидение, однако мой мозг перенапрягся настолько, что с трудом воспринимал школьную программу и погружался по ночам в темноту. Словно кто-то выключал свет: чик, и я уже сплю без задних ног.

Весной случилось то, чего я так боялся.

Желая сэкономить время, я таскал не по одному, а по два ящика, и через неделю мою спину согнуло так, что пришлось вызывать скорую. Врачи посоветовали больше тяжёлой работой не заниматься. Карьера профессионального грузчика подошла к концу.

Полмесяца мать и младший брат ухаживали за мной, втирая целительные мази и настойки, а я едва-едва накапливал сил, чтобы добрести до туалета. Понимая, что ящики таскать не судьба, штудировал газеты с работой и звонил по объявлениям, но везде вежливо отказывали, предлагая чуточку подрасти. Я не отчаивался, продолжал поиски с настойчивостью барана, нацелившегося на новые ворота.

Работа отыскалась в редакции журнала «Мнение». Девушка с приятным бархатным голосом записала мои данные, пообещала перезвонить и сдержала обещание, пригласив войти в коллектив на должность курьера. Я ответил согласием и в понедельник переступил порог двухэтажного здания, познакомился с журналистами, главным редактором и с усердием взялся за исполнение обязанностей.

Ходить приходилось много, иногда до десяти-одиннадцати часов вечера, но и платили подобающе: семь тысяч в месяц. Относились поначалу прохладно, здоровались редко, а когда узнали, что я зарабатываю, чтобы прокормить родных, прониклись уважением. Поили кофе и чаем, угощали конфетами и пирожными, делились секретами и новостями, и я так привык к коллективу «Мнения», что ответил отказом на летнюю поездку от школы. Плюнул и решил остаться, и впоследствии оказалось, что не прогадал.

Многие журналисты укатили на курорты, и возмущённый главный редактор уселся рядом со мной и поделился горем.

– Беспредел, – сказал он. – Номер выпускать не успеваю, а эти неблагодарные существа пользуются законным правом и улетают в Грецию, Испанию, Италию, а Григорий Семёнович с Глебом пашут как каторжники. Нужна помощь, Глеб. Сгоняй в фирму «Арго», – это на Красной Пресне, – у них директор – художник, предлагает за статью двадцать пять кусков. Сделаешь классно – десять тонн твои. По рукам?

– Постараюсь, – прошептал я, краснея от робости.

В тот день десять тысяч я заработал и был записан в Школу молодых репортёров при журнале «Мнение», – первая победа зелёного пацана в большом грязном мире. Первая моя победа.

Мать, узнав об успехе старшего сына, расплакалась. Расплакалась искренне. Всё, что копилось с момента ухода мужа из дома, вылилось мне на плечо, ибо тогда я по-настоящему осознал себя кормильцем семьи. Кормильцем, который будет приносить зарплату в дом вместо отца.

И я приносил. Отдавал матери всё до копейки, а она складывала деньги в сейф, смешивая со своими и создавая семейный бюджет. И уже потом младший брат Савва играл с конструкторами и роботами, а я выбирал в магазине свитер или рубашку. Моё детство пропадало на работе, но для Савки я пообещал сделать всё. Всё, лишь бы девятилетний человечек не нуждался в еде или игрушках.

В 2004-ом я закончил 11 классов школы и вздохнул с облегчением, собираясь пропадать в редакции с утра и до вечера. Писал статьи, брал интервью у знаменитых людей города, посещал различные мероприятия, накапливая опыт и стаж, а в августе получил от Григория Семёновича предложение об учёбе.

– Поступай на заочное на журфак, – посоветовал он. – Я поговорю с одним мужичком, он поможет тебе с военным билетом. Ты же не хочешь служить в армии?

– Хочу, но не могу. Мамка одна Савку не потянет. У неё пять в месяц кое-как выходит, – разве я оставлю их одних?

– Вот и отлично. Значит, договорились.

Спустя шесть дней я держал в руках военный билет, дающий полную свободу передвижения, и решил последовать совету главного редактора: получить высшее образование. Стыдно было перед матерью за отказ от службы, но она поняла меня, не посчитала тряпкой.

– Ты сделал правильный выбор, сынок. Не расстраивайся. Это чушь, что мужчина должен отдать долг родине. Чушь. Родина заставляет тебя батрачить с пятнадцати лет, потому что ей плевать. Поэтому не принимай близко к сердцу. Когда в России начнут заботиться о детях, тогда и пойдёте в армию.

Я помню её слова. Помню и сейчас, когда на дворе февраль 2009-ого, а я уже на пятом курсе института, успешный журналист с именем, давным-давно вошедший в основной состав журнала «Мнения». За окном светит солнце, снег растаял; да его почти и не бывает в Москве, – выпадет, а на следующий день исчезнет; я сижу в редакции, набираю статью о поездке в Петербург, а мысли возвращаются ко вчерашнему разговору с матерью…

– Он приходил в октябре, в прошлом году.

– Кто приходил? – Мать застала меня в коридоре, пока я боролся с неподатливым рукавом куртки, пытаясь высвободить запутавшуюся руку. – Я не понял, о ком ты?

– Об отце.

– Об отце? Эта сволочь смела заявиться к нам?

Оказалось, что да. Ни меня, ни Савки дома не было, поэтому мать пустила его через порог и застыла в ожидании разговора.

– Здравствуй, Эллочка, – попытался улыбнуться он, но хмурое лицо жены подавило глупую улыбку. – Я пришёл извиниться за то, что тогда ушёл…

– Семь лет назад.

– Как Глеб? Как Савва?

– Глеб кормил нас эти годы. Да и с Савкой всё в порядке.

– Могу я… Могу я их увидеть?

– Нет. Я не разрешу тебе с ними увидеться. Глеб – взрослый парень, вспылит и ударит, а я не хочу, чтобы он сидел в тюрьме из-за такой мрази.

– Но… Я соскучился! И они мои дети!

– Ты меня не понял, муженёк. Не понял. Глеб и Савва давно не твои дети. Неужели за семь лет ты этого не осознал?

– Я…

Отец попытался найти хоть какой-нибудь довод, но мать не собиралась его выслушивать. Жестом она указала на дверь и велела убираться прочь.

– Навсегда. И не приходи. Не надо.

И отец ушёл.

Где его носило столько времени, я не знаю. Был ли он с другой женщиной или завёл другую семью, – неизвестно. Можно, конечно, навести справки, поднять людей, чтобы правда всплыла наружу, однако смысла я не вижу. За семь лет он не поинтересовался нами ни разу, ни разу не позвонил, ни разу не написал письма, и мать не простила мужа-гуляку, хотя её доброе сердце ёкнуло не единожды. Не прощу и я.

Статья не пишется. Пальцы опускаются на клавиши и застывают в миллиметре. Голова раскалывается от городского шума, а я смотрю на монитор, где чёрные буковки ждут окончания предложения.

Надо доделывать. Скоро Савка окончит школу, соберётся в институт, а я должен помочь ему выйти в жизнь: пытаюсь быть брату за отца, но из меня, наверное, никакой папаша…

Последний Амстердам

В капельнице капало.

Влад мечтал умереть.

Рядом сидела мама. Дремала, уткнувшись подбородком в грудь.

Парень осторожно перевернулся, стараясь не задеть воткнутую в вену иглу, и закрыл глаза.

Боль.

Последний месяц она каждый день напоминала о себе. Сначала лёгкое жжение, потом зуд, от которого хотелось чесаться, и уже после по голове словно били кувалдой.

Влад крепился, сжимал зубы, и, когда сил терпеть не оставалось, кричал. Звал на помощь, и врачи вкалывали обезболивающее. Лекарство ненадолго помогало, ему даже удавалось минут на двадцать-тридцать задремать, но по истечении этого времени начинались жжение и зуд, и кувалда обрушивалась снова.

Иногда случались периоды затишья. Болей не было, в голове шумело, будто какой-то маленький человечек надумал там уборку и вовсю орудовал пылесосом. Шум этот не досаждал, Влад к нему со временем попривык и мог читать или рисовать в тетрадке, не обращая на пылесос внимания. Но такие периоды бывали редко. В основном он жил с кувалдой.

Голова у мальчика начала болеть после реки. Купаясь летом с ребятами, Влад прыгнул с высокого камня и неудачно нырнул, ударившись о воду. Ребята вытащили его на берег, побежали за взрослыми, а он около десяти минут лежал без сознания и пришёл в чувство только при помощи нашатырного спирта. Спасатель Паша Семёнов, приехавший вместе с ребятами, откачал Влада и отвёз домой, наказав не приближаться к реке в ближайшее время. Влад и не приближался. Через день он слёг с острым приступом головной боли и не мог даже приподняться с постели. Вызванный фельдшер ничего толкового не сказал и посоветовал обратиться в больницу.

Следующим утром Влад с мамой отправились на обследование. Небольшое улучшение позволило добраться до больницы, где врач заставил мальчика сдать множество анализов и лечь в какой-то огромный аппарат, напоминающий солярий, который Влад видел однажды в бассейне. К обеду состояние ухудшилось, и доктора решили оставить мальчика под присмотром, не понимая причину болезни.

Причина выяснилась позже. Томография показала опухоль размером со сливу чуть выше лба, а анализы подтвердили её злокачественность. Врачи поставили диагноз – рак в последней стадии развития. Не операбелен. Неизлечим. Поставили крест на маленьком человеке.

Мама Елена Евгеньевна, услышав шокирующую новость, вскрикнула и упала в обморок прямо у заведующего отделением. Заведующий был привычен к подобным фокусам, привёл женщину в чувство, посадил и объяснил, что к чему.

– Понимаете, – спокойным тоном сказал он. – Анализы показывают, что ситуация критическая. Рак не проявлял себя ничем на первых трёх стадиях. Сейчас он уже не операбелен. Мы только погубим ребёнка. Попробуйте обратиться в профессуру в Москве, я дам адрес, отвезёте им снимки и результаты, может они смогут помочь. Но поверьте, я двадцать лет в медицине, и советую вам набраться терпения и находиться рядом с мальчиком.

– Какой срок, доктор?

– Максимум месяц.

Дома Елена Геннадьевна до полуночи рыдала. Страшное известие пришло неожиданно, упало, как снег. Женщина не верила, что её единственный сын, одиннадцатилетний Влад, умница и отличник, радость и счастье, смертельно болен, и ничто не вылечит его. Никакие лекарства и уколы, никакие чудодейственные травы не спасут жизнь, не уберут эту опухоль с мозга. Ничто. Спасенья не осталось. Кто бы мог подумать, что обычный школьник, посещающий секцию дзюдо, педагога по вокалу и субботний футбол во дворе враз скиснет и лишится даже шанса на выживание. Судьба оказалась жестокой и выбросила Владика за борт.

В Москву Елена Геннадьевна всё-таки поехала. Собралась, наказала бабушке не отходить от Влада ни на шаг, купила билет на поезд и умчалась. Спустя день она прибыла в столицу, нашла адрес профессора и три часа прождала в очереди, ожидая пока пройдёт консультация. Старенький профессор с козлиной бородкой посмотрел снимки, пошамкал, изучил бумаги и сказал, что обязательна химиотерапия, без неё пациент не протянет и месяца.

– Опухоль запущенная. Здесь не поможем даже мы. За операцию я не возьмусь ни за какие деньги. Это бесполезно.

Обратно Елена Геннадьевна ехала с позорным поражением, которое не простила себе. Профессор упёрся, отказался оперировать, обрекая Владика на смерть, другие профессора не хотели даже слушать, зная, что старший не стал рисковать и твердили только одно: химиотерапия.

В больнице Влада перевели в онкологию. Кололи новые препараты и готовили к химии. Мама и бабушка по очереди дежурили, охраняя своё чадо, но улучшений больше не было. Голова болела, случались и обмороки, и Влад практически перестал интересоваться жизнью: не рисовал, не писал, не читал, а в основном лежал с закрытыми глазами или стонал, борясь с приступами. Елена Геннадьевна плакала, не в силах смотреть, как гаснет жизнь в сыне, бегала по врачам, пытаясь найти хоть какое-нибудь решение, однако судьба относилась к женщине безразлично. Все усилия разбивались о неприступную стену.

В день химиотерапии мама и бабушка не находили места. Сидели с бледными лицами на кушетке и молились.

Вечером Владик лежал в реанимации, подключённый к аппаратам. Аппарат пищал, но мальчик не слышал его, находясь в коме. Врачи ничего не говорили, и неопределённость пугала сильнее, чем ожидание скорой смерти.

На третий день кома оставила мальчика в покое. Влад проснулся, никого не узнавал, но ближе к обеду взгляд просветлел, он помахал Елене Геннадьевне рукой, улыбнулся, и у мамы сердце упало в пятки. Как сказать этому беззащитному комочку, что его дни сочтены и где-то через четыре недели он заснёт навсегда. Как ему это сказать?! Как?!

Ответа не было.

Заведующий отделением онкологии Мишин в разговоре с Еленой Геннадьевной сказал, что особого улучшения химиотерапия не принесла, скоро Влад вернётся в обычное состояние, поэтому необходимо подумать, что делать дальше.

– Как-то облегчить его уход мы не можем, у нас запрещено законодательством. – Мишин вытер платком лысину. – Обезболивающие не помогут, организм уже привык к ним, и реального толку мало. Выход один: эвтаназия.

– Что? – не поняла мама.

– Человеку вводят лекарство, и он умирает. Без болей, без криков. Проще говоря, засыпает.

– Разве так можно?

– В России это подсудное дело, в некоторых странах Европы эвтаназия официально разрешена, и тяжёлые больные летают туда, чтобы не мучиться последние дни. У вас есть загранпаспорт?

Загранпаспорт Елена Геннадьевна сделала в прошлом году. Подвернулся старый знакомый, оказавшийся работником УФМС, предложил помощь, и она подала документы. Осенью они с Владом слетали в Турцию.

– Если есть, то проблем меньше. Сделаете срочный запрос на Шенгенскую визу и полетите. Выбора нет, – подвёл итог Мишин.

Елена Геннадьевна и сама понимала, что выбора не осталось, но так и не верила, что всё это происходит с ними: с ней, с её кровинкой, попавшей в беду. Она как маленькое дитя щипала себя за руку, надеясь, что находится во сне, – нужно проснуться и кошмар закончится. Но кошмар не заканчивался. Он только начинался.

* * *

С шенгеном вопрос решился быстро. Всё тот же знакомый, узнав о страшной болезни Влада, не поленился и оформил визу за неделю. К тому времени мальчику стало совсем плохо, и расстроенная Елена Геннадьевна понимала, что поездка в Амстердам станет последней для сына. Обратно он уже не приедет.

Ночами женщина рыдала, молилась, стоя перед иконой, но чувствовала, что тратит время впустую. Бог захотел забрать Владика себе, этого умного и творческого мальчика, и ему без разницы, что мама и бабушка останутся одни в этом жестоком и страшном мире. Одни, без поддержки и опоры, без дальнейшего смысла в жизни. Без всего.

Мишин созвонился с коллегами из Москвы, те отправили запрос в Голландию. Спустя два дня пришёл положительный ответ и квитанция на оплату услуг. Сумма оказалась большая. Елена Геннадьевна сняла все деньги со счетов, с карточек, заняла у друзей на дорогу и проживание в Амстердаме и заказала билеты на самолёт до Москвы и из Москвы в Голландию. Женщина не знала, как выдержит перелёт сын, но надеялась, что всё пройдёт нормально, не будет обмороков и крови из носа. Врачи лететь не советовали, однако времени практически не осталось. Либо одним днём самолётом, либо неделю с двумя пересадками на поезде. Решили остановиться на первом варианте.

В понедельник утром бледный Влад и заплаканная мама ехали на такси в аэропорт. Сын дремал на заднем сиденье, убаюканный рокотом мотора, изредка вздрагивал во сне, а мама успокаивала его, поглаживая по руке.

До аэропорта доехали быстро, пробок в Новом Уральске отродясь не было, аварии с утра не встретились. Дорога была свободная, таксист молчалив, не донимал глупыми разговорами, а просто гнал, держась за баранку, и думал о чём-то своём. У входа он помог Елене Геннадьевне с багажом, донёс сумку до стойки регистрации и исчез.

Зарегистрировавшись на рейс, мама и сын сели в зале ожидания. До отлёта женщина любовалась Владиком и незаметно, спрятавшись в платок, пускала слёзы. Сын сидел, не обращая ни на кого внимания, глядел в одну точку или на самолёты, взмывавшие в небо. Елена Геннадьевна сходила за кофе, предложила Владу, но он не откликнулся. Так, попивая горячий экспрессо, она дождалась объявления посадки.

– Себя нормально чувствуешь? – спросила мать у сына.

Тот безразлично кивнул. Мама поправила Владику волосы и позвала на рейс.

До Москвы долетели без приключений. Сын не жаловался, спал, вытянувшись в кресле, пускал пузыри, и никто бы в этот момент не сказал, что красивый мальчик болен и находится при смерти.

В Шереметьево они поели. Мама соблазнила сына на любимую пиццу, и Влад без аппетита съел небольшой кусочек. До следующего рейса оставалась ещё уйма времени, и Елена Геннадьевна не знала, чем занять сына. Пробовала разговорить, но он молчал, рассказывала смешные истории, шутила, однако Владик так и не растормошился. Сейчас он напоминал робота, у которого села батарейка.

Когда объявили посадку на Амстердам, сердце Елены Геннадьевны предательски кольнуло. Задумавшись на минуту, она смотрела вслед уходящим пассажирам и не верила, что шансов больше нет. На ватных ногах мама пошла за остальными и встала в очередь.

До Амстердама долетели без эксцессов, а в аэропорту сели в первое попавшееся такси. Елена Геннадьевна показала водителю бумагу с адресом, тот кивнул, и они поехали.

В больнице Владика осмотрели, подписали бумаги и положили в палату. Доктор на английском языке объяснил Елене Геннадьевне, что по договору пациент обслуживается в течение четырех недель и проходит эвтаназию. Мама согласилась, спросила у дока по поводу посещений и пошла устраиваться в гостиницу.

Потекли долгие голландские дни. Большую часть времени женщина проводила у Влада или в снятой комнате, редкими вечерами гуляла в одиночестве по городу и мечтала, что всё образуется. Владик держался молодцом, выполнял указания врачей, пытался крепиться, но боли стали сильнее, приступы длительнее, участились обмороки. Сын впал в депрессию, много плакал, а мама сжимала кулаки от безысходности и не знала, чем ему помочь.

Врачи начали колоть сильное обезболивающее, от которого Влад находился в дурмане и не мог разговаривать. Главный доктор подготавливал женщину к худшему, подходило время эвтаназии. Елена Геннадьевна не находила себе места, маялась от угрызений совести и боялась страшного момента, когда из клиники позвонят и скажут, что время пришло.

В конце третьей недели такое известие застало женщину в самый неподходящий момент. После свидания с Владом, где сын впервые в Голландии выдавил улыбку и сказал, что ему лучше. Мама вернулась в гостиницу, приняла душ, сварила кофе, и раздался телефонный звонок. Док сообщил, что пора начинать. Тянуть уже некуда.

Выйдя на улицу, Елена Геннадьевна посмотрела в небо и закричала что было сил. Сегодняшним днём её сердце умрёт вместе с Владом.

Навсегда…

Главные вещи

1

Мы смотрели на дядю Сашу чёрными глазами-бусинками и не могли поверить в чудо. Чужой дядька, пришедший в детский дом выбрать ребёнка, увидел нас, подозвал к себе и положил тяжёлые руки на хрупкие мальчишеские плечи.

– Забираю вас с собой, ребят, – сообщил он густым басом и поднялся в двухметровый рост. – Домой поедем.

И мы поехали домой.

Залезли в «Ладу» девяносто девятой модели, уселись на заднее сиденье и болтали ножками, а дядя Саша рулил, маневрируя по скользкой январской дороге. «Лада» покорно слушалась, взрывала шипами грязную корку льда и везла по центральному проспекту Нового Уральска. Мы молчали, изредка переглядываясь с братом, и возвращали взор на витрины магазина. Боялись, что через секунду-другую проснёмся в спальне детдома, а дядя Саша исчезнет, окажется всего лишь сном.

Дядя Саша не исчез. Загнал тольяттинское авто во двор, припарковал у подъезда и велел подниматься на четвёртый этаж. Мы ковыляли по лестнице, стараясь шагать быстро, а он шёл следом, спокойный и уверенный в себе. Наш новый папа, выбравший из тысячи сорванцов двух братьев: пятилетнего Егора и четырёхлетнего Кирилла, двух сирот, чьи прежние родители погибли в авиакатастрофе.

Открыв железную дверь, дядя Саша пропустил нас внутрь, раздел, повесив дешёвые куртки на крючки, потрепал по голове, а мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовали себя неловко. Не привыкли ещё.

– Что за дела такие? – насупился родитель, заметив загадочность на лицах. – Чего грустим? Обратно хотите?

– Не-е, – в один голос заголосили мы, а дядя Саша расхохотался, сразу став как-то ближе, и пообещал, что не отдаст.

– Делать вам там нечего. Пить, курить да кражами заниматься, – в России таких хватает. Я из вас достойных людей воспитаю – интеллигенцию! – Мужчина многозначительно поднял палец вверх, подчёркивая важное слово. – Читать-то умеете, братья?

– Не, дядь Саш, не умеем, – замотали мы пустыми тыковками. – У нас учительница… э-э-э… тётенька… не ладит с нами… Не любит. Мы и не учим ничего.

– Озорничаете?

– Ну… чуть-чуть. Капельку.

– Эх, бандиты!!! – Дядя Саша подхватил нас будто две пушинки. – Здесь шалить не получится! Завтра с бабой Томой познакомитесь: ух, она задаст, если нашкодите! Она всех в ежовых рукавицах держит!

– У бабы Томы рукавицы из ёжика? – поинтересовался Кирилл.

– Да! – не стал отвлекаться на глупости дядя Саша. – Вашу комнату посмотрим?

– Ещё бы!!!

И дядя Саша понёс нас в детскую.

Просторная, светлая, с игрушками и шведской лестницей, с широкой двуспальной кроватью, – о такой комнате мы и мечтать не могли. Смотрели, трогали покрывало и велосипеды, но вера в то, что всё это наше, появилась позже. Гораздо позже.

– Устраивайтесь, ребятня, – сказал дядя Саша. – Играйтесь, собирайте конструктор, кубики. Я – на кухню, готовить. Что на ужин хотите?

– Мы всё будем, – ответил я. – Хоть что.

– Добро. Значит, на вкус шеф-повара… Макароны по-флотски и салатик. Ну и на десерт сладкое.

И вот первый семейный ужин. Дядя Саша во главе стола, с рюмочкой водки – выпивает, закусывает, рассказывает о себе. Мы узнаём, что он на самом деле повар, и не просто повар, а главный в лучшем ресторане города, в ресторане, где питаются богатые и знаменитые люди. Узнаём, что у дяди Саши были жена и дочка, но обе умерли: жена – при родах, а дочка – от тяжёлой болезни, «рак» называется. Мужчина плачет, вспоминая о дочке, и мы понимаем, что он хороший, добрый, но несчастный человек, которому не хватает тепла и родных. Нам здорово – сытые, наевшиеся шоколадного торта, вспоминаем будни детского дома, начинаем клевать носами, просимся спать. Дядя Саша встаёт, стелет кровати, и мы ложимся. Кладём головы на подушки и тут же засыпаем, а новый папа шепчет сказку о принцессе и нищем.

Утром дядя Саша будит нас рано. Ему на работу, баба Тома опаздывает, и он раздражённо ходит из угла в угол. Наконец в дверь звонят, мужчина открывает, и в коридор заходит большущая тётенька – огромная – я больше не видел в жизни, в сером пальто и норковой шапке, – красивая, но очень толстая.

– Баба Тома, – представил её дядя Саша, пока мы хлопали глазами. – А это Егор и Кирилл, мои сыновья. Знакомьтесь, ребятня, с бабушкой.

– Здрасьте, – выдавил я, а Кирилл так и остался стоять с раскрытым ртом. Он тоже не видел больших тётенек.

– Саш, как обустроились? – между делом полюбопытствовала баба Тома. – Не дичатся?

– Всё нормально. – Дядя Саша принял шапку и пальто. – Привыкнут. Мы не кусаемся… Ладно, мам, побежал я. Опаздываю.

Дядя Саша чмокнул бабу Тому в щёку и ушёл, а мы остались с большой тётенькой. Та широко зевнула, жестом приказала нам идти в детскую, а сама удалилась на кухню. Я обрадовался неожиданной свободе и зазвал Кирилла играть, и около часа нас никто не побеспокоил. А потом баба Тома устроила экзекуцию.

Заставив двух мальчишек отжиматься, приседать и прыгать на скакалке, она контролировала каждое занятие повелительными командами, смеялась и обзывала «сачками» и «шлангами».

После зарядки нас умыли, растёрли полотенцем и накормили «солдатской» кашей – несладкой, с крошечным кусочком масла, яйцом всмятку и напоили горячим чаем – тоже несладким. На обед баба Тома приготовила щи, гречку с окорочком и компот из сушёных яблок, а на ужин снова были приседания, прыжки, «солдатская» каша и яйца всмятку.

– Как в детдоме, – ворчал брат. – Всё по графику.

– Режим, голубчики, – бодрила баба Тома. – Потом ещё спасибо скажете. Сашок вон до сих пор говорит: здоровье как у быка.

– Да, дядя Саша сильный, – согласился Кирилл, моментально смёл кашу с тарелки и попросил добавки.

Так в нашей жизни появились дядя Саша и баба Тома. Неожиданно, свалились как снег на голову. И дни полетели. Будни – с бабой Томой, по графику, с занятиями спортом и бегом, а выходные – с дядей Сашей, в зоопарках, на катках и с кучей всяких сладостей.

2

Когда мне исполнилось семь, а брату шесть, дядя Саша отвёл нас в школу. Гимназия, расположенная напротив здания администрации района, встретила двух сорванцов холодными стенами и ледяным спокойствием директора – Марии Викторовны Степановой. Учиться здесь считалось престижным: гимназия ежегодно выпускала сильных учеников, и многие из них позже переступали пороги лучших вузов страны, становились известными людьми и политиками. Неофициально она считалась платной, но в те времена дядю Сашу сей факт не пугал. Он очень хотел вырастить достойных сыновей.

Мария Викторовна рассадила нас по стульям, каждому вручила задание, засекла время, а спустя пару минут благодарила дядю Сашу за грамотных первоклассников.

– Молодцы, – похвалила директриса. – И читают быстро, и считают хорошо. Ещё и спортсмены небось?

– Пловцы, – не покраснев, соврал дядя Саша.

Мы с Кириллом удивились. Плавать ни он, ни я не умели.

– Александр Евгеньевич, принимаю обоих в класс «а». Первого сентября ждём на встречу. Ваш классный руководитель – Татьяна Владимировна Алексеева.

– Спасибо, Мария Викторовна. Большое спасибо. Всего доброго.

– Всего доброго, Александр Евгеньевич. До свидания.

Вот и всё: закончилась свобода, думал я, прыгая через две ступеньки. Спустя три дня она действительно закончилась: дядя Саша записал меня и Кирилла в бассейн. Не захотел выглядеть вруном перед директрисой.

С первого сентября день расписали чуть ли не по минутам. Утром – зарядка, душ, завтрак, школа; днём – обед, час отдыха, три часа плавания; вечером – ужин, домашние задания и полчаса телевизора перед сном. Мы с Кириллом завывали от усталости, злились, но не спорили. Бассейн, так бассейн. В летние каникулы отдохнём.

Но у дяди Саши оказались другие планы. Отправив бабу Тому в санаторий на лечение, он заговорщицки подмигнул, загрузил в «Ладу» казан, сковородку, удочки, пачки соли, палатки, ружьё, футбольный мяч и увёз сыновей в турне по Уралу.

Два месяца мы жили дикарями на берегу реки, питались жареной рыбой, ухой, зайчатиной, бродили по лесу в поисках грибов и ягод, плавали, наслаждаясь тишиной и покоем, а вечерами гоняли в футбол, топча босыми ногами серый уральский песок. Когда темнело, разводили костёр, готовили еду, а дядя Саша травил байки, играл на гитаре бардовские песни или припоминал интересный случай из молодости.

Те два месяца надолго отложились в памяти. Частенько, уже вернувшись домой, я лежал на кровати, слушал сопение младшего и представлял искры костра, сладковатый вкус рыбы и загорелое лицо дяди Саши. В том походе я впервые назвал его папой. Вырвалось как-то непроизвольно, я даже испугался, а он весь съёжился, ожидая подвоха, взглянул с опаской.

– Папа, – только и смог выговорить я.

Мы обнялись, крепко-крепко, как родные, походили по остывающему песку, полюбовались закатом и разошлись по палаткам. В ту ночь ни он, ни я не сомкнули глаз. Я слышал, как отец ворочается в соседней палатке, вздыхает, и сам тоже не мог уснуть. Тяжело засыпать после феерических ощущений: не каждый день люди становятся близкими. Мы и не смогли заснуть. Выбрались, оставив Кирилла в мире сновидений, подкинули в затухающий костёр дровишек и уселись.

– Ты даже не представляешь, как приятно слышать такие слова, – поделился впечатлениями родитель. – Папа… Каждый мужик мечтает, чтобы его назвали папой… Я и не мечтал уже.

– Почему?

– Как тебе сказать… – Он почесал отросшую густую бороду. – Мы с женой когда поженились, грезили, что родим ребёнка – сына или дочь – не важно, кого. А в результате четыре года промучились, жена забеременеть не могла. Думали, что что-то с ней, а оказалось у меня… Простудил в юности… Лечился около полугода, потом заново попробовали… Дальше ты знаешь: про жену, про дочку.

– А почему снова не женились?

– Не хочу. Врачи сказали, что я бесплоден, своих детей у меня не будет. Зачем я женщине жизнь ломать стану?.. Нет, Егорка, так не надо делать.

– Но мы же тебе чужие.

– Нет, сын мой, вы мне теперь роднее всех на свете. Я для вас чужой, а вы мне родные: и ты, и Кирилл.

– А разве чужие дети могут стать родными?

– Кому-то и родные становятся чужими, а кому-то и чужие в радость… Тут от людей многое зависит. Нужен ему ребёнок или не нужен – каждый решает сам.

– А мы тебе нужны?

– Вы – нужны. Я вас очень люблю.

Во втором классе я учился один. Кирилл, подхвативший в конце августа вирусную инфекцию, провалялся три месяца в больнице, балансируя между жизнью и смертью, сутками спал, не приходя в сознание, и врачи не дали добро на возвращение брата в школу. Отец перевёз его домой, и они с бабой Томой по очереди ухаживали за ним, отпаивая чаем, настойками, натирая мазями от пролежней; и постепенно Кирилл поднялся на ноги, начал ходить – сначала понемногу, от кровати до туалета, потом больше, а через два месяца нашёл в себе силы возобновить тренировки в бассейне.

Плавать, надо сказать, мы научились здорово. На первых порах барахтались топорами, падали камнем на дно и никак не могли понять, как держаться на воде. Тренер ругался, объяснял заново, показывал, и два топора кое-как поплыли. День за днём, тренировка за тренировкой, – появилась уверенность, скорость. Вода становилась родной стихией, успокаивала, и два брата рвали и метали, пытаясь уложиться в нужное время. Хотелось хороших результатов, хотелось порадовать отца и бабушку, а может просто хотелось доказать самим себе, что кое-чего умеем.

Через месяц Кирилл плавание бросил. Объявил за ужином, что не хочет ходить в бассейн, а собирается записаться на вокал. Все застыли в неестественных позах, удивившись странному выбору мальчишки, но никто не бросился его отговаривать. Кирилл каждодневно разминал голосовые связки, напевая нелепые сочетания звуков и букв и доводя меня до истерического хохота, разучивал аккорды на отцовской гитаре, а на мои уговоры о возвращении на тренировки ответил категорическим «нет». Так закончились наши общие с братом интересы. Дороги жизни разбросали по разным стихиям.

Весной отец устроил нам сюрприз. Купил билеты на поезд и повёз по главным российским городам: Москве и Санкт-Петербургу. Мы побывали на Красной площади, погуляли по Арбату, послушали бардов, прошлись по Невскому проспекту, любовались Невой. В той поездке я впервые в жизни наелся до отвала мороженого и разных вкусностей, каких в Новом Уральске никто никогда и не видывал, и пообещал, что обязательно приеду сюда снова. Когда-нибудь, но приеду.

Обратно тряслись в дешёвом плацкарте. Прогуляли всё, что можно было прогулять, но отца не упрекали. Он показал нам тогда другую Россию. С большими улицами и толпами туристов, с забитыми прилавками и яркими неоновыми вывесками, с мрачным метро. В восемь лет не у каждого есть такая возможность. Нам, к счастью, повезло.

Второй класс я окончил со всеми пятёрками. Баба Тома день и ночь заставляла решать упражнения, складывать и вычитать цифры, зубрить таблицу умножения, проверяла домашние задания и оценки в дневнике, еженедельно посещала классного руководителя и даже записалась в родительский комитет. Так я вынужденно перевёлся в разряд отличников. Корпел над книгами и тетрадками и расслаблялся только на стометровке. Забывал обо всём на свете, плыл, плыл и плыл, упорно стремясь к поставленной цели, и в мае дождался похвалы от тренера.

– Ну что, Егорка, – сказал он, присев на корточки перед бассейном, – твои результаты резко улучшились. Сегодня ты показал время, близкое к юношескому рекорду города. Есть желание съездить на первенство области? Возможно там, в борьбе и конкуренции, ты сделаешь следующий шаг наверх. Согласен?

Отказываться смысла я не видел.

На первые серьёзные соревнования поехали вчетвером: я, Кирилл, отец и баба Тома. Они сидели на трибуне, махали нарисованными плакатами, кричали, срывая голоса, а я наматывал метры, бороздя хлорную воду сильными руками. Старался изо всех сил, но смог добраться только до второго места.

– Не расстраивайся, – утешал отец. – Серебряная медаль для дебютанта – очень хорошо.

– Я проиграл.

– Проиграл? Ты мог прийти к финишу последним… Задумайся, сын.

Я задумался. Действительно, ведь я мог оказаться в хвосте, плестись среди аутсайдеров, а судьба предрешила мне борьбу за золото. Чего же горевать и огорчаться, ведь я обошёл всех конкурентов из Нового Уральска и уступил одному чемпиону Оренбурга!

На лето отец предложил нам обосноваться в детском лагере. Мы, недолго думая, поддались на уговоры. Покидали шорты, футболки и плавки в рюкзаки и ждали выходных.

В лагере было весело. Мазали спящих мятной пастой, бегали к девчонкам в спальню, пугая их привидениями, одетыми в простыни, купались в мутной речонке и пекли картофель в углях. То лето пролетело незаметно, незаметнее, чем все остальные, и мы вернулись домой посвежевшие и загорелые, мечтали поделиться впечатлениями с отцом и бабой Томой, но дома нас ждала печальная весть: баба Тома умерла от инфаркта.

3

Отец сидел молча на табуретке у окна. Теребил дрожащими пальцами сигарету с фильтром, смотрел куда-то вдаль и изредка вытирал тыльной стороной ладони текущие по лицу слёзы. Нам хотелось подойти к нему, обнять, произнести слова ободрения, однако мы замерли на стульях и не двигались с места. Боялись, что сделаем ещё хуже, обидим нашего любимого «дядю Сашу».

Хоронили бабу Тому на Майском кладбище. Синоптики обещали дождь, но погода стояла солнечная и жаркая. Люди мучились, то и дело лезли в карман за платочками, а отец не обращал внимания на жару. Молчал, сжав губы, крепился, чтобы не разрыдаться, когда гроб с телом бабушки опускали в могилу, и всё-таки не выдержал. Бросил горсть земли и заплакал. Я понял: не мог он не заплакать. Он слишком любил бабу Тому.

После похорон ехали в автобусе на поминки. Устроились втроём на двух сиденьях: Кирилл у отца на коленях, я рядышком. Неожиданно нахлынули воспоминания: мы с братом за столом, пишем домашнее задание, а баба Тома стоит над нами надсмотрщиком и проверяет ошибки. Молчит, если всё правильно, и ругается, если где-нибудь напортачили. Грустно стало… Кто теперь будет помогать нам в трудную минуту, кто накормит полезной кашей, покричит на трибуне в поддержку?

– Пап, – позвал я отца.

Он повернулся.

– Пап, обещаю, следующий чемпионат я обязательно выиграю. Ради бабы Томы. Хорошо?

– Спасибо, сын, – произнёс он хриплым голосом. – Спасибо.

В третьем классе мы снова учились вместе с Кириллом. Отец написал заявление, что Кирилл прошёл обучение в домашней обстановке. Директриса, узнав в крепком грустном мужчине давнего знакомца Александра Евгеньевича, возмутилась для приличия и подписала бумагу, соединив братские сердца.

Теперь нашим воспитанием занялся отец. Вставал сутра пораньше, одевался, шёл в гараж за машиной, отвозил нас в школу и уезжал на работу. Обедали мы в школьной столовой, расходились по кружкам: я – на плавание, Кирилл – на вокал. В шесть вечера папа забирал нас с факультативов, быстренько кормил ужином, просил не разносить дом на куски и мчался на подработку. Возвращался около одиннадцати, уставший и голодный, хлебал горячий суп или холодный свекольник, укладывал сыновей в кровать, говорил о бабе Томе или делился мечтами о новом автомобиле. Так и жили: потихоньку, помаленьку.

В третьем классе впервые заговорили о Кирилле. Младший, выступив на нескольких концертах в составе группы юниоров «Синяя птица», потянул одеяло на себя и за год из бэк-вокалиста вырос в основного солиста ансамбля, покоряя зрителей красивым голосом и не менее красивыми песнями о любви, дружбе и мире. Я же продолжал наматывать километры в воде и стремился к новым рекордам, помня об обещании отцу победить. И летом сдержал обещание, выиграв золотую медаль на юношеском чемпионате области и открыв дорогу на чемпионат России. Ту победу я посвятил бабе Томе, громогласно объявив об этом в микрофон. Потом, закутанный в российский флаг, сидя у отца на шее, совершал круг почёта под овацию трибун и сжимал в руке медаль высшей пробы.

Тем летом я, Кирилл и отец ездили на рынок продавать машину. «Лада» девяносто девятой модели, выпущенная в начале десятилетия, начала сдавать позиции под напором европеек и японок, и папа решил избавиться от неё. Снял с учёта, назначил достойную цену и в одно из июльских воскресений любимая «99» ушла с молотка к толстому казаху, а отец задумался об иномарке. Тащил домой журналы «За рулём» и «Клаксон», советовался с нами, что-то подсчитывал на калькуляторе, черкал карандашом на бумаге и к сентябрю из тысячи претендентов выбрал седан марки «Тойота».

– В первый взнос укладываюсь, – сообщил он за ужином. – Плюс деньги за «Ладу», плюс на книжке кое-что осталось, плюс аренда бабы Томиной квартиры. Справимся, пацаны?

– Справимся, – отвечали мы, предвкушая встречу с «Тойотой». Отец пригнал её нескоро, ранней весной. Не решился покупать авто в зиму и гробить на разбитых уральских дорогах. Мы мучились, томясь в ожидании, ходили из угла в угол, не находя места, и сорвались двумя пулями, услышав звуковой сигнал со двора.

Папа засмеялся, бибикнул ещё раз и замахал, приглашая прокатиться. Эх, какая машина! Едет плавно, щёлкает автоматической коробкой и успокаивает фризом из кондиционера. А сиденья! Удобные, регулируются по желанию, погружаешься в них, словно в океан. А магнитола! Звук чистый, громкий, частоты настроенные. Кирилл её первым делом похвалил.

– Здорово мои записи на ней слушать, – сказал отцу.

Александр Евгеньевич кивнул, соглашаясь с сыном, а сам погрузился в раздумья и неделю ходил таинственный и загадочно ухмылялся, а в воскресенье рассказал Кириллу, что нашёл спонсора для записи альбома.

– Богатый дядька, в администрации работает. Детско-юношескими проектами занимается. Кое-как к нему добрался, на приём с четвёртого раза пустили. Попросил помочь, думал откажет, а он наоборот – денег выдал. Пусть, говорит, молодой поёт, концерт ему организуем в поддержку.

Кирилл, услышав про альбом, радостно закричал, кинулся отцу на шею и провисел там добрые полчаса. Папа устроил младшему совершенно неожиданный сюрприз. Кирилл погрузился в запись, бегал по композиторам и поэтам, договаривался о сотрудничестве, а я под руководством тренера катил на поезде в Москву – на чемпионат России среди юношей.

Неделю мы жили в гостинице. Утром и днём тренировались в спорткомплексе, участвовали в отборочных соревнованиях и с успехом прошли в финальную стадию.

– Егор, – наставлял тренер перед финалом, – ты долго двигался к поставленной цели, поэтому должен приложить максимум усилий, чтобы выиграть. Сегодня от твоей победы зависит будущее уральского плавания. Поэтому соберись, парень, и сделай всех!

Я сконцентрировался на воде, собрал волю в кулак, дождался свистка судьи, бросился в бассейн и поплыл. Уже позже, на финише, услышав свою фамилию в списке призёров, огорчился и обрадовался одновременно. Огорчился, что не выиграл, и обрадовался, вспомнив о традиции начинать успехи с серебряной медали. В итоге оставшиеся «стометровку брассом» и «четыреста метров вольным стилем» я выиграл легко и с большим отрывом от конкурентов. Это был невероятный успех для города Нового Уральска.

После соревнований ко мне подошёл высокий усатый дядька и предложил в будущем выступать за спортшколу «Спартак».

– Пусть он с отцом поговорит, – преградил дорогу дядьке тренер. – Он ещё молодой, чтобы такие вопросы самостоятельно решать. Оставьте контактный телефон, вам перезвонят.

Усатый замолк, с ненавистью посмотрел на тренера, поковырялся во внутреннем кармане пиджака и передал мне визитку.

– Подумай, паренёк. «Спартак» принесёт тебе славу и деньги.

– Так просто не перейду. У меня отец, брат и тренер. Если выступать за Москву, то и жить я должен в Москве, – по-взрослому ответил я.

– Много сразу хочешь, – фыркнул усатый.

– Вы тоже немало.

– Настаивать не буду.

Дядька ушёл, растворившись в толпе, а тренер похлопал меня по плечу, и велел принять душ и собираться в гостиницу.

– Вечером поезд, – напоследок бросил он. – Не опоздать бы.

Так сорвался мой контракт со «Спартаком». Но в тот момент, когда я находился на вершине славы и обладал двумя золотыми и одной серебряной медалью, мне стало до боли обидно за безразличное отношение к уральской школе плавания, поэтому я и обиделся. О чём, впрочем, ни капельки не жалею, ведь я не требовал ничего сверхъестественного. Обычное жильё для семьи и человека, благодаря которому я вышел в лидеры.

Вечерним поездом мы уехали домой. Я устроился на нижней полке у окна и разглядывал русские степи и деревеньки, мелькающие за стеклом, а душа грустила от потерянной мечты. Московский «Спартак» остался в Москве, а подающий надежды юниор уходил к истокам – в крохотный городок Новый Уральск, граничащий с Казахстаном.

Дома нас встречали как героев. Ещё бы, последним, кто привозил с собой юношеское золото, был Давид Муджири – прославленный советский спортсмен, Олимпийский чемпион и чемпион мира, а тут я – Егор Александрович Миронов, сын замечательного человека Александра Евгеньевича Миронова. Таковы странности судьбы: ещё несколько лет назад я жил в казённом доме круглой сиротой, дрался за кусочек хлеба или просто отстаивал честь, и вдруг в одночасье превратился в надежду уральского спорта. Какой к чёрту «Спартак», ведь есть родная спортивная школа «Надежда», и пусть я второй после Муджири, кому удалось сорвать куш, но надеюсь, не последний.

Пошли дела в гору и у Кирилла. Композитор «Синей птицы» делал музыку, поэты поделились стихами и песнями, и по городу поползли слухи о талантливой семье Мироновых.

– Баба Тома гордилась бы вами, – говорил отец, читая заметку в «Уральском вестнике». – Миронов-старший и Миронов-младший – одни из самых талантливых детей нашего региона. Пловец и певец – такой тандем представляют собой Егор и Кирилл… Ох, наслащавили статью.

– Вроде нормально, – не нашли мы ничего зазорного.

– Перехваливают. Сильно перехваливают, – возмущался папа. – Егор у них чуть ли не плавающий Господь Бог, а Кирилл – уральский Челентано. Вот придумали, а? Молодцы, умеют сравнивать.

– Что тебе так не нравится?

– Зазвездитесь от похвал, перестанете работать над собой. Ничего хорошего газеты вам не принесут. Кроме звёздной болезни, конечно.

– Почему ты так думаешь?

– Раньше футболом увлекался. Дебютный сезон провёл на отлично, в активе четырнадцать голов и десять голевых передач. Газеты тут же расписали меня под белого Пеле, я почувствовал себя звездой и следующий сезон с треском провалил, после чего года на три осел на лавке запасных и в высшей лиге больше никогда не играл. Прозябал во втором дивизионе, выходил на поле от случая к случаю… Не хочу, чтобы и с вами случилось то же самое.

– Ты играл в футбол?!

– С семи лет. Мама любила спортсменов… Отдала в школу «Торпедо», там и начинал. Юноши, молодёжка, дубль, основа, снова дубль, потом списали в разряд неудачников… В двадцать семь с футболом завязал окончательно.

– Вот это да! – удивились мы. – Почему раньше не рассказывал?

– Да что тут рассказывать, – махнул рукой папа. – Исповедь горе-футболиста? Зачем? В качестве примера?

– Хотя бы так.

– Ну, вот и послушали. Хватит… Просто запомните, что нужно расти и не останавливаться на достигнутом. Никогда…

4

До десятого класса каких-то особенных событий не происходило. Мы учились в школе довольно неплохо, но уже не на одни пятёрки. По вечерам гуляли с девчонками и одноклассниками, ходили в парк или пили пиво в беседке. Я плавал, соревновался на чемпионатах России, Европы и мира, завоёвывал медали, обновлял рекорды. Кирилл пел, записывался на студии, мотался по странам СНГ с ансамблем, участвовал в различных конкурсах, получал гранты и награды. Всё шло размеренно, без проволочек.

В десятом приехал человек из ЦСКА. Отыскал меня в школе, отпросил с урока и проводил в учительскую. Представился Владимиром Георгиевичем.

– Егор Миронов, – пожал я протянутую руку. – По какому вопросу?

– О-о-о, – протянул собеседник. – Молодой, а хваткий… Ладно. Я, Егор, с предложением прилетел. Хочу, чтобы ты за ЦСКА выступал.

– Ещё говорите, что я хваткий.

– Чего ж тянуть. Не стоит тратить время на бессмыслицу.

– И то верно. Значит, предлагаете Москву… Хорошо… Даже не знаю, что ответить. Однажды я уже отказался от столицы.

– Московский «Спартак»? Я знаю, наслышан. Та история долго из уст в уста передавалась.

– Никто таких требований не выдвигал?

– Да уж, – усмехнулся Владимир Георгиевич, – загнул ты тогда. Квартиру и себе, и тренеру. Ещё б самолёт заказал.

– «Спартак» сейчас кусает локти. Не боитесь, что и вам придётся?

– Ты не злись, а послушай, что скажу. Условия, которые мы предлагаем, конечно, не идеальные, но достойные. Трёхкомнатная квартира в Москве на северо-западе, стипендия, бесплатный проезд в метро. Тренеру квартиру не обещаю, но компенсацию выплатим.

– И всё?

– Нет, не всё. Через два года ты попадёшь под призыв и уйдёшь в армию, а там тебе поблажек не будет. А кто выступает за ЦСКА, остаётся на гражданке.

– Армия не страшна. Я смогу постоять за себя… По поводу контракта мне нужно посоветоваться с отцом и братом. Если они не откажутся, тогда переедем в столицу. Если откажутся, значит не судьба.

– Хорошо, Егор. Напиши мне домашний телефон, я позвоню через неделю. Недели, надеюсь, хватит?

– Вполне.

Мнения отца и Кирилла по поводу переезда в Москву разделились. Папа обеими руками проголосовал за столицу, а брат надулся и наотрез отказался покидать родной город.

– У меня здесь студия, композиторы, наша «Синяя птица». Я что, должен всё бросить и отказаться от своей мечты? – запричитал он.

– Зачем отказываться? В Москве ты реализуешь её быстрее, – попробовал я образумить брата.

– В Москве я буду одним из многих, а здесь я – любимчик.

Три дня всеми правдами и неправдами мы с отцом обрабатывали Кирилла. Тот упирался, ругался, фыркал и демонстративно уходил в ванную «принять душ», но я ощущал, что брат сомневается, и надавливал, говорил о сумасшедших перспективах, открывающихся для молодого вокалиста, и Кирилл стал сдавать позиции. Интересовался, что и как, обещал подумать, ходил загруженный и на четвёртый день капитулировал.

– Чёрт с вами, – сказал. – Столица, так столица.

Переезжали мы шумно. Сначала уехал я, подписал десятилетний контракт с ЦСКА, получил в собственность трёхкомнатную квартиру недалеко от метро «Октябрьское поле», вернулся в Новый Уральск, и второй раз мы перевозились уже вместе. Кое-что оставили дома, сковородки и кастрюли достались квартирантам, ненужные вещи отдали в детдом, старьё выкинули на помойку. Отец ещё несколько раз возвращался, привозил сумки с нашим барахлом, а после переезда отправился за «Тойотой».

Первый год в столице оказался тяжелее, чем мы представляли. Папа не сразу нашёл работу, и зимой питались на мои выигрыши, сводили концы с концами и устало слушали нытьё Кирилла, который каждодневно возмущался сложившейся обстановкой. Не нравились ему ни метро, ни ежедневная суета, ни завышенные цены в студиях, ни навороченные одноклассники, хвастающиеся дорогими одеждами и компьютерами. Он хотел обратно, домой – петь в ансамбле, выступать на концертах и бродить по уральским улицам в поисках вдохновения. Москва его ничем не вдохновляла.

В начале весны продали «Тойоту». Папа второй месяц кулинария в ресторане восточной кухни, получал стабильную зарплату и предложил купить большой чёрный внедорожник, на что мы ответили дружным согласием. Походили по салонам и остановили выбор на полноприводном «Лексусе» с мощным двигателем. Отец увидел его и ахнул.

Летом отмечали день рождения Кирилла. С утра катались на аттракционах в парке Горького, ели горячий шашлык, плавали на пароходе по Москве-реке и топтали брусчатку Арбата. Вечером, опьяневшие от выпитого за день пива, заметили вывеску с лимузином, сделали заказ и через час сидели в «Линкольне». Пели песни Кирилла, обнимали папку, а он смущался, словно ребёнок, и светился от счастья, когда мы говорили, что любим его больше всех на свете.

Втроём, в обнимку шли по ночной Москве из центра до дома. Попали под зоркий глаз милицейского патруля, но те постеснялись забрать счастливую семью, козырнули, посигналили и укатили.

– Эх, ребятки! – смеялся отец, глядя вслед уезжающему «Форду» с синей полосой. – Видела бы нас баба Тома! Надавала бы по одному месту! Как пить дать, надавала бы!

Да, подумал я, надавала. Но бабы Томы уже нет, а отец, слава Богу, жив и здоров, и пусть виски его покрывает седина, и он всё чаще и чаще в разговорах заводит тему внуков, я люблю его таким, какой он есть. И пусть я знаю, что по крови мы не родные, язык не повернётся назвать папу чужим, ибо не в крови дело, а в человеческих отношениях. Я смотрю на серое небо, понимаю, что не достиг бы всего, если б не отец и баба Тома. Не было бы в природе чемпиона по плаванию Егора Миронова. Не было бы школы, двух месяцев на берегу реки, ужинов в семейном кругу. Ничего бы не было. Возможно, даже нас.

– Спасибо, пап, – улыбается Кирилл. – Это лучший день рождения в моей жизни.

– Ты говоришь это каждый год, – замечает отец.

– Значит, неспроста, – влезаю я в разговор. – Спасибо, папка.

– Спасибо!!! – кричим мы с братом.

Над городом восходит солнце. Дороги заполняются машинами, тротуары – людьми, и мы теряемся среди толпы москвичей и гостей столицы. Теряемся, но мы – есть. Мы – счастливая семья.

Мы – есть.

Послесловие

В конце обычно автор пишет послесловие, подводя итог книге некой прощальной речью или делясь с Читателем планами на ближайшие год/два/три. Я хочу рассказать историю о дебютной книге, а загадывать на будущее пока не стану. Возможно, когда-нибудь потом.

Первый договор я подписал с издательством Ерофеева в 2007 году будучи двадцатилетним пареньком. В то время я писал много – ежедневно выводил в тетрадке аккуратные буковки-бусинки, затем перепечатывал на компьютер, параллельно выполняя редакторскую работу. Ерофееву понравилась «Амальгама»: в ней повествовалось о моём поколении, жёстком, пропащем и непонятном старшим; что-то зацепило издателя, и он утвердил сборник на 2008 год. В 2008-ом, как вы догадываетесь, начался кризис, финансирование сократилось, и издательство обанкротилось.

Второй договор лёг на мой стол из Ярославля. Шёл 2012-ый год, я побывал на Форумах писателей, успел выиграть Гран-при Ошанина в номинации «Проза», в кое-то веки забрался в Лонг-лист «Дебюта» и имел на руках бумагу из издательства «РМП» с предложением издать сборник повестей и рассказов «Последний Амстердам». Ура! Всё шито-крыто, накрывайте стол и доставайте из холодильника шампанское. Наконец-то я официально смогу поставить книгу на полку! Так думал двадцатипятилетний я, позабыв о предыдущей неудаче. История повторилась, но в кино играли другие актеры, и эти актеры предложили издаться за счёт автора. Я отказался.

Попытка номер три. Мне стукнуло 29, я не пишу в том темпе, что десятилетие назад. В стране третий (или десятый) кризис, доллар покоряет рекорды, российская экономика – аналогично; работы нет, предприятия закрываются, однако остаётся надежда. Без неё никак. Она помогала не опустить рук и дождаться выхода дебютной книги. Пусть в 29, а не в 20. Пусть писательская карьера складывается по-другому, чем могла бы, но я не ропщу. Спасибо за то, что «Главные вещи» вышли. Спасибо за то, что есть. У каждого свой путь: у кого-то неровный, как оренбургские дороги, у кого-то гладкий, словно лысая макушка, а с неё тоже можно соскользнуть.

Пишите, творите, читайте! Всех благ!

Юрий

Content

Юрий Серов
Главные вещи

Снег

Гимназия для умников

Сальто вперёд

Подарок

Слайды

Спичка

Городская тоска

Дыхание жизни

Вовка

Чужие мысли Артёма Кораблёва

Семь лет

Последний Амстердам

Главные вещи

Послесловие