Колотенко Владимир Павлович

Тебе и Огню

КОЛОТЕНКО

ВЛАДИМИР ПАВЛОВИЧ.

ХРОМОСОМА ХРИСТА

или

ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ.

Книга пятая.

ТЕБЕ И ОГНЮ

(TIBI ET IGNI - лат.)

Часть четырнадцатая.

ЗУБ ВРЕМЕНИ.

В общем-то, нам ничего и не надо,

В общем-то, нам ничего и не надо,

Только бы, Господи, запечатлеть

Свет этот мертвенный над автострадой,

Куст бузины за оградой детсада,

Трех алкашей над вечерней прохладой,

Белый бюстгальтер, губную помаду

И победить таким образом смерть.

Тимур Кибиров

Глава 1.

Я гнал от себя всякую мысль о прошлом. Никакого прошлого просто не было, был чудесный сон: абрикосовая дорога... Теперь бессонница ни на шаг не отпускала меня, преследуя словно коршун цыпленка. И в те короткие промежутки времени, когда мне удавалось немного поспать, я даже во сне старался завладеть ее вниманием, стремился не упустить ее, не отдать, удержать, бился за нее, как за каждую пядь родной земли, захваченной врагом...

- Ты не в себе, - заметила Юля, - что-то случилось?

- Если ты сваришь мне кофе...

- С удовольствием!..

... но когда я просыпался и сидел чумной на кровати, глядя бессмысленным сонным взором на свои белые голые ноги, вдруг понимал: и эту битву я проиграл. Битву за ту, что... За жизнь, собственно говоря. Лучшую ли? Одному Богу известно. Ведь для того, чтобы это знать, эту лучшую жизнь следовало бы прожить.

- Знаешь, у нас кончился кофе...

- А который час?

- Выпей коньячку...

Как оценить качество жизни?

И если удавалось ненадолго уснуть, мне снилось одно только слово: хро-мо-со-ма! С восклицательным знаком! Да-да, снилось слово. Без всякого образа, даже без намека на какой-либо образ, на какой-то клубок или нить, или... Просто слово: хромосома. И я сам прибавил к нему другое - Христа. Хромосома Христа! Какое небесное звучание! Яркое, как «крест».

Нам удалось получить один-единственный клон Иисуса, один-единственный. Наши усилия не пропали даром. Мы собрали все Его Биополе в единый Дух! В Святой Дух!.. Пришлось потрудиться... Не зря ведь мы с Жорой и Юрой прошли весь Его Крестный путь. От камня до камня. До Гроба! В нашем распоряжении были и ниточка из Его плащаницы, и фрагмент Его ризы. Когда мы были в Софии Киевской, Жора ухитрился раздобыть небольшой ее кусочек, некогда принадлежавшей Михаилу Романову. Вот так с миру по нитке... В воссоздании Его Биополя мы побывали почти во всех Его любимых местах. Со сканером на плече! От Вифлеема мы прошли пешком по всем Тропам, побывали на Его любимых холмах и горах, заходили в пустыню, даже ходили по водам Генисарета и Иордана... Собственно, мы посетили каждый Его закуточек, каждый камень, где он мог сидеть отдыхая, каждое дерево, спасающее Его от зноя, каждый источник, утолявший Его жажду... Мы даже нашли могилу Пилата! И Матфея, и Иоанна, и Павла в самом Ватикане... Трудности были с наконечником копья центуриона Лонгинуса, так лихо и безжалостно нанесшем Ему удар под самое сердце. Не говоря уж о Чаше Грааля - этой нехитрой скромной рюмке из оливкового дерева высотой в каких-то там двенадцать сантиметров и диаметром в шесть... Совсем малюсенькая. Но до сих пор помнящая тепло Его рук. И Его губы! В эту Чашу Иосиф Аримафейский собирал кровь распятого Иисуса - Священный Грааль. Пришлось, конечно, приложить немало усилий, чтобы эти святые реликвии стали для нас источником Его Биополя.

И, конечно же, Евангелия... От Матфея и Иоанна, и от Луки, и от Марка... Мы пробежались сканером также и по текстам апокрифических Евангелий евреев и египтян, и ессеев, 12-ти апостолов и Варфоломея, Иакова и Фомы, Иуды и Никодима, Петра и Евы... Неоценимую услугу нам оказали деяния Петра и Павла, Иоанна, Фомы и Андрея, а также Апокалипсис, «Пастырь» Ерма, Апостольские послания и Сивиллические книги... Нам удалось проникнуть и в библиотеку Ватикана и целых три дня и три ночи бродить датчиком сканера по притихшим святым страницам громоздких манускриптов. Здесь благоразумие оставило нас. Да, пришлось потрудиться. Святость ведь не такая простая штука, как кажется на первый взгляд. Святость же Иисуса - Иго! И стоит она дорогого...

Главное же - Его кровь! Вот где праздничные хромосомы! Из двадцати восьми пятен крови, обнаруженных на плащанице... Она, кстати, точно такая же, как и на Тунике Аржантоя и Судариуме Овьедо! На всех этих святынях кровь принадлежит только Ему.

- Правда?!

- Редкая группа: АВ (IV).

Лена, естественно, возбуждена:

- Правда?! Слушай, и у меня четвёртая! - восклицает она. - И вам удалось взять...

- Никто из нас так и не решился... Никто кроме Жоры. Он взвалил на себя эту ношу. Я поражался: разрывая цепи, которыми сам себя сковал, он бесстрашно ввязался в битву за Пирамиду. Да, он решился на героические усилия. Видимо, поэтому ему и удалось...

- Скажи, - говорит Лена, - а у тебя какая группа крови?

- Ясное дело, - говорю я, - четвертая! Какая же еще?

- Значит, мы с тобой...

- Ясное дело!

Лена задумывается, затем:

- А ты знаешь, что эта кровь принадлежит к редчайшей группе. Из всего многомиллиардного населения планеты она обнаружена лишь у полутора миллионов человек. Это, кажется, каких-то две десятитысячных процента. Жуть, какая редкость!

- Да-да, - говорю я, подмигнув, - мы с тобой редкие птицы.

- Да уж...

- И, понимаешь, сказал тогда Жора, - продолжаю я, - теперь для власти над миром нам совершенно не нужны ни Копье Судьбы, ни Чаша Грааля... Ни античная камея...

- Для власти над миром? - спросил я.

- Ну да! Для власти глубокого понимания мира, - сказал Жора, - понимания и власти добра. И как только мы откроем миру этот самый строительный материал Вселенной... ну, «частицы Бога», мы тотчас же выстроим без всяких усилий твою Пирамиду. Вылепим...

Он молча кистями обеих рук с растопыренными пальцами сымитировал работу скульптора, лепящего из глины свою вселенную. Затем кивнул и привычно дернул скальпом. Затем:

- Беда не приходит одна... - как-то кротко и обреченно вдруг произнес он.

- Какая беда?! - спросил я.

Жора не ответил.

- И все же, - попытался было я увести его мысль от беды, - Бог щедро одарил нас...

- Бог скуп на щедроты, - прервал меня Жора, - и это Его дар.

О какой беде он говорил? Он предчувствовал свое поражение?

- И все-таки зря мы с тобой, - грустно проговорил Жора, - так и не применили наше основное оружие в битве за совершенство.

- Какое еще оружие? - спросил я.

- Ты ведь сам когда-то говорил, что...

- Какое оружие? - перебил я его.

- Этническое...

Я был поражен Жориным признанием.

- Но зачем?! Это же...

Жорин скальп сперва нервно дернулся к затылку, затем медленно вернулся на место. Жора грустно посмотрел на меня и произнес с сожалением:

- Мы так и не вычистили с тобой Авгиевы конюшни человеческой жадности.

И он снова процитировал Сократа:

- «...гораздо труднее - уйти от нравственной порчи...». Нам это не удалось. Зато мы отрыли, наконец, для мира его философский камень...

- Открыли!

- Отрыли, открыли... Гены Иисуса - вот Эликсир Бессмертия! Это ясно?

Хм! Мне это было ясно всегда! Но не все ясно Лене:

- Гены Иисуса?! Эликсир?! То есть... Как это?..

Лена на секунду задумывается и вдруг радостно восклицает:

- Ах, да!.. Ну да!.. Ну, конечно!.. Ну, как же?!

- Это ясно? - снова спрашиваю я.

- Ну ты что?! А как же!..

- Другого, - заключил тогда Жора, - просто не может быть! Теперь важно напоить этим эликсиром всех и каждого. Вот задача! Ген Совершенства, а по сути, вот тот самый всенепременный и до сих пор так неприступно-неуловимый ген Духа - каждому и всем!..

- Вот мы и постараемся, - сказал я.

- Что ж, - сказал Жора, - узбеков вам.

- Каких еще узбеков?

- В смысле - успехов...

Он улыбнулся, помолчал, затем:

- И знаешь... шестьдесят девять - это шестьдесят девять... Как не крути, и какие бы ты не пил эликсиры...

Да уж, как не крути! Что да, то да...

- Слушай, я уже на два года старше Лео...

Жора никак не мог раскурить свою трубку. Наконец ему это удалось.

- А ты можешь себе представить, - неожиданно произнес он, - как будет выглядеть Земля после людей? Ты думал об этом?

- Э-а.

- Когда воцарятся амёбы... Или планарии... Или бледные спирохеты...

Я об этом не думал.

- Пройдут тысячелетия, и никто никогда не узнает, что мы с тобой жили на этом свете. Время нас съест и слижет все наши следы. А наследили-то мы вполне, так сказать, гаденько, да, вполне!.. Бззззз...

Он сунул свою трубку в зубы, сложил кисти одна в одну и сделал несколько движений, словно умывая руки под струей воды. Затем левой рукой взял свою трубку - мой парижский подарок:

- Мне хочется лишь одного, - выдохнув струю сизого дыма, тихо произнес он, - чтобы никто не нарушал моего одиночества.

Затих на секунду и, снова улыбнувшись, добавил:

- Но и не оставляли меня одного...

Разве могло меня тогда потрясти предположение, что Жора так одинок?

- Как? - спрашивает Лена.

- Так безжалостно... Он, я полагаю, уже оторвался от земли, паря в небе, как жаворонок, но ее цепи еще крепко удерживали его. И все мысли его были там, внизу, на земле... Мысли о земле... О ее преображении.

Но и на Небе!..

- И долго ты собираешься её трясти? - спросил я.

- Кого?

- Свою Землю?

Жора улыбнулся:

- Пока мир не упадёт. Если честно - я опасаюсь успеха. Скоро, совсем скоро наше прошлое подпилит сук, на котором еще тлеет и теплится наша жизнь, но и подставит плечо нашему будущему. Как думаешь?

Вдруг это и я признал: в прошлом у Жоры было большое будущее.

И прошлое - прошло...

Глава 2.

Вскоре все повторилось: и звезда на востоке, и волхвы, и их дары... Ведь всякое будущее содержит в себе частичку прошлого. И его, это будущее, нужно жадно звать, тянуть к себе, приближать... Сегодня! Сейчас!

- И вам удалость? - спрашивает Лена.

Я только нежно прижимаю ее к себе. Затем мы усаживаемся на свои места, и я, как ни в чем не бывало, продолжаю:

- И представь себе, - говорю я.

- Представляю...

- Нам удалось получить один-единственный клон Иисуса, один-единственный...

- Да, ты говорил...

- Он быстро рос... Казалось, он был таким же, как все мальчишки его возраста: белокожий, густобеловолосый, вихрастый, ловкие руки и быстрые ноги, звонкий заливистый смех и густо-прегусто синезеленоглазый! Что сразу же бросалось в глаза - Его обворожительная улыбка! Точь-в-точь как у Жоры. Ему не было и трех месяцев, как все признали в нем Жору.

- Слушай, - прилип я к Жоре однажды с вопросом, - как?! Как тебе это удалось?

- Что?

Он посмотрел на меня и не смог сдержать улыбки.

- Не юли, - сказал я, - сам знаешь «что».

Ясное дело, что меня интересовало, как Жоре удалось вылепить самого себя с геномом Иисуса.

- А ты пораскинь своим утлым умишком, - продолжал улыбаться Жора, - потужься, подуйся, напряги свои мОзги...

Он всегда делал ударение на «о», когда произносил это слово.

- Я уже давно тужусь-дуюсь, - сказал я, - и никак не могу взять в толк...

- Не укакайся, - посоветовал Жора, - а если серьёзно...

- Стоп, - сказал я, - стоп. Не говори ничего!

- Ну вот, видишь. Я тебя поздравляю.

Бесконечно загадочны, но и неумолимы чудеса прикладной генетики!

- И разве я мог бы такое кому-то доверить, - заключил Жора, - да никому.

- Даже мне? - спросил я.

- А тебе так тем более. Ты же...

- Что?

- Да нет, ничего. Ты - гений, это ясно всем, но этого мало для спасения мира. Здесь нужна жертва. Ты же...

- Что?

- Завтра расскажу, - ушел Жора от ответа.

Он сощурил глаза, словно вслушиваясь в грохочущую тишину мира, выдержал паузу, затем:

- Я вот о чем думаю...

Он снова умолк, изучая меня взглядом и как бы угадывая, можно ли мне доверить свое откровение, и, по-видимому, доверив-таки, продолжал:

- Понимаешь, вся жизнь на земле сосредоточена в генах. Геном жизни, по сути, это и есть геном Бога. В каждом из нас сидит и ромашка, и лютик, и тля и гаденыш... Ты же сам знаешь, как иногда становишься то лисицей, то дятлом, то желудем, то простым гадом. Разве ты не замечал в себе гада?

- Гада?

- Ахха... Такого ублюдка, жалкого гаденыша? Его гены сидят в тебе, притихнув, посапывая себе в тряпочку до поры до времени. Пока они не востребованы. А потом вдруг - бац! Опс! Ты гадишь и гадишь...

- Опс?! - выкрикиваю я.

- Ага - опс! - говорит Жора. - Рассыпая вокруг себя горы вони. Пссс... Бзззз... А потом вдруг становишься пионом. Источаешь дурман неслыханных ароматов. Или лопухом, или...

- Лопухом, - кивнул я.

Вдруг Жора умолк. Порыскав в карманах, нашел телефон, что-то там кому-то говорил-говорил, и когда кончил, вернулся к своим мыслям.

- Я прав? - спросил он.

Я кивнул.

- Вот и пораскинь своим утлым мозгишком, - сказал он, - куда и как ты живешь? Для человека геном Бога сосредоточен в Христе, в нас же - всякой твари по паре, ну и лютиков с чертополохом... Всего - полно!..

Он весь вечер говорил-говорил, убеждая меня в том, что у него просто не было иного выхода, кроме как подмешать свои гены к генам Иисуса.

Я только слушал...

Тинка бы сказала: одна говорильня...

Итак, нам удалось клонировать Иисуса, Он рассказал:

- Я помню, мне было лет пять или шесть, и это было весной и, кажется, в субботу, мы играли у ручья... По уши в грязи, конечно же, босиком, с задиристыми блестящими глазами, вихрастые мальчуганы, мы строили плотину. Когда перекрываешь ручей, живую воду, пытаешься забить ему звонкое горло желтой вялой мясистой глиной, которая липнет к рукам, вяжет пальцы и мутит прозрачную, как слеза, нетерпеливую воду, кажется, что ты всесилен и в состоянии обуздать не только бурный поток, но и погасить солнце. Я с наслаждением леплю из глины желтые шарики, большие и маленькие и бросаю их что есть мочи во все стороны, разбрасываю камни, и в стороны, и вверх, и в воду: бульк!.. У меня это получается лучше, чем у других. Гладкая вода маленького озера, созданного нашими руками, пенится, просто кипит от такого дождя, и я уже не бросаю шарики, как все, а леплю разных там осликов, ягнят, птичек... Особенно мне нравятся воробышки. Закусив от усердия губу и задерживая дыхание, острой веточкой я вычерчиваю им клювы, и крылышки, и глаза. Не беда, что птички получаются без лапок, они, лапки, появятся у них в полете, и им после первого же взлета уже будет на что приземлиться. Несколькими воробышками придется пожертвовать: мне нужно понять, как они ведут себя в воздухе. Никак. Как камни. Они летят, как камни, и падают в воду, как камни: бульк! Это жертвы творения. Их еще много будет в моей жизни. Надо мной смеются, но я стараюсь этого не замечать. Пусть смеются. Остальные двенадцать птичек оживут в моих руках и в воздухе, и воздух станет для них родной стихией. А мертвая глина всегда будет лежать под ногами. Мертвой. В ней даже черви не заведутся. Наконец все двенадцать птичек вылеплены и перышки их очерчены, и глаза их блестят, как живые. Они сидят в ряд на берегу озера, как живые, и ждут своей очереди. Я еще не знаю, почему двенадцать, а не шесть и не сорок. Это станет ясно потом. А пока что, я любуюсь своей работой, а они только подсмеиваются надо мной. Это не злит меня: пусть. Мне нужно и самому подготовиться к их первому полету. Нужно не упасть лицом в грязь перед этими неверами. Чтобы глиняные комочки не булькнули мертвыми грузиками в воду, я должен вложить в них душу. Надо сказать, что весенние воробышки, вызревшие из глины - это моя первая любовь! Я беру первого воробышка в руки, бережно, как свечу, и сердце мое бьется чаще. Громко стучит в висках. Я хочу, чтобы эта глина потеплела, чтобы и в ней забилось маленькое сердце. Так оно уже бьется! Я чувствую, как тяжесть глины приобретает легкость облачка и, сжимая его, чувствую, как в нем пульсирует жизнь. Стоит мне только расправить ладони, - и этот маленький пушистый комочек, только-только проклюнувшийся ангел жизни устремится в небо. Я разжимаю пальцы: фрррр! Никто этого "фрррр" не слышит. Никто не замечает первого полета. Я ведь не размахиваюсь, как прежде, чтобы бросить птичку в небо, и не жду, когда она булькнет в воду, я только разжимаю пальцы: фрррр! Я не жду даже их насмешек, а беру второй комочек. Когда я чувствую тепло и биение маленького сердца, тут же разжимаю пальцы: чик-чирик! Это веселое "чик-чирик" вырывается сейчас из моих ладоней, чтобы потом удивить мир. Чудо? Да, чудо! Потом это назовут чудом, а пока я в этом звонком молодом возгласе слышу нежную благодарность за возможность оторваться от земли: спасибо!

Пожалуйста...

И беру следующий комочек. Все, что я сейчас делаю - мне в радость. Когда приходит очередь пятого или шестого воробышка, кто-то из моих сверстников, несясь мимо меня, вдруг останавливается рядом и замерев, смотрит на мои руки. Он не может поверить собственным глазам: воробей в руках?!!

- Как тебе удалось поймать?

Я не отвечаю. Кто-то еще останавливается, потом еще. Бегающие, прыгающие, орущие, они вдруг стихают и стоят. Как вкопанные. Будто кто-то всевластный крикнул откуда-то сверху всем: замрите! И они замирают. Все смотрят на меня большими ясными удивленными глазами. Что это? - вот вопрос, который читается на каждом лице. Если бы я мог видеть себя со стороны, то, конечно же, и сам был бы поражен. Нежный зеленовато-золотистый нимб вокруг моей головы, словно маленькая радуга опоясал ее и мерцает, как яркая ранняя звезда. Потом этот нимб будут рисовать художники, о нем будут вестись умные беседы, споры... А пока я не вижу себя со стороны. Я вижу, как они потихонечку меня окружают и не перестают таращить свои огромные глазищи: ух ты! Кто-то с опаской даже прикасается ко мне: правда ли все это? Правда! В доказательство я просто разжимаю пальцы.

" Чик-чирик..."

- Зачем ты отпустил?

Я не отвечаю. Я беру седьмой комочек. Или восьмой. Они видят, что я беру глину, а не ловлю птиц руками. Они это видят собственными глазами. Черными, как маслины. И теперь уже не интересуются нимбом, а дрожат от восторга, когда из обыкновенной липкой вялой глины рождается маленький юркий звоночек:

- Чик-чирик...

Это "чик-чирик" их потрясает. Они стоят, мертвые, с разинутыми от удивления ртами. Такого в их жизни еще не было. Когда последний воробышек взмывает в небо со своим непременным "чик-чирик", они еще какое-то время, задрав головы, смотрят заворожено вверх, затем, как по команде бросаются лепить из глины своих птичек, которых тут же что есть силы бросают вверх. Бросают и ждут.

"Бац, бац-бац... Бульк..."

Больше ничего не слышно.

- Послушай, - кто-то дергает меня за рукав, - посмотри...

Он тычет в нос мне своего воробышка.

- Мой ведь в тысячу раз лучше твоего, - говорит он, - и глазки, и клювик, и крылышки... Посмотри!

Он грозно наступает на меня.

- Почему он не летает?

Я молчу, я смотрю ему в глаза и даже не пожимаю плечами, и чувствую, как они меня окружают. Они одержимы единственным желанием: выведать у меня тайну происходящего. Я впервые в плену у толпы друзей.

А вскоре их глаза наполняются злостью, они готовы растерзать меня. Они не понимают, что все дело в том... Они не могут допустить, что...

У них просто нет нимба над головой, и в этом-то все и дело!..

Я этого тоже не знаю, поэтому ничем им помочь не могу. В большинстве своем они огорчены, но кто-то ведь и достраивает плотину. Ему вообще нет дела до птичек, а радуги он, вероятно, никогда не видел, так как мысли его увязли в липкой глине.

Затем они бегут домой, чтобы рассказать родителям об увиденном. Они фискалят, доносят на меня и упрекают в том, что я что-то там делал в субботу. Да, делал! Что в этом плохого? И наградой за это мне теперь звонкое "чик-чирик". Разве это не радость для ребенка?!

Им это ведь и в голову не могло прийти: я еще хоть и маленький, но уже Иисус...

Потом, повзрослев, Он добавил:

- Да, и вот еще что: каждый день, каждый день, встав на цыпочки, я тянусь к Небу, к Христу...

И к кресту, тоже...

- И тут Тина, - предполагает Лена, - конечно же, не могла не...

- Нет-нет, - возражаю я, - как раз Тина-то и...

- Нет, правда?

- Да, - киваю я, - правда! Она-то как раз и пришла к выводу, что...

Лена соглашается.

- Когда Он совсем уже вырос, - продолжаю я, - стал взрослым мужчиной, мужчиной с крепкими признаками труда и воли, прочно стоящего на земле, набрался сил и оперился, мы спросили его:

- Кто Ты? Ты Кто?..

- Иисус, - отвечал Он просто.

Он стоял перед нами, как на допросе.

- Ты Бог?

Вопрос задала Юля, но Он отвечал всем нам.

- Вы сказали.

Он и не думал отказываться от Своей роли. Бога! Вышла заминка: мы ведь не учили Его ничему такому, что давало Ему право так отвечать. Даже Лев, наш великий наставник, был изумлен.

- Чем ты занят сейчас? - спросил я.

Он сделал вид, что не расслышал вопроса.

- Ты счастлив? - спросила Тамара.

- Разве кто-то из нас может на это ответить? - ответил Он вопросом на вопрос.

Мы каждый день наблюдали Его: Он рос веселым подвижным парнем, не всегда побеждал в играх, поражениям не расстраивался, нырял довольно глубоко, был среди лучших наших шахматистов, не любил уединений, но и шумных компаний избегал. Рослый, за сто восемьдесят, рыжие волосы (обычная стрижка), рыжие усы и не очень густая аккуратно подстриженная кирпично-рыжая, точно крашеная бородка, и, конечно, глаза, дивные огромных размеров презеленые глаза - два немыслимых изумруда со щепоткой лазури... Или крапинками охры, золотистой охры...

- Как у Тины? - спрашивает Лена.

- Похоже...

Он привлекал внимание женщин и пользовался авторитетом среди знатоков восточных учений и единоборств... Ему были по плечу... У Него ни в чём не было... Он мог позволить Себе... Мы просто диву давались, когда Он...

И вот он вырос... Бог!

Мы продолжали пытать.

- Тебе приходилось стыдиться? - неожиданно спросила Тая.

- Ну, конечно! - сказал он, - как и каждому, у кого есть совесть.

Мне казалось, что между нами была какая-то таинственная настороженность, и поэтому разговор наш, не совсем, так сказать, клеился. Нам что-то мешало проявить дружескую душевность. Что? Какая-то подспудная неловкость сидела в каждом из нас, и Иисус, не заботясь о церемониях, давал нам об этом знать своей беспримерной покорностью и радушием. Он просто стоял перед нами и мило улыбался.

- Садись, - предложил Жора.

- Спасибо, - поблагодарил он по-английски.

Он уселся в кресло-вертушку, нога на ногу, бледно-голубые джинсы, желтые кроссовки, белые носки...

- Кофе? - предложила Инна.

- Охотно!..

И вот мы устроили ему настоящую пытку. Синедрион! Каиафа и Пилат, и толпа ротозеев... Именно так мне представлялась наша беседа.

Мы рассказали ему все, что тогда знали. Все!.. Об этом загнивающем мире.

- Верно, - сказал он, - теперь можно.

- Что можно?

- Творить Суд. Пришло время Страшного Суда, ваше время. Теперь я спокоен.

- Чего же Ты боялся?

- Ничего. Но теперь я уверен.

Мы не понимали.

- Какие же вы, право...

- Не судите, да не судимы будете! - тихо произнёс Юра.

Иисус улыбнулся:

- Есть суд и есть Суд, - сказал он, - вы понимаете...

Мы понимали.

- А что Тина, - спрашивает Лена, - как она нашла вашего Иисуса? Они ведь наверняка обсуждали ход...

- Ага. Даже шептались, - говорю я. - Жора тогда... Злился! Когда ему удалось...

- Жоре?

- Иисусу!

Затем он сказал, разъяснил нам то, что мы знали и без него:

- Если вам удалось меня воскресить, стащить снова с Небес на Землю, если я вам зачем-то стал снова нужен, значит, вы и есть теперь то племя и то поколение, что готово жить на земле по-новому, вместе со мною в каждом из вас и во мне. И нет у вас другого пути, ибо сказано же: «Я есть путь и истина и жизнь».

- Значит, мы, теперь мы вершители Суда Страшного?

- Мы.

- Страшного?

- Да. Страшно ведь жить не рожденным вечно. А все, все неправедные так и останутся жить в виде праха. Их семена никогда не взойдут. Разве может быть во Вселенной что-то более страшное, чем жить мертвым? Ничего! Да, нужна свежая кровь. Пришло время омолодить седины человечества. Ведь это - моя профессия. Но и ваша воля. И коль скоро...

- Да. Но как? Каким таким образом собираешься ты вершить этот самый Суд?

- Только мне дано Небом знать как. И я не желаю...

- Это тайна, которую ты не можешь раскрыть?

Тина только наблюдала.

- Это тайна и чудо для вас, для меня же обычное дело.

- Не юли, скажи просто. Ты же можешь раскрыть свою тайну простыми словами?

- Отчего же! Конечно! Но я не желаю, чтобы...

- Так скажи нам, скажи...

- Отчего же, слушайте: Святое Зачатие - вот Мой Путь...

- Святое Зачатие?

- Ты не ослышался, повсеместный сев моих генов.

- Повсеместный сев?

- Повсеместный и поголовный.

- Поголовный?

- Повсеместный и почти поголовный сев моих генов.

- Поголовный?! - воскликнула Юля.

Тина не задала ни одного вопроса!

- Да, сейчас этому миру необходимо поголовное преображение.

Он слово в слово повторил Жорины слова: «Поголовное преображение».

- Да, но как Ты собираешься себя сеять? Не станешь же Ты?..

- Нет, не стану. Мне не нужно иметь свой гарем с тысячами наложниц для того, чтобы мои гены, ворвавшись в мир людей, преобразили тела их и души. У меня есть для этого Святой Дух, мое, как вы его называете, биополе, а точнее и сегодня уже привычнее - подвластное только мне информационное поле Земли, которое способно превратить плотника в Бога. Для вас это было диво, единичное чудо, потрясение, теперь же это будет обыденным делом, да, обыкновенной рутиной. Ключ же - в Библии. Здесь содержится вся информация о прошлом и будущем как отдельного человека, так и всего человечества в целом. Библия - это компьютерная программа, способная принимать и передавать сведения с информационного поля планеты. Космический код Ветхого Завета легко читается, если знаешь ключи... Я - знаю! Требуется лишь небольшое усилие добра и света, нужна воля... И вот я сегодня здесь, с вами, сотканный вашими желаниями и чаяниями и наполненный, как сосуд вином, жаждой преображения. И воля моя - непреодолима! Она и преобразит этот мир! И спасет...

- И спасет?

- Я буду строго судить каждого, и в этом будет спасение многих.

- Значит, скоро мы?..

- Суд давно идет. Оглянитесь! Разве вы не видите начала конца? Иоанн ведь в своем Откровении вам всё рассказал. Апокалипсис! Да и я вот он - перед вами. Пришёл! Вашими усилиями! Где-то здесь уже и Антихрист притаился пока, но уже подает признаки своей дьявольской жизни.

- Значит...

Лёсик вдруг встал и уронил стул. Все обернулись, но Иисус с улыбкой на устах поднял стул, установил его на место и продолжал:

- Иоанн же вам ясно сказал: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали». Я же говорю: се творю всё новое. Боязливых же и неверных, и убийц, и любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов ждёт участь в озере, горящем огнем и серою.

- Кто ж придет им на смену?

Тина медленно тянула свой фрэш, и время от времени посматривала на часы.

- Вы ведь слышали уже о странных детях, для которых ваш мир чужд и страшен? Это и есть то поколение, та новая раса... Как вспышки магния они озарят вокруг себя пространство ослепительно яркими небесными бликами. Их ураганный рост, нашествие тепла и света, этот вал совершенства, как благодатная очистительная волна цунами захлестнет скоро мир...

- Это дети индиго?

- Да, дети Света. Вам они кажутся белыми воронами, но в их жилах течет моя кровь.

- Дети индиго?! Это те, фиолетовые? - не унималась Наталья.

- Тефлоновые, - сказал ей Юра, - ты же помнишь...

- Тефлоновые, - брови у Наты полезли на лоб, - ты сказал - тефлоновые?!!

Иисус только улыбался.

- Ага, - сказал Жора, - тефлоновые...

Ната недоуменно молчала, вперив в Жору свой жгучий вопросительный взгляд. Затем посмотрела на Иисуса.

- Почему тефлоновые? - наконец спросила она.

Иисус молчал. За Него ответил Жора:

- Потому, - сказал он, помолчал секунду и добавил, - чтобы никакая человеческая короста к ним не прилипла! Понимаешь теперь?

- А! - улыбнувшись, сказала Наталья, - так бы и сказал!..

- Но скажи, каков главный признак этих перемен, - спросила Кристина, - и причины, причины. Почему?

- Оскудение веры и любви в людях. Разве не так? Вот и пришла уже скорбь дней ваших, меркнет солнце и луна не дает полного света своего и вот-вот и звезды спадут с неба... Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть прежде; но это еще не конец; ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры, смятения и землетрясения по местам; все же это - начало болезней. Но вы смотрите за собою.

- Что значит «смотрите за собою»? - не удержался Василий.

Иисус улыбнулся:

- И если бы я сто раз бы был рожден в яслях, но не в тебе самом, ты не был бы спасен, - сказал он. - Это Мое Второе Пришествие не только внешнее, но и внутреннее событие. Это ясно?

Василий, улыбнувшись, кивнул: ясно-ясно.

Вот так все и было...

- Что значит «внутреннее событие»? - спрашивает Лена.

- Преображение... И ничего больше!

- Просто...

- Просто...

- И среди вас не нашлось ни одного Великого инквизитора, который бы еще раз задал свой черный вопрос: «Зачем же ты пришел нам мешать?».

- Не нашлось. На них мода кончилась. Да их просто и быть не могло в нашей Пирамиде. Даже Тина не произнесла ни звука.

Это была наша победа, если хочешь, - наш контрудар по невежеству и несправедливости и прорыв, да-да, и настоящий прорыв к совершенству. Это был Час Христа!

- А что, - сказал я Жоре потом, - он чем-то смахивает на тебя! Ты думаешь, тебе удалось ввинтить ему часть своих генов?

- Ты же видишь, - сказал Жора, - и лоб, и нос, и глаза... А кулак, ты видел его кулак?

Жора свил пятерню в кулак:

- Тютелька в тютельку! - сказал он и поднёс мне кулак под самый нос.

- Чем пахнет? - спросил он.

- Небом, - сказал я.

Жора самодовольно улыбнулся:

- Знай наших... А если копнуть поглубже, то отыщешь и посерьёзней...

- Что? - спросил я.

- Сам знаешь что!

- Чем же ты теперь намерен заняться? - спросил я.

- Ты задаешь вопросы, на которые нет ответов.

- Итак, мы Его воскресили, - заключил я.

- Скорее - воссоздали, - уточнила Тина.

- Тина?

- Да. Это был её взгляд на происходящее. Вскоре они с Жорой...

- Что?!

До сих пор не знаю, как расценивать Тинино молчание.

- Спроси! Так спроси!

Для меня навсегда осталась тайной, как Юле удалось Его заснять.

Я, помню, тогда замерз... Как...

Как чёрт!

И как я мог это спросить?

Глава 3.

- И если у нас все же родится девочка, - говорит Юля, - мы...

- Так-так, - говорю я, - мы...

- ...мы назовем ее Пирамидой! Пира! Или Мида! Или...

- Чудесное имя, - говорю я, - по крайней мере - свежее, не...

- Не юли, - говорит Юля, - ты не возражаешь?

- Я - за!..

Юля нежно поглаживает свой округлившийся живот.

- А если все-таки мальчик? - спрашиваю я.

- А мальчика назовем знаешь как?

- Как?

Юля думает.

- Вот как: Сократом!.. - восклицает она.

- Сократом?..

- Сократом!..

- Это в честь кого же? - спрашиваю я.

- В честь твоего Чуича! Кого же еще?..

- Чуича?!!

- Или Сенекой...

- ?..

- Или, если хочешь, - Аристотелем... Если хочешь.

- В честь Жоры?

- Именно! В честь твоего пропавшего без вести Жоры.

- Хорошо, - соглашаюсь я, - назовем его, быть по-твоему, назовем его просто: Георгием!..

- Прекрасное имя!..

- Красное! Аж горячее... Крепкое, как Сократ!..

- Ты же можешь клонировать Жору, - говорит Юлия, - можешь, можешь!!! Если захочешь!!!

Я представляю себе: колонии клонов! Чуичи, Чуичи, Чуичи... Это невозможно себе представить - чуичичуичичуичичуичичуичичуичи...

Мне уже слышалась поступь вечности.

- Будь по-твоему, - соглашается Юлия, - Сократ так Сократ...

Я могу себе это только представить.

- Вот такая история...

Я рассказывал Лене историю за историей, как мне казалось, историю своей жизни, рассказывал торопясь, спеша от истории к истории, порой невпопад, все, что приходило в данный момент на ум, обычный поток сознания, мейнстрим, все, что, казалось, на мой взгляд, важным, то, чего нельзя не рассказывать, вернее нельзя забывать, рассказывал, не заботясь о хронологии и не подбирая красивых слов, сухо, а порой даже тошно было слушать: одно и то же, одно и то же, с дотошными подробностями и повторами, так, что хотелось затыкать уши, но и настойчиво, с завидным упрямством педагога, которому есть что сказать, вложить в голову слушающего то, что нужно вложить и так, чтобы это знание вскоре не выветрилось, осталось надолго, может быть, навсегда, рассказывал и рассказывал...

Лена слушала...

- Да ты просто чудик, чудак!

Я рассказывал.

- Кто в такое поверит? Да тебя засмеют!

Я рассказываю.

Затем мы задорно хохочем, рыдаем до слез, до болей в животе, до резей и колик...

- Ох-хо-хо...

- Ах-ха-ха...

- А ты напиши, напиши обо всем, об этом, - предложила Лена, едва сдерживая себя от очередной порции смеха, - о своей пирамиде, о вселенской любви, о генах... Во потеха-то!.. О Жорином клоне, о Тине...

Она так шутила, он так умно шутила.

- Конечно, конечно, - улыбаясь, отвечал я, - напишу, напишу...

- Напиши, напиши... Ты так здорово об этом рассказываешь. Вдруг прочтут и поймут...

- Напишу, напишу...

Потом, мы уже расходились в разные стороны, пятясь, как раки, с радостными лицами и улыбками на устах, она вдруг зачастила:

- Ну, пока, будь здоров, ну, пока... ну, пока...

- Ага, ну, пока... счастливо...

Пока она не споткнулась о камень или о какой-то бордюр, или пень, и тогда можно было слышать ее бурчание... И я опять рассмеялся. Шутка удалась.

А когда день прошел, пришла ночь, за окном загустели сумерки и погасли в доме напротив огни, я прислушался - в доме спали. Я тихонечко выбрался из-под теплого одеяла и по стеночке, не дыша и глуша полами халата стук собственного сердца, босиком...

- Ты куда?..

- Спи, я счас...

... босиком выполз в кухню. Без очков и в пупырышках по всей коже. Найдя на ощупь вчетверо сложенный лист бумаги и ручку, припрятанные еще днем под немытой тарелкой, и забравшись с ногами на ледяной табурет, я включил настольную лампу. Тишина. Я расправил лист, два-три раза черкнул по бумаге пером, чтобы убедиться оставляет оно хоть какой-то след, и немного подумал. Что ж, вперед, кто-то должен быть первым! Надо, нужно писать, думал я, чтобы не забыть, чтобы каждый знал, как там было вчера и вчера, и позапозавчера, и два года тому назад, и две тысячи лет, и три тысячи лет или даже семь, или даже все восемь тысяч лет назад, и давно-предавно, так, что даже не вспомнить, что там было тогда в начале всего - курица или яйцо, или крошечное зерно, или просто какая-то мировая пыль? Что там было в начале, в начале всего?.. Ничего? Пустота? Мрак и тлен? И мир, и покой! Или что?..

- В Начале было Слово, - прошептал я и прислушался, ожидая чего-то - тишина... И затем эту мысль перенес на бумагу...

В тишине только скрип пера.

Это были первые слова, которые увидели свет.

И пошло-поехало...

И пошло.

И поехало.

Так было положено Начало.

Всего...

- Да-да, ты рассказывал... Ты взял на себя роль...

- Рассказчика... Всего лишь рассказчика...

Как радостно время от времени воскресить в памяти прелестные мгновения молодости, когда жизнь казалась простой и беспечной и не требовала никакой платы за любопытство и наслаждения, которыми она щедро тебя одарила!

- А как сложились ваши отношения с Аней?

Да-да, наши отношения с Аней... Вот о чем бы я хотел еще рассказать. Как сложились? Я убежден, что как бы они ни сложились, это бы ничего не изменило. При мысли об этом сердце сжимается, как при виде пропасти, которая вдруг возникает на твоем пути.

- И Тина-таки...

- Да.

Оказалось - я рассказывал новую историю, новейшую, и даже не историю, а путь, новый путь, я бы сказал, алгоритм, алгоритм построения новой жизни, светлой, радостной, совершенной, да, Совершенной, Путь, который был указан давно, но так просто и четко не выписан, пошажно и посоразмерно и аж погенно (словцо-то какое), да-да, аж погенно... Каждому гену - свою тропку, которая вывела бы все-все гены Жизни на Дорогу Любви... Да!..

- Ты мне все уши прожужжал своим совершенством, - говорит Лена. - Ты бы лучше...

И эта история повторяется.

- Эта твоя философия неуспеха, не очень-то принимается современниками. Добиться успеха, стать знаменитым... Об этом только и твердят на каждом шагу.

С успехом не так все просто. Никакое скопление народа не должно, считаю я, мешать тебе приближать совершенство. Даже если перед тобой крепко запрут двери, его можно затащить через окно.

- Мир туп и сер оттого, что в нем закончились лампочки.

Нужно изменить сущность успеха, его формулу, кость... Нужно научиться стыдиться... Наконец, - sapere aude! (Решись стать мудрым! - Лат.) И вскоре ветви деревьев начнут гнуться под тяжестью его плодов.

Мне не стыдно за Аню.

- И ни Жорин Иисус, ни Тина так и не смогли... Не успели?

- Успели!.. А как же!.. Всё сложилось, только вот...

В том памятном заснеженном январе, когда мир узнал о случившемся (цунами!), мы с Аней встретились на каком-то симпозиуме... Потом Юля пришла ко мне летом с рекомендательным письмом академика, был июнь или июль, а потом, в августе, мы отправились в первое свое путешествие на автомобиле. С ней я стал забывать прошлое, которое никак не отпускало меня... В ней я нашел, наконец нашел то, что так тщетно искал в других: мы срослись душами, срослись так, что заканчивали фразы друг друга...

- Я звонила Полу Пайака, - сказала Лена, - он теперь глава Global Language Monitor. Я спросила его, какие сейчас наиглавнейшие в мире слова. И знаешь, что он мне ответил?

- Какие?

- Беженец, цунами и Папа.

- И коллайдер... А теперь и 12.12.12... Или 21.12.12! Собственно, это уже не столь важно. Неделя туда, неделя сюда...

- Теперь - да!

- Это и есть картина, если хочешь - кристалл современного мира.

- Но в нем нет твоей Пирамиды.

- Наступивший год инкрустирует в кристалл мира и это слово. Слово и стиль... Да-да, стиль Новой Жизни - The Piramiden Way of Life...

- Думаешь, у него есть шанс пробить себе дорогу в этой сумасшедшей сутолоке наших дней? - спрашивает Лена.

- Это спасет мир...

- А как же так всеми ожидаемый конец света? 21.12.12!

- Ой, брось! Брось ты верить всей этой хрени собачьей!

- Но майя точно выверили...

- Майя, майя... Нострадамусы... Кейси... Глобы... Брось! Наш Путь...

- Ты считаешь, что это тот самый Путь, о котором не уставал говорить Иисус?..

- Призрак совершенства по миру кочует...

- А как же красота?

Если взять и вдруг незаметно уйти, думал я. Никто же не хватится. Какое-то недолгое время, мир, конечно, повздыхает, поахает... Но через неделю-другую о тебе никто не вспомнит. Жернова жизни перемелют и эту новость, из памяти мира выпадут все сведения о каком-то строителе, каменщике, строившем какую-то там Пирамиду (Новую Вавилонскую башню?), чтобы добраться до Неба...

- Красота в совершенстве. Бог творит ее из хаоса мироздания, и если ты совершенен, и у тебя есть глаза, чтобы видеть, ты обязательно увидишь ее. И никогда не разрушишь.

Нельзя уходить! Даже те минуты абсолютной прострации, которая наступает после жуткого напряжения, жадного поиска выхода из тупика, даже такие минуты приносят мне удовлетворение. C'est la vie! (Такова жизнь, - фр.). Ведь плодотворно только чрезмерное...

Выдохся, я просто выдохся...

- Чем же ты теперь занимаешься? - спрашивает Лена.

И, конечно же, потерпел неудачу!

- Теперь, - говорю я, - я кошу здесь в скверах траву, и моим ежедневным неотложным занятием является забота о чистоте. Скверов, улиц, мыслей и душ...

Я поймал себя на мысли, что, боясь признаться себе, всегда готовил смелый путь к бегству.

- Господи! Я так счастлив! Мой геном абсолютно реализован. И что может быть лучше запаха скошенных трав?..

Бежать? Но куда?! Нет! Нельзя уходить!

Лена тоже согласна - нельзя уходить:

- А как же твоя империя?!

Собственно, я не помню, как все произошло. Это ведь само собой разумеется: мы - пара! Мы просто лежим рядом, Лена курит, я вижу, как сизый дымок вьется от ее сигареты...

Вдруг мы узнаем: мы - пара... Вдруг оказалось, что совершенно не зная друг друга, мы стали приобретать новые знания друг о друге, которые по силе своих впечатлений, затмили все до сих пор существующие наши знания друг о друге. И это приобретение было сладостно-прекрасным!

- Обещаешь? - спрашивает Лена.

- Что?

- Что напишешь?

- Ага... Напишу-напишу... И будь что будет.

- Что ты имеешь в виду?

- Да так...

Вдруг я заметил: старею... Я мог бы перечислить тысячу признаков, обнаруженных в себе новых признаков, свидетельствующих о моих новых качествах, отнюдь не согласующихся с утверждением о том, что... Собственно, moi aujourd'hui et moi tantot, sommes bien deux (Я сегодняшний и я недавний - это уже двое, - франц.). А тем более, давний! И тем более, - в молодости! В старости, правда, есть и свои прелести, скажем, никуда не надо спешить, чего-то там не успеть и время от времени не смотреть на часы. Но никто не сможет убедить меня в том, что вечно спешащая, торопящаяся и не все успевающая безрассудная молодость уступает этой созерцающе-надменной и надутой старости...

Никто!

Когда я говорю об этом Жоре, он смеется:

- Да ты, мальчик мой, совсем юн!

- Говоришь Жоре, - спрашивает Лена, - он же пропал без вести.

- Жора не может пропасть, - говорю я, - даже без вести.

Я не понимаю его.

- Никогда не думай о старости, - говорит он, - живи вечным сегодня, сейчас! И заглядывай только в будущее. Во вчерашнем же дне выискивай блёстки счастья. Ты был там хоть в чем-нибудь счастлив?

Этот вопрос застает меня врасплох.

- Где? - спрашиваю я.

- В Караганде.

- Я стал плохо спать...

- Работай же! Работай тридцать шесть часов в сутки и будешь спать как сурок.

- Жор, опять ты за своё. В сутках 24 часа.

- У кого как...

А как же твои залысины, думаю я, как же твой белый пушок на голове?

- Плюнь на тело, - говорит Жора, заметив мое замешательство, живи духом. Только он животворит. На, хочешь?

Он достал из кармана бумажный белый пакетик.

- Что это? - спросил я.

- Фенаминчик... Помогает прекрасно!..

Я зачем-то ещё раз спросил его о нашем будущем. Жора молчал. Мы сидели в тени платана, Жора любовался парой каких-то южных птичек, попыхивая своей трубкой. Своим вопросом я прервал его мысли, он внимательно посмотрел на меня, выпустил облачко голубого дыма.

- Futura sunt in minibus deorum (Будущее в руках богов, - лат.), - тихо произнес он, - и мы не можем его изменить, как бы не старались. Мы можем его только испортить своими телодвижениями. Как думаешь?

Я только согласно кивнул.

- Не соглашайся так безнадежно и быстро, - подбодрил меня Жора, - с нами теперь ведь и Иисус, и Тина... Они - наши боги, так что будущее и в наших руках.

Я ещё верил Жоре.

И возлагал большие надежды на Тину - она сможет!..

Этот узел волос у неё на затылке

С беспомощной прядью на шее

Он ее не сумеет найти

А она найтись не сумеет...

Ти, найтись сумей...

Найдись, а...

Сумей же...

А мне казалось, что Тина уже у меня в кулаке...

Как та синица...

Как перо Жар-птицы...

Глава 4.

Конечно же, мы гордились своими достижениями!

- Ты посмотри, ты только взгляни на этого Эйни! - восхищалась Юлия. - Он же...

- Он не только лучше Македонского стреляет из лука, - сказала Инна, - он стометровку бежит за восемь секунд.

- Ровно?.. Ровно за восемь? - спросил Том, - это же рекорд...

- Ну, не ровно, - сказала Инна, - за восемь и семь, но эти семь десятых секунды ровным счетом ничего не значат.

Я не участвовал в этих разговорах, мне достаточно было это слышать.

- А Папа, - сказала Ната, - вы послушайте нашего Папу... Он же гений!

- Теперь он святой, - уточнила Инна.

- Его стихи уже вошли в школьную программу не только...

- Он выиграл почти все партии у Каспарова.

- И у машины, - сказала Ната, - машина сдалась...

- Машины не сдаются! - возразил Ушков.

И Ушков, и Ната, и Тамара, и даже Жора, думал я, кладя каждый по своему камню, строили, строили Новую Вавилонскую башню, торя дорогу в Небо. И Юра, и Том, и Тамара, и... Всех не перечислить!..

И Аня, и Аня!..

И Юля...

Надо всех помнить, всех до единого: Ната, Света, Жора, Юра, Алька, Тамара, Васька Тамаров, Лесик, Ушков, Маврин, Вит, Аленков, Ира, Ната, все Жорины Наты и Иры, и...

Архипов!..

Я никогда не забуду и... Нет - забуду. Забыть бы!..

Спасибо и Азе! Отдельное спасибо Азе! А Стас, Шут, Нана, Юта... Юленька! А..

- И ваш новый Иисус?..

- И Иисус, и Тина...

- И Тина... Ты так за неё ухватился! Да и Жора, и Жора... Что же, она так и не...

- Они... Все они...

Их худые лица с ввалившимися в черные глазницы глазами до сих пор...

Забыть бы!..

Я помню!..

Всех до единого!!! И Переметчик? А как же?!! И Валерочка Ергинец со своими... И все эти Иуды... Как же без них-то?

Да и как такое забыть?!

Если просмотреть все Юлины кадры хроники и прослушать все ее записи, можно писать Новую историю.

- И я многое записала, - говорит Лена, - хочешь послушать?

Я мотаю головой - нет.

- Послушай, - говорит Лена, - разве нельзя было предусмотреть... Разве ваши железные Нострадамусы и Мессинги, ваши Кейси и Глобы не смогли вас предупредить, предсказать именно такой ход событий, разве. И Тина, и Тина!

- Стоп-стоп, - произношу я, - конечно, могли. И предсказывали, и предупреждали... И Тина, и Тина...

- А что Тина?

- Тина даже...

- Предупреждала?

- Ха! Попробуй остановить! Попробуй остановиться, когда тебе кажется, что у тебя в руке не только синица, но и тот самый журавль, да-да, и не только журавль - и Жар-птица, и борода Самого Бога! Ха! Мы ведь закусили удила! Мы пришпорили наших коней... О-о-о!.. У нас слезились глаза, мы были просто ослеплены небесным сиянием нашей Пирамиды, мы стремились, мчались, слетались на ее свет, как ночные мотыльки на пламя свечи...

- И сгорели...

- Мы переспешили... Перепрыгнули через эту пресловутую punctum no return - точку невозвращения... И назад пути уже не было...

- Н-да... Я вас понимаю, - говорит Лена, - вовремя остановиться - это не всякому по силам. Я давно хочу тебя вот о чем спросить... Мир гудом гудит. Вот и книжки всякие пишут, смотри...

Лена берет с полки книгу, показывает мне, я читаю: «Время России».

- Почему Пирамида не в России? Здесь и Третий, и Четвертый Рим, и...

- Здесь даже не Третий Мир. Не четвертый, не пятый и даже не семнадцатый! Это даже не мир - гоголевское скопище ублюдков и упырей... Молох...

- Да, но...

- И все же я еще надеюсь: скоро, совсем скоро мы выберемся и из этой передряги. Теперь мы с Тиной ...

- Думаешь, она...

...возьмёт запястья в жёсткий плен,

Скользнёт ладонями, как впервые,

И брызнут алым на светлый пол,

Разбитых роз лепестки живые...

- Уверен!

- Так что же во всем этом самое страшное? - спрашивает затем Лена.

- Самое страшное, - говорю я, - не знать под ногами земли.

И слышу голос Юлии: «Не давайте святого псам или свиньям...».

- Не убивайся ты так. Тебе надо отдохнуть, - говорит Лена, - едем в Турею?

До сих пор не верю, что все это было всерьез:

Разбитых роз лепестки...

Глава 5.

...и они тараторили наперебой, словно у них это была последняя попытка оправдаться передо мной... Перед... Будто бы я их в чём-то обвинял. Каждый старался как только мог замолить своим высказыванием свое участие в этой гнусной и позорной сцене, свою вину, вымолить себе мое понимание и, возможно, прощение.

Если бы я смог им это простить. Будто бы такое можно простить.

Я не обвинял, обвиняло моё молчание. Но я и сам чувствовал себя виноватым. И не было никого, на кого я тоже мог бы наброситься со своими объяснениями, выплеснуть их в поисках оправдания.

Никого...

- Где же все были? - спрашивает Лена.

- Они меня окружили, взяв в плотное кольцо словно пленного... И галдели, галдели... Свора сорок... Но все - как гиены. Они готовы были меня загрызть, растащить на кусочки, по косточке, только бы я их выслушал... Заглядывали в глаза, тесня друг друга, толкаясь в сутолоке, оттесняя друг друга или подминая тех, кто рядышком под себя... Кто был посильнее... Тех, кто послабее... Как это бывает вокруг... Жуткое зрелище...

- Кто - они? - спрашивает Лена.

- Ну кто?! Все! Все эти наши... Ваши... И Ушков, и Валерочка, и Переметчик... Наши упыри... Уличенки и ухриенки... Помнишь, я о них вскользь как-то рассказывал...

- Хорошенькое «вскользь»! Ты их чехвостил на каждом шагу, при каждом удобном случае...

- Все эти здяки, шипящие и гавкающие... швецы, шапари, шматковы... швондеры и шариковы... Тебе сейчас трудно их вспомнить, но они...

- Ха! Трудно! Да ты унавозил ими каждое своё слово! От них просто смердит! И вся ваша пирамида провонялась их полноправным участием.

- Полноправным?

- Ты сам говорил: гвоздики, винтики, - говорит Лена, - ваш противовес для баланса?

- Да, они... Вполне полноправным. Но, как видишь, они перевесили нас... Планарии... шшш... шавки... шипящие и ползающие...

- Как же им удалось?

- Наши Бруты!.. И Волошин, и Авлов... Вся эта свора гиен... Оказалось - зряшное это дело - зудящие Здяки, Ергинцы, Переметчики... Рассчитывать на то, что вот они позудят-позудят и стихнут... Оказалось, они - несметная сила, полчище гиен, и имя им - легион...

- Моль?

- Моль! Моль, точно - моль... Тля... Они как...

- Остановись, Рест! Я тебя уже не первый раз спрашиваю, можешь ответить?

- Спроси ещё раз, - говорю я, - спрашивай!

Лена держит паузу. Затем:

- Смотри, - говорит она, - вот эти твои полчища гиен с твоими легионами вдруг все восстали... Так?..

- Я же сказал!

- Но поясни мне, пожалуйста: что же всё-таки произошло? Что вдруг такого случилось, что весь мир ринулся на вас, скаля зубы и пуча глаза? Где истоки и причины бунта можешь сказать?

- Причины, - говорю я, - истоки... Бунта! Неужели не ясно? Никаких причин и никаких истоков и никакого бунта! Ничего этого не было и в помине! Всё дело в том...

- В чём же?!

Разве я так бестолково рассказываю, что Лена воспринимает весь этот хаос как бунт? Разве не ясно, что и без всякого бунта... Просто все вдруг уразумели, что дождались, дождались! Все вдруг осознали, что так яростно и свирепо предрекаемый всеми пророками и провидцами конец света - отменяется! Отменяется! Разве это не повод для вселенского ликования?! Жорино же распятие клонированным Иисусом - это чистой воды показуха! Иисус, чтобы привлечь внимание толпы, упаковал Жору в свои одежды, сделал из него агнца, по сути козла отпущения. Этим распятием он подлил масла в огонь! И вызвал небывалый интерес публики: зрелищ, теперь только зрелищ! Казалось, что хлебами уже все были сыты (хотя сыт был только «золотой» миллиард, остальные же жили впроголодь), а вот зрелища всегда были в фаворе. Вот он и кинул толпе кость: нате - подавитесь! Экзальтация толпы - как рычаг управления, как вожжи для зашоренной лошади...

- Хорошенькие вожжи, - говорит Лена

- Да уж... Как видишь - сработало!

- Распятие в двадцать первом веке... Конечно, это любопытно, - соглашается Лена! - Нонсенс! Это не какая-то там Мадонна! Не какой-то там Иосиф Кобзон с Лепсами и Розенбаумами...

- Как видишь, - говорю я, - Иисус знает своё дело! Это почище коллайдера! Так что никакого бунта и не было. Было всеобщее ликование: «Распни, распни его!». История повторяется на новом витке. Так что... вот...

- О, кей, - говорит Лена, - а где же в это время был ты?

- Я же рассказывал... А я... Я... Меня не было...

Лена только мотает головой.

- А кого же спасала Тина?

- Всех! Кроме Жоры. Жора сам согласился... Как жертва. Я же рассказывал. Ну, не совсем так, чтобы.... Это было бы слишком просто - жертва. Он проникся духом Иисуса. Он практически Им стал. И он понимал, что если народу нужен Бог - другого никого нет. Жора однажды примерил Его тиару - терновый венец - и уже её не снимал. И нечего душой кривить - она пришлась ему впору. И никого другого не нашлось, чтобы... Другого никого нет! Понимаешь - просто нет! Ведь Жора был пропитан Иисусом, как... Так вот... Тина спасала...

Мысль о Тине...

...эти мысли мои, увы, ниоткуда-туда,

у иуды с ладони взлетает мой голубь почтовый,

вызрел голос и пал, и безумья приходит страда,

бьётся сердца комок в тесно-рёберных жёстких оковах...

У, Иуды...

- У Иуды с ладони взлетает мой голубь почтовый, - невольно произношу я.

Лена не понимает меня:

- Ты-ы-ы...

- А как же! - говорю я, - я не мог не отправить весточку Иуде! Я его предупредил. Никому не нужны теперь никакие поцелуи, понимаешь? Иуд сейчас развелось, как грязи...

Лена не понимает, о какой грязи я говорю.

- Мы просто все вываляны в грязи, - говорю я, - и Тина пришла, понимаешь, пришла, чтобы... Безумья страда! Время жатв, понимаешь!..

- Что посеешь?.. - говорит Лена.

Я киваю: точно!

- Понимаю, - говорит Лена.

Нет на свете ничего прекрасней, чем это её «понимаю»!

- Они его увезли, - продолжаю я. - Накануне. А я? Где-то был. Не провалился же я сквозь землю! То ли в теннис сражался с Хосе, то ли в шахматы состязался... убей не помню... Может, с Аней... Мы так и не выяснили... Да-да, мы как раз с Аней... Она меня спеленала, просто стреножила - прижала к стене! Когда мне удалось вырваться, я долго не мог прийти в себя: Жору взяли!.. Я узнал об этом от Юры и уже предпринимал попытки освобождения Жоры... Юля нашла меня...

- Ей тоже удалось?..

- Ты знаешь нашу Юлю. Помнишь, я рассказывал историю с Этной, когда Юля хотела выпрыгнуть из вертолёта?

- Из вертолёта?!

- Она же выпрыгнула! Со своей кинокамерой! Чтобы... Правда, в жерло ей угодить не удалось - она плюхнулась тогда в море, выловили рыбаки... Ну, помнишь?

- Не помню.

- Вот и сейчас ей удалось сбежать от Тины, и она тотчас бросилась на выручку Жоры. Как и я!

- Сбежать?! От Тины? Она что же - взяла вас в плен?

- Ну, не сбежать, не сбежать... Не придирайся к словам. Никакого плена не было.

- И выручила?

- Её тоже чуть не...

- У меня просто голова идёт кругом, - говорит Лена.

От такого волосы встанут дыбом! «...скоро мне перекроют последние вспышки огня...».

- Время, - говорю я, - вовсе не врач. Вот оно - пробирается мимо...

- Ты сегодня не выспался, - говорит Лена.

- И вот, - продолжаю я, - обо всём об этом мне и поведала Юля. Она сама была свидетельницей...

- Чего? - спрашивает Лена.

- Жора и сам этого хотел. Как жертва.

- Чего хотел-то?

- Ну ты помнишь, Юра рассказывал, как Тина дала Жоре волю...

- Волю?

- Ну не то, чтобы волю. Пойми, Тина никого не держит на поводке! И ни за кого не принимает решений! Она просто есть! Как воздух, как солнце! Она - как свет, понимаешь? Светит и всё. А ты сам принимай решение... Если видишь, если не слепой. Если ты не тень на её свету!..

- Понятно, - говорит Лена.

- Жора сам так решил, и Тина не противилась. Она и не настаивала...

- Слушай, Рест, с этой вашей Тиной столько загадок... Её так много, что...

- Да, - признал я, - есть немного...

- Расскажи...

- Давай по порядку...

Лена умолкает.

- С Юлей нам удалось спрятаться... Мы укрылись в каком-то бунгало... То, о чём она рассказала... Сперва Юра... О Жоре с Тиной... Теперь вот Юля... Я до сих пор не пойму, почему я оказался не у дел. Может быть, Тина, думал я, как-то меня отодвинула от происходящего... Как? Зачем? До сих пор не могу взять в толк. И Аня... Ты же знаешь её: прилипнет - не отклеишь...

- Рест, я вижу, тебе так и хочется повесить свое отсутствие на Тину.

- Да-да, ты права - хочется. Так проще! Но я понимаю, что дело не в Тине - во мне.

- Что же Юля?

- Они взяли Жору... Как Христа.

- То есть, - не понимает Лена, - кто они?

- Ну, наши же! Гильгамеши и навуходоносоры... Вся эта свора... Ну, и все - мокрицы, планарии, жабы и кроты... Они объединились... Я же говорил!..

- Рест, ты о чём?! Какая свора?!

- Юля так и сказала: «Как Христа»!

- Навуходоносоры?.. Какая свора?!

- И Хаммурапи... И... Ну весь этот наш воскресший бомонд! О, это было...

- Ты хочешь сказать, что в распятии Жоры принимали участие и восставшие клоны?

- Лен, я ещё раз хочу сказать, что не было никакого восстания! То, что предпринял Иисус с этими навуходоносорами и гильгамешами, это - всего лишь дрожжи, затравка... Это как центр кристаллизации у моллюска... Жемчужина, так сказать, завязалась и вот росла и росла... И вот выросла... Ну, как...

- Как искра!

- Ну, да! Гильгамеши заискрились и... раздулся пожар. Понимаешь?..

- Не совсем...

- Мы сидели с Юлей всю ночь... У неё не просыхали глаза. Я никогда не видел, чтобы Юля плакала. Но она рыдала... Как ей удалось вырваться одному Богу известно! Ведь её тоже схватили... И вместе с Жорой хотели...

- Что «хотели-то», можешь сказать?! - злится Лена.

- ... и когда Тина вывезла нас на свой Ковчег...

- Слушай, и ваша вездесущая и всемогущая Тина, и ваш Ковчег, - спрашивает Лена, - не много ли фантасмагорий?

- Не наш Ковчег, - говорю я, - Тинин.

- Тинин?

- И Тинин, и Тинин...

Я вот что должен сказать:

- Ковчег - это НЗ! Неприкосновенный Запас!

- Запас?

- Ну, да, говорю я, - энзэ Бога!..

- Эннн... Зэээее?..

- Ага, - киваю я, - Бога!

Лена задумывается. Вдруг:

- Фантастика, бред!

Бред! Я согласен: полный бред! Да! Но и НЗ тоже! И если Лена не может себе это представить, то и я тут беспомощен! Я и сам это признаю. Но давай по порядку...

- Я и сам... Понимаешь... Не совсем... Но Юля!.. Юле я не мог не поверить!

- Как-то всё очень тёмно и призрачно, - говорит Лена, - сперва Юра, теперь Юля... А где были все остальные? Ещё есть кто-нибудь, кто мог бы толком сказать... Рассеять все эти ваши иллюзии? Аня, Стас, да хоть Васька Тамаров?..

- В том-то и дело, что...

- Отсиживались в Ковчеге?

- В том-то и дело, что...

- Тина заперла всех там на засов?!

- Всё дело в том, что...

- Рест! Ты-то где был?!

- Горнакова, ты сегодня - как Мюллер. Я - на допросе? Я же сказал: то ли...

- Хэх! - восклицает Лена. - В теннис играл... Ну, знаешь... Аня, Аня... Ну что Аня?! Это уже похоже на маленький дурдом. Ну, да ладно... гони дальше свою пургу.

Да нет никакой пурги. Так всё и было! Просто рассказать об этом в какой-то последовательности, как-то упорядочить свои мысли, не выхватывая из памяти отдельные эпизоды, у меня не совсем получается. А кто смог бы?! Вот я и... Как могу...

- Юля рассказала, - повышаю я голос, - Юля, понимаешь?! Я не выдумываю!

Теперь Лена улыбается.

- У тебя белеют глаза, - говорит она.

- Не зли!..

- Налить?

- Сама пей!

- И что Юля?

Я беру паузу, чтобы вспомнить, на чём я остановился.

Потом мы пьём чай... С малиновым вареньем и малиновой настойкой: две-три чайных ложечки на чашку чая - за уши не оттянешь!

- Я вот всё думаю, - говорит Лена, - хочу спросить: что же ваш новый Иисус? Где он был всё это время, чем занят? Вы столько сил и ума отдали, чтобы... Чтобы что? Можешь сказать?

Это ещё один новый виток. Придёт еще время Иисуса!

- Юля рассказала, - говорю я, - что когда она нашла Жору и бросилась ему на выручку...

- Как это? Он что же был прикован к скале?

- Они тотчас и её схватили и готовы были и её... Понимаешь?..

- Нет, - мягко произносит Лена, - не понимаю. Ты тут такого уже наплёл... К чему готовы-то были твои упыри?

- Распять!

- Распять?! Рест, ты в своем уме?! Ты говоришь какие-то... Отдай стакан!

Да при чём тут стакан?!

- Распять, - повторяю я, - ты не ослышалась.

- Но...

- И Юлю вместе с Жорой!

- Слушай... Но Юлю! И Жору, и Жору... Распять? Рест, ты несёшь тут такое... Ни в какие ворота... Если и распинать - так Христа!.. Его же однажды, как ты помнишь, распяли! И сделали это наилучшим образом! Христа! Прошло уже... Зачем же его ещё раз? И я бы согласилась - ещё раз Христа! Ладно!.. Словно тогда Его недораспяли... Но при чём тут Жора?.. А Юля - так это уже совсем неимоверный бред! Отдай стакан!

Я просто швыряю стакан в окно: на свой стакан! И тихо продолжаю:

- Для неё, пойми, милая моя, тоже приготовили крест, представляешь, - крест для Юли, её обнажили напрочь, уложили... Как Христа!.. Она рассказывала такие подробности - жуть!.. Кто-то потом её вымолил... Кажется, Стас... Или Юра... Впрочем... Да - вымолил у Иисуса.

- У какого Иисуса?

- У нашего, у какого же ещё?

- У Иисуса?! Он что же, по-твоему, собирался...

- Ага, распинал... Юлю он отпустил... Жору оставил.

- Жору? Жору оставил?! Иисус распинал Жору?!

- Распял... Юля спряталась за чью-то спину и была свидетельницей... Когда она потом мне рассказывала...

- Помолчи! - проговорила Лена, - Рест, остановись, пожалуйста! Мне кажется, что сегодня всё может кончиться маленькой бойней...

Нам не хватало только ссоры... Но - нет, решаю я, - это надо высказать, высказать! Та бомба, что растеклась по всем моим жилам, каждую минуту может так бабахнуть, так... Мало не покажется!.. Я уже чувствую, что живу на грани, я могу просто сдуреть, да... просто выскользнуть из ума...

- Никаких боен, - мирно произношу я, - Лен, что ты?!.

Поэтому беру другой стакан: спьяну - легче... Как бы мягче, без задир и злости, не с таким напором... Пьёшь, не выискивая слов... Это - как маленький бред... И пусть! Лене - можно, Лена - поймёт... Я же вижу, как она смотрит на меня - с любовью! Никакой жалости, никаких сожалений... Вот и малиновую наливает... Как же она знает меня!

- Спасибо, - говорю я, улыбнувшись.

Зачем нам бойни?!

- Да хоть залейся, - ласково говорит Лена.

И я, по-прежнему улыбаясь, закрываю глаза: какое же это счастье, когда тебя понимают с полуслова... С полувзгляда!..

Теперь тишина. Я отпиваю... И глубоко вздохнув, продолжаю:

- Юля, - говорю я, - рассказала, что в то утро...

И рассказываю, как всё было...

Глава 6.

Я стараюсь передать слово в слово... Своим языком...

- Язык у тебя, - возмущается Лена, - знаешь... Ты не только сам мекаешь, у тебя все мекают...

- Как козлы?

Тина бы сказала: «Как бараны!».

- Но как, скажи мне, передать те ощущения...

- Ладно, - говорит Лена, - не оправдывайся. Бэкай, мекай... Лишь бы...

Сделать обиженный вид? Ещё чего?!

-...всё шло, - продолжаю я, - как по маслу... Приготовили три прекрасных белых креста...Пластиковых... Кажется, пластиковых... Юля сказала - белых, как подснежники... Прохладных, пояснила она, ведь стояла такая жара, такая адская жара... Хотя солнце только взошло, уже, правда, поднялось над гладью вод... Восход был малиновый, как пламя пожара, пылал просто, потому-то и казалось, что горела вода, а кресты были такими прохладными, что всех тянуло к ним, как к спасительной прохладе, но не всем можно было взойти на них, не всех они ждали и хотели ютить на себе, рассказывала Юля, три креста, свежевытесанных, крепко сбитых двух поперечин с острыми гранями, как три ложа...

- Ты сказал пластиковых. Три пластиковых белых креста... Пластиковых! А теперь говоришь деревянных...

- Или деревянных, - говорю я, - пребелых... холодных... так прямо и хотелось распластаться на них, раскинув руки, глядя в чистое небо... - ведь ни облачка! - наслаждаясь прохладой, кожей, всей своей чуткой кожей ощущая благотворную прохладу, бережно приготовленную тебе твоими... да-да - всей своей жаркой кожей... Кожей и всем телом пропитываясь этой прохладой крестов, наливаясь ею, как водой ключевой, напиваясь взахлёб в такую жару-то... от малинового солнца... рассказывала Юля... три креста, да...

- Рест, глаза-то открой, - говорит Лена, - я боюсь, что тебе...

- Не бойся, - говорю я, открыв глаза, - я просто вижу картинку, когда закрываю глаза.

- Вот я и...

- Не бойся, - говорю я, - я не...

- Точно?..

- Мне надо ещё раз пережить это...

Еще глоток и я снова погружаюсь в темноту... Я вижу:

- ... три креста, - говорю я, - как три белых солнца... Так Юля их назвала - три солнца... белых и прохладных... Одно, главное - для Жоры, одно для неё (Юли), а третье - для меня... Это выяснилось потом, и поскольку ни меня, ни Юли поблизости не оказалось, два креста оттащили в сторону, кинули как ненужный хлам, крест на крест, взгромоздили и они тотчас потухли, как будто их и не было, и они никому были не нужны... О них просто забыли раз без надобности... Сиял теперь только один, белизной своей, Жорин... Жорин... белый весь и прохладный... казалось, весь просто в голубоватой измороси... Как из ледяной камеры огромного холодильника и, казалось, даже дымок поднимался над ним, ну... белый такой... туман... испарина изморосная... тонкой невесомой струйкой... Юля говорила...так казалось... Ледяной даже...

- И Жора...

- Его уложили...

- Слушай, - говорит Лена, - ты так рассказываешь... Всё у тебя здесь как по писанному, как по маслу.

- У меня? Но...

- Только публика чепчиков в воздух не бросает!..

- Не бросает?..

- Слащаво и чинно, - говорит Лена, - ну, хотя бы хоть кто-нибудь что-то там как-то между прочим, мол, якобы...

- Лен, я же не был там, ничего не видел, не слышал... Я пытаюсь передать своими словами... Чистую, так сказать, линию, голую картинку...

- Чинно и чопорно... Чересчур чинно... И всё на одной ноте... Заладил... Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы...

Я не слышу Лену.

- Юля рассказала... Я мог бы приврать, приукрасить, но ты же терпеть не можешь...

- Не могу. И не только...

- Юля пряталась, - продолжаю я, - за спиной какого-то верзилы, рассказывала она, и у неё не было сил даже шевельнуться, ноги просто отнялись, она повисла на плечах у этого верзилы, который сидел на камне... Это был то ли Тутанхамон, то ли Рамзес, кто-то их фараонов, наблюдавший за распятием... Для него это было ново и он...

Юля говорила навзрыд...

- Ни Тутанхамон, ни Рамзес, - говорит Лена, - не были верзилами.

- Эти были, - уверенно говорю я, - этих перекормили... И они ведь по сути не были фараонами, хотя, правда, и были...

- Юля...

- Да, Юля... Всё происходило на берегу, на белом песке, крест лежал... Не было никакой Голгофы, разве что у всех Она была в голове... Просто удивительно, зачем они приволокли сюда крест. Могли бы установить его где-нибудь на каком-то холме, на возвышенности, чтобы он, как маяк, мог виднеться, видеться издалека, со всех сторон...Как маяк. Привлекая внимание тонущих кораблей... Угрожая всем своей распростёртостью...

- Угрожая?

- Если присмотреться!..

Вот, мол, что ждёт всех, кто осмелится... Перевернуть мир... Кто, мол, попытается узаконить царство вашего гена... Вашу Хромосому Христа... Да!.. Это я так думаю, говорю я Лене.

- Я понимаю, что ты, - говорит Лена. - А что Юля?..

- Воздух был тяжёл и влажен, будто тебя... дышать трудно... Жора стоял... Пока ещё стоял... Солнце... На небе ни тучки, ни облачка, но всё было как в мягком тумане, в мареве... Вместо солнца - белый диск... Ни капли тепла, но все обливались потом... если провести ладонью по телу - стекали ручьи...

Жары никакой не было... Жора не жил в жаре, в ужасе от предстоящего, стоял себе...

Крест лежал на песке, как неприкаянный... Какой-то растерянный, никому не нужный... А Жора не жил ожиданием чего-то неожиданного, стоял себе, словно ждал автобус, смотрел в даль, в бескрайнюю океанскую даль... Не было никаких громов и молний, не раскалывалась земля... Ни ветерка... Чайки, чайки что-то там своё крякали, каркая, пролетая... даже ласкового шёпота волн не было слышно... Штиль... Тишина была такая, что слышно было...

- Ничего не было слышно, - говорит Лена, - ты же сказал.

- Ничего... Шевелились только головы людей... Юля сказала, что они были похожи на беспорядочно высыпанные в воду перезревшие белые арбузы... Скопом...

- Белые?

- Лысые...

- И Жора тоже...

- Жора в ёжике, в своём ёжике... Белом как... Будто выкрашенном белилами...

- А Иисус?

- Лысый! Лысый как... Как чёрт! Если не считать... Бог!..

Я пытался себе представить из Юлиных слов, как там все происходило, представлял и диву давался - проще простого: агнц, крест, толпа, Пилат... Приговор! («Воин, иди готовь крест!»). Как по писаному...

Всем, конечно, это событие казалось игрой, спектаклем, разыгрываемым нашими комедиантами. Мы ведь частенько закатывали такие спектакли - трагедии, трагикомедии, а то и комедии... Курам на смех! Особенно преуспел в этом Шекспир. Он как и его давний родственник на глазах у всего нашего честного народа такое выдавал - мы просто рыдали...

И теперь он был правой рукой Иисуса... Он и Иуда! Они теперь... Иуда радовался, что не надо было никого целовать: Жора ведь ни от кого не прятался, жил на виду. Его не надо было выискивать по ночам в каких-то садах... Для поцелуев...

- Ты хочешь сказать, - говорит Лена, - что весь этот спектакль напоминал известную всему миру...

- Нет! Всё дело ведь в том, что наш Иисус оказался жалкой поделкой. Подделкой! Ну представь себе...

- Как так подделкой? Иисус?!

- Ага... Так!.. Собственно, не в этом же даже дело...

- В чём же?

- Когда Жора узнал, что всё готово...

- Для чего готово?

- Для его распятия. И никаких проволочек уже не предвидится...

- Каких проволочек?

- Ну, знаешь... Всегда что-то может случиться... Что-то там не заладится...

- И что Жора? - спрашивает Лена.

- Жора... Жора не был бы Жорой, если бы не прорёк: «Imiles, expedi crucеm!» (Иди, воин, готовь крест! - лат.). Это он сказал Валерочке - воину! - который просто оцепенел. Его на виду у всех присутствующих обозвали воином, воином! Он вдруг поверил, что единственный способ избавиться от Жориного ига - собственноручное участие в Жорином распятии. Валерочка был откровенно счастлив, просто неистово счастлив: «Я распну, распну его!». Он не орал это на весь мир, орали его глаза: «Я распну!».

И он постарался: в тот же день Жорин крест был готов! Баснословно красивый и крепкий крест...

- Из ливанского кедра?

- Хо! Бери выше! Из той самой секвойи, гены которой...

- Из какой той самой?

- Прожившей десять тысяч лет и помнившей звуки арфы Орфея. Я же это уже рассказывал сто тысяч раз! Нам привезли её...

- Надо же!

- Да! Свежесрубленной! С золотистыми капельками живицы по бокам сруба... Запах - просто божественный!!! Валерочка сиял... Никаким пластиком и не пахло.

- Ты так рассказываешь, - говорит Лена, - словно сам принимал участие...

- Принимал... Запах - умопомрачение!..

Я шумно втягиваю воздух, закрываю глаза...

- Жору, рассказывала Юля, подвели к кресту... Нет! Когда Иисус, кивнул, мол, начинаем, мол, поехали, Жора сам подошёл к кресту... Его бросились сопровождать всем миром все, кто только мог... Головы вдруг зашевелились, руки замахали, как лопасти ветряков, и эта туча человеческих тел вдруг надвинулась на него... Как... Его окружили плотным кольцом... Обступили... Все хотели к нему прикоснуться, как бы принимая этим прикосновением участие в общем деле... Это как бросить свою прощальную горсть земли на крышку гроба. Юля тоже было рванулась к нему, но чьи-то крепкие руки удержали её за плечи. Она даже не оглянулась, чтобы узнать, кто посмел её удержать - всей душой рвалась к Жоре. Потом ей-таки удалось протиснуться к самому кресту. Жора к тому времени уже уселся на крест. Он был в жёлтых шортах и белой футболке, кеды, его любимые кеды... глаза синие-синие, взгляд светлый, обычный, ничего не выражающий... Не сияющий, не надменный (я не помню, чтобы Жора когда-нибудь смотрел на кого-нибудь надменным взглядом. Даже на Переметчика с Авловым и Ергинцом он смотрел с жалостью и всепрощением. Ни одного слова не было произнесено, действо вершилось помощью жестов и кивков. Только Иисус менялся в лице - то улыбался, то щурил глаза, то вдруг задумывался... Или громко смеялся... Дурацким смехом... О чём он мог думать? Юля...

- В самом деле, - спрашивает Лена, - что же всё это значило? Для Иисуса, для Жоры, для тебя, для Юли?.. Ты можешь коротко сформулировать объяснение всей этой шекспировской истории...

- Трагедии!

- Это была трагедия? Ты можешь пояснить... Фарс какой-то!..

- Пробую...

- Скажем, что послужило...

- Кто взвёл и спустил курок новой мировой истории?

- С чего-то ведь началась эта катавасия. Смех смехом, но сотворить такое вот чудо, это, знаешь, не каждому...

- Жора даже достал из кармана свои чётки...

- Он бы ещё трубку свою раскурил!

Наталья стояла молча.

- Лёсик предложил ему сигарету, Жора, кивнув, поблагодарил и спросил Лёсика - «скажешь?», на что Лёсик добыл носовой платок и высморкался. Ему нечего было сказать. И тотчас над головами зашелестели слова... Как листья... Тишина была разрушена вмешательством... Да, говорили, что...

- Кто говорил?

- Юля! Юлины друзья! Она тотчас же вызвонила всех своих друзей... Все страны и континенты... У неё ведь весь мир был в кармане, да, все, кто её знал, тот же час набивались к ней в друзья, в лучшие друзья, просто липли к ней, ну, ты знаешь нашу Юлю, она ведь...

- Знаю, знаю...

- Как...

- Ага, как... ты рассказывал...

- Ей просто некуда было спрятаться от этого мира, все к ней тянулись, ринулись как...

- Знаю...

Наталья только молчала...

- И вдруг Юля как заорёт: «Света, света!.. Ещё света!..». Будто ей было мало света... Света этого белого беспощадного солнца и этого белого, как чаячий пух, смертельно-ослепляющего креста, и этого ослепительно синего, как вода северного фьёрда света Жориных глаз...

«Ещё светааааа!».

Как истерика!

Ей дали...

- Ведь весть о распятии, как только Жору схватили, разнеслась мигом...

- Да, ты говорил. Разве его схватили? Он же сам добровольно...

- Говорили, что все нобелевские лауреаты мира, кто на то время был жив, тот же час бросили все свои дела и устремились с благодарностью к нашему Иисусу, к Жоре... Всё, что они открыли и чему научили мир, считали они, явилось свидетельством Жориной гениальности... Отцы церкви всх конфессий наперебой предлагали причислить Жору ещё при жизни, при последних его часах жизни, к лику святых... Жители Гвинеи, узнав о распятии, съехались к хижине Гогена...

- Гаити, - говорит Лена.

- Что «Гаити»?

- Гоген жил, кажется, на Гаити...

- Ну, да бог с ним... На Азорских островах, где-то рядышком с Атлантидой...

- Рест, какой Атлантидой?

- Говорили, что её всё-таки разыскали... Чтобы назвать его именем.

- Ну знаешь! - Лена искренне возмущена.

- Атлантида имени Жоры Чуича! Есть же...

- Мавзолей имени Ленина?

- Мавзолей Ленина! - уточняю я. - Есть же...

- Атлантида Чуича! Прекрасно! Ну, да бог с ней...

- Так вот, если помнишь, - говорю я, - ту финтифлюшку, которую Жора приобрёл еще в Стокгольме...

- На блошином рынке? Конечно, помню! Ты о ней давно не рассказывал.

- Так вот эта самая финтифлюшка, по сути, осколок керамики с клинописным текстом, как раз и была предметом...

- С блошиного рынка Стокгольма?

- Лен, дослушай, пожалуйста. Жора пустил только слух, что купил её на рынке. На самом же деле...

- Интересно, интересно!..

- На самом же деле он заполучил её от людей Тины... Тина тогда сама не смогла...

- О, Боже! Какие страсти! Какой Тины, какие люди? В Стокгольме?! Рест, не плети ерунду!

- Я и сам долго не верил! Пока Жора однажды не проговорился. За неделю до всех этих головокрушительных событий...

- Головокружительных!

- Если угодно... Так вот ровно за семь дней до того, как... Я полагаю, что... Ладно...

- Что? Давай выкладывай!

- Да это уже и неважно. Слушай! Так вот эта самая финтифлюшка... Я до сих пор потрясён! Так вот...

Меня вдруг охватывает дрожь, меня просто бьёт, как в падучей! Лена пугается, не зная что предпринять, и мне приходится её успокаивать: всё в порядке, не суетись, такое и со мной уже случается... Лена наливает воды - пей...

- Ммм-да, - мямлю я, - прости, пожалуйста...

- Я испугалась... Не хочешь - не рассказывай.

Я беру паузу, встаю... Мы выходим на крылечко - господи, как прекрасна жизнь!..

К этой истории с финтифлюшкой я возвращаюсь только дней через десять. Спасибо Лене - это она меня вывела из ступора, спасла от умопомрачения. Ведь это она - умопомрачительная Жорина-Тинина финтифлюшка до сих пор сводит меня с ума!

- ... оказалось, - рассказываю потом я, - что эта самая финтифлюшка...

- Ты можешь называть её по другому? - просит Лена.

- ...специалистам из Британского музея и Восточного института Чикаго совместными усилиями удалось-таки расшифровать клинопись на финти... ну, на этой самой хреновине... Потом эти ходы, что под правой лапой Сфинкса... Помнишь, я рассказывал? И плюс эта лидийская Тинкина драхма... Ну, ты помнишь! Если коротко - все сошлись на том, что Атлантида...

- Какие ходы? - спрашивает Лена.

- Нам удалось совместить биополе финтифлюшки с биополем правой лапы Сфинкса, под которой, как ты знаешь, до сих пор хранится библиотека атлантов...

- Библиотека?

- Не книжная, конечно! А в том смысле, что в этих камерах на каких-то полевых носителях хранится информиция о самых... невероятных и нам пока ещё недоступных технологиях атлантов... Как они телепатировали или телепортировались, как летали без керосина, как таскали многотонные блоки на вершину... И т. д. и т. п.

- Рест...

- Да, Лена, слушаю... Говори.

Лена только смотрит.

- Рест... - снова произносит она.

- Да я и сам-то сперва... Ты не поверишь, но отчаяние было жутким. Я Жору чуть не... Я готов был его убить, только бы он не продолжал меня насиловать своей финтифлюшкой.

- Он тебе всё это сам рассказал?

- Он знал, что я его рассказ запишу и запомню флешкой.

- Это же сенсация! - говорит Лена. - Если не абсолютная чушь! Если всё это правда... Представь себе какой прорыв совершит наша цивилизация...

- Если всё это правда, - говорю я, - а не сивой кобылы бред.

- Но как ты можешь...

- Ты недослушала, - говорю я.

- Ну, ну... валяй дальше.

- Так вот на Гаити, - продолжаю я, - все вдруг...

- Ты не кончил про финтифлюшку.

- Да, это сенсация, - говорю я.

И затем коротко рассказал основные моменты Жориных откровений: финтифлюшка и Сфинкс, якобы, помогли раскрыть тайну не только египетских пирамид, но и Атлантиды! Их биополя каким-то там чудесным образом совпали и это совмещённое поле удалось, так сказать, прочитать и перевести в доступной для нашего понимания форме... Конечно же, это была сенсация! Это был конец эры... И начало, начало... Да, и На4ало На4ал!..

- Что такое четвёрка? - спрашивает Лена.

- Тут сложная арифметика, - говорю я, - вот смотри...

И рисую фигуры пирамиды.

- Вот четыре грани, видишь?

- Ты опять со своей Пирамидой.

- Да! Это и есть На4ало На4ал! Тина так и написала - «Na4alo-na4al-о»! В Тибете, если ты помнишь, есть пирамида, на вершине которой... Кайлас!

- А ноль, что значит ноль? - спрашивает Лена. И рисует указательным пальцем ноль на столе.

- То и значит: ноль он и есть ноль, - говорю я, - точка отсчёта, начало координат нового мира, если хочешь - ab ovo, с яйца! Тут мне недавно фотку прислали - белое яйцо в зубастой пасти серого крокодила. Так я так и подумал: пора начинать!

- Ясно, - говорит Лена, - с яйца, так с яйца! Зачем же это распятие? И вся эта ваша история с Пирамидой, с Иисусом?.. И ты совсем забыл Тину! Вы ведь её тоже клонировали? Где она, что она?.. Потом объявилась Тина живая, совсем настоящая! Со своим Ковчегом! Рест, тебе не кажется, что жизнь ваша заблудилась, заплутала в такой темноте, что...

- Спички дай... Пожалуйста.

- Ты хочешь просветить свой путь?

- Прикурить...

Я закуриваю. Да уж, думаю я, жизнь зажала...

- Ну так вот, - говорю я, пыхнув дымом в сторону раскрытого окна, - значит так... на Гаити...

- На Таити, - говорит Лена, - на Таити!

- Что на Таити?

- Гоген, - говорит Лена, - Гоген точно жил на Таити. Если ты о Гогене.

- Ты же сама сказала, что на Гаити...

- Я перепутала. Прости, пожалуйста.

- Да какая разница?! Стелла рассказывала, что и на Гаити, и на Таити, и даже на Галлапагосах... А на острове Пасхи вновь зашагали вдруг эти каменные уродцы! Кто шаг, кто сделал два шага, а некоторые даже по пять. И только трое сделали по шагу назад.

- Рестик, - Лена останавливает меня, - ты можешь как-то всё это увязать? Ты послушай самого себя. Мне кажется...

- Горнакова, - говорю я, - крестись!

Глава 7.

Так вот на островах вдруг все вспомнили о Жоре, называя его земляком... Атлантом!.. Будто бы все они были ему родственники. Ему и атлантам. Коль скоро до Атлантиды-то рукой подать!

- Совершеннейшая чушь! - говорит Лена.

- Наверное... Тем не менее... Итак, Жору взяли... Без Иуды, без его поцелуя... Валерочка не стал его целовать - и без поцелуя было ясно, кто настоящий Иуда!

- Да уж...

- Ходили слухи, что Жоре тайком от мира на одном из необитаемых островов удалось клонировать Нефертити... ну ты помнишь эту историю...

- Хрестоматийная пара! - восклицает Лена. - Ромео и Джульетта, Данте и Беатриче, Петрарка и Лаура, Юнона и Авось...

- Могла бы организоваться всем парам пара! Жора и Нефертити! Блажь какая-то, блажь чистой воды. Но ведь так могло и случиться! Собственно, у нас все знали об этой сумасбродной Жориной идее, и вот уже поползли слухи, мол, ему таки удалось... Не бывает же дыма без огня!

- Не бывает, - подтверждает Лена.

- ...и весь мир уже шептался по закоулкам в ожидании свадьбы, свадьбы... Слухи просочились... Ведь не даром же за нами велась беспрерывная слежка всеми службами мира. Охота! Да - и охота! Прессинг по всему полю! Все хотели взглянуть на живую невесту - царицу!, жену Эхнатона, которую Жора прятал от любопытных взглядов, желая лишь одного - жениться на царице!.. Эхнатона он сунул куда-то, вождём в какое-то низкорослое племя. То ли в Африке, то ли в... Да, неважно! Поговаривали даже о дате... Планировали на конец года, на конец этого года, на последние числа декабря, кажется, на двадцатое... Чтобы 21.12.12-го, как раз... И уж верили, рассказывала Юля, верили, что наш Жора лицом в грязь не ударит, что свадьба будет самая-самая, всем свадьбам свадьба, что сам князь Альберт позавидует, и Альберт... а уж принц Уильям, герцог Кембриджский со своей Кэтрин Миддлтон.... Кейт, конечно, прекрасна, но наша Неффи... Сочились слухи, что...

- Жорина!

- Жорина!.. Да и принцесса Диана, будь она жива... Да, Диана вряд ли... Жаль, ах, как жаль! Мы все так страдали, когда они... Жора был в те дни в Лондоне...

И другие и князья, и принцы, графы и графини, даже короли со своими королевами... Не говоря уже о индийских и китайских миллиардерах... Да, многие... Обзавидовались бы!

И вдруг - распятие!

Юля, конечно, была потрясена: Жора женится! У неё спёрло дыхание!

Рассказывая, она едва сдерживала себя от того, чтобы не разрыдаться, прерывая рассказ на полуслове, давясь словами, глядя в одну точку... Как полоумная... У неё всё поплыло перед глазами. Она сглотнула слюну и, справившись с собой, продолжала:

- И тут вдруг распятие!

- Слушай, - говорит Лена, - скажи мне вот что... сотни миллионов на этих свадьбах летят просто на ветер в то время, когда почти весь мир голодает... Как же так?!

- Потому и распятие... Этот мир заслужил свой крест! Потому-то Жору и... Жора - только начало... Затравка... Центр кристаллизации!

- Начало конца?

- Жора сам принял решение положить конец этому миру. Это же его хрустальная мечта! Вспомни, как он поносил этот мир, как он кричал во всё горло: «Мне не по пути, мне не по пути с вашей сраной цивилизацией...»

- Да помню я, помню... Докричался...

- ... и вот они...

У меня пересохло в горле, я отпил из стакана.

- ... и вот они...

Я силился вспомнить всё, о чём говорила Юля, но в голове был такой кавардак, перед глазами мелькали событие за событием, как кадры мирового шедевра. Никакой последовательности, конечно, не было и в помине, ворох фактов, нагромождение, хаос...

- ... и вот они... Да, вот ещё - откуда ни возьмись появилась Тина! Наша - клон!.. Они о чём-то шептались с Иисусом, тот кивал в знак согласия, иногда тихо о чём-то спрашивал и тогда кивала Тина своим рыжим хвостом... В конце концов, рассказывала Юля, они, радостно, улыбнувшись друг другу и кивнув головами, видимо пришли к согласию. Тина вдруг стала оглядываться по сторонам, ища кого-то и, так и не найдя, растворилась в толпе.

Что ей было нужно и о чём они шептались с Иисусом, осталось тайной.

- Ты со своими Тинами просто всех запутаешь, - возмущается Лена, - сам-то как-то их различаешь - где клон, а где сама твоя настоящая Тина? Ты хоть родинку кому-то из них дорисуй...

- Дорисую.

- Различаешь?

- А то! Тина - это Тина, а клон - это клон! Понимаешь?..

- Чё уж тут...

- Не уверен, - говорю я. - Тут должно быть чутьё. Как у волка! Живая Тина - это... Это...

- Да ладно, не пыжься!..

- А клон... Сама понимаешь... Но я - различаю! Это - ясно?.. Живая Тина - это... это... Ну как тебе объяснить? Она...

- Да уж... Рассыпал ты её таинственным бисером...

- ...и пахнет она... как Живая!.. Ты знаешь, как пахнет альфа Центавра?

Лена молчит, улыбается. Я продолжаю:

- На Жору, рассказывала Юля, Тина даже не посмотрела. Хотя он ел её взглядом. Но не произнёс в её адрес ни слова. И мне, говорила Юля с обидой в голосе, ничего не сказал. Представляешь - ни слова!

Жора, как сказано, уселся на крест... Как на скамейку. Передохнуть на пути к... Куда он там так спешил? Достал из своего желтого видавшего виды портфеля свою чёрную трубку (заметь - мой подарок!), затем извлёк кожаный кисет...

Наталья молчала...

Мы все сгрудились над ним, рассказывала Юля, просто нечем было дышать! Иисуса тоже сдавили со всех сторон, никто не проявлял недовольства, не ворчал, мирился с происходящим... Все ждали начала спектакля, рассказывала Юля... И не только Юля. Потом я слышал эту историю из разных уст - каждый рассказывал по-своему, каждый подметил что-то своё, на его взгляд, особенное...

- Интересно, - говорит Лена, - интересно... Интересно было бы и мне взглянуть...

- Распни меня, - говорю я, - и наслаждайся!

- Не шути так!

- Да я и так уже давно распят на своей Пирамиде! Ты меня словно сняла с креста. Лен, если бы не ты... Спасибо тебе... Выходила... Раны зализала...

- Рест, перестань...

- Как только миру стало известно о новом распятии, тотчас были организованы репортажи с места событий, с самой, так сказать горячей точки земли! Конечно же, это было событие из событий, конечно же, это была суперсенсация! Ничего подобного мир не знал! Даже распятие Настоящего Христа две с хвостиком тыщи лет тому назад казалось медным грошем в сравнении с этим распятием! Какие там Везувии с Помпеями, какие там цунами и землетрясения с сотнями тысяч жертв! Гибель динозавров, всемирный потоп? Да кто их видел?! Атлантида? Да это же просто выдумка какого-то там Платона! У меня бы мозг никогда не шевельнулся такое придумать!.. И представь себе...

- Чем же Жора заслужил такой резонанс, такую помпу? - спрашивает Лена.

- Он сидел и курил свою трубку. На кресте.

- Я понимаю твою иронию, но правда - чем? Если подумать...

- Лен, мне ли тебе объяснять?

- Объясни... Не мне - человечеству. Каждый, прочитавший твою книжку об этом, обязательно задастся вопросом: кто такой Жора?.. А ты кто такой?!

- Как задастся, так и ответит, - говорю я, - тут всё дело в удельной серости мозга спрашивающего. Ты понимаешь, о чём я говорю.

- Ты рассчитываешь на...

- Были созданы беспрецедентные меры безопасности. Все эти Скотлан-Ярды и Пентагоны, Кагэбэ и секретные службы Израиля (и «Моссад», и «Шабак», и «АМАН», и «МАТАМ», и Мамад») собственно, все самые крепкие службы мира объединили свои усилия для защиты Жоры от любых посягательств на его жизнь. Это как если бы у нас, землян, появился общий враг, скажем, инопланетяне, или тот же Апофиз, или даже Армагеддон! Никакие межнациональные, или расовые, или религиозные распри никого уже не интересовали. Не то что не интересовали - были тотчас напрочь забыты как только в воздухе запахло жареным - Жжжжжор-ааааа... Всеобщий всевселенский жор!.. Ааааа!.. Прям потекли мировые слюнки... Жора! Только Жора! Только Жорино распятие! Как только миру стало об этом известно, рассказывала Юля, тотчас были организованы телемосты... Журналисты, радио и телекорреспонденты... Все-все-все сбились в тугую жадную до простоты вынюхивающую кучку - что, что там?.. Просто куча мала! Блики фотовспышек и телекамер... Было еще утро, но это был настоящий закат! В сто тысяч солнц! Лезли и лезли с вопросами... С самого начала...

- Скажите, Георгий...

- Как вы думаете?..

- Не кажется ли вам?..

- Не понимаю, зачем вы?..

- Кто вам дал право?..

Жора, как сказано, сидел и курил...

- Ой, это был такой спектакль! Цирк! Балет! Шекспир отдыхает!

- Балет?

Наталья не проронила ни слова.

- Ага, балет! Всё вокруг прыгали и кружились как...

- Я так люблю балет, - разоткровенничалась Светка, - я бы крутилась и крутилась, и крутилась...

Потом Иисус всем заткнул своим выразительным кляпом враз все их лужёные глотки - поднял руку! И воцарилась могильная тишина. Было так тихо, что, слышалось только, как струится дым из Жориной трубки... Шурша... Периодически... Когда Жора не затягивался.

И вот Иисус лениво кому-то кивнул, мол, пора, брат... Не было никаких поцелуев, хотя Иуды со свирепо разинутыми ртами и вываленными из орбит жёлтыми глазами только и ждали команды наброситься на Жору со своими мерзкими вонючими поцелуями...

- Какие Иуды, - спрашивает Лена, - о ком ты говоришь?

- Да ты оглянись, присмотрись хорошенько! В каждом твоём друге на большую его половину сидит гаденький Иудёнок. Ты только свистни, и он тут же оттопырит губы, чтобы присосаться к твоей щеке. Как пиявка!.. Валерочка, твой Славик или тот же Переметчик... Они же... И иже... И с ними... иже...

- Ты перегибаешь, - говорит Лена, - ты становишься чересчур недоверчивым.

- Ты поживи с моё, - говорю я, - присмотрись хорошенько.

- Идём, - говорит Лена, - потом дорасскажешь, в машине.

В машине, так машине. Если тебе не интересно, думаю я, я могу и совсем не рассказывать. Я замечаю, что становлюсь занудой и злюкой. Да - злюсь на всех, вот даже на Лену. Хотя она одна из множества, кто проявляет интерес к моей жизни.

- Хорошо, - соглашаюсь я, - идём... А куда мы едем?

Проходит неделя.

- ... ты собираешься дорассказать эту твою историю с Жорой? - спрашивает Лена.

- Его-таки так и распяли, - говорю я, - я же рассказал.

- Ясное дело, - говорит Лена, - это я знаю. Мне нужны подробности.

Эти подробности сведут меня с ума! Какие ещё нужны подробности?! Распяли и есть распяли! Нельзя же распять лишь чуть-чуть, на копейку, на рубль. Распяли, что называется, напрочь! Уложили на крест, приковали, поставили крест на попа - виси! Э-ка невидаль! Сам любуйся и радуй ротозеев!.. Это уже было-было... Об этом только ленивый... Весь мир пестрит этим распятием... Правда, - Христа! Сколько книг написано - не перечитать! Сколько написано картин - не пересмотреть! Монумент в Рио - не перепрыгнуть!..

- Подробности, - говорю я, - да, подробности...

Лена включает диктофон.

- ...и потом, - говорю я, - по всем странам и континентам прокатилась волна протестов, многолюдные митинги, миллионнолюдные... мир такого еще не видел...

- Протестов? - спрашивает Лена.

- Протестов в поддержку, - говорю я.

- Как это?

- На всех площадях всех столиц всех стран всего мира, - говорю я, - каждый день, почти каждый день... Красная площадь была просто усеяна головами, как красной икрой, если смотреть с высоты вертолёта...

- С высоты птичьего полёта, - уточняет Лена.

- В Мадриде перед...

- В Лондоне вся Трафальгарская площадь... На этой стеле - колоне Нельсона - , как, впрочем, и в Питере на Александрийском столпе... Они висели как шашлычные куски мяса на шампуре... Сползали друг на дружку...

- А что Папа, - спрашивает Лена, - как Папа Римский и Ватикан?

- Тоже, - говорю я, - Папа был рядом с Иисусом, они вместе пришли к выводу, что...

- А Далай-Лама?

- Ты не поверишь, но ночью, перед самым Жориным распятием, у Большой Медведицы отвалилась звезда.

Лена не понимает: какая звезда, как так отвалилась?

- Ну так, - говорю я, - раз и... готово! Та маленькая звёздочка, по которой древние греки определяли зрячесть своих воинов. Стариков...

- Зоркость, - говорит Лена, - та, что рядом со второй звездой!

- Зоркость или зрячесть, - говорю я, - со второй или с шестой... Смотря откуда считать!

- Митинги? - спрашивает Лена.

- Сплошь и рядом, - говорю я. - И не было никакого парада планет. Правда, на солнце в ту ночь отмечалась дикая солнечная активность.

- В ту ночь? - спрашивает Лена.

- Именно, - говорю я, - в ту самую ночь перд самим Жориным распятием. Юля говорила, что он никак не мог уснуть в эту ночь.

- Он ночевал с Юлей?

- Не было никакого солнечного затмения, - говорю я, - ни лунного, ни солнечного... Вулканическое кольцо по всему побережью Тихого океана, конечно, выперлось... Но не так, чтобы это была угроза... На Гаваях что-то там буркнуло, да и Этна в долгу не осталась... И этот гренландский тоже пукнул - Эйяфьятлайокудль... Или как там его?..

Да, мир вдруг встал на дыбы: «Распни, распни его!». Будто бы распинали Самого Христа. Оказалось - Иисус сам распинал! Чудеса в решете!.. Жору раздели... Юля сказала, что он был похож на Христа... С него стащили шорты, футболку... Кеды он сам расшнуровал и отбросил в сторону. Оголили! Затем на него надели жёлтые спортивные трусы... Кто-то сказал, что он был похож на какого-то известного бразильского футболиста. Жаль только что белый. Он не просто белый - белотелый! Загар никогда не брал его кожу. Ни о каком отчаянии не могло быть и речи - Жора держался, с восхищением рассказывали потом, держался молодцом! Не произнося ни слова, он сам улёгся на крест, раскинул руки и пошевелил всем телом, словно выискивая поудобнее положение на этом жёстком ложе, кивнул, мол, всё в порядке и даже подмигнул, рассказывали, чтобы придать уверенности своим палачам, мол, смелее, ребята!

- Палачам?

Наталья молчала...

- Ну не то, чтобы они были настоящими палачами, они выполняли волю Иисуса, да и самого Жоры, поскольку он, все ведь это знали, не терпел над собой никакого насилия, а тут пришлось подчиниться, и он сам желал, чтобы пытка эта побыстрее закончилась. Он геройствовал, но и не пал духом, и даже с любопытством и как бы со стороны смотрел на весь этот спектакль, режиссёром которого сам-то и был. В содружестве с Иисусом! Иногда они переглядывались короткими взглядами, словно согласовывая свои действия. Мол, всё идёт хорошо? Всё отлично! И - дальше по тексту... Без единого слова.

- Итак, Жору уложили на крест, - говорит Лена.

- Толпа, конечно, была взволнована, - говорю я, - все жили ожиданием какого-то чуда. Но никакого чуда не произошло - всё было до смешного банально: ни молний, ни громов, светило как всегда солнце, легкий бриз шевелил волосы... Здесь!..

- Ты говорил, что по всему побережью Тихого океана...

- Юля рассказывала, - говорю я, - и не только Тихого! Весь мир клокотал! И не только Юля! Весь мир вдруг засудачил о конце света. Это было начало конца! Вдруг с этим утверждением все согласились! И учёные и президенты! Все в один голос вдруг заявили: «Началось!». Учёные, сверкая глазами, уверяли в том, что случилось всё так, как мы и предсказывали, что жаль, что нам не поверили, что, мол, наши прогнозы, вот видите, оправдались, и если бы нам увеличили финансирование...

- А президенты? - спрашивает Лена.

- И короли, и премьеры, и президенты разбежались по своим бункерам, как тараканы. И ты же помнишь, что сказал в тот вечер Обама?

- Что он сказал? - спрашивает Лена.

- То же что и король Норвегии, и королева Виктория, и датчане, и даже князь Альберт...

- Что?

- Все в один голос! Правда, некоторые...И Путин, и твой Путин тоже...

- Ладно. Бог с ними, с президентами и королями. Тараканы и есть тараканы.

- Да-да, как...

- Итак, Жору уложили на крест...

Наталья не выла...

- Нестерпимо кричащее спокойствие! Классическая поза! Вероятно, Жора испытывал неодолимую потребность еще раз убедить весь этот настороженный мир (ведь он точно знал о том, что мир, затаившись, следит сейчас за каждым его движением, прислушивается к каждому его слову), убедить в том, что... Своим теперь поведением на кресте! Мол, ценой собственной жизни я хочу вам ещё

раз прокричать... Всё, точка, - произнёс он тихо, - the buck stops here (Фишка дальше не идёт, - англ.).

Это жертвоприношение, считал он, должно возбудить в людях жажду уразумения...

- Ты так думаешь? - спрашивает Лена.

- Он так думал, - говорю я, - он об этом как-то мне рассказал...

- Он считал себя жертвой?

Иисус только молча наблюдал за происходящим. А усердствовали в большей степени все эти... недомерки и планарии... и, конечно, цезари, ленины, наполеоны... Старались Валерочка с Ушковым...Они, наконец, спелись...

Наталья только смотрела...

- Ты мне так и не ответила, - говорю я потом.

- Что? - спрашивает Лена.

- Как пахнет альфа Центавра?

- Как?.. Ясное дело - сиренью. Верно?..

Запахи живой Тины... Эх-ма!.. Никому не дано знать, как пахнет космический бисер. Я - знаю!..

- Ага, - говорю я, закрыв глаза, - полынью...

Глава 8.

Иисус хорошенько поднаторел в этом деле: он знает, что такое распятие от корки до корки! Он, так сказать, на собственной шкуре испытал все прелести этой гнусной процедуры. Я не думаю, что он и Жору хотел подвергнуть этому унизительному испытанию.

- Величественному! - восклицает Лена с искренним благоговением, - величественному! Почему унизительному?

- Ты права, - признаюсь я, - конечно величественному! Если уж речь идёт о судьбе цивилизации!

- Это была месть? - спрашивает Лена.

Месть? Было бы ошибкой считать поведение Иисуса как проявление мстительности. Месть? Ну какая же это месть? Пришёл Иисус... Весь мир ждал его прихода! Ждёте - нате! Я пришёл! И коль скоро я весь перед вами, то и знайте теперь: «Не мир я принёс вам, но меч!». Он пришёл, чтоб творить свой Страшный Суд. Он обещал - он сделал. И начал он своё страшное дело с распятия Жоры. А с кого же еще, если не с того, кто возомнил себя творцом новой жизни? Ведь за что распяли Христа две тысячи лет назад? Вот и Жора попался...

- ...так это событие начиналось, Жору распяли, и вскоре всё побережье было усыпано любопытствующими, и вскоре весь остров и все потом острова наши, и весть эта кочевала из уст в уста из дома в дом, затем по улицам и площадям из города в город, по странам и континентам, не зная границ...

- Что, что случилось?

- Жору распяли...

Никто уже не спрашивал, кто такой Жора, ни как это вдруг его распяли, ни за что, собственно, все радовались, радовались, смеясь и исторгая восторги и вопли и даже вопли и оры, пели песни и читали стихи, орали хоралы и пили, и конечно, пили взахлёб, пили, пили...

На радостях-то! Никто не мог отказать себе в удовольствии выпить на халяву, что называется, - шару... Ведь вина и коньяки лились реками...

- Пир во время чумы?

- Никакой чумы не было и в помине, только пир, пир, по всему миру, всевселенский пир на весь мир... Риодежанейровские карнавалы в сравнении с нашим - просто смех...

Пушкин читал свои «Нет правды на земле», Моцарт творил свои реквиемы, а Шекспир сонеты... Кто во что горазд... Гомер рифмовал свою «Одиссею» с шёпотом прибоя, а Леонардо вдруг стал переписывать свою «Тайную вечерю», где вместо Христа вывел Жору, а рядом с ним Нефертити! С ума сдуреть!

Наталья молчала...

Микеланджело снова прилип к алтарной стене Сикстинской капеллы, чтобы переписать свой «Страшный суд» с учётом всех катаклизмов нашего времени (кризис, глобальное потепление, вулканы, цунами...) и за одну ночь блестяще выписал новые образы, поражающие трагической силой воображения гения. Ну и Мунк, и Эдвард Мунк со своим «Криком» ещё раз немо проорали миру - «Стоп, ума-а-а-а-а-а-а-лишённые!». Предупреждая олухов цивилизации о достижении «punctum no return»: приехали, друзья мои!..

Шостакович дописал свою симфонию гнева...

- Дописал? Седьмую?

- Да, свежими красками... С извержениями вулканов и низвержением божков... С роковыми рОковыми оттенками...

... и рок, рок... И, конечно, рок. Рок всего человечества вдруг грохнул роком: тра-та-та... бах, бац... Ыыыы!.. Бу-бух...

Суетливые папарацци окружили Жору плотным кольцом, от фотовспышек слепли глаза, протиснуться не было никаких сил, в небе появились вертолёты с троссами, на которых висели корреспонденты с камерами наперевес...

Даже Юля, ага, даже наша Юлия тоже... Представляешь... Виснем вися... Как перезрелая... Как заря запоздалая... Озаряя весь этот...

Несколько раз эти вертолёты сталкивались и валились с неба как спелые груши: бац!.. Прямо в толпу... Крики, ор, глаза в ужасе выпадали из орбит... Люди гибли сотнями, тысячами...

Рок!..

- Но что же Иисус?

- Рёк свои проповеди под тальянку, танцуя вокруг костра.

- Какого костра?

- Жориного... Все бросили ему по горящей спичке... Представляя его то Жанной дАрк, то Джордано Бруно, то какой-то ведьмой...

Это был истинный молот ведьм...

- Ладно, едем! - говорит Лена.

- Понимаешь, - говорю я, - Жорино распятие стало спусковым крючком для развития событий такого масштаба, каких свет ещё не видел. Сработал эффект домино. Как только качнулась и завалилась первая клавиша...

- Какая клавиша?

- Ну эта самая доминина... В её роли выступил какой-то африканец, молодой парень, ну ты помнишь эту историю...

- С африканцем?

- Да. Всё началось с Иисуса. Как только он оперился, тот же час заявил: «... я буду судить!..». «Да кто ты такой, чтобы судить?!» - возмущался Жора. Вот и допрыгался.

- Иисус, что ли?

- Жора! Твой Жора... Вместе с тем африканцем. Как только африканец прознал... Ну ты помнишь эту первую волну возмущений... Полетели головы... Эти американцы, конечно, вбросили спичку...

- Ну ты и нагородил! - возмущается Лена.

- Иисус сам рассказал, рассказывала Юля, - продолжаю я, - что полилось через край... Люди вышли на улицы и пошло-поехало, сперва в Африке, затем в Европе и в той же Америке... забурлила Россия, даже Индия и Китай... Волна за волной... Турки... Кровь лилась ручьями... Реки крови... Да что кровь - лились головы... Стелились по земле... Катились кубарем... Как большие кокосовые орехи, а лысые - как арбузы...

Хуже всего было то, что...

Так вот, на мой взгляд...

С первых же дней ...

Какое крушение!

К прошлому четвергу у нас было уже...

Но к чему отчаиваться! Эта кара послужит нам хорошим уроком

Я вдруг встал во весь рост...

Многим...

Это были настоящие псы Вавилона...

- Стоп! - говорит Лена, - остановись!..

У меня потемнело в глазах, качнулась под ногами земля...

- Сядь, - приказала Лена, взяв меня за руки, - помолчи...

- Да-да... Спасибо...

Я укладываюсь на топчан и тотчас засыпаю.

Затем вечером:

- Никто не знает, - говорю я, выспавшись, - что будет зимой, в том самом декабре, о котором только и знают, что галдят все газеты, все телепрограммы, все парикмахерши и продавцы селёдки...

Тот декабрь прошёл незамеченным, и вот только сегодня, сейчас...

- Я выключаю диктофон, - говорит Лена, - на сегодня хватит.

- Понимаешь, - говорю я, - когда Архимед попросил...

- Все вы тут Архимеды! Вам только дай точку опоры - вы землю перевернёте!

Всё это привело к тому, что

- Я полагаю, - говорит Лена, - что пришла пора спросить очевидцев.

- Каких ещё очевидцев, - говорю я, - весь мир стал свидетелем!

- Правда ли, - говорит Лена, - что как-то вдруг... в одночасье... и на обоих полушариях, как только забрезжил рассвет, в движение пришло...

Мне трудно всё это представить.

- Я думаю, - говорит Лена, - пришло время взглянуть в лицо фактам. Расскажи про Жору.

- А я о ком рассказываю?

- Ни о ком! Так... сяк... Мерзость какую-то. Расскажи про Жору... Ну как его... Подробненько... Жору уложили на крест... Дальше... Что дальше-то?..

- Обычное дело: Жору уложили... Да нет! Он сам уселся на крест... Улёгся уже - руки в стороны... В желтых спортивных трусах... Голый!..

- Ты сам-то видел?

- Ну как я мог видеть? Юля рассказывала. И она же сняла всё кинокамерой... Крупный план и... Гвозди... Это ужас какой-то: гвозди... Сперва кисти рук прикрепили к перекладине скотчем. Не пойму до сих пор, зачем нужны были эти сизые кованные гвозди. Сперва руки, затем ноги... скотчем... обе к стояку... Жора морщился, что-то говорил, подсказывая, как это лучше сделать...

- Кто крепил-то? - спрашивает Лена.

- Ушков. Старательно... С Ергинцом Валерочкой... Там ещё усердствовали Авлов с Переметчиком, кто-то ещё... Люська, Светка... Кривясь и тихо голося... Попискивая...

Журналисты не давали ни проходу, ни продыху... Лезли всей свой биомассой, сверкали фотовспышками...

- Ты рассказывал уже...

- Да. Затем-таки решили обмотать всё тело скотчем - так надежнее. Начали с лодыжек... Крест приподняли над землёй... как байдарку... и мотали, мотали... Голени, коленки, бёдра... И так аж до шеи... Затем каждую руку от плеч до кистей... Примотали, как приклеили, прилепили к кресту... Жоре трудно стало дышать, он просто возопил немо: вы что, мол, не видете - нечем дышать!.. Распороли скотч вокруг груди... Так - лучше, так - легче... Дыши - не хочу!..

- Что же Жора?

- Кивнул благодарно. И наблюдал за всем этим действом, так сказать, свысока...

- Крест установили?

- Да нет пока... Пока лежал на песке...

- Как же «с высока»?

- Так.

- Затем...

- Все лезли с советами: здесь - так, а здесь - вот так... Не перетягивай!.. Не зажимай!.. Жора только кивал с благодарностью... Улыбался...Вяжите-вяжите... Крепко!.. Не то... Не то... Никакого сопротивления. Глаза синие-синие... Улыбающиеся. Будто распятие для него - очередная забава... Игра... И тут ещё эти папарации:

- Скажите, Георгий...

- Не считаете ли вы?..

- А ты не находишь, что?..

Кто-то и в самом деле ему «тыкнул» и Жора не послал того куда подальше. Все вдруг тотчас и осмелели:

- Ты до сих пор надеешься, что твоё распятие?..

- Жор, зачем весь этот спектакль?

- Тебе пива дать?..

Ушков гнал всех приставал прочь, прочь...

Жорино интервью...

Наталья молчала.

- ...истинно говорю тебе, - рассказывала Юля, - это был театр, весь мир - театр, и мы в нём были актёры, шекспировцы и мольеровцы, островсковцы и даже маркзахаровцы и эти, конечно, и наши михалковцы и мирзоевцы, и... все экраны были залиты лучшими фильмами лучших режиссёров - спилбергами, тарковскими, кустурицами и кончаловскими, михалковыми, феллини и люками и даже учителями и... Да-да, - рассказывала Юля, - фестивали кино и в Берлине, и в Каннах, и по всему побережью Средиземного моря и по другим морям и океанам, Тихому и Атлантическому, начиная с Индийского и кончая Северным Ледовитым, танцы и смех, слёзы радости даже на самом Северном полюсе Земли, и на Южном естественно, на самых высоких и каменистых, свободных от снега его вершинах, даже при минус шестьдесят семь и даже ниже, под землей, в этом городе, где своё собственное солнце, и на глетчерах, на этих ползучих глетчерах всей Гренландии, с риском для жизни на глазах у испуганных белых медведей и моржей и тюленей, у молчаливых и изумлённых пингвинов...

Радость!..

Юля рассказывала...

- Она была свидетелем всей этой свистопляски? - спрашивает Лена.

- Ага! На своём биплане?

- Ага... С Ваней Карнауховым!

- С Лёшкой!

- С Лёшкой?! Пусть даже с Лёшкой! У неё махонький такой одноместный... Они вдвоём как-то втиснулись и облетали вслед за слухами, которые ширились, ширились по планете, как... как... Летели как стаи саранчи, как пыльные, но не пыльные, а светлые снежные бури, как смерчи, смелые и уверенные в победе, как накаты...

Набат!..

Юля рассказывала...

- Иии...

- Все симфонические оркестры мира просто высыпали на побережья... И кто во что горазд... Словно соревнуясь... Музыка, музыка... Волшебная музыка, а рядом рок, рэп... Рэпали так, что земля ходуном ходила...

Ось дала крен...

- Какая ещё ось?

- Земная... Поползли полюса...

Люди сбрасывали с себя одежды, вытанцовывая, ходуном ходили, многие раздевались догола, возмущалась Юля, предаваясь соитию, как животные... Как скоты...

- ... и Жора, - говорит Лена, - тоже...

- Да, он тоже был возмущён всм этим...

- Как? - Слава, не понимая, замотал головой.

- Насыпь, - сказал Жора и пальцы его левой руки застыли в ожидании. Но когда стали вонзать гвозди в ладони... Молотком!.. Дынн... Дыннн..

Просто мурашки по телу... Ушков никак не мог установить... Ой, это надо было видеть! Славик просто весь трясся... Как листик осиновый... То один возьмет гвоздь, то другой, то этот примерит, то тот... Умора просто! Жора не мог сдержать улыбки, глядя на него, сперва улыбки, затем начал злиться... Гул гудом стоял вокруг: каждый советовал, подсказывал, попрекал... Кто-то молил, мол, давай уже побыстрей выбирай, а Авлов даже стал отталкивать Славу от Жоры, мол, дай я сам, я сам, раз ты такая размазня, но Ушков уцепился, просто прилип к Жоре - нет! Только я, только я... должжжжен!.. Шипел он. Только он, Слава Ушков взял на себя этот гегемонический труд - вбить Жоре гвозди!.. Только я... А как же! Как же я... И если не я...

- Дай! - сказал тогда Жора, и зашевелил пальцами левой руки.

Он словно струны перебирал... На арфе. Точно хотел вызвать звон этих струн к жизни, Орфей... Словно...

- Дай! - приказал он Славе ещё раз, и его длинные пальцы Орфея снова неистово зашевелились, заплясали в поисках струн.

- Что? - тупо глядя сквозь свои круглые потертые очки, спросил Слава.

Он не понимал, что он должен дать Жоре. Ведь у Жоры, в его понимании, всё уже было - деньги, признание, слава, крест... Что ещё нужно для счастья?

Слава терялся в догадках.

- Гвозди, - сказал Жора и кивнул бровью на кастрюлю с гвоздями.. Каждому было ясно: Жорина ладонь, никогда ни у кого ничего не просившая, теперь просто выпрашивала подаяния - гвоздей... Как милостыню.

Это стало понятно и Славе. Он выгреб своими кургузыми пальчиками горсть сизых ощетинившихся гвоздей и тотчас бросил их в Жорину ладонь. Как угли! Будто эти гвозди были только что из-под молотка кузнеца, будто они ещё шипели, выдернутые из воды в бочке, шёл даже пар... словно...

- Ужас, - говорит Лена. - Как можно...

- И вот тут-то, - продолжаю я, - нет-нет... Это надо было видеть! Я постараюсь, я попробую... Но боюсь, что...

- Что?..

- Рассказать об этом...

- Не бойся, - говорит Лена, - ничего не бойся.

- Ты как Тина, - говорю я. - Она тоже...

А ведь и в самом деле: рассказать то, что... О том, как... Это же - такая история! Поэма! Ода! Где Овидии, Петрарки, Шекспиры?!

Иуды - отдыхают!

- Не тяни, - говорит Лена, - смелее...

- Хм!.. Не толкай, - прошу я, - я и так еле держусь на ногах. Стою на краю, видишь!

- Давай, давай, - подталкивает Лена, - это твой край!

И, что называется, толкает меня - лети!

В пропасть Жориной ладони...

- И вот, - говорю я, набираясь смелости, - ладно... И вот...

Я не знаю, как это пересказать.

- ...сперва, - говорю я, - Жорин мизинец вместе с большим пальцем взяли первый гвоздь...

- Как это? - спрашивает Лена.

- Я пробовал потом дома. Сам. И знаешь...

- Как так взяли? - снова спрашивает Лена.

- Я не помню, чтобы Жора когда-нибудь держал в руках скрипку. Или гитару. Или балалайку... Помню, как он бережно прятал Юрину скрипку в футляр, когда нужно было её сохранить от полиции...

- Продолжай, - говорит Лена.

- Так вот... этот первый гвоздь в мгновение ока оказался вдруг между указательным и безымяным... Шляпка у ногтей, остриё - в ладонь... Ловкость рук, вернее Жориных пальцев! Да-да, - ловкость, ловкость! Жорины пальцы - это, знаешь ли... Я ведь видел их каждый день, каждый божий день... В работе... Помнишь, как Бог Своими Божественными Перстами, творя чудо рождения Адама... Микеланджело как никто другой изобразил этот миг... Ну ты знаешь...

- Знаю, - кивает Лена.

- На века! Навеки! Ты видела, какой это непомерно тяжкий, непосильный и невероятно нежно-радостный труд - созидание... Сотворение... Мира. По сути ведь мира! Через Адама. Так вот...

- Сравнил, - говорит Лена.

- Жорины пальцы...

- Рест, ты...

- Пальцы творца... Если хочешь... Да!.. Ты пойми... Нет-нет, ты всё-таки слушай, слушай...

Теперь я молчу.

- Наверное-таки ловкость, - говорю я затем, - но и надёжность!.. Уверенность в том, что вырваться из цепей этих чудотворных пальцев никогда и никак невозможно. Цепкость, да! Даже если они напрочь раскрыты, расправлены, распростерты. Фишка в том, что...

- Фишка?

- Цимус в том...

- Рест, скажи по-русски.

- Загогулина, - говорю я, - в том, что...

Тииинн... Тиииннн...

(Тинка!..)

- В чём же?..

- Гвозди пели - тиннннн...

- Жуть!..

- Он только скосил глаза на свою левую руку: больно, мол... Все глаза мира уставились на его лицо! Кровь... горячая Жорина кровь брызнула вдруг так роскошно и крепко, так старательно... оросив всех вокруг... как шампанским, как победительным шампанским победителя автогонки, шипя и печатая и печатая, словно клеймя Жориным клеймом... Всех! У меня до сих пор на футболке те кровавые крапинки, точно...

- У тебя?! - Лена просто ест меня взглядом.

- У меня, - говорю я, - а что?.. На футболке... Показать?

- Но...

Я достаю футболку из сумки:

- Вот, смотри...

Я тычу футболку с красными пятнышками Жориной крови прямо под нос Лене.

- Рест, ты в своём уме?

- Да, - твёрдо говорю я, - в чьём же ещё?

- Нооо...

- Лен, я не конь!

- Но... ты... был... свидетелем...

Лена умолкает и вопросительно смотрит на меня, не мигая. Приходится признаваться:

- Ну не то чтобы... Все телекамеры мира, понимаешь, это... как бы это тебе... Это как эмпатия - ты как бы сам участвуешь... Силой воображения и преображения... Понимаешь?..

- А футболка?..

- Что?

- А Жорина кровь? Значит, ты был не только...

- Что?

- Но соучастником!

Да знаю, я знаю! Не только, не только! Но я пока в эту тайну не хочу посвящать даже Лену. Не то она... Не то мы... Нет-нет! Не теперь, не сейчас!..

- Ну каким соучастником! - говорю я, - просто... Просто я...

Просто я не готов сейчас об этом рассказывать - скоро рассвет! Хотя бы часок-другой вздремнуть до того, как...

- Дорасскажу в Турее, - мирно произношу я, - давай спать.

И уж какой же тут сон?!

Тииинннн...

Звон на весь мир...

(Тинка - вот ведь где соль...).

Глава 9.

- Не помню, где я, - говорю я потом, - куда я задевал...

- Вот, - говорит Лена, подавая мне очки, - ты как всегда оставил их...

- Ага, спасибо. Так что?

- И что Жора? Зачем тебе очки?

- Я должен дописать.

- И что Жора? - снова спрашивает Лена. - Я сама допишу.

Прекрасно! И теперь мне очки не нужны!

- Жора, - говорю я, - Жора... Да-да...

Уже третий день, как мы в Турее, но я до сих пор так и не выполнил своего обещания: дорассказать о распятии.

- Рассказывай, - говорит Лена. И включает диктофон.

Мы лежим в стоге сена...

- Да-да, - говорю я, жуя травинку, - значит так... Жора... Жору... Крест тогда ещё не успели поставить на попа... Когда раздался первый звук удара молотка по гвоздю (тиннн!...), Жора просто повернул голову в сторону звука. И даже, когда брызнули первые капли крови на футболку...

- На какую футболку?

- На мою. Я же показывал тебе! И на футболку, и на всех, кто разинув рты...

- Но ты говорил, что тебя там не было...

- Было-не было... А где же я был?

- Играл в шахматы! Или в футбол... Да мало ли в какие игры ты играешь, спасаясь одиночеством. Я знаю, что мог даже...

- Мог!.. Послушай, Лена дорогая...

- Слушаю, слушаю. Я тебя внимательно слушаю!

Лена даже усаживается поудобнее в нашем стогу, чтобы лучше видеть мои глаза.

- Лен, - произношу я тихо, - ну какие могут быть игры, когда распинают твоего лучшего... Даже не друга! Учителя, я бы сказал, учителя и, конечно, друга, друга... Больше чем друга! И учителя... Я до сих пор не могу взять в толк, кем для меня является твой Жора! Просто - лучший! Понимаешь, - лучший из лучших! А ты говоришь - «шахматы». Какие к чёрту «шахматы»?!

- Понимаю...

- Так вот, когда «тинннул» первый гвоздь в левую ладонь...

- Ты говорил в правую.

- Да? Да какая разница! ...и кровь оросила всех жаждущих крови, Жора лишь посмотрел на свою изувеченную ладонь с каким-то сожалением, мол, что же вы, черти, делаете, он же не мог даже пошевелить рукой, спутанный скотчем, как бинтами с головы до ног, как мумия Тутанхамона. Или Рамзеса. Но живая... Я видел, как живы были...

- Ты видел?

- Вот этими глазами, как были живы его пальцы, пальцы... И только пальцы, его крепкие длинные пальцы с обкусанными ногтями зашевелились, встав на дыбы, как клешни краба... Ни окрика, ни вскрика... Да и с чего бы?! Проткнули гвоздём ладонь - э-ка невидаль!..

Я помню, как Жора учил меня терпеть боль. Учил! Физическую боль он вообще не замечал! Когда кровь хлестала... Он научил меня превозмогать такую боль, такую боль... Скажем, предательство... Или... Никакая рана не сравнима с раной души. Рана кожи заживёт и забудется, рана же души - жива всегда! Она даже не рубцуется... Кровит постоянно... Тина как-то сказала...

- А что Тина, - спрашивает Лена - как она отнеслась к распятию.

- Какая? - спрашиваю я.

- Что - «Какая»? Их что у вас было... пруд пруди? Ваша Тина. Какая же ещё?!

Лена злится. С недавних пор она, по природе своей терпеливая и во многом уступчивая, не совсем разделяет наши поступки. Вдвоём мы провели немало времени, и все эти дни она с нескрываемым восторгом и восхищением выслушивала мой рассказ о том, как мы строили новый мир, новую, нам казалось, совершенную жизнь... Мы добрались до промысла Божьего... И вот с этого момента... Лена не совсем принимала наш подвиг - клонирование Иисуса. Я стал замечать, как она ёжилась и сторонилась меня, когда я развивал эту тему. Более того, некоторые мои подробности из строительства Пирамиды она стала принимать в штыки. Будучи наделённой талантом чувствовать насилие над природой, Лена старалась избегать меня, убегая как от огня. И за это я обязан ей огромной благодарностью! Как только я это замечал, я душил в себе низменные порывы свой очерствелой души - менял тему или старался рассказывать не столь экзальтированным языком, как делал это прежде. Но бывало и срывался на крик:

- Какая, какая?!

Лена в таких случаях, чтобы не омрачать мгновение, улыбалась своей доброжелательной мягкой улыбкой, и я тотчас притишивал тон.

- Я же рассказывал, - говорю я, - что у нас было... Есть!.. У нас есть две Тины, две - раз и два! Тина та, кто...

- Как же вы их различаете, - спрашивает Лена, - раз... и два?..

- Да как?! А как отличают звезду от лампочки, Моцарта от Макаревича, Ван Гога от... Как отличают?.. Так! Ты же знаешь, что...

- Да знаю я, Рестик, знаю, - улыбаясь и прикоснувшись рукой к моему плечу, - произносит Лена, - раз... и два! Мне интересно, как вела себя ваша, клонированная Тина, Тина-два.

- Тина-два?

- Я полагаю, что Тина-раз это настоящая Тина. Не ваша!

- Не наша?

- Конечно, не ваша! Ваша та, которую ты сам, придумал, сконструировал и слепил... искусственная, иллюзорная, та, которую вам удалось клонировать - кукла!

- Кукла?!

- Ну да! Такая же, как и все ваши гильгамеши-навуходоносоры-клеопатры-наполеоны-ленины-сталины-ергинцы... Или как там их?..

- Как там их?

- Ергинцы или Чергинцы? - Спрашивает Лена. - Ты их то так называешь, то этак...

- Не имеет значения - плесень, планктон, пиявки и мокрицы... Планарии!.. Что же касается Тины, она...

- Точно такая же, как все эти ваши болванчики, что выползли на свет божий из вашей стеклянной «Милашки», гомункулосы, которыми вы вдруг захотели ухайдакать всё человечество.

- Ухайдакать?!

Лена впервые за все эти годы вдруг выразилась в таком неуважительном тоне.

- Ухайдакать?! - переспросил я.

Лена ничего не ответила, но и не улыбнулась навстречу.

- Понимаешь...

Я не знал, что на это сказать.

- Так какая же Тина есть Тина? - спросила Лена. Чтобы вывести меня из ступора. - Вам бы следовало их хоть как-нибудь различать. По крайней мере - тебе! Тина-раз, Тина-два... Они же не схожи как две капли воды! Наверняка есть различия, по которым ты легко... И зачем вы её вообще клонировали?

- Зачем? Как зачем? Ясно зачем...

- Зачем же?

Я не знаю, что на это ответить! Я только смотрю на Лену - как так зачем?

- Ясно зачем, - уверенно говорю я, - чтобы не ослепнуть!

Теперь Лена смотрит на меня с удивлением.

- Чтобы рассмотреть её получше, привыкнуть к ней, узнать её, сделать другом... Чтобы...

- Чтобы что?

- Чтобы, когда она явится к нам в полной своей красе, - говорю я, - не ослепнуть!

- В полной красе?

- Чтобы приблизившись к ней, прикоснувшись, - говорю я, - не растаять...

- Не растаять? - Лена не понимает.

- Как Икар! - киваю я, - приблизившись к Солнцу!

Теперь мы молчим. Я и сам поражён своим вымыслом: Тина - Солнце! Ничего худшего я придумать не смог. И куда уж лучше!

Тина - как свет! Как источник жизни... Нет-нет, это - немыслимо!..

- Понимаю, - наконец, произносит Лена.

А я думаю, не чересчур ли я замахнулся на Тину самим Солнцем!

- И ты можешь сказать, как вы их различали? Есть какие-то признаки, по которым...

- Запросто! - восклицаю я.

- Вот, - говорит Лена. - И какие же?

Я знаю какие! Никто не знает! Я знаю! Даже Жора их путал... Хотя я не совсем уверен. Нет, он уверенно отличал Тину от Тины. Как же, как же: есть Тина и есть Тина! Он ни разу не ошибся. А со мной случалось. Конфузился. Потом я, конечно, научился. Собственно, ничему и не надо было учиться: во-первых - запах, немыслимый аромат, тссс... Даже если бы мне залепили ноздри глиной или цементом или залили воском или даже свинцом, я бы узнал этот дурман живой Тины - кожей... Я бы расслышал его через тысячу верст! Я бы рассмотрел его в абсолютной темноте, даже в самой чёрной дыре Вселенной! Так пахнут... богини... И еще не придумано слов, не намешано красок, чтобы расписать этот Тинин запах.

Полынь? Да! Но полынь какая? Неземная... Небесная... До сих пор никому на земле неведомая...

- А вот какие, - говорю я, - смотри...

И добываю из кармана рядом лежащей куртки томик Тининых стихов.

- Слушай, - говорю я, не раскрывая книжицу, - слушай же...

И цитирую по памяти:

Когда нам подменили Бога,

молчали небо и земля.

Молчала пыльная дорога

и вдоль дороги тополя.

Молчали люди, внемля кучке

святош, раззолочённых в прах.

Но не молчали одиночки...

Я вижу, как Лена, прикрыв глаза, внимательно слушает, кивая в такт рифме. Я продолжаю:

...колоколам, срывая бас,

Они кричали с колоколен,

Они летали до земли.

Шептались люди - болен-болен».

Иначе люди не могли...

И Лена, кивнув в очередной раз, теперь качает головой из стороны в сторону: не могли!

...А Бог стоял, смотрел и плакал.

И грел дыханьем кулаки,

Менял коней, обличье, знаки,

пролётку, платье, башмаки.

Искал ни дома. Ни участья.

Ни сытный ужин. Ни ночлег.

Бог мерил землю нам на счастье.

Устал. Осунулся. Поблек...

Я наблюдаю за Леной: она только кивает: «Устал. Осунулся. Поблек...». Лена согласна с Тиной - Бог устал делить нам землю на счастье, мерить Своим справедливым аршином... Мне вспомнился Булат: «Пока Земля ещё вертится, пока ещё ярок свет... Дай же Ты всем понемногу, и не забудь про меня...».

Ты не забыл про меня, мысленно спрашиваю я Его.

Молчит. Всевышний... Всемогущий...

Дай же! «Дай нам днесь»!

Ни гу-гу...

Я слышу только Тину: «...Но где нога Его ступала, где Он касался ковылей - Там пело, плакало, дышало и грело души у людей».

Теперь и мы молчим...

- Теперь, - затем тихо произносит Лена, - и я знаю, как Ты их различаешь... Своих Тин.

Мне тут нечего сказать.

- «Тиннн...» - говорю я.

- «Там пело, плакало, рыдало...» - повторяет Лена.

- «...плакало, дышало...» - поправляю я.

- Я бы написала «рыдало», - говорит Лена.

Я соглашаюсь: греть души людей, рыдая - звучит очень чувственно. Это «рыдая» не только звучит очень чувственно, оно возвышает и умиротворяет это чувство согревания душ. Плакать мало - хочется рыдать... Благоговеть...

- Благоговеть, - повторяет Лена, - это... Это да! Это...

- Да, - соглашаюсь я, - это... Это да!

Лена любуется мной:

- Ах, ты мой восковый мальчик! Икарушка...

Вечером Лена всё-таки ещё раз спрашивает:

- Но разве все те прежние стихи...

- Конечно, - говорю я, давно ожидая этого вопроса, - конечно, Тинины! А чьи же ещё?! Живые!.. Их ни с какими другими не спутаешь, ни с железными, ни со стеклянными, ни с деревянными... Я имею в виду - клонированными...

- Это ясно, - говорит Лена, - это понятно, но скажи мне ещё раз...

Лена задумывается, не решаясь спросить, затем-таки спрашивает:

- Получается, - произносит она, решительно глядя мне в глаза, - получается, что ты был свидетелем Жориного распятия?

- А как же!.. И не только я.

- Кто же ещё?

- Все! Все!.. Ииии...

Под её пристальным взглядом я начинаю заикаться. Она не жалеет:

- Значит и соучастником!

Это уже не вопрос, а утверждение, если хотите, - приговор:

- Значит и соучастником! - повторяет Лена.

- Получается, - говорю я. - И не только я. Все, все мы... И...

- И?..

- И Жора тоже...

- Хм, и Жора! И Жора - это понятно! А где ж ему быть?

Об этом я пока не рассказываю. Успеется...

Собственно, я это уже сто тысяч раз рассказывал! Но и сто тысяч первый раз не помешает...

Relata refero! (Я рассказываю рассказанное! - Лат.).

Глава 10.

- А Иисус только ухмылялся, точно знал, что так и должно было быть, что каждый, каждый должен был проявить все свои наиболее гнусные, наиболее пагубные чувства и действия, всю свою животную страсть, выплеснуть из себя, вывернуть наизнанку. Нет он не был жесток...

- Кто?

- Иисус! Ни жесток, ни сладострастен! И уж никакой там сусальности Юля в нём не заметила. Справедлив ли? Не знаю. Иисус был Иисусом. Не то чтобы Богом - нет. Он же был рукотворным богом. Тем не менее, он держал вожжи развития событий на этой планете. И наверняка сотрудничал с Самим Богом, - а как же! - прислушивался к Его словам, внимал Его наставлениям. Они не то чтобы сговорились, но делали одно дело - вправляли человечеству мозг! И делали хорошо! Это был абсолютнейший синергизм, утверждала Юля, да, - они дополняли друг Друга! Беспощадный, но и спасительный тандем. Будто Иисус держал в руках Христов скальпель, которым чистил Землю от скверны... Как картошку! Очищал от коросты. Ошкуривая затем наждачной шкуркой... Дав волю излиться страстям, а затем затягивал удавку на шее каждого, удавку подчинения, покорности и смирения...

Узду аскезы...

Мол, всё, кончилось...

Обжигая словом как огнём...

Рассказывала Юля...

- Бедняга, - сочувственно говорит Лена.

- До сих пор не могу себе простить мой теннис, - говорю я.

- Шахматы...

- Или шахматы...

- Ну ты выиграл?

- Проиграл, - радуюсь я, - проиграл!

Словно оправдываясь.

- Да я, собственно, и не играл в тот день, - говорю я, - я же был... Да-да, как раз двадцатого декабря я и...

Упрёки в собственный адрес я, конечно же, признаю нелепыми. К чему самобичевание? И всё же я испытываю угрызения: эх, если бы я был там... Я бы...

- Что, - спрашивает Лена, - как бы ты поступил?

- Я бы...

- Так ты был или не был?!

Лена злится.

- Эта твоя окровавленная футболка, эти твои...

- Ну, конечно, был! Кстати, и Иисусовы белые одежды... он был в белых джинсах и белой-пребелой тонкого шёлка распашной безрукавке... тоже были в капельках крови... Жориной. Было интересно смотреть, как...

- Интересно?! Значит, ты-таки... Зачем же эти твои игры в теннис, шахматы или футбол? Зачем, Рест? Не понимаю, что ты хочешь...

- Слушай, не путай меня, пожалуйста! Я и сам не понимаю... Теннис, шахматы... При чём тут твои шахматы?!

- Это я-то путаю?!

- Лен, давай всё-таки по порядку... Кровь брызнула...

Это какой-то цугцванг!

- Да знаю я, знаю... Брызнула, брызнула...

Лена вдруг выходит из себя. Я её понимаю: ей трудно связать мои блуждающие мысли в одну логически стройную понятную линию, ей трудно... Я и сам... В самом деле - какие шахматы?!

- Затем то же проделали и с левой рукой, - продолжаю я мирно, оставляя вопрос о шахматах без дальнейшего рассмотрения.

Лена успокаивается, поправляет волосы, извиняется за несдержанность улыбкой и теплым взглядом, я рассказываю... Мы уже привыкли не обращать внимания на взаимные обвинения или упрёки, да, даже редкие упрёки, у нас договор - как только появляются разногласия, спор, ссора... маленький пожарец, мы тотчас тушим его теплом рук и улыбок. Да! Это наше первое правило - тепло рук!

- Ушков руку держал, а Валерочка Ергинец вбивал гвоздь. Палачи!.. Все вдруг сгрудились над Жорой, обступили, теснясь, со всех сторон... Вдруг все стали советовать:

- Держи крепче...

- Придави ладонь...

- Свяжи ему пальцы...

- Сссядь на него! Сссядь! Придави!.. - Это сипел Клоппоцкий.

- Клоп...?

- ...поцкий. Ага...

Ушков держал крепко... Своими кургузыми пальчиками старался справиться с шевелящейся клешнёй Жориной ладони... Юрка говорил, что у Славика (как он потом объяснил) мерзли и немели пальцы, как на морозе, когда он обеими руками не мог управиться с Жориной клешнёй.

- Сигаретой его, прижги сигаретой... На!..

- Ага поддай ему жару... Чтоб помнил, чтоб знал - халявы не будет!..

Галдёж становился невыносим. Ребекка даже упала на колени, не выдержав натиска толпы...

Рассказывал Богумил...

Наталья молчала.

Это были окаянные дни... Минуты, минуты... Всё это длилось какую-то сотню-другую минут...

А Валерочка... тот не мог с первого раза попасть молотком по головке гвоздя - бац... По Жориной ладони - бац... Он даже, посмотрев на Жору, тихо извинился, мол, прости, друг, на что Жора произнёс:

- Замотай горло и дыши в тряпочку... Видишь - сквозняк.

Валерочка даже кивнул своей большой лысеющей головой, боднул пространство, кривясь и морщась, кляня и ненавидя себя, за промашку на виду у всех нас... Поправлял очки... Потом рассказывали, как Валера пояснил свою неуверенность - жалостью. Ему было жаль, что так всё случилось, что Жору пришлось-таки распинать и он, Валера, удостоин был чести вбить гвозди в Жорины кисти, в эти чудотворные руки, которым он так завидовал и перед которыми благоговел. Он так и сказал: «Ведь я перед ними тайно благоговел!». Он благоговел не только перед руками - перед Жориным именем! Перед его аурой! (тайно...). Несмотря на то, что Жора всегда считал его жалкой планарией, способной быть только кормом для него - журавля.

А уж как Переметчик старался! Даже Света его останавливала, мол, нельзя же так... Слишком чересчур!

- Как старался? Что «чересчур»? - спрашивает Лена.

- Всё! Он просто без мыла лез... Мне кажется, он пришёл к пониманию своей абсолютной никчемности и решил-таки... Решился!

- Такие не приходят к такому пониманию, - говорит Лена, - ты же понимаешь, что как только они нащупают прежнюю колею, они тотчас впрыгнут в неё, и всё будет, как прежде.

- Да, - соглашаюсь я, наверное. И всё же любопытно было смотреть...

- Любопытно?

- Да. Как легко Переметчик переметнулся в стан защитников Жоры, его, так сказать, апологетов. Как он вился ужонком перед Жорой, увивался, пресмыкался, канюча, стараясь то умастить каким-то кремом Жорины запястья, чтобы тиски скотча были не так мучительны, то какой-то веточкой отгонять несуществующих мух или комаров, а то и сунуть в зубы Жоры тлеющую сигарету, мол, на, дорогой, курни перед... Лез даже с поцелуями, тянул свои вонючие губы... трубочкой...

- Это ясно, - говорит Лена. - Неясно, зачем они вбивали Жоре гвозди в ладони. Ведь его примотали скотчем. Это даже крепче, чем приколотить гвоздями.

- Традиция, - говорю я, - так в мире принято. Нельзя нарушать традиций.

- Нельзя, - соглашается Лена.

- Жора и сам удивлялся. Затем согласился: традиция есть традиция.

- Вы что же, обсуждали с ним подробности его распятия?

- То, сё, - говорю я, - в двух словах...

Собственно, обсуждать было нечего. Распятие, как распятие, как и сотни тысяч других в истории человечества. Все распятые и язычники, и христиане, и уже распятые в наше время испытывали примерно те же муки, что и Христос - физическую боль, жажду, удушье... С тех пор как распяли Иисуса-Бога, наиболее выдающегося и известного, его муки изучали самым подробнейшим образом, моделировали, изображали в кино и спектаклях, представляли на все лады... Художники, поэты, писатели, режиссёры, композиторы... И учёные, и учёные, и, конечно, деятели науки... Ну и попы! Это само собой разумеется: попы тут, естественно, постарались! Распятый Иисус - это же их хлеб насущный! Корм! Так как попы никто не преуспел...

- Да уж, - говорит Лена, - попы своего не упустят.

- Так что, - говорю я, - так всё и было: гвозди в руки, гвозди в ноги, колок под крестец для устойчивости... Под зад!..

- Колок?

- Да. Такой деревянный штырь, чтобы Жора смог ещё и сидеть, будучи распятым. Для поддержки тела. Если бы не колок, у Жоры бы просто руки оборвались под тяжестью собственного тела...

- Несмотря на...

- Да, не смотря! Ни на скотч, ни на гвозди... Он же тяжеленный какой! Килограммов со сто! Громадина! Отъелся на сдобных хлебах.

- Ты как-то не очень одобрительно... О распятом. Надо бы или хорошо, или...

- Так он же живой, как Ленин! Живее всех живых! Ничего не сказать о нём было бы несправедливо. А сказать хорошо - значит, ничего не сказать.

- Закрутил ты...

- Он поесть-то не дурак! Не дурак...

- Рест, перестань. Не...

- Вот такие пироги, - говорю я.

- Значит для спасения мира, - говорит Лена, - вы не могли обойтись без очередного распятия?

Не могли.

Заботы о мире для меня всегда были пыткой. Хотя все мы, по сути, ведь жили как сибариты, да, как какие-то там эпикурейцы, наслаждаясь собственным творчеством и не утруждая себя ничем материальным... Были, конечно, трудности, которые мы преодолевали смеясь... Теперь же забота о чистоте имени повисла надо мной Дамокловым мечом. Я не знаю, как бы я поступил! Юлю бы я, само собой разумеется, в обиду не дал. А вот что делать с Жорой?! Спорить с Иисусом? Препятствовать его воле? Предотвратить распятие?.. Это моя тяжкая ноша. Кровит и кровит. Я до сих пор живу в ране...

Но я тебе потом выдам секрет! Ухохочешься! Ведь мы с Иисусом... Нет, потом...

- Почему потом? Счас!

- Не, не счас... Сейчас - рано... Так что я пока ещё живу в ране.

Лена расстроена.

- У тебя и не могло быть выбора - решалась судьба, - говорит она, улыбнувшись.

- Выбор всегда есть... Но в состоянии ли ты изменить судьбу? Свою - да. Но судьбу человечества... Я мог стать новым Пилатом и распять Иисуса. Но зачем тогда Жора? Куда мне его потом девать? Он должен... У него ведь не было выбора - играть свою роль до конца!

- Выбор есть всегда, - говорит Лена.

- Вот он его и сделал, - говорю я.

- И нечего тебе заниматься самоедством, - говорит Лена. - Тоже мне мазохист нашёлся...

А ведь Лена права. Но я и не подумаю рассказывать ей всю правду (наш договор с Иисусом) прямо сейчас. Эта правда помешает нам выспаться! А завтра ведь такой трудный день...

- А правда, что это Жорина кровь на футболке? - в пятый раз спрашивает Лена.

- Правда.

Это был какой-то цугцванг...

Мы все были свидетелями нашего краха.

Юра прорёк:

- Longum iter estper praecepta, вreve et efficax per exempla (Долог путь наставлений, краток и действенен путь примеров, - Лат.).

О каком пути примеров он говорил?

Это были окаянные дни, окаянные...

Глава 11.

И вот крест подняли... На попа! Выперли Жориной головой - в небо... Чтобы он лучше прислушался к Тому, Кто его наставлял.

- Да не тяните вы влево, - орали...

- Надо было глубже рыть-то...

Какие-то уключины, лестницы, скамейки, верёвки... Выпученные глаза и множество рук, прилипших к стояку креста... Босх, просто Босх! Хуже! Облепили как мухи... Запах пота... Пот не страшен - работа такая... Не укакался бы кто-нибудь от усердия, от чрезмерного у-сер-ди-я...

- Дурдом! - говорит Лена.

- Не говори, - говорю я, - Юля рассказывала...

- Она всё это снимала на камеру?

- А как же! Это же были финальные сцены из жизни нашей Пирамиды! Нельзя было не снимать! Нельзя было пропустить итоговую страницу - нашу победу над невежеством!

Совершенство свершилось, и это надо было задокументировать! Юлина камера - документ! Потомки потом ведь спросят: «И чего вы достигли?». Будет чем крыть! И это же прекрасный корм для поэтов, писателей, художников, композиторов, режиссёров... Для всей этой... И для скульпторов... Представь себе Жорино изваяние («Распятие Жоры») в граните, бронзе или мраморе... На этом материале мог бы выпрыгнуть не один Фидий или Пракситель, или Микеланджело, или Роден... Не одна Мухина с Вучетичем... Как думаешь?

Лена улыбается.

- На худой конец - в бетоне или даже во льду, или в песке... Деревянный Жора на крестике - на шее. Или алюминиевый... Золотой, золотой! Или серебряный... На шее. Как Анна. Как думаешь?

- Смешные вы, - говорит Лена, - такое вытворили... Я вот не пойму - в чём всё-таки... Зачем Иисус стреножил Жору, распял его... Что случилось с...

- Я еще и половины трёх слов не сказал из того, что поведала Юля. Слушай!..

- А!..

- Ага...

Все художники мира, все скульпторы, все композиторы и режиссёры ринулись, просто ринулись... и поэты, и писатели, и продюсеры, и шоумены... Да что там... короли и королевы, принцы и принцессы, президенты, премьеры, финансисты и вояки, ну просто все на свете вдруг озаботились Жориным распятием! Эти триста из Всемирного живого портала «Земля и Вселенная» и другие триста из «Комитета 300», и бильдербергеры и даже весь до ниточки «Золотой миллиард» тоже... А Римский клуб... ой, умора...

- Отпад! - говорит Лена.

- Упад! - говорю я.

Из уст в уста кочевала молва о том, что якобы Жорино распятие является, так сказать, чистилищем нашей цивилизации, да-да, кто-то произнёс это слово - «чистилище», и оно призвано распечатать новую колоду карт для новых игр в...

- Весь мир - театр? - говорит Лена.

- Судачили, что в этом распятии - спасение Земли от людей. Но на всякий случай на Марс отправили марсоход. Ты же знаешь, что...

- Знаю.

Я помню, как Жора чихвостил все эти космические потуги человечества выпрыгнуть в космос, охомутать его, подчинить и исколесить, исколесовать. Исковеркать! Да мало ли Земли, возмущался Жора! Приведите планету в порядок и живите, живите... Зачем вам Космос, если вы не в состоянии жить в согласии на земле?! Засерете Космос, загубите...

- Ты что же противник прогресса, противник изучения тайн Космоса?

- Дай лад Земле, - отвечал Жора, - а потом лезь своим нечистым рылом в... Это же узкоумая сопливая блажь дикарей-честолюбцев. Оглянись - полмира твоих соплеменников живёт в голоде. И... «Могу ли я наслаждаться тайнами звёзд, когда вокруг смерть или рабство?».

Над Жорой смеялись: как так можно рассуждать?

- Мы засеем Венеру и Юпитер, выстроим города на кольцах Сатурна, - противоречили умники Жоре, - «...и на Марсе будут яблони цвести...» - пели...

- Засеем, засеем! - орали все...

- Ррррррр... - прорычал на это Жора, - засеррррете. Точно так же, как вы засрали Землю. Вон уже «Celestis» тыщами трупов захламляет Луну и даже астероиды. Ужас, просто ужас!.. Дуреем потихоньку...

Невероятно, но так как Жора думают единицы. Тина тоже... «Прости меня, пойми меня, поймай, когда дождём я стану в новом мае, я снова ни-че-го не понимаю, и ни о чём почти что не прошу...»

Почти что...

А о чём Тина может просить? Не суйте свои рыла в девственный Космос? Или он уже давно изнасилован вашими узкоумыми головами?

- Это уже пятое человечество на Земле. И этому уже пришёл каюк. И вот Жорино распятие - это та соломинка...

- Если не Ковчег, - говорит Лена.

- Ковчег Тинин, - говорю я, - а соломинка Жорина.

- А что Тина, что Тина, - вдруг встрепенулась Лена, - как она объясняет все эти ваши игры с распятием?

- Она не объясняет, - говорю я, - она жадничает.

- Жадничает?! Тина?!!

- Ага. Жадная даже на точки и запятые, Тина лишь изредка бросает нам своё «Я рассыпаю бусины из слов в свином хлеву...».

- Здорово! - восхищается Лена. - Ах, как она права: зачем же метать бисер перед свиньями! Здорово! Но она ведь, надеюсь, выказала своё отношение к Жориному распятию.

- Высказала, - говорю я, вот оно: «Я развлекаю нищих и шутов - нижу на нити смысла ожерелье...».

Или: «Хотелось бы понять, в чём жизни суть, и доказать, как формулу простую возможность счастья...».

- Это же ваша квантификация! - восклицает Лена, - Тина вас раскусила!

Я давно уже это признал: Тине не надо ничего раскусывать! Она как только прознала про нашу Пирамиду, тот же час выдала свой вердикт: «Бедненькие...». Она даже не поразилась нищете нашего ума. Её глаза... Вы бы видели её глаза... Однажды она... «Бездонные глаза у палача. Они не знают ни любви, ни страха». Однажды я видел её глаза - глаза палача: ни йоточки любви, а уж о каком-то там страхе и речи не могло быть! Палач, да - палач! Мечом своего пронзительного взгляда Тина тогда разрубила узел моих надежд. Тюк! Запросто! «...всхожу на эшафот, отодвигаю тонкий ворот пульса. Мгновение! И голова падёт, как тот кочан у срубленной капусты». Это про мою голову, натоптанную никчемными мыслями о возможном совершенстве... Тюк!.. И - покатилась... моя дыня... как кочан...

Вскоре она произнесла: «Я замолчу, НЕ БОЙСЯ, но сперва растормошу твой мир немного сонный. Я опускаю лишние слова, чтоб КТО-ТО понял, наконец-то понял...».

НЕ БОЙСЯ!

Тина сказала это большими буквами! Для меня это значило, что она прекрасно осознает всю опасность для моего существования, что я и в самом деле живу ожиданием чего-то неотвратимо ... что я - боюсь...

А ведь я-то... живу в страхе! Надо признать это без всяких увёрток и экивоков.

Милая Тина... Как же ты... Спасибо за крыло!

И мне не стыдно...

И вот ещё: «...чтоб КТО-ТО понял...».

Кто?

«...но я опять одна, опять одна. Мне мало ветра, света, мало веры. Ты продержись немного на краю...».

Это - край...

Держусь... Как могу...

«Я рвусь к тебе сквозь толщу бытия - трещит на скулах лаковая кожа. Я храмы воздвигаю из песка... Волна прибоя на тебя похожа!».

Лаковая кожа...

Тинка, ах, милая моя Тинка, как же ты знаешь меня! А ведь мы с тобой нашей соли ещё и не пробовали... У нас ещё пуды и пуды её... Впереди. Правда?..

Нет-нет, твои храмы - из хрусталя! Если не из углерода, из чистого углерода! Да! Всё золото мира твоим алмазным россыпям и в подмётки не годится! Нет! Не-э! Не годится.

Да, и вот ещё что!

- Лаковая кожа, - говорит Лена, - это, конечно, надлом, трещина... Ваша Пирамида хрустнула по оси или по какой-то из граней... Вот Тина и...

И никакая я не волна прибоя. Если бы, ах, если бы... Если бы я мог стать волной и ластиться у твоих ног, лаская лодыжки, звеня твоими колокольчиками... Твоими звонкими колокольчиками...

- И это длилось всю ночь и весь следующий день, и потом, и после... По всем странам и континентам (браво, массмедиа!), всё гудело, вся история была перед глазами, всевсевсе, кого только можно было впихнуть ...

- И что Юля всё это смогла рассказать?

- Разве можно втиснуть историю мира в твой мозг за какие-то полчаса.

Мне снятся птицы, много птиц и... камни...

Я их собираю... собираю...

В корзину...

- Что-то снова будешь строить? - спрашивает Лена.

Тинины камни и камешки... Краеугольные! Вот фундамент нашего неизбежного будущего! Хватило бы корзин!

- В этом мире нет ничего лучшего, чем строить! Из Тининых... Теперь - из Тининых!

- Ладно, едем уже... каменщик... Масон?..

Глава 12.

- Послушай, Рест, вот ты тут мне уже который год подряд рассказываешь о вашей Пирамиде... Но я ни разу не слышала...

- Который год?

- Да уже, слава богу, так давно, что трудно даже упомнить...

- И... и что?

- Для кого вы её строили, вашу Пирамиду, ты можешь сказать?

- Мать, ну ты даёшь! Для людей, для кого же ещё!

- Я ни разу не слышала, чтобы ты назвал хотя бы одного нормального человека, кто бы испытал радость от... Тебе даже Тина, ты говорил, говорила, что в вашей Пирамиде нет людей. Ну, помнишь, она говорила: «Здесь нет людей! Нет работающих, растящих детей. Больных. Старых. Детей. Подростков. У вас - это биомасса».

Это для меня препервейшая новость - нет людей!

- Тина? Откуда ты это знаешь? И как это... Тина?!

И надо же так едко и солоно: «Биомасса»!.. Бззз... Кисель какой-то... Жижа...

- Да-да, Тина, Тина! Я помню, как ты возмущался. Я помню её слова слово в слово: «Это - биомасса».

Не помню, чтобы я с кем-нибудь обсуждал наши с Тиной поступки и мысли. Даже Лене я стараюсь не всё рассказывать. Я еще не решился.

Надо же - биомасса! Жуть! Люди - как плесень на лице планеты...

- Стоп-стоп! Как это нет людей?! Мы же...

- Ну да! Нет! Все у вас то вожди, то фараоны, то наполеоны, то навуходоносоры... Ни одного нормального человека!

- Нормального?

- Нормального. Рыбака, столяра, шахтёра, продавца пончиков или рыбы... На худой конец - штукатура или садовника. Горничных-то, небось, в вашей Пирамиде полно! Кто за вами моет и подметает? Чистит пепельницы и меняет бельё?

- Мы почти не курим...

- А кто для вас растит хлеб, варит сталь и колупает угольные пласты?

Н-да... Вопросик...

- Зачем нам ваша сталь и ваш уголь?

- Хм! Рест, не строй из себя придурка.

- Н-да... Надо признать...

Но назвать наших простой биомассой!.. Я тоже помню, как Тина это сказала: «У вас нет людей».

- А Валерочка, а Переметчик?

- Но это же шушера! Швондеры и шариковы, шматковы и швецы... Это - не люди! Плесень, амёбы и планарии... Планктон! А нормальных - ни одного!

- Ни одного?!

- Посмотри на себя в зеркало - ты же урод!

- Я? Урод?!

- Не урод, так уродец... Вы же кроме собственного носа ничего не видите! А мир полон людей, сильных и слабых, молодых и старых, толстых и худых...

- Да знаю я, знаю... Мы ведь и хотели указать...

- ...голодных детей...

- У нас была надежда...

- Мостить дорогу благими намерениями...

Лена вдруг становится беспощадной. С ней такое случается. Её вдруг прорывает. Одно дело слушать меня и записывать и совсем другое - осознавать и жить моими заботами. И осмеливаться судить.

Лена - смелая! Она тоже судит! И неё тоже блестят глаза.

- Лен, остынь, - прошу я. - Я, горбатый, знаю, что я горбат. Пощади, плз... Мы же...

Вдруг звонок...

- Да, - говорит Лена, - выезжаем... Да, всё готово... Да, он готов... Он думает...

Она слушает и только смотрит на меня.

- Да, - улыбается она, кивнув, - он давно готов.

Дождь - как из ведра! Куда в такой дождь?

- Собирайся, - говорит Лена.

- Посмотри в окно. Мы остаемся!

Лена тотчас соглашается - остаёмся! Не знаю, чему она так рада.

- Хорошо, - говорит она ещё через час, - так что там наш Жора?

Ну и дождяра! И ветер, и ветрище какой...

- Чайку хочешь? - спрашивает Лена.

Штормовое предупреждение - как оправдание нашего уединения. Мы остаёмся!

- Жалюзи надо бы закрыть...

Какое, к чёрту, «выезжаем»!

- Так что там наш Жора со своим Иудой, - спрашивает Лена, - давай, рассказывай...

- Я только дымоход закрою, - говорю я.

Вот и свет отключили...

- И вот Жору, - говорю я, - оседлавшего, так сказать, крест, как мустанга, удалось-таки установить вертикально. Крепенько! Многие пытались пошатнуть крест - проба на прочность - пинали его и ногой, и плечом, натужно, даже принесли шест какой-то, чтобы раскачать - ни-ни. Крепко впечатали. Основание утрамбовали камнями и залили цементным раствором - так надёжнее! Всё это время Жора рвался подсказывать, поправлять, что-то выкрикивал... Даже негодовал.

ОТСЮДА - ЖОРИН КЛОН!!!

Мне бы тоже было любопытно посмотреть на себя со стороны, поучаствовать в собственном распятии... Не распятии, конечно! Но в чём-то таком... В каком-то экстриме с сумасшедшинками...Чтобы дух захватывало! Не знаю, не знаю... В этом есть какой-то изысканный мазохизмчик... Да-да, какая-то щемящая изюминка... Надо же было столько лет жизни строить эту Пирамиду... на песке! чтобы в самом конце устроить Жоре Голгофу! Что, жизнь - коту под хвост?! И не одну жизнь!

- Такое бывает, - говорю я, - жертвы неизбежны.

Эти жертвы ещё наддадут мне жару.

- Хорошо, - говорит Лена, - ты вот что ещё мне скажи...

Она усаживается в кресле поудобней, в ожидании новых подробностей.

- Вот Тина, - говорит она, - я до сих пор не могу взять в толк...

Теперь Лена задумывается, барабанит своими пальчиками по подлокотнику кресла. Сигарета в другой руке.

- Тина, - произношу я. - Хорошо что напомнила! Тина...

- Что, если бы Жоре, - говорит Лена, - удалось убедить Тину в том, что...

- В чём?

Жора никогда не стал бы убеждать Тину делать то, в чём сам не был уверен.

- Рест, - говорит вдруг Лена, прервав мои мысли о Тине, - а скажи - случись вот вдруг чудо и ты вместе с Жорой и с Натой, и с Юлей... И со Стасом, с Витом и Лёсиком, и с тем же Ушковым... со всеми вашими... вот вдруг! И теперь с Тиной... Как с новым качеством, что ли... Вы снова молоды и здоровы, и у вас теперь очевидные преимущества, и Тина, и теперь с вами Тина...

- Так не бывает, - говорю я.

- И всё-таки! Вдруг вот... как чудо: Тина с вами! Вы бы...

- Так не бывает...

- Рест, ты совсем плох. «Не бывает, не бывает...». Заладил... Ну, а вдруг! Ты бы...

Представляю, какая у меня кислая рожа. Да какое там чудо! Нет-нет... Чудес не быват!

- Так не бывает, - почти неслышно повторяю я ещё раз.

- Рест, а? А?

- «Как не бывает в мире чёрных чаек», - теперь уверенно говорю я. Эта Тинина строчка - как приговор любому чуду.

Но если бы вдруг... С Тиной?.. С Тиной!..

Тине я сейчас даю передышку. Пусть она сперва реализует свою давнюю мечту. У неё, я знаю, в планах высшего порядка - паломничество в Тибет. Эта её крылатость... Да-да, я надеюсь, ей удастся именно там, в Тибете, по-настоящему и взаправду оторваться от земли. «Что ты умеешь?». «Любить... шептать песни... эээ...». Эта её крылатость...

- Рест, о чём ты думаешь?

Я слышу: «Ты мне пишешь, что колокола С намолённых за звон колоколен Обучались уменью летать...»

Эта её крылатость! Летающие и звонящие на весь свет колокола...

- О чайках, - говорю я.

...Обучались летать

У монашеской стаи вороньей.

- О черных чайках, - говорю я, - и о белых воронах...

- И что же, - говорит Лена, - вы взвалили бы снова вашу Пирамиду на свои плечи? С Тиной?

- С Тиной?

Говоришь, что с моей головы

Ни один не обрушится волос

Говоришь - приезжай.

Не тяни...

- Что у тебя с голосом? - спрашивает Лена.

- Ага, - снова сиплю я, - совсем осип...

И внезапно ломается голос.

- С Тиной, - снова спрашиваю я ломающимся сиплым голосом, - с Тиной - нет! Нет, никогда.

- Но почему «нет»? Почему «никогда»?

Лена в недоумении. Она считает, даже она так считает, что Тина - наш маяк, свет от которого высветит, ещё может высветить наш путь...

- Потому что Тина, я уверен, никогда не согласится тащить за собой наш воз с тряпьём наших низменных потуг.

И ещё... Потому что у неё нет времени возиться с нами, как со слепыми котятами. Потому что у неё каждая минута на счету. Потому что она не жаворонок и не сова - голубка и кинестетик. Потому что у нее аллергия на жадность, подлость и ложь. Потому что её любимое занятие - кататься на машине. Потому что она не выстрелит себе в голову даже за миллион. Потому что она всегда спит обнажённой, просто голой, голой. Потому что...

А желанья опять подросли! Да! Жажда желаний! Я хочу слышать её, слушать её, трогать её... Но при чём тут наша Пирамида?

- Наверное, - говорю я, - наверняка!

- Что? - спрашивает Лена.

- Если с Тиной, то вполне может быть, если только...

- Что? - спрашивает Лена.

- И с тобой, и с тобой... С тобой обязательно!..

Свеча догорает...

- Нам пора вылетать

- Вылетать? Куда это мы собрались?

- Узнаешь куда, собирайся.

- Мне нечего собирать, - говорю я, - разве что камни...

Лена не понимает...

- Ах, камни... Камни - да!.. Наразбрасывали вы тут камней... Век не собрать.

«Мне снятся птицы, много птиц...»

Чёрные чайки, белые вороны...

«...много птиц и... камни...».

- И куда вылетать, - говорю я, - посмотри дождяра какой!

«Небеса опрокинули»?..

«Синь»?..

- Льёт, что называется, - как из ведра!..

Есть Тина и есть Тина...

Тинка?!!

Какие могут быть тут вопросы?

Чудо только начинается!..

«С намолённых за звон колоколен» - как постичь это чудо?

- Свечу, - говорит Лена, - замени... Пожалуйста.

Я меняю свечу. И тут дают свет. Это включили автономный генератор. Ну и ветрюганище... Все полёты, естественно, отменяются...

- Слушай, - говорит Лена, - давай посмотрим... Раз уж мы остаёмся... Мне тут дали диск...

- Что это?

- Фильм, - говорит Лена, - «Запах женщины». Ты смотрел?

Запах не смотрят, думаю я, думая о Тине.

- Не-а... Давай... - произношу я, шумно втягивая ноздрями её запахи...

Пахнет жаренным...

Итак, значит, Жора...

Голова просто кругом... От этих Жор... От Тин...

Пахнет полынным... Дурманным... С ума сдуреть...

Хорошо хоть Наталья молчит!

Вдруг мысль: что если Тинка оттуда? Из аннунаков?..

Мысль - как молния...

Глава 13.

- Праздник растянулся на целое лето...

- Праздник? Ты сказал праздник?!

- Мир не знал безумия слаще! И как ты знаешь - «Безумству храбрых поём мы песню»! Мир вдруг расхрабрился и заслужил свою песню! Лето оказалось слишком коротким, чтобы усластить всех желающих. Это был всем праздникам праздник! Все эти фиесты и карнавалы, все эти... в подмётки не шли...

- Что праздновали-то? - спрашивает Лена.

- Как что - конец! Конец мира! Вдруг все разом осознали, что тот мир, в котором они прозябали все эти тыщи лет, скуксился, сдулся, просто сдох. Что пришла пора выбросить его на помойку. Да!.. Вдруг!.. Стало всем неуютно и мерзостно...

- «Всё мерзостно, что вижу я вокруг»? - говорит Лена.

- Именно!

- Шекспир произнес это пятьсот лет назад, - говорит Лена.

- Хо! Шекспир!.. Иисус сказал это ещё две тыщи лет тому назад. И вот только сегодня, - говорю я, - вдруг пришло не только понимание, но осознание... Проникновение... Если хочешь - Преображение... Вдруг Свет Неба пронизал каждого, каждого, пронзил не навылет, а рассветил каждую клеточку, каждую хромосомку... Каждого! С мала до велика! И Тина...

- Что Тина? Ты считаешь, что Тина...

- Лен... Они же с Жорой... Помнишь ту финтифлюшку? Так вот они с Жорой и с Гермесом...

- С каким ещё Гермесом?

- Трисмегистом! Так вот эта самая финтифлюшка и явилась...

Лена берет сигарету. Я подношу зажигалку, добываю огонёк.

- Рест, ты мне можешь в двух словах, - сделав затяжку, говорит Лена, - в двух словах сформулировать роль Тины во всех этих ваших поползновениях? Тины, Жоры, этого вашего Гермеса со всеми его финтифлюшками! Мне кажется, вы преу...

- В двух словах?..

Лена кивает.

- В двух?

Я думаю. Признаться, я никогда не умел ясно выразить мысль коротко. Как поэт. Как Тина! Для меня всегда было мукой выискивать правильные и точные слова, сопоставлять их, примерять, перетасовывать, лепить из них яркую мысль...

Отрекись от меня скорей

Пока льдом не стянуло слово...

- Тебе кажется, - говорю я.

- Да, мне кажется, что вы...

«Пока льдом не стянуло слово...»!

Я поднимаю ладонь, прошу Лену помолчать.

- Что? - спрашивает она.

- Пока льдом не стянуло слово! - говорю я.

Лена вслушиваясь, щурит глаза.

- Да, да, - говорит она, осознав величие и мелодию образа, - да, это бесспорно! Если хочешь - безукоризненно! Я даже больше скажу: Тина ваша - гений! Без преувеличения! Да!.. Но...

- Так вот, - говорю я, - если коротко... Ты и сама...

- Но...

- «Какое время на дворе, - говорю я, - таков мессия»!

- Ты хочешь сказать, что...

- А что, - говорю я, - да! Вот тебе и роль!

И не произношу эту роль словом. Всуе. Не облекаю эту великую, я считаю, роль в буковки, которые, как не крути, не в состоянии ведь выразить всю глубину её, Тининой души, духа её сущности, по сути - сути её! Словно оно, это слово-то, стянуто льдом. Краеугольное слово! И вот, если прибавить тепла, думаю я, призвать на помощь весну, её, Тинины слова и оттают и потекут звонкими весенними ручейками... Созидая и творя...

Думаю я...

- Спичку дай, - просит Лена. У неё погасла сигарета. Я снова подношу зажигалку: вжик!

Мессия!..

- Рест, так нельзя...

Я понимаю, я всё понимаю: так - нельзя! Но кто убедит меня в том, что это не так?!

Моя вина - не в том, что не одна.

Твоя вина не в том, что ты - один.

А в том, что неприкаянно летят

Все мотыльки

На яркий свет витрин.

Все... Все!

На яркий свет! На яркий Тинин свет!..

Какая уж тут вина?!! Это - призыв! Зов! Паломничество! Какая же это вина?..

- Так вот, - говорю я, - Жора и вывалился... Вывалявшись в...

- И ты считаешь, что Тина, - прерывает меня Лена, - что Тина...

- Да, они с Жорой...

- И Тина...

Вдруг меня осенило!

- Слушай, - говорю я, - а ты знаешь, как рождаются звёзды?!

- Конечно, - говорит Лена, - берётся пыль, космическая пыль и...

- Какая пыль?! Что такое пыль?! Пф! - и нет никакой пыли... Нет, - убеждаю я Лену, - сперва берётся... слово...

- Слово?

- Сначала. Да, с самого начала! С, - настаиваю я, - Начала. Слово берётся, - говорю я, - а не какая-то там пыль, Слово... Это же классика: в Начале было Слово...

- Рест, зачем ты так? Я же не совсем...

- Слово - как центр кристаллизации... Ну... как... дрожжи, понимаешь меня?

- Закваска, - говорит Лена.

- Именно! И вот это слово...

- Понимаю, - соглашается Лена, - теперь понимаю: Тина, её слова, её рифмы и ритмы...

- Ну да!.. Это же мессианские слова! Ты только послушай!

- Ты считаешь, что её тесто уже вызрело? - спрашивает Лена.

- Тело?

- Тесто! Тесто! Я имею ввиду...

- И тесто, и тело, - произношу я, - вызрело, вызрело... Ты же видела, как она...

Аннуначка!..

- Ничего я не... Я её в глаза не видела, вашу Тину! Как я могла видеть?

- Зреет она, вызревает на глазах. Не по дням, а по часам. Ты бы видела, как она...

- Рест, мог бы и...

Лена обижена? Я, конечно, перестарался. Я заметил за собой: как только речь заходит о Тине, я не в состоянии сдерживать себя от... Да, меня тотчас охватывает какой-то внутренний трепет, я теряю власть над собой, меня просто несёт, несёт... Так бывает, когда... Трясёт... Ну да это понятно... Тут ничего поделать нельзя. Разве что...

- Да-да, - произношу я, несмотря на Ленино «мог бы...».

Если бы мог, то и...

- ...прям по минутам, - говорю я, - вызревает. Прям вся лопается, переполненная соками жизни. Знаешь, - как персик, как зрелый-презрелый персик... Не перезревший, но и вызревший! Слюнки прям так и капают! Ну ты знаешь, как это бывает... Текут...

- Знаю...

- И хотя ей только-только за двадцать, она уже... Вот! Ты только послушай!..

Лена ждёт: ну-ка, ну-ка? Даже сигарета слушает - затухает.

- Дождёмся, - говорю я, - тридцати трёх.

Лена не понимает.

- Хотя, - предполагаю я, - в наш век акселерации и «хайтек» вполне может быть...

- Что слушать-то? - спрашивает Лена.

- Вот, - говорю я, - пожалуйста!

Я беру первое, что приходит на ум:

«Не верь приметам. Снам. И ворожбе. Пророкам. Истинам. Провидицам, Мессиям. А верь Любви. Безудержной любви. Её глазам, ввергающим в стихию».

Какое глубокое и яркое знание веры! Разделение её на «Не верь» и «Верь»! Это не какие-то там притчи и проповеди, не какие-то призывы и лозунги. Это - тавр. Клеймо. Если хочешь - знак качества! Aut - aut (Или - или, - лат.)!

«Не верь мессиям»!

Это мессия говорит о мессианстве: не верь! В то время, когда весь мир ждёт нового мессию, жаждет его прихода, вслушиваясь в роковую предсмертную тишину - что проречёт мессия?

- Роковую? - спрашивает Лена. - Предсмертную?.. О каком роке ты говоришь?

- «А верь Любви!», - говорю я, - как булат! Правда?

- Правда!

- Надо только уметь распознать её, эту Любовь, притронуться к Ней, прилепиться, прорасти в Неё всем сердцем. Здесь - суть веры!

Тошно от евангельских бесед:

Мол, нельзя нам даже в ад без веры.

И в садах любви нам места нет -

Всё для суетливых браконьеров.

Лена думает.

- Здесь-здесь, - повторяю я, - здесь суть веры! В этом величественном слове - Любовь! Так что вот так: сперва берётся Слово... Вот точно так и рождаются звёзды... Так родилась и «Безымянная» звезда, и Вифлеемская... И Тинкина!..

- Её звезда уже взошла?

- Да! Вызвездилась!.. Уже сияет!.. И только слепой... Только кургузый жалкий подслеповатый тупица не в состоянии...

- Ты про что? - спрашивает Лена.

- Оно же не в состоянии даже...

- Что «Оно»-то?..

- Ответить в рифму?

Лена снова просит огня. Прикурив сигарету и сделав пару жадных затяжек, она тотчас сует её в пепельницу и жестоко раздавливает. Как поверженного врага! Она давно дала себе слово бросить курить. И вот это слово настигло её.

- Всё! - говорит Лена.

Я не понимаю, о чём это она. Киваю только, мол, согласен: всё! И продолжаю:

- И начало начал, - говорю я, - Na4alo, о котором гремит теперь весь мир и которое так своеобразно провозгласила Тина, было положено!

- Как?..

- Как?! Так! Так, что даже...Словом! Тининым Словом. Как всегда! Ведь в Начале всегда было Слово!

- Что же, получается, что ваша Тина своим таким своеобразным Na4alo,м и раскрутила новый виток...

- Закрутила, - уточняю я, - заварила кашу...

- Да уж!

- Если хочешь - кашу новой эры. И положила конец эре греха.

- Да уж... Тут хочешь - не хочешь...

- Как ты знаешь, - говорю я, - наступившая Эра Водолея как раз и зачата в наши дни. Кому-то надо было об этом заявить в полный голос. Кому? Ждали-ждали... Кому?! Ни Обама, ни Путин, ни Корея, ни Китай... Все как воды в рот набрали! Масоны молчат, мормоны тоже, ротарианцы и подавно. Кто?.. Бильдербергеры? Молчание... Кто возьмет на себя эту миссию?!

Тишина...

- А что Папа? - спрашивает Лена.

- Ватикан? Нем!..

Вот Тина и вызвалась. Мужество в том, чтобы возопить на весь мир, чеканя каждое слово: «Na4alo положено!». Не гласом вопиющего в пустыне, но ровным тонким точным Словом, не скованным льдами вечной человеческой мерзлоты: «А верь Любви!». И расписать эту Любовь по нотам, разложить по полочкам... Разжевать для каждого утлого ума и недоумка - вот Что Это значит! Про Это у неё - в каждой строчке! Ну не в каждой, конечно, но каждое её слово исполнено и дышит Любовью. С большой буквы! А то!..

Такая вот Тина...

На рубеже, где не дают чины,

я так мятежно зла и безмятежна,

И дремлет в ножнах, смотрит злые сны,

свирепая отточенная нежность.

Эта ее неземная философия свирепой отточенной нежности, думаю я, наверняка призвана расшатать земную ось. Эти аннунаки...

Я обнажаю, как клинок, оскал,

когда меня почти прижали к дверце.

Получит каждый то, что он искал -

единоверцы и инаковерцы.

Ну вот! Ясное дело - аннуначка! С небесным оскалом!

Я встала, как назло, не с той ноги:

все виноваты - даже самый правый.

И я корнаю гриву и стихи,

взрываю очаги и переправы.

У них, по всей видимости, тоже там наверху бывает, что «не с той ноги». Доходит до сумасшествия... И тогда у нас - разыгрывается стихия, природный катаклизм...

Но будет ночь распахнутой, как плащ,

как дверь наотмашь, как душа - раздетой.

И я прощу тебе, дрянной толмач,

твой перевод, похожий на наветы,

На оговор, на ложь, на приговор,

на крик совы. Молись. Я знаю-грешен.

Я обожаю правильных врагов.

И убиваю максимально нежно.

- И что, - спрашивает Лена, - до сих пор было неясно, что...

- Неясно. Мгла, тьма, Содом и Гоморра, полный Армагеддон... Ты же сама видишь, что... Крик совы...

- Что?

- Это был настоящий Хаос... До тех пор, пока...

- Да, да-да, вот и я об этом, - говорит Лена, - разобраться во всём этом нагромождении тел и дел...

- Нам, - киваю я, - так и не удалось. Вот даже ты...

- Да уж... Тут с вами и вашими клонами не то что чёрт ногу - бог голову... Повредит.

- Бог, - говорю я, - надеюсь, всё поставит на место. На то он и Бог! Это ведь его промысел. Ему, правда, понадобятся помощники, чьими руками Он сможет разложить всё по полочкам.

- И кто же теперь возьмёт на себя роль Его ангелов на земле?

- Он пока еще думает, - говорю я, - нас Он пока не приглашал.

- Вас? Снова вас? Это кого же - снова тебя, снова Жору, Юру, Аню, Юлю, Наталью? Снова Лёсика, Ушкова и Ваську Тамарова?.. С вашими планариями... Вы же себя целиком и полностью дискредитировали!

- Лен, - говорю я, - так категорично...

- А как?! Вы же...

- Мы...

- А что - ваши гильгамеши и навуходоносоры?! Ваши цезари и македонские?! ленины, сталины и волочковы?!.

Так разувериться!

... и вся эта ваша шушера... шапари, шматковы, швецы... шариковы и швондеры...

- Милая моя, - пытаюсь я её утихомирить, - это же... Мы и все наши клоны... Вообще вся наша Пирамида - это же просто очередной шаг прогресса... Это как если бы...

- Прогресса?! Да вы...

- Колесо истории невозможно остановить.

- Колесо?! Да ваша телега... Собственно, что ткое история? Она не подвластна простым смертным.

- Колея, в которой оно забуксовало...

- Рест, хватит мне пудрить мозги! Ведь нет оправдания вашей узкоумости. Вы взвалили на себя непосильную ношу, вот и расхлёбываете... Нужны новые взгляды, новые...

- Всё новое, - говорю я, - это хорошо забытое старое. Нам нельзя растерять то, что добыто с киркой в руках. Наши технологии социоинженерии и те новые знания, что позволили сделать шаг...

- Да ясно, ясно... Рест, всё это ясно... Вопрос в том, кто теперь сможет взять на себя труд продолжить ваше дело? Кто осмелится утихомирить эти цунами, погасить эти пожары...

- Ты права - omne exit in fumo (всё пошло дымом, - лат.), но у нас теперь есть...

Стоп, стоп! Рест, говорю я себе, помолчи! Ты это уже говорил сто тысяч раз на двухстах тысячах языках мира! Тебе не надоело? Халва же слаще не станет! Стоп! Передышка...

Я как никто другой знаю, Кто должен взять на себя эту роль обновления человечества, его возрождения - Тина! Я просто голову даю на отрез, что только она и способна... Что только ей предназначено... Что только с нею...

И если не она, то кто?

И если кто-то, почему не Она?!

Тина!..

Я знаю: она одна знает КАК это сделать! Что только они с Жорой...

- Ти, - говорю я, - понимаешь, в чём тут всё дело? Вот послушай...

- Я не Ти, - говорит Лена, взяв новую сигарету, - я - Лена. Огня дай...

- Огня, - говорю я, огня - это пожалуйста!

И выбрасываю зажигалку в окно.

- Рест? - Лена удивлена.

- Ты просила огня, говорю я, - лови...

И делаю вид, что думаю, думаю...

- ...потом подожгли, - говорю я, минуту повременив. Кому-то ведь пришло в голову... Всё началось с никудышней забавы. Жоре сунули в зубы его любимую трубку: покури перед тем, как... Чиркнули спичкой, раскурили, ф-па, ф-пааа... И сунули... В зубы!..

- Дай и мне, - просит Лена, - спичку дай... Пожалуйста.

Я подношу горящую спичку.

- Спасибо, - говорит она, задув огонёк.

- Только потом, - продолжаю я, - мы узнали, рассказывал Юра, что так и было задумано, продумано так, что, якобы... Да-да, - изысканные поповьи экзерциции...

- Что изысканное? - спрашивает Лена.

- Муштра такая, только не для вояк - для Жоры. И, естественно, для толпы... Этакий душераздирающий, доведенный до автоматизма садизм. Да-да, не иначе - всё продумано до мелочей, но подано как забава.

- Как?

- Чиркнули спичкой - дали прикурить... Вот с этого огонька-то и началось светопреставление.

Ах, какой это был костёр!

- Подожгли? Жору? Инквизиторы...

- Ага. Тут вот какая история... Инквизиторы... Ты же помнишь, я рассказывал, как мы клонировали самых, так сказать, выдающихся прыщей истории?

- Как же, как же...

- Нам удалось сработать и выпестовать классный клон и самого Великого Инквизитора.

- Это ж кто такой?

- Мы взяли его описание из «Карамазовых» и, что называется, тютелька в тютельку... Одним словом Жора носился с Фёдором Михалычем и с его Инквизитором, как с писаной торбой. Клон этого палача стал для Жоры... Собственно... Это уже не имеет значения.

- Но зачем он вам понадобился? - удивляется Лена.

- История была бы не полной без Яна Жижки и Яна Гуса, без Жанны д'Арк и Джордано Бруно, без... Да сколько их было - тысячи тысяч! Жгли напропалую! Эта история посыпана и их пеплом. И как же нам можно было обойтись без огня?! Вот Жора вместе с Фёдором и сотворили своего Змея Горыныча и Франкенштейна... В одном флаконе.

- Но зачем?

- А зачем нужны КГБ и... Зачистка...

- Невероятно, - восклицает Лена. - Мертвые души...

- Между прочим, - говорю я, - нам удалось, воспользовавшись услугами нашего Инквизитора, воскресить из пепла не только второй том «Мёртвых душ», но и «Теорию единого поля» Эйнштейна. Там...

- Да-да, и что же там?

- Там так и написано, чёрным по белому: этому миру нужно другое человечество.

- Чёрным по белому?

- Чёрным-пречёрным!

- И его сожгли? Жору-то?..

- Ага, Жору! Жжик... Иисус так решил. Чтобы не воскрес! Чтобы Жора твой не воскрес, не вознёсся на какие-то там небеса... Чтобы не явился снова народу через каких-то там девять или сорок дней, лишь для того, чтобы дать новую веру в Жорино воскресение... Чтобы колесо истории не провернулось ещё раз... Понимаешь?..

- Не совсем...

- Пепел... Только пепел от Твоего Жоры и остался - пф!.. и всё, и всё... Просто - пффф...

- Пепел... Пыль... Напылили вы тут... На земле... Спрашивается - зачем?

- Чтобы не взошли ростки новой религии...

- Какой ещё религии? - спрашивает Лена.

- Жорианства!

Лена улыбается.

- Смешные вы... Как дети... Насмешите мир со свои Жорианством...

С Жорианством - пожалуй. Но не с Тиной!..

Вот они-то с Жорой...

Я обожаю правильных врагов

И убиваю максимально нежно...

Точно аннуначка...

Свирепая отточенная нежность...

Молись. Я знаю - грешен!..

И я, дрянной толмач, падаю на колени...

Неужели и у нашей Тины, мелькает мысль, как и у Нефертити, затылочная кость головы вытянута вверх безупречной дыней? Во смеху-то!..

Глава 14.

... - вот именно, - убеждаю я, - именно так всё и было! Прошуршал небольшой дождик... Ну, так... Курам на смех...

Теперь я пытаюсь восстановить в деталях весь ход событий: Жоре дали прикурить...

- ...ты не поверишь! - восклицаю я.

Лена удивлена: с чего бы вдруг?

- Нет-нет, - отвечаю я, - было просто невтерпёж! И не только я - многие пытались! Юрка даже кому-то морду набил. А Васька Тамаров даже стрельнул из своего «ТТ». В воздух - предупреждающий выстрел. Ушков - укакался... В том смысле, что тотчас ретировался, и не стал перечить. Он ведь всегда старался довести дело до конца. Усердно старался. Но как только Васька... Да!.. И вот наш Великий Инквизитор, прозванный кем-то Чумным, бросил горевшую спичку... Все напряжённо ожидали его решения, а он только спичку бросил. Словно это и было его решение. Пустяк. Можно было предположить, что не всё с этим распятием впопыхах ему нравилось. Голову бы на плаху! Иии... ррраз... Топором! Тюк! Чтоб отлетела, как... капустный кочан!

«Мгновение! И голова падёт Как тот кочан у срубленной капусты».

Он долго стоял молча, как бы прикидывая, щуря глаза и мотая своим чёрным капюшоном из стороны в сторону, мол, нет-нет, так не пойдёт, нужен другой подход. А ничего другого в голову не шло. Жаль. Жаль! Ведь если бы не эта спичка, всё могло бы развиваться по иному сценарию. И какой другой подход? В конце концов, со спичками нет никаких проблем: чирк...Эта спичка высветила все тёмные углы мира. А с распятием? А что делать с распятием, милые мои? Э-ка куда его занесло - распять! В наш-то век! Когда вокруг только... Только хай-тек и хай-тек!.. Новые, милые мои, технологии! Разуйте, глАзы! Но он-то тут при чём? Это уже дело Пилатов с Каиафами. С Иудами и пр. и пр... Сегодняшними... Их же никто не отменял! Так, значит, тому и быть - чирк... Как-никак...

Платок долго тлел, порождая сизый дымок... Но как только Жора, сделав пару-тройку затяжек, выплюнул трубку, её жар, рассыпавшись золотыми искорками, маленький фейерверк!, придал спичке живительных сил - платок вспыхнул... Я уж и не упомню, чей это был платок, шёлковый, прозрачный такой, как паутинка. Женщин ведь было пруд пруди, плакали, сморкаясь, кто-то выл... Тайка уткнулась Стасу в плечо, а Светка, та просто рвала на себе волосы... Сидя с Переметчиком на каком-то бревне. Ната попросила воды. Чтобы плеснуть в этот огонь? Нет - сделать глоток-другой и, выплеснув остатки на газон, отдать кому-то стакан, даже не поблагодарив. Теперь все смотрели на этот пожарец у Жориных ног, все к нему вдруг потянулись взглядами и он ожил, ожил... Будто этот мерцающий огонёк только и живился этими взглядами. Чушь, конечно! Что толку-то от этих скорбных пугливых взглядов толпы? И эти её бесхитростные никчемные телодвижения - урвать бы хоть йоту, хоть йоточку. Тина права:

Охочая до зрелища толпа растащит на клочки мою рубаху...

Ещё как растащит! Окажись ты в роли жертвы. Это уже рефлекс! Инстинкт толпы - разодрать одежды приговорённого на мелкие лоскутки - и мне, и мне!.. Ну хоть ниточку, хоть волосок с её головы...

Вит молчал... Взгляд его желтых глаз упрекал нас: я же говорил, говорил...

«И не дай бог с её головы упадёт хоть один волос!» - придумал же кто-то эту бахвальную угрозу. Упадёт, упадёт... Просто рухнет! Ты только дай слабинку, дрогни, сожмись от испуга в комочек... И тот же час - упадёт.

Надо хорошо знать Чумного, чтобы... Надо видеть его глаза.

Бездонные глаза у палача. Они не знают ни любви, ни страха.

А я ведь помню его ещё вполне здоровым и чистым... Чистым...

Затаив дыхание, все следили за этим едва мерцающим огоньком. Казалось, что толпа выдышала весь кислород, и ему тоже не хватает воздуха. Тем не менее, огонёк жил, трепетал... Как маленький флаг на флагштоке... Скороговоркой... Он только-только начинался... Его нужно было разговорить. Что же касается этих тусклых болезненных взглядов... Нет, они не способны были ничего оживить или воспламенить. Эти - нет. Вспомнилось, как Тинка... Лишь однажды она бросила на меня свой мимолётный уничтожающий взор... Пожар! Я как-то там в чём-то чуть-чуть замешкался, сдал, слил, одним словом промазал, что привело к невосполнимой потере, и вот Тинка тогда... Ох уж!.. Два её глаза - как жерла двустволки... Меня словно огнём обожгло! Это был выстрел в упор. Огнемёт! И волосы её помню в тот миг, её огненную гриву молодой кобылицы - змей, просто Змей Горыныч! Правда, - одноголовый... Но такой же огнедышащий... И настырный, настырный... Настигающий, обжигающий, испепеляющий взгляд... Тинкин! Из-под огненной гривы... Это не то, что какой-то там змей искуситель; от Тинкиного - спасения нет.

- Ещё один гимн своей Тине? - спрашивает Лена.

Гимны Тине! В огне!..

И ни слова о её ворожбе. Во удав-то! Удавище! Я - как кролик, как тот пресловутый дрожащий кролик... Приворожила! Пригвоздила! Неповиновение невозможно!

Но сейчас - гимны, гимны...

- Ну, - говорит Лена, - что же было дальше?

- Платок, - говорю я, - сгорел в миг, но поскольку нельзя было допустить, чтобы этот росток жизни тотчас угас, кто-то нерешительно подлил, так сказать, масла... В огонь... Бросил клочок газеты... Или что-то там... Да! Все вдруг встрепенулись, радуясь, что огоньку не дали умереть, что хоть эта новая вспышка стала надеждой...

На что?!

Никто не искал ответа на этот вопрос. Да и некогда было - ведь радовались, радовались... Огню!.. И благодарили, улыбаясь сквозь слёзы, мол, здорово, это здорово, что огонь не угас...

- Tibi et igni? (Тебе и огню, - лат.) - спрашивает Лена.

Гимны Тине!..

- Ага, тебе и огню! Огню и тебе... Это как если бы каждому из нас позволили подживить этот огонь... Чем угодно! Клочком газеты, рублём или ремешком от сандалий... Коллективное такое участие в деле. В общем деле!..

Теперь все глаза были устремлены на этот оживший огонь. Все были просто заворожены этим сизым вьюнком. И уж кто во что горазд - подпитывали его всем, что только было под рукой, что горело и не горело, только бы не дать ему умереть.

Чумной вдруг откинул свой чёрный капюшон, оглянулся и стал пристально вглядываться в глаза присутствующих: может быть, у кого-то есть другая идея?! Он не спрашивал, спрашивали его желтые глаза. Невозмутимо сверля. Других идей не было. Все, кому доставалось от его тяжёлого взгляда, отводили глаза в сторону, упирая свои взгляды кто в спину соседа, кто прикрываясь локтем, как от удара, а кто и топя их в урнах с мусором или в свежих дождевых лужицах... В чем попало...

Нет так и нет! Досадно!.. Да и какая другая идея?! Предать всё опостылевшее за тысячи лет огню - что может быть прекраснее!

Чистка! Может, даже чистилище...

Это - как Тунгусский метеорит: всё - подчистую... И вскоре - новая поросль...

Что может быть прекраснее!

У Чумы рожа вполне довольная! Никто не смог с ним сравниться. Даже Папа! Иуда? Этот жалкий заморыш? Этот скупердяй Караваджишко со своим «Поцелуем», со своим «Взятием Христа...»?

Чума, глядя на осклабившегося Иуду, даже руки потёр от удовольствия: ну что, Микельанджело, взял своего Христа под стражу?

Здесь не хватало нам только «Головы Голиафа» и «Усекновения головы Иоанна Крестителя». Не хватало только поэтики крика - кровавого fecit michela, fecit michela...

Абсолютный шедевр Караваджо!

Он (Чумной) - лучший и всемогущий, даже растоптал Жорину трубку. «Жжжах!» - его восклицание! Он снова поправляет съехавший на бок капюшон и чешет руки.

Итак...

На Жору уже не обращали внимания. Да он и сам был зачарован зрелищем.

Пожарец разгорался.

Вдруг мысль: что если... О, Господи милостивый! Что если все они в сговоре? И Чума со своей спичкой, и Жора на кресте со своей едва раскуренной трубкой? Что если они... Да ну! Нет!.. И Папа со своим Иудой... Что если они... И Тинка, и Тинка! Ведь все они просто жить не могут без огненных феерий, без того, чтобы... И Тина?!

Я медленно повернул голову, заглянул настоящему замаскированному Жоре, с любопытством следящим за действиями Чумы, заглянул ему в глаза.

Он даже не удостоил меня взглядом.

Я дёрнул его за рукав легкой куртки.

- Что?

Он даже не повернул головы.

Внезапно в небе появился вертолёт. Затем ещё. И ещё... Они как какие-то огромные стрекозы из мезозоя летали кругами над нами, стрекоча и стрекоча. Теперь все задрали головы вверх. Яркие лучи прожекторов резали сумерки, выискивая Жору. Стало ясно, что это то ли полиция, то ли телевизионщики или киношники... Я никак не мог вспомнить, какое сегодня число.

- Жор, - сказал я и ещё раз дёрнул его за рукав.

- Ну?

Он лишь мельком взглянул на вертолёты и тотчас потерял к ним всякий интерес.

- Сегодня семнадцатое? - спросил я.

- Восемнадцатое, - сказал он.

Это был день его рождения. Дождя не было, только дальние зарницы. Жорины руки были пусты. Теперь, видимо, уже навеки. Тина верно тогда... Ей бы... Ну да бог с ней.

- Что? - спрашивает Лена, - договаривай. Эти твои полуфразы-полунамёки...

- Мне показалось, что Жора взволнован, но только показалось - его пальцы были спокойны. У меня не было никакого желания поздравлять его. Да и дата не совсем круглая, не юбилейная, даже квадратная... Если все цифры упорядочить соответствующим образом. Если вот как-то так - то как раз и получался квадрат. Ребус!

- Что, тридцать три? - спрашивает Лена.

- Что «тридцать три»? Какие «тридцать три»?! Где теперь эти его «тридцать три»?

Я мог бы, конечно, напомнить ему - вдруг он забыл! Но зачем? Это ничего бы не изменило. К тому же надо было дождаться развязки. Это распятие, этот пожарец...

- А Тина?

- Толкотня была адская! Столпотворение! Вавилонское! Воистину всевселенское преставление! Папарацци не давали проходу...

Кто-то поднёс к костру балончик и пшикнул на огонь, и тотчас яркая вспышка озарила лица. Все вдруг радостно разулыбались - понравилось.

Костёр разгорался...

Юля даже не пыталась его погасить: её бы просто... Ей бы не дали! Она только смотрела и смотрела на Жору, ела его пытливым взглядом, но он был увлечён огнём.

Tibi et igni!

Запах свежего дыма щекотал ноздри, дым слезил глаза...

- Вы что же, совсем там все очумели? - спрашивает Лена.

- Чучма в чёрном балахоне, как и положено инквизитору, с капюшоном...

- Чучма?

- Чучма - Инквизитор... Потом мы так его и называли - Чучма. Чума!

- Почему Чучма?

- ... с капюшоном на большой лысой голове, Чучма стоял нерушимо. Как памятник. Чёрный человек, чёрный-чёрный... Охраняя огонь от всяких покушений. Почёсывая рука об руку.

Никаких покушений на его жизнь и не было.

- На жизнь Чумного?

- На жизнь огня.

Кто-то сзади отчаянно возопил. Все разом обернулись, как на выстрел, но тотчас вернули взгляды огню. С благодарностью - он искуплял их вину. Ведь вина жила в каждом, в каждом...

- Какая вина? - спрашивает Лена.

- Невыразимая. Это такой комплекс вины. Объяснить и понять - невозможно.

Tibi et igni!

Каждый мог так сказать, но не смог сформулировать. Мне вдруг пришло в голову: огонь - их стихия!.. Эт игни, эт игни!..

- Чья стихия?

- Чья. Они словно сговорились. Ясно чья... Тинка с её огненной гривой, её взгляд, её призывы и восклицания. О неё можно было зажигать не только спички.

«Ломая нимбы, крылья и стихи

Устроим оглушительный аврал...».

Устроили!

Ломая нимбы святости!

Выгибая их под себя,

примеряя, притирая, перетирая...

А крылья - обесперили, обескровили...

Стихи исковеркали,

наломали дров из междометий и слов...

На крюк!

Распинаю тушею

То, что вчера ещё было телом.

Тут было сердце, смотри -

Вот под него место.

Тут оно билось, страдало

В этой юдоли тесной.

И никому до его спазмов

Просто не было дела.

На крюк!

За горло. Оно же пело...

Тинка...

Вот под него место!..

Ти...

- Налить? - спрашивает Лена.

- Телевизионщиков прибывало... Некуда было плюнуть! Разве что на Иуду! С ним, как ты понимаешь, - полный кавараджизм! Хотя, правда, без него, без Иуды... Сама понимаешь...

- Понимаю, - говорит Лена, - кара...

- Кара?

- Караваджизм, - говорит Лена, - а не кавараджизм. Не кавардак, а кара!

Я соглашаюсь: конечно, - кара!

Становилось тепло. Белый солнечный диск ещё виднелся сквозь дым, но свет солнца угасал, мерк по мере того, как разгорался костерец. Уже пошли в ход пояса и сумки, затем туфельки и ботинки...

Дым уже не просто ел глаза - выедал...

Жора что-то громко говорил, глазами указывая то на Папу, то на Иуду, то на Инквизитора... Разобрать слов было невозможно...

- Зрелищеце... - говорит Лена.

Юля кричала: «Светааа!..». Будто ночь была на дворе.

- Хлеба и зрелищ! - говорю я. - Просто хлебом не корми - поддай огня! Ночь же на дворе, ночь... ночь... тьма невысказуемая... несказанная...

Вскоре полетели в огонь кепки, косынки, носовые платки и галстуки, чулки... пиджаки и брюки, фраки, смокинги, наконец, платья, да-да платья и сарафаны... Представь картинку - коллективный обоеполый стриптиз...

- Рест, у тебя тяга к... Это уже было. Ты случайно не...

- К чему тяга-то?

- К голым телам.

- И ты заметила. Да, представь себе. Как у любого художника. Вспомни хотя бы своего любимого...

- Ты художник?

- Как и ты. Все мы в своём роде художники. В меру своего предсталения о... Ты, кстати, видела Тинины работы?

- Рест, ты случайно не...

- Не!.. Не-не!.. Ты бы видела!..

- Тинины?

- У меня и в мыслях не было...

- Но ты же их уже раздевал. Когда Жору распинали...

- Тинины. Видела?

- Где бы я могла их видеть?

- Посмотри, присмотрись... Там... Её тяга к... Посмотри... Надо видеть.

Лена только пожимает плечами.

- Подошли другие, новые и новые... Шли и шли... Раздеваясь и поддерживая огонь. Дровами-то не запаслись, а дать огню умереть - значит похоронить праздник. Так что...

Юля ушла. Она не бросила в костёр ни щепочки, ни соломинки. Только прощальный взгляд. Я видел, как она снизу вверх посмотрела на Жору, как что-то немо прошептали её губы... Я смог прочитать одно только слово. И это слово было «Люблю». И Жора тоже его прочитал: я видел, как он кивнул Юле, мол, взаимно...

И Юра, и Лёсик без всякого любопытства наблюдали за жертвой - Жорой, который ещё не корчился на огне, но только задыхался... Было видно, как он... Такой же как, как всегда... Висит в задумчивости... Вот только дышать нечем. Нечем!..

- Слушай, Рест, - говорит Лена, - ты так рассказываешь... Вы что там все сдурели совсем?! Как можно было...

- Совсем, - говорю я.

- Нет-нет, ты послушай! Вам нет оправдания! Как можно было там стоять истуканами и наблюдать за происходящим?! Своим невмешательством вы просто позволили водрузить новое средневековье! Инквизиция, экзекуции... Вы же... Да на вас просто...

- Что водрузили?

- Вы просто дикари, дикари... Какой век на дворе?! И эта ваша гнусная война!

- Лен...

- Да я даже слушать не хочу!

Лена демонстративно встаёт и идёт в кухню. Я тоже встаю, беру сигарету. Думаю. Я думаю, что единственное оправдание нашей немоте и покорности заключается в том, что...

Какой покорности?

Кому?

Разве мы были покорны? Покорены?

Я включаю свет, чтобы посмотреть на себя в зеркале - ну и рожа! Со стаканом в руке, сигарета в уголке губ... Глаза - пусты!.. А ведь глаза - зеркало души. Так что там в твоей душе, малыш? Признаться, я до сих пор не могу найти оправдания нашей мягкотелости. Хотя если посмотреть... Жора с Тиной тут, конечно, дали всем жару. С этим распятием, с этим костром у креста! И Папа... Неужто нельзя было придумать что-нибудь поспокойнее, посветлее, чем эти огненные кресты? Чем эти толпы голых тел... Смех и слёзы... Никто ведь не принуждал их донага раздеваться...

Но других идей, как сказано, просто не было.

Тина с Жорой...

Что они задумали?

Черти!

Или всё-таки боги?

Ха! Боги...

- На, - примирительно говорит Лена, войдя, - кофеёк, хочешь? С малиновой... Как ты любишь...

Я целую её в щечку: сенк...

- Ты уж прости меня, - говорю я, - плз... Макс, не лижись!..

Макс только смотрит.

- Тебя-то за что?

- Можно было видеть, - продолжаю я, - как Папа что-то время от времени шептал, его губы и руки, пальцы, его пальцы, словно ощупывали слова, которые вышёптывали его сухие холодные губы... Словно пальцы давали волю этим словам. Молитве?.. Я не умею читать по губам, но мне казалось, что они произносили одно и то же - «Ne quid nimis!.. Ne guid nimis!..» (Ничего сверх меры, - лат.). О какой мере были его мысли? Он время от времени шушукался. То с Инквизитором, то с губернатором, то с Иудой...

А Юля ушла...

- Я бы тоже сбежала, - признаётся Лена, - такое накуролесить могли только...

- Аня прибежала, запыхавшись. Как ей удалось найти нас и протиснуться к нам - загадка. Она вся была - нетерпение:

- Ну что, что?! Получается?.. Получилось?..

Она была настолько взволнована, что не могла сформулировать свой вопрос.

Что получается?

Я указал на висящего на кресте Жору, мол, смотри - видишь?.. Порядок!..

Аня только кивнула и улыбнулась, коротко махнув Жоре рукой. Я ничего не понимал, и даже не старался понять - пусть уж будет что будет.

- Тебе нравится? - спросила Аня, всё еще глядя на Жору.

- Да вы там все были чокнутые, что ли? - спрашивает Лена.

- Нет, - отвечаю я, - не все.

- А Тина?

- Юля ушла, - повторяю я. - Как только она...

- Ты говорил. А Тина?..

- Тина занималась Ковчегом. Потом я узнал, что ей удалось... Но это - потом, много позже. Она, как Ной начала строить... И как Колумб открыла нам вскоре... Как Муссолини...

- Как кто?! Муссолини?.. При чём тут этот...

- Он как Ной, спасающий нас от Потопа, выстроил свой Ковчег для возрождения Римской империи. Ну, ты знаешь эту историю со строительством огромного судна на озере...

- Знаю.

- Как Америго Веспуччи со своей Америкой...

- Так что Тина-то?

- Вот и Тинка со своим Ковчегом... Она, знаешь ли... Ах, как она была права! Ей бы... Но об этом чуть позже, потом...

- Ты и в самом деле считаешь, что Тина...

- Ха! А то! А то кто же?! Царица!

- Брось, - говорит Лена, - ты как всегда перебарщиваешь...

- Не всегда! Никогда, даже никогда! Что касается Тины - никогда!

Теперь Лена молчит. Я продолжаю:

- Я присмотрелся к Папе, его губы шептали: «Nihil admirari» (Ничему не удивляться, - лат.). Вот уж верный призыв! Но почему шёпотом, даже немо, беззвучно? Я на какое-то время покинул Жору и мне удалось расслышать - «Nec vixit male, qui natus moriensqui fefellit» (Не худо прожил жизнь тот, кто безвестным родился и умер, - лат).

Далеко не худо, подумал я, думая о Тине. Почему о Тине? Она ведь ещё совсем не жила. Ох, уж мне эти аннунаки!

«...а время роняло сухой горох секунд... трик-трак».

Есть люди, ускоряющие обычный ход вещей и даже историю цивилизации.

Трик-трак...

Есть же люди!.. Или всё-таки боги? Обжигающие горшки...

И о ком я могу думать в первую очередь?!

Жора разгорался... «...то, что вчера ещё было телом».

Не вчера - только что! Что ещё есть ещё...

Пламя уже лизало его розовые пятки... Он тоже, было видно, задыхался...

Трик-трак...

Дождик снова прошуршал своё: «На крюк».

И тотчас стих...

«Распинаю тушею то...».

Он только, прошипев, придал силы костру... Как будто этот самый костерчик был свежим зелёным ростком в знойной пустыне, пробившимся, наконец, сквозь толщу пустынного песка тысячелетий и увидевшим, наконец, свет солнца, свет Неба...

Белого Неба Пустыни...

Спасительный дождик огня.

- Макс, место!..

Глава 15.

- ... ты бы ещё приплел сюда своего Наполеона и Гитлера с...

Я не понимаю Лену: о чём она говорит?

- О чём? Об империи, которую вы задумали выстроить. Очередной рейх!

Ах, вот в чём всё дело - империя!

- Империи, - говорю я, - эти местнические свалки человечества себя давно исчерпали. И Македонский, и Рим с его Цезарями и Суллами, Неронами и Калигулами, и Чингиз-хан, и Осман-паша, и Наполеон, и даже Твой Ленин со Сталиным со своими Марксами и Энгельсами, Гегелями и Фейербахами...

- Никого не забыл?

- Да все они вместе взятые не стоят...

- Ты хочешь сказать, что...

- Верно. Верно! Ведь все они держались на силе, на дикой силе злазлазлазла! И насилия, и насилия.

- Насилия силой, это понятно! И вот вы решили...

- И вот мы решили, - говорю я, - хватит зла!

- Вы решили! Ха!.. Да знаешь ли ты, что то, что вы решили давно уже...

- Знаю...

Я не знаю, зачем Лене вдруг понадобились эти империи зла и насилия. Тут уже всем давно всё стало ясно - так жить нельзя! Все вдруг стали талдычить на всех языках и по всем закоулкам - так жить нельзя! Но никто не предлагал, как можно. Нет-нет - предлагали, конечно. Сколько было благих намерений, которыми выстилали дороги...

Известно, куда они привели. И вот новый виток... Хай-тек!

- Нельзя ошибаться, - говорю я, - пустячный прокол, одно неверное

решение, гнилой шаг в сторону и - привет...

И тут я не разыгрываю никаких комедий: нельзя ошибаться! Наша жизнь в её руках, в Тининых. Я не знаю, откуда у меня такая уверенность! Витки витками, хай-теки хай-теками, это - да! Жизнь ведь не перестаёт эволюционировать ни на миг. И вот она, эта самая Жизнь, без всяких видимых на то причин, выбирает себе в поводыри Тинку! Это - правда? Может быть, это я выбираю, я, для которого Тина просто заслонила собой эту жалкую никчемную жизнь, я, который ослеплён этой Тиной (мне удалось, удалось-таки видеть её пару раз вживую!), я, который силой своего необузданного воображения (силой, а не какими-то там скудными его поползновениями, но смелой силой!.. Это признал даже Жора!) вылепил из липкой желтой глины, как какого-то там воробышка... играючи выдул весёлым хмельным предпраздничным дутьём из бутылочного стекла, как сверкающий шарик для новогодней ёлки, выдул эту самую сказочную Тинку-картинку для собственных умозрительных нужд и забав, я, которому...

- Да уж, - бурчит Лена, - что выдул, то выдул... Надул...

- Не бурчи, не бурчи, - прошу я, - ты же знаешь, что я был в числе первых, кто настаивал на её клонировании. Мы с Жорой точно просчитали...

- Нет-нет, - говорит Лена, - я уверена, что вы с вашей Тиной не просчитались. Я даже признаю, что без неё вы бы так и не угомонились с вашими потугами вылечить планету...

- Вылечить?

- А на что вы, врачи, ещё способны? Вам же и в голову не приходит, что...

- Приходит, приходит, - защищаюсь я. - Вот мы и уцепились за Тину!

- Вы сделали из неё наркотик, - говорит Лена, - и теперь нанизаны на её иглу как... Как бабочки-однодневки, как... кузнечики... прыг-прыг...

- Прыг-прыг?..

- Конечно! Вы уже допрыгались до того, что...

- Что что?!

- Рестик, родной мой, ты меня хоть убей, но я не силах понять...

- Хорошо, хорошо, - успокаиваю я Лену, - я тебя просвещу нашей Тиной. Живи...

Хорошо бы, думаю я, и саму себе объяснить свою, так сказать, завязку на Тину, заточенность на неё. Хорошо бы... Я только, признаю, только тем и занят теперь, что думаю, думаю, непрестанно только и думаю о своей Тине. Не много ли ей, славной моей, не много ли чести!

Не много...

Или всё-таки мало?!

Давайте-ка разбираться.

- А что же Иисус?! Разве он тоже себя исчерпал? - спрашивает Лена.

Кстати, наш Иисус... Мы как-то выпустили его из виду. Где он, что он? Тина как-то вдруг заслонила даже Иисуса. По крайней мере - нашего, клонированного. Иисуса же, Христа, - никто не в состоянии заслонить. Даже Тина, даже Тина.

- Они там с Папой шушукались, - говорю я, - не переставая... Чучма, Папа и Иисус... И с Иудой... Пилат даже отвесил подзатыльник Иуде, как бы шутя, но по всему было видно, что он был зол...

- Иуда?

- Иисус.

Неужели Тинка так уж и заслонила Иисуса, думаю я.

- А Ватикан, - спрашивает Лена, - тоже империя? Неужели зла?

- И вот, - говорю я, - дождик прошелестел...

- Боже мой, - говорит Лена, - пирог, мой грибной пирог!

Империи подождут.

Что же касается Иисуса, думаю я, то Тина как раз и настаивала на том, чтобы он, наш Иисус, не больно-то споспешествовал Чучме в его сладострастии поджаривать Жору. Она-то как раз и назвала его, нашего Иисуса, приспешником и пособником этого самого Чумы, примазавшегося к Папе в его желании заполучить пепел, только пепел - пф!.. И ничего больше! Развеять Жору по ветру и положить, наконец, конец мытарствам...

Пф!..

И ведь нечему поклоняться!

Так, кажется, думала Тина.

Может, и заслонила... Иисуса. Клонированного, конечно.

Её мыслей об империях зла я не знал. Что она могла думать о Македонском, о Цезаре или Наполеоне? О Ленине, Сталине, Гитлере и, скажем, о Мубараке и Каддафи я понятия не имел. А о Путине, об Обаме? Она ни разу о них не вспомнила! А Китай! Мне кажется, одной из её заветных мечт, была мечта об исчезновении границ. Простая мечта. Как палец! Вдруг все - едины! И безгранично счастливы без границ!

Я, конечно, - за! За сбычу её мечт!..

Я - за то и другое, и третье, и четвёртое!.. И пятое, и десятое Я - за! Я - за Тинку!)

Я за Тину! И не перестану, и не перестану... Слушай, говорю я себе, ты опять про халву. Есть же мера всему, понимаешь - мера! Я это не выдумал для себя («Есть же мера»), об этом мне напомнила Тина. Она так и сказала - «МЕРА. МЕРА»!.. Большими сказала буквами.

Мера мер...

Но дайте мне ту рулетку, чтобы измерить эту её МЕРУ!

Хм, мера... Химера...

- Чуть-чуть пригорел, - говорит Лена, входя и привнося запах подгоревшего пирога, - самую малость. Даже удачно... Чуток горчит. Но ты даже не заметишь.

Я замечаю блеск в её глазах, когда ей таки удаётся меня попотчевать чем-то вкусным. И мне ничего не остаётся, как минуту спустя, нахваливать этот пригоревший пирог.

- Не ел в жизни ничего вкуснее!

Я вижу, как она счастлива!

А что же наш хай-тек?

- Фишка в том, - говорит Лена, - что ваш Иисус...

И делится своими мыслями относительно роли и судьбы нашего клонированного Иисуса.

- ...да-да, точно, - говорю я, - ты права...

Не могу же я возражать ей, жуя её восхитительное произведение кулинарного искусства! Ах, какая прелесть! До чего же вкусно!..

- Ты права, - повторяю я, - наш Иисус, теперь это уже ясно, так и не сумел...

Так в чём всё-таки фишка?

Нужна формула нашего будущего. Как бы это пафосно не звучало. Как бы выспренно не выпирало.

И теперь я просто не могу не думать о Тине: вот формула... Я вовсе не считаю, что ей уже удалось сформулировать эту непостижимость, выткать, так сказать, узор будущего. Но она впервые в истории...

Здесь нельзя ошибиться!

Ведь фишка как раз в том и состоит, что из простой ленточно-нитевой последовательности каких-то там разносортных лоскутков (генов) строится этот самый Храм Жизни - огромное объёмное здание... Храмище! Строится, надо признать, вкривь и вкось! Строилось вот уже более пяти миллиардов лет. Вкривь! И, конечно, вкось! На песке и на глиняных ногах. Колосс? Да! Но с дрожащими коленками и на плоских стопах. Это плоскостопие дорого нам обошлось. И вот только сегодня-сейчас, не далее как мгновение тому назад, совершенство свершилось.

Тинка!..

(МЕРУ, знай, брат)

А вы как думали?!

Из её, я подчеркну - только из её слов и промежутков между ними и вяжется, и ткётся, и нижется ажурная вязь совершенства...

Как бы это высокопарно не звучало!

Это непостижимо?

Ну да!..

Такое не укладывается пока в голове.

- Горяченького? - спрашивает Лена.

- Пожалуй... ага... Спасибо... Ты сегодня прям...

- Всегда, - поправляет меня Лена.

- Конечно-конечно... Всегда-всегда...

При этом я думаю, что и сам толком-то пока не осознаю Тинкиного величия, её умения низать и нанизывать свои бусинки... Тинино коралловое монисто... Вас когда-нибудь захватывало коралловое монисто? Когда алеет мочка ушка и ты...

Нет?..

Я вам сочувствую...

Нет?!

Вы не жили...

Когда меня осенило, я просто не знал, куда девать этот миг, этот час, мгновение, куда девать самого себя с моим пониманием произошедшего. А что, собственно, произошло? Да, что случилось-то?.. Ну как бы это вам всем заяснить... Это как если бы... словно... точь-в-точь как... нууу... да-да...

Как с Иисусом на Джабель-Мусе, на Хориве или на какой-то горе, кажется, на Синае. Ну, когда Сам Бог... Известная история... Вот и мне Бог свистнул: Ти-и-и-и-нкааааааа...

Преображение!

Я не понимал, как пришло ко мне это понимание! В тот час, в ту минуту, я ел какой-то подгоревший пирог...

- Ещё? - спрашивает Лена.

- Можно...

Итак, значит, простая последовательность букв и слов... Знаки препинания, многоточия... И здесь - мой позор: трудности в отличии ямба от хорея. Нет, я, конечно, понимаю Гомера - успеть выдать, так сказать, на гора набор слов, созвучный с плеском набегающих волн... Его слепота, его пронзительная прозрачная гениальная слепота! Ритм волны - как подсказка природы, Самого Бога.

И вот Тина...

Ассмода или ассюрреали!

Я твёрдо знал, что когда-нибудь это обязательно произойдёт: попытка осознания! Нельзя же жить втёмную и пытаться с топором в руках прорубать окно в тайну Тининого дара.

Или, скажем, хайку!

Только одна мысль для меня была мучительна: верен ли мой выбор? Ти - Та?!.

Но куда ни глянь - вокруг никого не было! Пустота, понимаете, голая пустота... Аж в ушах звенит... Потому-то, вероятно, и свято... Место-то то...

Представить Тинку среди святых?..

(Ох, уж мне эти аннунаки!).

Моих знаний о стихосложении было явно недостаточно для того, чтобы квалифицированно и с полным пониманием обозначить суть её дара, его глубину и сущность. Но я вполне отдаю себе отчёт в том, что только Тина, только Тина в состоянии...

Нет-нет, я не имел никакого права вот так взять и по-мальчишески прошутить эту счастливую случайность познания Тинкиного дара.

Шутка ли!

Никто не может себе представить, насколько я был счастлив этим откровением!

И какой срам и стыд уронить себя в собственных глазах, не сделав даже попытки разобраться в Тине! Её губы, её лоб, её плечи, пальцы, пальчики... Её губы, её глаза, её запахи... Её смелые ноги, её коленки и щиколотки, её бубенчики на голеностопах... На щиколотках, на лодыжках... Её губы, губы... Её волосы... Абсолютно шикарно! Полный шик, полный, так сказать, отпад... Эти её губы...

Нет в мире ничего слаще!.. Ах, уж мне эти аннуначки!

Но ничего этого я не видел, не нюхал, не прикасался ни к этим глазам, ни к этой коже, не делал пробежек своими грубыми пальцами по её персиковым губам...

Не искал эти губы своими...

Не... не-не...

Шутка ли!..

Я только рухнул в пропасть её дара - бу-бух...

Терцет или септима? А как вам такая схемка - ababcdccd? А? Как?

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня,

Черноглазую девицу.

Черногривого коня.

Дайте раз по синю полю

Проскакать на том коне;

Дайте раз на жизнь и волю,

Как на чуждую мне долю,

Посмотреть поближе мне...

И как вам?..

«Отворите мне темницу...»!

Это ж про мою Тину! Отворите же мне её!

«Дайте мне сиянье дня».

Тинка - как сияние моего дня!

«Дайте раз по синю полю...».

Дайте же!..

Аabcdccd... Или, скажем, сонет:

«Зову я смерть. Мне видеть невтерпёж...».

Мне и слышать-то невтерпёж, что моя Тина...

И эти губы, эти губы... Но не призывать же смерть, чтобы прикоснуться к ним и умереть! Ха! Ещё чего! Да я её... Да она у меня...

Надеюсь, своими замашками собственника я не стану посмешищем в глазах Валерочки или Ушкова, Переметчика или даже в глазах Юлии...

Или самого Жоры!

Господи, какие губы!..

Мне довелось как-то видеть, как эти губы шептали...

...этот узел волос у неё на затылке

с беспомощной прядью на шее

он её не сумеет найти.

а она найтись не сумеет...

Беспощадно-беспомощно-безнадежно...

Шептали...

О, какое это счастье найтись остроищущевыпирающими из лиц носами...

Со всею их нежностью, со всею их шелковистостью...

Сперва носами...

Найтись...

И найдясь-таки, найдясь носами, продолжать искать и искать, судорожно искать своими истрескавшимися сухими и жаркими губами её губы... Эти губы... Летающими своими губами... Эти бездонные родники утоления неизбывной жажды... Жажды желания...

Чтобы найтись, чтобы вскоре найтись всеми своими сущностями...

Всеми...

Своими na4alami na4al!

- Надо собираться, - говорит Лена.

- Надо суметь, - говорю я, - найтись...

- Надо, надо, - говорит Лена, - надеюсь, ты...

- Да, - говорю я, - вполне...

А катрен, а катрен!.. Или вот, скажем, катрен! Нострадамус? Ну, да! Этот француз что-то там предрекал... Мир прислушивался, внимал... Но теперь каждый знает, к чему это привело - ни к чему! Предсказывать - это, конечно, дар, тоже дар... Но что толку! Важно строить!

Я призываю!

Строить!

Abcabc... - Тинкины кирпичики

Накануне распятия мы с Жорой тоже пытались...

Да что уж теперь-то!..

Собственно, я и признаю себя жертвой! Моего неведения Тининого дара! Что же касается её созидательного, так сказать, нуменологического процесса со творения, то нет никаких сомнений - Тина не только записывает то, что диктует ей Небо (здесь она бы прославилась как переписчик, писец - у неё очень красивый почерк!), она и сама пишет. «Сама пишет!» - это, надо признать - призвание и, как сказано, - дар!

«Когда привратники ни при чём, когда уже ни во что не веришь -

Вдруг кто-то прошлый своим ключом Откроет (господи, Ты ли?) двери, Возьмет запястья в жестокий плен, Скользнёт ладонями как впервые

И брызнут алым на светлый пол Разбитых роз лепестки живые...».

Разбитых роз лепестки живые - это вечный и жестокий плен. Не так ли?

Должно быть, её архитектура каменщика... Но без песка, без цемента, без блоков и кирпичей, без стекла и бетона, без чугуна и стали... Без болтов и гаек, без гвоздей и заклёпок...

Без филигранных сварок...

И уж - ясное дело - никакого вам клея!

Должно...

Быть...

Гауди духа!

Тинка!..

Или сонет:

Не хвастай, время, властью надо мной,

Те пирамиды, что возведены

Тобою вновь, не блещут новизной,

Они - перелицовка старины...

И здесь пирамиды!

А если стих совершенно белый!

Давайте-ка разбираться!

Я как-то крикнул ей: «Ти, Ты Таааааа?!!!..». Три больших тэ! ТиТыТа!..

Она только засмеялась.

Вот так всё и случилось...

И другие трудности...

Да, привычно ору я, Эврика, нашёл!

Спросят: не много ли трудностей?

А как? А как вы хотели?! Труд... Без труда... Трудится Тина... ТТ... Тинин Труд... ТТ... Трудный... Как выстрел!..Сизиф отдыхает.

И... её труд - это узда! Да!..

Ёе Слово - пуля, сражающая наповал! А как вы хотели?.. И если ты способен, так уж вырос уже, что в состоянии эту её пулю поймать, ухватить, впустить в себя и прорастить в себе - значит и ты, Рест, - преображён! Вот я и пытаюсь с трудностями простучаться в этот божий дар... Перед тем, как поверить, я стараюсь просчитать... Хоть на арифмометре, хоть на плазменном компьютере - значения не имеет. Но чтобы забегали цифирки, цифирки... Чтобы затем это всё рассказать миру в цифровых технологиях. Хай-тек! Это вам язык современного мира! Так и нате вам... Тинкины ботинки...

Вот вам и квантификация дара.

Её выплеск души («Я СВОБОДНА»!) поверг меня в унынье. А как же твои колоколь-чики бубен-чики... чики-чики... на твоих лодыжках-щиколотках?.. Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь... Динннн... Каждый твой шаг известен миру, каждое телодвижение - дииннн...

Тинннн...

Мои сердечные уговоры о том, что свобода - это...

Мои сердечные уговоры - вода сквозь пальцы...

«Разбитых роз лепестки живые...».

Да ведь - узда!..

Капкан!..

Хочешь высвободиться - отгрызи себе лапу.

«...свирепая отточенная нежность...»).

Аннуначкина!..

Глава 16.

- ...а это ты читал? - спрашивает Лена.

Я не то что газет не читаю, ни газет, ни журналов... Я перестал покупать новые книги. Из гор груд того, что сегодня издаётся ничто не может меня удивить и уж тем более привлечь моё внимание, увлечь...

Пыль...

Я перестал перечитывать даже Чехова!

- Ага, - говорю я, - читал, читал...

Я это знал и без газет.

- Нет, ты представь себе, что через каких-то там пять-семь лет, вполне возможно, мы обретём бессмертие. И всё это ваши гены-гены...

Лена восхищена известием о том, что наши усилия по перепрограммированию клеток из высокоспециализированных в стволовые оценены и Нобелевским комитетом. Ха! Кто бы сомневался?! И ещё мне нравится, как она уже давно повторяет мои слова-паразиты («каких-то там» или «вроде того», или «как-то там кое-как»). Нравится? Ну не то, чтобы... Мой птичий язык... Тина называет его филиппинским. Вроде бы как-то так! Едва терпит! Её угроза - «...и если ты ещё раз назовёшь меня словом-выродком (я назвал её «генийшей»), я тебя аннигилирую...» - заставляет меня выбирать выражения. Вот уже скоро лет эдак...

Лета как не бывало! Да-да, с самых первых дней нашего знакомства, с самых первых наших слов она установила планку. Вот я и прыгаю, пытаясь ухватиться...Зачем мне эта её планка? Чтобы допрыгнув, я смог повеситься?

- Это же вызов старению! - восклицает Лена.

Аннигилирую! Это на неё похоже!

- Хо! - восклицаю я, - старению! Самой смерти!

- Значит, всё что вы там заварили с вашими биофидбеками и квантификациями, с вашими нумено - и феноменологиями... Эта ваша каша из митохондрий и хромосом... И манифесты, и манифесты!..

- Абсолютно! - говорю я.

- Значит, не нужны никакие Пирамиды, никакие...

- Слушай, - говорю я, - пора вставать.

Лена ленится... Да и я не прочь поваляться в постели: субботу - Богу. А кто у нас сейчас бог - Елена! Я нащупываю какое-то полотенце, прикрываю глаза от слепящего солнца...

- Нет-нет, - говорит Лена, - это непостижимо!..

Или всё-таки Тинка?! Ах вы мои богини! Тинка, правда... Но где она, где?!!

- Лен, - говорю я, - помнишь, я тебе говорил...

Я ещё в начале лета рассказывал ей о наших успехах Джона. И вот она читает об этом в «Guardian». Сентябрь на дворе. Вот мы и начали считать своих цыплят. Алан Расбриджер, конечно, подлил маслица в огонь, мол, Great Britian, мол, Gurdon Institute... Это вам, знаете ли... Да, знай наших, да!..

Даже Тинка это заметила: «Время ждать холодов и считать цыплят».

John Bertran Gurdon! - имя, конечно!.. Помню, Жора так и не выиграл у него в теннис. У Джона было семь эйсов из десяти подач! Мы поражались - зачем ему заниматься какими-то там головастиками, если можно деньги грести лопатой, играючи в теннис? Играючись!..

Сэр Джон Бертран Гёрдон!

Имя! Имя, имя... Вот какими именами надо делать историю!

Тотипотентные, плюрипотентные, мультипотентные...

Клетки!..

Жора тогда ещё шутил: лови головастиков сачком и поедай пригоршнями... И не надо никаких «Виагр»! Тебя озолотят импотенты!

Олиго - и унипотентные...

Я обещал Лене с утра-пораньше продолжить рассказ.

- И что же, - словно прочитав мои мысли, спрашивает Лена, - и что же наш Жора?

Сейчас же я рассказываю ей о возможных вариантах потенции клеток, и Лена с интересом слушает. Стало быть, ей любопытно знать, что эти самые тоти-плюри-мульти-уни и олигопотентные возможности, вполне вероятно, можно обнаружить не только у клеток каких-то там головастиков, но и у человека. Поэтому я и рассказываю, удовлетворяя её любопытство, поэтому-то наш Жора и остаётся без чуткого внимания.

- Жора? - спрашиваю я.

- Да, Жора!..

А куда он денется? И что можно нового сказать о распятом - висит!.. Этот феномен уже изучен вдоль и поперёк! На то и наука! С тех пор как вдоль столбовых дорог... Да, египтяне, да, греки...Римляне?.. А то! И римляне, и римляне... Вдоль мостовых, по которым, бряцая мечами, щитами и латами, проходили легионы, не только Цезаря, но и Спартака. Я же это не уточняю специально для Лены, она это и сама прекрасно знает: Аппиева дорога (Appian Way, англ. или Via appia, - лат.) - самая значимая из античных общественных дорог Рима, начата в 312 году до н. э... Римская кладка. Иисуса тогда ещё не было и в помине.

Когда мы брели с ней по этой дороге прошлым летом, Лена удивлялась лишь тому, что между Римом и Капуей всего каких-то там 350 км. И по этой брусчатке легко могли проехать, не соприкоснувшись два воза. Мы ехали целых три дня - квадратные камни и сегодня... Памятники древнего некрополя... Остановки у каждого старого дерева, посиделки на обочине... А вот, а вот посмотри!..

Столбовая? Да уж, конечно!..

Чтобы прийти к необходимости Своим Плодоносным лучом зачать Иисуса Богу понадобилось ещё целых 312 лет! А мы сотворили своего за каких-то... Тоже, надо признать, немало... Прошла целая жизнь, надо признать.

Лена удивлялась лишь тому, что не сохранилось ни одного столба, ни одного креста, на котором мог бы быть распят сам Спартак.

- Прости, - говорю я.

Ни одного креста!

- Да, - говорю я, - даю слово!

Клясться я не собираюсь!

- Если бы Тинка была с нами, - говорю я, - ей бы тоже...

В чём, собственно, я должен поклясться?! В том, что Тина... Ещё чего!.. Тут не нужны никакие клятвы. И я же дал слово - не упоминать больше её имени до тех пор... До каких таких пор?! И почему я должен молчать?! Ещё чего!..

- Где, где была с нами, - спрашивает Лена. - В Риме?!

- С Жорой, - говорю я, - нет... тут уже... с распятым Жорой.

- Твоя вездесущая Тинка...

Я на это пристыжено молчу: Тина, и правда, всеядна и вездесуща! Камень подними - она там, дерево разруби - она там...

Так что ж!..

Богиня!

Почему же «пристыжено»?

- Скажи, - спрашиваю я, - а как тебе этот Аппий Клавдий Цекус?

Будто Лена с ним на короткой ноге.

- Гляди-ка, - говорит Лена, - ты будешь этим очарован!

Она смотрит на экран ещё какое-то время, затем выключает телевизор.

- Всё, баста! Встаём!..

«  {http://www.google.com/aclk?sa=L&ai

=CzcGuuSCGUOSBAu3twQPhi4DYBMXWntMB3dqm4xCd94oGCA

AQASDijKkXULrN1L0DYKWuo4b8IsgBAakCJ3hE0YN1hT6q

BCJP0DTVbVleGiqAWPBI3HO6ScNSsX1LRsCisabsMczqwbDz&sig

=AOD64_3JZa6rxPcq4hMzaTStTq8aC9PCHg&adurl

=http://www.jichuan.sh.cn|品 级润滑脂} »

Это всё, что мне удалось рассмотреть на экране. Да, теперь об этом - на всех языках!..

- Жаль, что тебя там не было, - говорю я.

- Я же, - оправдывается Лена, - сам знаешь... Как я могла это бросить?

- Знаю-знаю...

Когда мы были у Джона в Кембридже, он рассказывал о своих последних опытах. Жора сразу сказал: «Это - Нобелевка!». Джо на это расхохотался! Конечно, и ему приходило в голову, говорил он, что этот непреклонный факт о возможности обратного превращения высокоспециализированных клеток в стволовые... В тотипотентные! Путешествие из старости в юность... В детство!.. Туда, где мир перед тобой, как на ладони... И Джону, естественно, приходило в голову, что эти опыты достойны...

- Ещё бы!..

- Вот и Жора это сказал. Мы понимали...

А мне тогда вот что пришло в голову: это и есть Тинкино Na4alo na4al! Да, это реальный путь к вечной молодости! Как это не высокопарно звучит. Эликсир бессмертия!.. Не надо никакой алхимии, никаких порошков или зелий...Никакого колдовства! Гены, гены, генчики... чики-чики... Тинка-Тиночка-Тинок... Ты булатный мой клинок! Как же ты так прозорливо?! Она ведь понятия не имеет о каких-то там триплетах и кодонах, о нуклеотидах, об азотистых основаниях, репрессорах и ДНК-полимеразах... Но как в корень-то!

Богу - богово, оказывается!

Дедифференцировка!

- Я бы с удовольствием, - говорит Лена, - посмотрела на вас - дважды нобелевских лауреатов...

- Трижды, - говорю я.

- Трижды? Разве уже трижды?..

Лена улыбается.

- Конечно, «трижды», - говорит она, - конечно-конечно. Ваша Пирамида соберет в будущем и все остальные премии, и по физиологии, и по химии, и по...

- И по миру, - говорю я, - это понятно. Премия мира у нас тоже в кармане. Вот увидишь! И даже по литературе... Мы же книжку напишем... Напишем!..

- ...на вас, чопорных, в чёрных фраках... Загляденье!..

- Еще будучи в Сан-Франциско, - говорю я, - у Яманаки в гостях...

Аннигилирую - это угроза жизни!

Клинок!

- Так вот, - продолжаю я, - ещё будучи в гостях у Синья Яманаки...

И даю Лене справку: «сотрудник Gladstone Institute of Cardiovascular Disease in San Francisco и профессор Kyoto Univercity».

- Сердечно-сосудистых заболеваний? - спрашивает Лена.

- Именно, - говорю я, - сердечно-сосудистых!..

Наши гены, считаю я, это тоже дела сердечные! И сосудистые! И Тинкины стихи тут на первейшем месте!

Ералаш полный, полнейший!.. Сам не понимаю, при чём тут Тинины стихи!

- Рест, время... Надо бежать...

Я мог бы теперь, когда Лена тянет меня за руку из постели, предупредить её об угрозе аннигиляции, полном исчезновении, если я вдруг, вдруг... Её спасительное «надо бежать» заставляет меня забыть Тинкину аннигиляцию.

- Бежать? - спрашиваю я.

Бежать, думаю я, опять бежать?.. Я много раз уже спрашивал себя: куда бежать-то?

- Да-да, - говорит Лена, - надо торопиться...

Как это она здорово сказала: «Я тебя аннигилирую!». Тинка!.. Верю!..

Клин клином?

Потом, прибежав и успокоившись, я снова возвращаюсь к нашим катренам.

Тинка...

- Ты ведёшь себя как ребёнок, - говорит Лена.

Известное дело: я теряю контроль над собой, как только речь заходит о Тине. Мне достаточно одной только мысли о ней, чтобы под ногами качнулась земля.

Итак, значит... Её дар - «Я СВОБОДНА»!..

Чем короче наши отношения, тем беспомощнее становятся мои попытки проникнуть в тайну её свобод, её, так сказать, голой экзистенции и транцедентальности... Собственно говоря, - в тайну её духа!.. Ох, уж эти мне свободы! Никакой эмансипацией здесь и не пахнет! Применительно к Тине. Я могу дать голову наотрез...

Ладно...

Не сегодня...

Вот что я, раб этого дара, получил взамен за свой непомерный труд Сизифа, пря в гору её золотые камешки, пря и пря... (опять я филиппиню).

Взмок!..

Раб?!

А то! Свободны боги... Богини... Тинка - богиня?..

Зачем я спрашиваю себя? Спроси у них, у тех, кто пытается угнаться за её пулями.

А моё весло при мне... Моё ремесло - служить её дару. Тинкиному!..

«Лови попутный ветер, Рест». Только на это она и сподобилась. А какой попутный ветер может быть у раба? Только весло, только весло... С крепкой цепью на запястье... Даже золотой!..

Греби, Рест, греби...

«...возьмёт запястье в жесткий плен...». Точнее не скажешь! Наручники!

Попутный ветер, попутный ветер... Лови!..

Хо!..

Хорош!..

Хорошенькое дело!..

Если ты прикован цепями, как тот Прометей, какой может быть попутный ветер? Да никакого! Ты, милый, в плену, в плену... «жесткий плен»! Заарканен, уякорён! И ведь известно давно - кто никуда не плывёт, то и ветра ему не бывает. Штиль, голый штиль, амба! Жди теперь, что прилетит злая птица, чтобы выклевать твою тепленькую сладенькую печёнку...

Счастье в том, что Тина не требует ничего взамен. Однажды я спросил её, почему бы ей не заполучить авторское право на свои произведения. Ведь само собой разумеется, что... Даже Пушкин...

Вот что она ответила:

«Вам, наверное, сложно понять...».

Тогда Тина говорила мне «Вы».

«... сложно понять, что есть люди, которые пишут потому, что пишут, а не потому, что есть потребность быть понятой, прочитанной, признанной и так далее. Вот, представьте себе - это тот самый случай. Потому что ЭТО не принадлежит мне. У меня нет единоличного права на то, что...».

И т. д.

Сложно понять?

Давайте-ка разбираться!

Эти ваши ямбы и хореи...

С картинами так не бывает. Начни хоть с наскальных рисунков... (О Жориной финтифлюшке я пока помолчу). И потом все эти Гойи с Эль-Греками, Босхи и Дюреры, Леонардо и Рафаэли...

Мона Лиза?

Наверное...

Караваджо?

Наверняка...

Гогены, Ван Гоги, Матиссы и Ренуары... Да хоть возьми нашего Никаса! Его лунная дорожка их женских поп...

Пока смотришь - кажется, что... Можно часами смотреть... Работать часами... Но потом вскоре - бац!..

Не, не тянет!..

Правда, вот Э. Мунк! Кстати, в Нью-Йоркском музее современного искусства открылась выставка одной картины... аж до марта или даже апреля...Так вот эта одна картина - «Крик»!.. «Один из главных символов ХХ века...», «...продана за 120 млн. долларов...», похищена из... найдена... куплена... выставлена...

С ума сдуреть!

...одного портрета...

И всё же - стихи...

Абсолютное недоумение! Как же так?..

С картинами ясно...

А что праксители, микеланджело, родены... Эти сизифы глины и мрамора...

Каменные бабы скифов, каменные истуканы острова Пасхи, стоунхеднжи, статуи Христа и Свободы, Эйфелева башня, Пизанская, Храм Гауди... И его «Ла педрера» в Барселоне... Ой, да мало ли ещё...

Чудеса света... Чичен-Ица, Маку Пикчу... И эти новые семь чудес: Колизей, Петра... Наконец пирамиды....

И наша Пирамида.

И Тинкина Пирамида Духа.

Вот все и срослось и склеилось...

На Тебе, оказывается, сошёлся-таки клином белый свет!

Тинкины клинки...

Вот: когда произносишь её стихи... Они-то, слова, звуки ... и выстраивают в ДНК ниточку совершенства... И потом - почки, печень. Сердце, мозг, мозг...

И заметьте, пожалуйста: никто, ни Гомер, ни Петрарка, ни Данте, ни... Ни Шекспир, ни Рембо, ни Гёте... Ни Байрон, ни Пушкин, ни Лермонтов...

- Что, и даже не Киплиг?

- Не!..

Никто...

- Что «никто»-то?! Не перегибай!.. Не перебарщивай свой борщ!

Мы просто дикари, дикари...

Беда в том, что я...

Я ем и ем этот пирог!

Я замечаю, как я старею, несмотря на достижения Джона и Яманаки!

Тинка...

Да-да, давайте-ка разбираться: вот так феномен!

«Мы забыли с ним оба о том, что стихи, как раны, и за них произносятся сотни чужих молитв...».

Тинкины клинки...

Что? Неубедительно?

- Не-а...

Раны, раны...

Как стигматы Христа!..

Боль без соли...

«Вы - соль земли».

- Рест, а скажи мне, пожалуйста, - говорит Лена, - возможно ли...

И вот это-то и непостижимо! Как можно.... Это как якобы каждая особь, каждая планария, даже такая как Валерочка Чергинец, или Авлов, или даже тот же Ушков, получив этот Тинин заряд космического электричества, вдруг вкрутил в себя лампочку, даже самую махонькую и на самую малую йоточку... замерцал... засветился... Как светлячок в ночи... Каждый-каждый... И вот, ах, это чудо! Весь этот хомосапиесный планктон вдруг зафосфоресцировал повсеместно по всей планете, как море в августе... Или в сентябре... А Тина...

Даже Переметчик!..

- Рест, ты слышишь меня?

А Тинка, глядя из иллюминатора своего Ковчега на иллюминацию всей планеты, вдруг воскликнула своё «Свершилось!..». Совершенство свершилось... И смогла повторить: «А всё-таки она вертится». Будто в этом повторении была нужда. Будто это повторение утверждало это её совершенство не только в пределах одной богом забытой планеты (Земля), но и всей её космической берлоги...

Тина - как Самая Большая Медведица нашего космического околотка. Точнее - как альфа Малой Медведицы - Киносуры. Той, что является звездой путешественников и искателей.

- Киносура? Рест, ты...

- И искателей, - повторяю я. - Я не знаю в мире лучшего искателя совершенства, чем Тина! Я уже уверен, что только она...

- Рест, нельзя же так категорично.

- Из иллюминатора, - говорю я.

Значит, она - иллюминат? Тинка-то!..

Тинка?!

Ага, Тинка!.. Тинка-то!..

- Приземляйся, Рест, - говорит Лена, - идём на посадку.

- Да-да, - говорю я, доедая последний кусочек пирога, - вкуснятина беспримерная...

И моя рука неудержимо тянется за следующим кусочком.

- О! - восклицаю я, - это последний?!

- Есть, есть, - радостно сообщает Лена, - есть ещё, ешь на здоровье! Тебе нравится?!

Мне нравится всё, что она делает, говорит...

- Во как!

Значит - иллюминат!

«Остановите Землю, я сойду!».

Нетрудно представить, в какое смятение повергла меня первая мысль о том, что Тина (теперь-то это уже факт свершившийся и непогрешимый!), что Тина... Это был крик!.. Мунк! Не меньше! Тинка, правда, терпеть Мунка не может, но это же был мой крик! Оррррр!.. Мой Мунк! После долгих размышлений я убедился в неоспоримости той, выблеснувшей вдруг сентенции, что мне оказана честь...

Каким бы это умопомрачением не казалось со стороны!

Честь!

Это - нелегко!

Но какое же это нравоучение? А как же! А как же: честь - как тяга к прекрасному!

Я мог бы теперь, не привлекая всеобщего, я бы сказал всепланетарного внимания, почивать на лаврах, убаюкивая себя честолюбивыми мыслями о причастности к...

Молодец, Рест, молодчина!..

Ха!..

Внимательно присматриваясь к себе...

Ах, какое это блаженство - тереться плечом об ось планеты, расшатывая устои ханжества и невежества!..

- А ты прожора! - восторгается Лена.

Про Жору - ни слова.

Бесспорно, Тина наделена редким талантом поэтическими средствами созидать свой волшебный мир. Её одухотворённость и остроумие, глубина знаний о путях совершенствования мирового порядка в сочетании с ритмическим чутьём позволяют причислять её к плеяде гениев, способных изменить устои мира. Без преувеличения! Остаётся только дивиться, с какой непостижимой лёгкостью только ей присущим наборов слов Тина строит свою Пирамиду совершенной жизни.

Гений?

Это ведь так по-человечески.

Даже Юля, даже Юля признала... Да, её «твоя Тинка - богиня!». Эта её оговорка (по Фрейду?) - «твоя Тинка» - дорогого стоит. Ей понравилось Тинино пророческое «Сегодня назван материк и срок... Сегодня назван город, день и час...». Сказать «понравилось» - это ничего не сказать. Мы тогда говорили о коммунизме. О Пирамиде, о совершенстве, о благоговении перед совершенством. И о том, что даже час конца предрешён. Час конца! Календарь Тинин. Что если и она из племени майя? И её род...

Надо дождаться этого часа...

Признаюсь: я просто оцепенел от этого Юлиного «твоя Тинка»!

Потрясение? Конечно! Никто, я уверен, - никто посвящённый не устоял бы! По этому поводу можно строить предположения, даже планы на будущее... Да! Планы на...

Если час конца вычислен до секунды...

Я пока не решаюсь причислить Тину к сонму богинь, об этом скажут потом, сейчас же...

Так давайте же в конце-то концов разберёмся: суть в чём?..

Легко сказать...

Но давайте...

Иншаллах!..

«...и за них произносятся сотни чужих молитв...».

Никаких чужих!

Других!..

Я ловлю себя на том, что перечитываю только Тину, только Тину... Ни Чехова («Дама с собачкой»), ни О. Шпенглера («Закат Европы»), ни А. Шопенгауэра («Мир как воля...»), ни даже Эф. Вэ. Ницше («Так говорил Заратустра») я не перечитываю...

Мало ли что говорил...

И ведь истинно так: «Мы попали в престранные времена, Где мечам пролагает дорогу слово».

Тинка, Ты - пророк?..

Перечитываю...

«Я напишу водой...».

Перечитываю:

«Дом у дороги, тихая речка...».

А газет не читаю. Даже Чехова не перечитываю...

Узда, таки узда...

И соль, соль, соль, соль...

- Ну ты и налепил, - говорит Лена, - соль... узда... Прилепи сюда ещё...

А мне нравится!

Тинка бы сказала: «Хорошая такая лепка... Как слепой скульптор...».

Я уверен!

«Хорошие поиски... Дальше...».

Слепой. Это правда. Слепец!..

Прозрею...

- ... и вот ещё... про Тибет... Тинка просто убила меня своей настойчивостью. Поражало и то, - рассказываю я, - каким выверенным и точным было Тинино произношение - её лхасский диалект, на котором она изъяснялась с местными жителями, проводниками, собственно говоря, это было искреннее наслаждение, неслыханный праздник, слушать её, когда она не только обсуждала с ними какие-то детали нашего паломничества, но и вступала в спор, отстаивая свои взгляды и убеждая их в правоте своих слов. Они только слушали, раскрыв рты и кивая головами. Это было восхитительно, хотя я ни слова не понимал.

Как я потом узнал, Тина давно мечтала попасть сюда, какое-то время даже жила в горах (кажется, в Альпах и на Памире), две недели в Непале и брала уроки не только китайского, но и тибетского...

- Знаешь, - сказала Тина, - им надо точно заяснять, чего ты хочешь.

Надо, так надо. Здесь я полностью полагался на Тину.

Я навязался сопровождать её в этой поездке по Тибету. Это отдельная повесть...

Часть пятнадцатая.

ГОРБАТАЯ РАДУГА.

Какая жесть! Опознан пазл.

Смысл оскальпирован и честен.

И вынос мозга в острой фазе

Так обнаженно Неуместен.

Живите. Скидок не просите!

Ведь в вашем зеркале распятом

Неидеальна Нефертити

И даже радуга горбата.

Тина.

Глава 1.

- Да ладно, - говорит Лена, - бог с ними-то, с твоими Шпенглерами, «Криками», Мунками и прррр, и пррр... Что Жора-то, что Жора?.. Висит?..

После того, как я пришёл к выводу, что нашёл в Тине, теперь в Тине терпеливого слушателя и заботливого участника моих душевных скитаний (ищешь же в течение всей жизни!), мне, признаюсь, стало удивительно ясно и легко представлять себе наше будущее. Это как свет той лампочки, которую Тина зажгла во мне, осветив дальнейшую дорогу. Она, как изящный виночерпий, досконально знающий цену слова, преподнесла к моим жаждущим устам драгоценный кубок своих спасительных стихов.

«...как дягиль зелены глаза, как хмель волосыньки, ты как привязанный ходи за мной по просекам...».

Я пригубил... И с тех пор... По сусекам и просекам... Как угорелый... С зелёными как у Иисуса глазами... Весь во хмелю её прерыжих волосынек... Её сахарных косточек... Да...

- А что с ним станется? Висит себе на здоровье...

Может показаться, что вся эта история с распятием, с костром и кубком, с зелёными Тиниными глазами и моими просеками - чистый розыгрыш, просто розыгрыш чистой воды. Может, и розыгрыш...

- Тебе с сахаром? - спрашивает Лена.

Какой же это розыгрыш?!

- Как всегда, - прошу я. - Я вот что хочу сказать...

Иногда я ловлю себя на мысли, что сравниваю Лену с Тиной. Или с Юлей, Аней, Натальей... Да с кем угодно! И не нахожу ничего общего: Лена - это только Лена!

С Тиной же...

Я потом даже укоряю себя, жую: зачем же их сравнивать? Тина - это Тина, а Лена...

Она, теперь в своём розовом халатике, поливает из чайника свои любимые рододендроны.

- Кипятком?! - испуганно восклицаю я.

- Вчерашним, - отвечает Лена. - Что же было потом?

- Мы обсудили с ним судьбу, - говорю я.

Лена отрывает взгляд от цветов, смотрит на меня с недоумением.

- Судьбу?

Я киваю: судьбу.

- Чью судьбу-то?

Я думал, она в курсе событий.

- С кем обсудили-то?

- С Иисусом.

Это просто какая-то будничная хмарь... Просто гнусно, считаю я, что даже сам Папа перешёптывается с этой омерзительной Чумой-Чучмой. Чумной он, он же и есть чумной, ваш Инквизитор!..

- А вчера вот ещё это письмо... - возмущаюсь я.

Лена тоже разочарована, будто эта история с распятым Жорой, с его необоримой жаждой сотворения совершенства в этом гниющем мире, с этим костром, да-да, именно с этим разгорающимся вовсю костром... Будто эта история мною придумана! Мол, де, говорит Лена, твоё разгулявшееся воображение, жутко представить! якобы... Нет, ты серьёзно?! И т. д. и т. п.

Лена не верит в костёр! Не верит... Розыгрыш?..

- Представляешь, - говорю я, - вчера поздно ночью...

- Я заметила, - говорит Лена, - у тебя бессонница. Даже когда выпьешь...

Я придам ей веры в костёр!

Ещё лежит густой туман в косматых зарослях,

А я варю в дурман-траве рогоза завязи...

- Я заметила, - говорит Лена, - что ни Юля, ни Аня, ни Наталья... Жора же...

- Да-да, - киваю я, - я слушаю.

Я слышу: «...и окунаю белый плат в густое варево, Чтоб обтереть своё лицо ещё до зарева...».

- ...видимо, ему не хватает воздуху, - говорю я.

- Кому? Иисусу?

- Жоре, - говорю я, - Жоре... глаза на выкате, просто жалко смотреть, рыбий напрочь распоротый рот... Задыхается бедняга... Отчего вдруг?! Я думаю от того, что... А как же! Когда грудь стиснута-сжата, просто спёрта этим самым распятием... тут уж не надышишься вволю, не вздохнёшь, так сказать, полной грудью... как бывает на вершине покорённой тобой горы... тут уж, батенька, терпи, брат... Хотел покорить свое совершенство, взлез на свою Пирамиду - виси и не дёргайся...

Вождь!..

Водрузил свой крест на вершине, вот и висни теперь...

Тоже мне - вождь выискался...

«Рогоза завязи...».

- ...видимо, - продолжаю я, - и этот злой дым помогает ему задохнуться. Так что скоро наступит полный кырдык.

- Дым?

- Ну да! Костёрик-то разгорается! А тут ещё это письмо...

- Какое письмо? - спрашивает Лена.

- Ты не поверишь, - говорю я, - всё это напомнило мне гитлеровскую Германию.

Лена не понимает.

- Но ты уверен, - спрашивает она, - что твой Папа...

- Вовсе нет!

Как можно быть уверенным в том, о чём даже не догадываешься? Мое предположение, что этот сговор Папы, Иисуса, Иуды, Валерочки Ергинца и Переметчика, и даже самого Жоры (что теперь вполне вероятно!), что этот сговор... да, и самого Жоры, вполне вероятно, способен разрешить, я бы даже сказал, - разрубить этот узел, этот чёртов гордиев узел невзаимопонимания или взаимонепонимания... Это моё предположение основано лишь на моём глубоком понимании этой неспособности понимать...

И если там, в этом сговоре, замешаны и Лёсик, и Вит, и даже Светка с Ийкой - пиши пропало. Тину я туда не сую, не сую... Хорошо хоть Натальи там нет! Юля с Аней? Они-то наверняка будут против!

Против чего?

Эх, если бы мне удалось сформулировать эту формулу...

Потом речь заходит об Александре Македонском, не том, что покорил мир в своё время, а сейчас этот мир сбился с ног в поисках его могилы, а о его клоне - Шурике, работавшим у нас дворником в нашем Колизее. Вот уж человек был на своём месте! Да-да - что называется «гений места». Как, впрочем, мы и предполагали.

- Жаль, что мы его потеряли, - говорит Лена.

Я с ней согласен: мы потеряли целый мир, целый мир!..

- В этой истории, - говорю я, - подлинно только то, что я видел собственными глазами.

- А Тина? - спрашивает Лена.

- Так вот Папа, - говорю я, - и подлил маслица...

- Смешной ты человек, - говорит Лена, сидя теперь у зеркала.

- Да уж...

- И ты думаешь, что они успокоятся, сожгя в порошок вашего Жору?

- Сожгя?

- Ага... Сожгя. Сжев!

Лена, улыбаясь, хитро косит на меня глаза.

- Я полагаю.

Ленины филиппины-филиппики...

- Причём тут твоя Германия? - спрашивает Лена.

- Так дым, дым!.. Дым коромыслом, - говорю я, - аж до самого неба!..

- Дым?

- До неба!

Я вижу, как Лена, оставив мучать зеркало, поворачивается ко мне на своем кресле-вертушке, вопросительно смотрит, мол, что за дым? Почему до самого неба?

- Книги, - говорю я, - книги жгут...

- Книги?

- Абсолютный фашизм! - говорю я. - Полный!..

- Книги?..

Я утвердительно киваю: книги-книги...

- Невероятно!

- Полный, - повторяю я, - ну просто выше некуда. 451 градус, говорю я, по Фарингейту.

- Рэд Брэдбери?

- Рей, - уточняю я, - филантроп и немилитарист! Абсолютный библиофил!

А вообще-то, думаю я, всё то, что с нами случилось, объясняется чистой случайностью: какой-то Жориной финтифлюшкой - куском керамики, на котором какой-то клинописью было начертано... Ну, просто заумь какая-то! Нам даже пришлось прибегнуть к помощи клона самого Жана Франсуа Шампильона...

- Это тот, что разгадал тайну Розетского камня? - уточняет Лена.

- Оказалось, что и чёрный базальт, и Жорина финтифлюшка с этими иероглифами и человечками, птичками и змейками, корзиночками и тростинками...

- Но и Наполеон хорош! - восхищается Лена. - Другой бы... да тот же Мубарак или Путин... или какой-то там шейх загрёб бы эту плиту, приспособив её для камина в бассейне... Или в клозете...

- Хорош! - соглашаюсь я.

Так вот эта самая финтифлюшка с тайными письменами... Кстати, вот и Тинины письмена, я просто убеждён в этом, ждут своего Шампильона. Там столько человечков и птичек, змеек и зверюшек...когтей и клыков, и пёрышек...

- И какая ж такая случайность? - спрашивает Лена.

Жадность, с которой я время от времени припадаю к Тинкиному кубку, всегда и в самой полной мере утоляется вот, например, таким зельем:

Надену ожерелье из медвежьих когтей и волчьих клыков...

подпояшу лохмотья веревкой, увешанной мешочками со снадобьями...

поставлю в острый синий луч лунного света заветный черный котелок...

перемешаю лунные блики с отваром можжевельника,

добавлю щепоть пепла перьев черного петуха,

парочку скорпионов, зуб дракона и жало змеи...

выпарю всё это в лунном свете до самого восхода,

а с первым лучом солнца добавлю кусочек твоего сердца,

улыбку нашего нерожденного ребенка,

осколки ВЧЕРА и первый солнечный луч...

С первым криком совы вылью драгоценное снадобье

в жернов Времени...

«Рогоза завязи...».

Я дожидаюсь блеклого света луны и бегу к лесу, чтобы первым услышать первые крики совы, чтобы это драгоценное снадобье Тинка не успела вылить в крохоборское прожорливое жерло, где жернов Времени свирепым Молохом перемелет и, давясь, сожрёт То, Что и есть Эликсир Бессмертия.

Совы, сыча или выпи... Да хоть самого осла... Крики... Да того же в клочья разодранного Мунка!

- И что там, - спрашивает Лена, - на той финтифлюшке написано? Прочитали?

Тинино письмо...

- Ты не поверишь, - говорю я, - мазня! Хуже самого Уорхола и даже хуже Малевича!

В пятницу, как и планировали, нам с Леной удаётся вырваться на недельку в Египет, на каких-то несколько дней, с радостью детей, никогда не видевших верблюда! Словно мы никогда не были у той самой правой лапы Сфинкса! И тут же - домой... домой... Дела-дела... Пососали Лапу и хва... Дело, правда, не в Лапе - Сфинксом и побегом в Египет я защищаюсь от... Именно!.. Тинка пронизала меня насквозь, пропитала, прополосовала... Заррраза!..

То в Египет, то в Тибет, то на остров Пасхи... Или к Гогену в гости... Эти места силы подпитывают меня в борьбе с Тиной, в битве за...

То на Кайлас!

В борьбе? В битве?!

Ага...

Я должен признаться: эта битва не на жизнь... Южный полюс с его подземным городом в Антарктиде - это, скажу я вам, не детские игры.

Бывает, что Тина время от времени черканёт мне парочку фраз. Вот вчера, скажем, ночью... Я уже раззевался вовсю, убаюканный малиновой, вдруг: «...варись, трава, гори огонь, пойдите тени прочь...».

Тинкины тени...

Я легко мог найти какой-нибудь предлог и позвонить Юле, так, мол, и так, и, между прочим, пригласить её на ужин, и под каким-либо предлогом, уговорив Лену остаться дома, мол, пустяшное дело, смотаться в Москву на часок-другой, на ночь...

Я не ищу предлога. И Аня не ищет.

«... варись, трава...».

И так далее! Дальше - больше... Я даже вымолвить себе этого не могу!

Сон как рукой сняло!

- Что же дальше-то? - спрашивает Лена.

Эти побеги от самого себя - зряшное дело.

- Книги, - потом уточняю я, - это уже были ягодки... Как только костерец под Жорой запылал полным ходом, продолжаю я, стали приносить кто что мог и хотел... Рухлядь всякую... Газеты, журналы... Потом старые стулья, какие-то тумбочки, целые шкафы... Кто-то бросил в огонь даже старый кассетный магнитофон... Потом полетели телевизоры и пишущие машинки... ну... я рассказывал... автомобильные шины и даже целые легковые авто... «рено», «пежо»... почему-то сперва французские, затем немецкие (полный гитлеризм!) и японские, итальянские и американские... Слышались взрывы - бензобаки... Затем...

- Рест, какие взрывы?

- Н-да... Да-да... «...пойдите тени прочь...», - говорю я. - Но книг были горы... Горы груд!..

- Какие тени? - спрашивает Лена.

Тинины!

- Костёр уже пылал, - говорю я, - теней было столько, что... Они просто затмили... Я гнал их прочь и прочь... Выперлись тут... Лампочка едва мерцала... Каждая тень, - поучаю я, - должна знать своё место!

- Какая лампочка? - возмущается Лена.

- Тинкина!..

- Тинкина?!

- Я сидел и листал... Перечитывал Чехова... Даже помню том из собрания сочинений - седьмой! «Дама с собачкой» и «Чёрный монах», и «Про любовь»... Особенно «Про любовь»... Ну ты помнишь, там...

Лена улыбается.

- Дочитал хоть?

Мне не надо дочитывать. Я перечитал. Про любовь... Про сына и про дочь... У Чехова, правда, о детях ни слова... Это у Тинки, я это точно знаю - у Тины... У неё там ещё вот что: «...чтоб чужака мой наговор не тронул ни за что, чтоб развела нас только смерть...».

Холодина такая, что нет никакого желания выходить на улицу.

- Рест, - говорит Лена, - ты собак покормишь?

И куда её несёт в такой холод, в такую ночь?

- Не забудь свою сумку, - говорю я.

Тинино письмо... Жорина финтифлюшка... человечки, птички, рыбки...

- Я остаюсь, - внезапно объявляет она, - ты же видишь, что я не успела.

- Я сам покормлю, - говорю я.

Я обязательно ей напишу... И про чужака, и про детей наших, и про неразводы, и про жизнь нашу... Зачем нам смерть? Ти, мы же с тобой бессмертны! Во всяком случае - Ты! А я уж прилеплюсь у Твоего мизинца. Ты же накапаешь мне своего эликсира бессмертия? Дашь отпить из сей чаши своей? Ты ж не жадина какая-то там... Не скупец!..

Даю слово!

(Никаких клятв!).

- Ре-э-э-э-й, Рестичек, ау!.. Твои двадцать капель.

Я выпиваю залпом эту вонючку, капли снотворного - бррррр... Сон как рукой сняло...

- На, запей...

Я запиваю.

Я не уверен, что этот самый Шампильон смог бы проникнуть в тайну Тининой клинописи.

Тинкин хай-тек!

Насчёт «прилеплюсь у Твоего мизинца»! «И не вообрази, что мне твои в ногах валяния нужны». Видимо, мои вногахваляния вызывают у неё чувство... брезгливости, что ли... Я даже вижу, как она пинает меня, валяющегося, под зад своей смелой бронзовой ножкой... Ногой-ногой... Своим сапожищем! Как пса поганого - ннн-ааааа!..

Я даже слышу хрустальный звон её колокольчиков: тиннн-тинннн... тиннн...

Чтоб я никогда не вилял перед ней хвостиком.

Ннн-ааа...

- Да, книги горели как порох, особенно книги... Со всеми их трагедиями и философиями... Не щадя никого...

Чистка, чистилище...

Или, скажем, Бетховен...

Отереть и осенить...

Может ли его музыка совершить переворот в сознании вот этих самых семи с половиной миллиардов утлых уродцев, тысячелетиями истязающих лик планеты, если уши их забиты глиной исключительно величественной глухоты?

- Но вот что поразительно! - говорю я, - когда книги горели - огонь не обжигал! Знаешь... Каждый старался, так сказать, запастись этим огнём... Это как благодатный огонь из Кувуклии! Все сбежались со свечечками и запасались-запасались этим огнём... Как водой в засуху! Прошёл слух, что он благодатный, вот все и бросились запасаться... Как зерном в неурожай! Выхватывали горевшие книги из костра и погружали в эту благодать свои лица, да-да, «...в густое варево, чтоб обтереть своё лицо ещё до зарева...».

Отереть и осенить... Тина и тут... прям... Чтобы зарево не застало врасплох.

- ...ага, целые лица свои, - уверяю я, - в этот книжный огонь... Огнь! Чехова, Бунина, Набокова... Хотя, правда, от «Лолиты» толку было мало - ожоги... жглась огнём... Приходилось даже смазывать кожу мёдом на молоке... От десяти коров. А вот «Иллиада» с «Одиссеей» хорошо грели, мягко, шелковисто, тепло, посверкивая... И «Дон Кихот» ничего, и Рабле с Монтенем и Паскалем... В общем там тоже был сыр-бор - кто грел больше, кто меньше... Кто ярко, а кто просто тлел... Тускло... Какой-то Джойс просто дымил... Будто на распутье в распутицу...

«Паутинно выверенная путаница дней».

Точно-точно - точь-в-точь как если бы все мы вдруг оказались в путаной паутине, и дни наши, и тени... Жора, Лёсик, Иуда, Папа... Иисус... Их паутинные тени... Тинины... Но, знаешь, сколько я не выискивал, сколько не гонялся, тайно прячась в тени домов, сколько ни старался, так сказать, поймать на горячем Тинину тень, мне так и не удалось... Я подумал: она бестенна! Я же это не придумал, я в это уверовал: у Тинки нет тени! Ни тени, ни теней... И тут не может быть и тени сомнений!

(Я - её тень!.. Мечта! Эх, если бы... Я бы тогда... Эх... дааа...).

- Может поспишь? - спрашивает Лена.

- Я же только проснулся!

Тинины скалозубые распутницы всех перепутали, запутав и нас в эти пута путников на распутье...

В распутицу...

- Растаскивали, - говорю я, - этот огонь по квартирам, по городам и странам... Как олимпийский, ну... знаешь... И вскоре весь наш шарик земной замерцал-засветился... Ну, помнишь - как от Тинкиных стихов... Когда каждый вкрутил в себя лампочку...

- И что Тина?

- Да не укладывай ты меня, - прошу я.

Или, скажем, Эйнштейн! Е = mc2. Ах ты, Боже мой, делов-то!

Стасик, мой бывший парикмахер (сейчас я стригу себя сам) понятия не имеет об этой еравноэмцэквадрат! И что? И ничего - лучший парикмахер Москвы! Гений места! Не какой-то там сопливчик Зверин или Зверев... Сержик что ли... Ну тот, что...

Наука!..

Эйнштейн, естественно, шатанул ось, у каждого земля дрогнула под ногами, но от этого не каждый стал счастливым. То-то и оно...

Наука!..

Не вышвыривать же её на помойку! Есть же какой-то от неё и толк. И счас эти все разносоловые хай-теки...

Поживём - увидим...

Потом мы ещё говорили о революциях...

- Потом пошли картины... Все эти Эль-Греки и Ван Гоги, Гогены и Сёры, и... И Гойи с Рафаэлями, Караваджи с Матиссами и Модильяниями... Полный фарш! Ну, сама знаешь - Мунки-пунки, и твой ненавистный «Крик» с «Великим Мастурбатором», и даже Энгр с Дюрером... Ой и...

- И что Тина?

Зарядила ты свою Тину!

- Так вот я и хочу тебе что сказать! - говорю я.

- Скажи...

И вот ещё музыка!!!

- Ну, это письмо, помнишь?..

Лена уже в плаще, стоит ждёт.

- Ну ты и копуха, - говорит она, - долго я буду ждать тебя? Кто из нас женщина?

Я признаю:

- Ты! Только ты!..

Пусть письмо ждёт своего часа.

- Идём, - говорю я, влезая в свитер, - я готов.

- Ботинки-то хоть надень, - говорит Лена, - снег уже... Завтра ноябрь.

- Снег?! Не, правда! - радуюсь я, - первый снег!..

Вот бы Тина обрадовалась! У неё там жара, видимо, адская... И ещё этот смертоносный тайфун! «Sandy»! Скорость ветра - 190 метров в секунду! Это ж куда за час можно долететь? На другой край земли! Ну и ураганище!..

Вот бы заявиться Тинке в объятия! Вдруг! На тебе! Принимай! Мокрый весь, весь в дожде и ветре, истерзанный, исстёганный... На меня, на!..

- Рест...

- Да-да, шнурую-шнурую...

Шурую весь из себя, голый... До ниточки... И тут вдруг навстречу мне:

«Раздену город. До листа. Себя - до нитки...».

Город-то зачем? Его и без тебя разденет октябрь... Себя, себя! До нитки...

- Ты шнуруешь уже целый час!

Шурую-шурую...

«Пошлю тебе из октября «Люблю» - открыткой».

Ха! Нетушки, милая моя, Тишенька, открыткой тут не обойдешься, не отделаешься... Не отмахнёшься... Я вот что должен тебе сказать, заявить, если хочешь... Если хочешь вот что проорать:

...слушай... если отмалчиваться и не встречаться, и остаться тут -

в одиночестве -

завтра перестанет хлестать наотмашь ранними утрами,

в которые пора вставать...

И время - кончится...

А?!

Не так ли?!

Время кончится!!!

Глас вопиющего!

Так что не делай из себя, пожалуйста, пустыню!..

Ору я...

Скажи ещё, что я несравненный плагиаторщик.

Вор!

Воррррр!..

Ор мой...

Украду, выкраду, вымучаю, вымолю, выстегаю, выволочку устрою, устрою...

Пока время не кончилось...

- Я бы не послала тебя даже за смертью, - говорит Лена.

- А ты пошли, - говорю я, - пошли меня...

Куда-подальше...

- Пошли уже... копуха моя дорогая... Зашнуровался весь... Цепи ещё нацепи...

Твоя правда - попался...

В цепях весь...

Сегодня назван город, день и час. И может нас уже не стать к рассвету.

Я ей напишу, обязательно напишу, отвечу на это письмо...

- ...и тогда, - говорю я, - мы и приняли решение... Это, правда, стоило огромных усилий. Ты помнишь, я рассказывал, как я ездил в Багдад, там ещё шла война, это был жуткий ужас, помнишь, мне удалось побывать на развалинах Вавилонской башни, затем Сады Семирамиды, я же рассказывал... нам удалось собрать тогда уникальные артефакты, свидетельствующие... Мы слямзили биополе каждой песчинки, каждого камешка и росинки... Выкрали весь сакрал! Аж до шумеров и ассирийцев... Я ж рассказывал, помнишь? Мы тогда чуть жизнями не поплатились, когда эта кучка бедуинов... Ну, помнишь, я говорил, что они заставили нас... Меня с трудом откачали...

- Помню. Ты ещё не рассказал, как вы с Тиной покоряли Кайлас. Обещал.

- Успеется.

Лена улыбается.

- И потом мы сумели выстроить всю цепочку, ну, ты знаешь: Гильгамеш, Навуходоносор, Семирамида, потом этот... как там его... и затем Хатшепсут... Рамзесы, Птолемеи... Эхнатон, Тутанхамон, у нас теперь весь список... мы добежали аж до Клеопатры... Я же рассказывал!.. Помнишь? Аж до самой... Ага! Аж до Тинки! До Самой...

- Давно хотела у тебя спросить, - говорит Лена, - зачем вы всё-таки её клонировали?

- Кеннеди-то? Хо! Эту... Жаклин, что ли?..

- Зонт возьми, - говорит Лена.

- Жаклин что ли? Кеннеди?

Я ёрничаю, понимая, что Лена понимает, о ком я спрашиваю. Меня просто накрывает волна жара: мне стыдно, но я до сих пор не вполне знаю, зачем мы клонировали Тину. Знаю, конечно. Конечно, знаю: чтобы не ослепнуть!

- А ты не видела мои очки?..

Будто очки могут дать на это ответ.

- На нос глянь...

Легко сказать...

Летать!))

«Такая пытка - попытки летать...».

Голос гёзов...

- Тинку, что ли? - спрашиваю я. - Ясно зачем!

Кто вы, гёзы?..

Грёзы мои...

Да я в самых мельчайших и до боли дотошных подробностях могу рассказать...

- Рест, - говорит Лена, я жду. Мы идём?..

Вот они грозные гёзы грёз: зачем?

Только когда из кучки Жориного пепла удалось слепить алмазинку... ну так... углеродную слёзинку, не дотягивающую до карата, мне удалось самому себе ответить на этот...

Хм, зачем?..

Дурацкий вопрос!..

Всегда и во всём надо отыскивать наиболее значимое... Значительное... Знаковое...

Во всём...

Я до сих пор ищу ЭТО в Тине...

Во заноза-то!..

Ясно, как день зачем: чтобы не ослепнуть. Не превратиться в воск. Трудность и в том, что духа в Тине аж 99,9%! Остальное - Тело!.. Вот с этой десятой долей процента приходится жить. Это трудно? Это просто невероятно трудно! Безнадежно! Невыносимо! Вот и тянешься всем своим существом к её Духу, чтобы прорастать в это божественное тело. Попробуй тут жить! Мука, мука! Ад! Это как росток сквозь асфальт...Вот и сейчас, вылупив свои зелёные - вглядываюсь, выискиваю...

Пытаюсь в пытке...

Ишь, следопыт-то... Пытливый!..

Ясно зачем?..

Ишь...

Глава 2.

- ... да, так вот, - говорю я, - мне казалось, я знаю эту породу людей, которые сомневаются в каждом своём шаге. Такие никогда не вызывали во мне...

- А у тебя есть его текст на айфоне? - спрашивает Лена.

- И на айфоне, и так... Ты читай-читай...

- Да мне, по правде сказать, не совсем удобно. Всё-таки чужие страсти...

- Ничего страшного, - уверяю я, - вообще это не только мне адресовано - миру. Ну, хочешь я сам прочту. Для меня важно, что ты об этом думаешь.

- Ты меня просто спас, - говорит Лена, - знаешь... чужие письма...

- Это - не чужой, это... Ладно, слушай...

Я читаю:

«Есть люди, которые приходят в твою жизнь, чтобы подарить тебе целую жизнь и увести тебя в совсем другой мир. Открывают двери, а за ними лето и море...».

Я отрываю глаза от текста, чтобы убедиться, что Лена слушает. Слушает. Я продолжаю. «... есть такие, у которых нет своего мира и поэтому они просто хотят стать частью твоего... ну, хоть вот тут в уголочке...».

Лена кивает и пожимает плечами, мол, есть и такие, и глазами указывает на угол комнаты, где мы читаем - «... тут в уголочке...».

«...а у меня уже есть человек, который подарил мне свой мир такой, какой у него был, он бы подарил лучше, но у него просто не было другого и, наверное, нам в этом мире не нужны никакие параллельные Вселенные и другие миры...».

Я снова смотрю на Лену, она снова кивает - наверное...

«... ну если только в гости...» - читаю я.

«... коронована гордостью, или гордыней: живешь... взрослеешь не по четкой родительской схеме, а как жизнь учит - вне ложной морали любого толка... и в постели вопреки команде «руки поверх одеяла!» я сворачивалась клубочком-ладошки между коленок и никогда не понимала этого нацистски внезапного сдергивания с меня одеяла нашей воспитательницей... взгляд направо-побег...налево-к стенке...».

- Извини, - говорит Лена, - там, кажется, нам звонят. Где наши телефоны?

Она встаёт и уходит. А я не знаю, зачем я читаю ей об этих «руках поверх одеяла, о побегах... Читаю дальше.

«... учишься смотреть волчьи и ощущать себя волчьим выкормышем, случайно подброшенным в человеческую семью... Живешь и подспудно знаешь, что гнев твой страшен, что оскал-прекрасен, что перекатываются под такой человеческой кожей и там над губой и в горле волчьи вольные, скрытые до поры рыки... что под косынкой на девчоночьей шейке-следы вчерашних неумелых поцелуев... и это - просто ходьба в нехоженое и очень далеко от любой из страстей... Наверное, мама моя, когда опомнилась хотела бы пришить меня к юбке...никуда не отпустить...но я приходила, пропахшая лесом и костром и в мои глаза-свечки было больно смотреть... возможно в память об этом никогда не пыталась ни на полсна, ни на полшага, ни на полшва пришить к себе мою рыжую девчонку...».

- Позвони Юле, - входя, говорит Лена, - она снова собирается в Ауровиль.

- Зачем? - спрашиваю я.

- В Ауровиль? - спрашивает Лена. - Ну ты же знаешь, что она теперь... На!

Она вручает мне мобилку.

- Зачем звонить? - спрашиваю я.

- Сами разбирайтесь, - говорит Лена. - Ну и что ты ещё тут без меня вычитал?..

Я не знаю, что ответить, говорю:

- Да так... Что-то волчье и юбочное... в полшага, в полсна...

Надо всё-таки позвонить, решаю я, надо сказать ей несколько слов на прощание...

- Волчье? Лубочное? - переспрашивает Лена.

- Я счас, - говорю я, - подожди минутку.

- Телефон возьми...

Она даёт мне мой телефон.

- Зачем? - спрашиваю я.

- Иди-иди, я подожду... Что тут надо читать, - спрашивает она, взяв айфон, - это?

- Без меня - ничего, - говорю я, вставая.

- Что так?

- Так!

Я выхожу на улицу... Стынь жуткая... Половина второго ночи... Спит уже, думаю я о Юле, спит наверняка... Но ведь только что вот звонила. Среди ночи. На неё это не похоже - режим! Что-то грохнуло? Что случилось?

Холод просто собачий! Вся кожа взялась пупырышками... От холода ль?

Что там у неё, у нашей Юли стряслось?

Позвонить?

Я наощупь выискиваю мобилку в карманах, шарю рукой то в одном, то в другом... Ах, вот ты где - в левой руке!

Позвонить?

«... в горле волчьи вольные, скрытые до поры рыки...».

Что этим «до поры» Тина хотела сказать?

Наверняка спит уже, думаю я о Юле, не может же она сидеть и ждать моего звонка! Половина второго ночи, даже больше! Вот уже 01:33. Перевалило за половину. Не может же она...

«... ни на полшва пришить к себе...».

Значит, пришила!

Это страшнее, чем все ваши коллайдеры и HARP,ы вместе взятые!

- На, накинь куртку хоть, - приоткрыв входную дверь, Лена бросает мне мой пуховик, - отхаживай потом...

Нет, не зло, а заботливо...

- Да спит она, как сурок! - говорю я.

- Ты звонил?

- Ну вот, - говорю я, показывая ей телефон, - только что...

Лена уходит, закрывая за собой дверь.

- Звони, звони, - только и удаётся расслышать.

Юле я не звоню - спросонья она не поймёт, что я от неё хочу. А что я хочу?

Сегодня уже седьмое ноября. Надо не забыть поздравить Барака с победой на выборах... Вот только дождаться Чикагского утра. Тинка наверняка поздравит его одной из первых. Интересно, что она ему скажет, это: «Слишком? Слышишь? Крыши выше, Неба выше. Мы же стрижи! Скажи им. Скажи!»? У них свой язык. Птичий? Крыши... Стрижи... У меня нет никаких сомнений, что и Ромни...

Да и вот ещё - Тинино «у нас мало времени». Хорошо, что она прислала это странное письмо...

Её кроссворды... Ребусы... Иероглифы...

Клинопись финтифлюшная...

Что, собственно, я хотел сказать Юле?

В куртке-то гораздо теплее.

Я уже знаю точно, что не позвоню.

- Позвонил? - спрашивает Лена, когда я возвращаюсь. - Я тут без тебя...

- Давай спать, - предлагаю я.

- Я как раз, - говорит Лена, - вот что читаю. Читает: «...и вот странно - не спится ночами... и мое одиночество ночное - просто неумение спать рядом с человеком...и некому меня убаюкать...».

Я вдруг думаю, что и сам, собственно, не менее одинок. Тем более, что... Но при этом легко предоставляю Лене право себя убаюкивать. Да нет, нет, грех жаловаться! Ленка... Если бы не Лена... Хо! Одинок... Да ты просто обвис, облеплен вниманием, обласкан с головы до ног! Нашёл одинокого!

И уже засыпая, я вдруг думаю... Нет-нет, я не думаю, я вижу: он приходит, садится на край постели - hola (привет, - исп.). Ну, привет, говорю я, раз уж пришёл.

- Ты с кем разговариваешь? - спрашивает Лена.

Я и не думаю разговаривать, я просто ответил на его приветствие.

- Чьё приветствие?

- Гуинплена.

- Глаза открой! - требует Лена.

Да пожалуйста! Я вижу: он сидит на краю постели...

- Гуинплен, - говорю я Лене, - это наш первый клон, помнишь? Я рассказывал... Когда мы заварили всю эту кашу... Азу помнишь?

- Конечно! Азу? Конечно!.. Что Аза? Где она?.. Столько лет прошло... И что твой Гуинплен? А как, кстати, Ленин, Сталин, Наполеон, Тутанхамоны... Ну, вся эта ваша свора? Думаешь они...

Я не знаю, на какой из Лениных вопросов мне отвечать.

- Аааааааааааааааааа... - ору я.

- Э-гей... Рестик... Глаза-то открой...

Я открываю...

- Я орал? - спрашиваю я.

- Как всегда, - говорит Лена, - что-то приснилось?

Что-то!..

- Хорошо-хорошо, милый, - говорит Лена, - спи, спи... я тут, с тобой... Ты спи, я почитаю... Забавно! Эта ваша Тина...

Спи... Как же, как же! Уснёшь тут...

- Я просто полежу, - говорю я, закрывая глаза и натягивая на голову одеяло, - ты читай вслух, я тоже послушаю.

Лена читает:

Пусть-будет-грусть, пусть-давит-грудь, пусть-пуст-слов-хруст...

Пусть-вкус-не-тот, пусть-гнут-противосолонь,

Но груб-стон-ста-труб, ещё чуть-чуть и ты-труп...

Наг-стеб-ель, зимы злы и свет-бос...

Снять снасть, столб-гол, забудь...

Здесь пауза, затем:

...не-пре-ко-словь...

От такого грохота слов, от такой канонады я окончательно просыпаюсь...

- Стоп, - прошу я, - не бомби...

- А мне нравится, - говорит Лена и продолжает:

...хорошо... бродить словоблудием бредить...

бередить... бороздить атлас кож безжалостным лезвием языка

из-у-чай - (я?)... задыхаясь желанием простого - SO-участия...

SO-причастности к Чуду Тебя...

- «...к Чуду Тебя...»! - какая прелесть, - восклицает Лена. - Ты не находишь?..

Я нахожу её восхитительной!

- Лен, - говорю я, - ты... знаешь... ты просто... Иди сюда...

Я тяну к ней руки - иди же! Брось эти бомбы куда-подальше...

- Да спи ты уже, - говорит Лена, - продолжая листать айфон.

Дался он ей!

Нет уж вот нет! Не надо было будить...

- Ле-эн...

- Вот послушай ещё, - говорит Лена и читает дальше:

...я тебя из сердца высосу, аки яд змеиный...

я тебя недовыношу-недовынянчу, мой любимый...

я с тобой, мой лелеемый Лель, мой линялый июль

дефлорация тонких рифм, декораций тюль...

мед зеленый в глазах или яд - разберемся потом.

взяли из колыбели дитя - уложили фантом.

куклой Вуду, вот - лежит, ножки тонкие,

мне считает деньки...

кукушонк-Ami ...

- Аки яд, - говорит Лена, - Ami... Ты знаешь, что значит это «Ami»?..

- Кукушонок, - говорю я, - вот что. А что? Ты идёшь?..

- Да так...

Я укладываю себя на бок и, не высовывая головы из-под одеяла, снова засыпаю. Когда я просыпаюсь, Лена, заметив меня проснувшегося, торжественно заявляет:

- Дочитала! А знаешь...

Будто бы она взяла Бастилию! Аромат кофе сводит с ума!..

- Понимаешь... - говорит она.

Мне интересно, что она скажет. Ведь я уже сто тысяч раз перечитал это письмо, эти Тинины скрижали - послание богов! - мне интересно знать, что там вычитала Лена. Надо же - всю ночь не спать!

Но Лена ничего не говорит, сидит задумчиво, затем:

- Кофе будешь?

- Хорошо бы...

- Держи, - говорит она, - подавая мне дымящуюся чашечку, - я всю ночь дудлю...

Она так и говорит - «дудлю»! Время от времени она позволяет себе словца, не существующие ни в одном словаре мира, зато, как считает Лена, ярко подчёркивающие момент истины той или иной ситуации - «дудлю!», и всё тут!.. Значит - пью в избытке, аж чересчур!

- Ух! - восклицаю я, - а-ага... сенк, милая...

И, пригубив, делаю первый глоток: нет в мире ничего восхитительнее!))

- С коричкой, - говорю я, и благодарю Лену ещё раз.

- Я дочитала, - говорит Лена, - вот послушай.

Она даже не листает айфон:

Я, возможно, зачата в похмелье

В пьяном раже. В горячем бреду

А иначе я вряд ли б сумела

Выжить в трижды треклятом аду.

Я, возможно, несчастлива...

- Понимаешь, - говорит Лена, - чтобы выжить в этом мире, надо и в самом деле жить начинать с запоя. Твоя Тина, видимо...

- Или с похмелья...

- Ты, пожалуйста, не перебивай меня, ладно? Послушай... Здесь хочется до конца...

И сощурив свои неожиданно потускневшие, Лена, словно сквозь вдруг нахлынувшее на неё неизбывное горе, цитирует:

Я, возможно, несчастлива. Всуе,

в мире троллей, принцесс и погонь,

я пытаюсь собою умаслить

в подреберье горящий огонь.

Я наверное нищая вечно.

Я полцарства себе отхвачу.

Там, где всем отведенное место.

Где правителю и палачу

Одинаковы почести. Теста

Хватит ровно на сорок хлебов

И отслужит последнюю мессу

Поп-расстрига для отчих гробов...

Оттого ли скупыми стихами

по дырявым карманам звеня

их теряю налево-направо,

и все больше «их есть у меня».

Оттого ли времен не считая,

Не считаясь... изменам взамен,

с головою опять я бросаюсь

в леденящий поток перемен.

И меня - Эх! заносит в такие

позабытые богом края,

где какие-то странные силы

по старинным лекалам кроят

человечью материю...

Лена умолкает, вдруг таращит глаза и быстро-быстро мигает ресницами, затем указательными пальцами смахивает вдруг вызревшие на щеках бусинки слёз...

- Извини, - говорит она, - прости, пожалуйста, не могу...

Видимо, судорога сдавила ей горло.

Я в замешательстве. Я не знаю, что предпринять и инстинктивно делаю очередной глоток. И смотрю на Лену взглядом провинившегося ученика.

Взяв себя в руки, помолчав и прокашлявшись, она продолжает:

...Скальпель испокон над любым занесен.

И не нужно на серое капать,

и с бездушными петь в унисон.

О душе. А потом для прикола

Сделать шаг - чтоб обрушиться вниз.

...

Непокойною яркой заплатой

Клок рубахи украсил карниз...

...из-мо-ча-ле-на...

Без единой запинки... Ровно... Чтец от бога! Не прикасаясь к айфону, даже не глядя на него, устремив взор в угол комнаты. По памяти!.. Я всегда завидовал её способности запоминать текст страницами и воспроизводить его с безукоризненной точностью до каждой запятой, до точки. Мы как-то даже поспорили...

Затем следует пауза тишины. Эта пауза, я понимаю, нужна Лене, чтобы совладать с нахлынушей волной восторга. Она вот-вот вспыхнет огоньком разгорающейся спички, да какой там спички - ярким сполохом новой звезды... Мне бы следовало хоть каким-то словом, хоть каким-то движением проявить своё участие во вдруг возникшей ситуации, но я и сам охвачен внутренним трепетом этого восторга, сижу, молча рассматривая свои ладони, совершенно обездвижен и нем...

Медитирующий йог. Если не мумия Тутанхамона! Сидящего в позе лотоса...

- «С бездушными петь в унисон. О душе», - это круто! - тихо произносит Лена.

Такова сила слова!

Тинкиного!

Наконец, она берёт себя в руки, смотрит мне в глаза и, прокашлявшись, произносит:

- Не понимаю, как такое возможно...

И смотрит на меня, растеряно хлебающего немыслимо вскусный кофе с ложечкой коньячку, из своей горяченькой мирненькой ленивенькой чашечки... С голубой каёмочкой...

Я никогда прежде не видел, чтобы Лена так на меня смотрела!

- Хочешь? - неожиданно для себя спрашиваю я и протягиваю ей чашечку с напитком.

- Да-да... Спасибо-спасибо...

Она берет и делает несколько неспешных глотков.

- Ты можешь пояснить мне, - спрашивает она, - как так может быть?

Да, с радостью! Я мог бы всю эту словесную вязь, эту магическую глубину и мощь Тининых слов расшифровать и представить Лене наилучшим образом в самой простой и доступной форме. Да, конечно!.. Ведь всё дело в том, что...

Я мог бы...

Я этого не делаю: хм! если бы я мог это знать! Как только начинаешь излагать своими словами весь этот волшебный феномен, тот же час теряется вся его таинственность. Рассказать словами о значении слов - трудная задача и по силам лишь людям сведущим, рассказать же тайну Тининых слов - для меня непосильная! Надо быть... Да, не меньше! Ведь вся, так сказать, трансцендентность и весь экзистенциализм этой тайны в том и состоит... Даже мысленно я не могу себе сформулировать... А кто может?

Лена с лёгкостью принимает моё очевидное бессилие, и не дожидаясь моих пояснений, снова берёт айфон, листает...

- «Так я была измочалена лишь однажды...».

Думает, затем снова листает, листает... Говорит:

- «Завод кончился... Я просто ушла. Вслед за караваном... ».

Снова листает...

...а я стоном дрогну...

Затем читает, что-то бубня себе под нос...

«Чую беду...» - только и удаётся мне расслышать. Наконец говорит громко:

- «... а сейчас мы будем слушать скрипичный концерт Гайдна...».

Я не совсем понимаю Лену: какой концерт, какого Гайдна? Молча смотрю на неё вопросительно. Я решительно не могу взять в толк, о чём она говорит!

- И фото моё убери, - произносит Лена, - мне его тиражирование не нужно.

Ну, мать, думаю я, это уже чересчур, это уж слишком. И вот что ещё поразительно: она ни словом не упоминает о Жоре! Будто этой истории с его распятием никогда и не было, будто он до сих пор не висит на кресте, роскошествуя своей непокорностью пламени вовсю разгорающегося костра! Жорино пламя для Лены - пшик, мелкая рыбёшка...

Я жду. Чего, собственно? Я знаю, что это ожидание может оказаться тщетным: у Лены даже мысли о костре не возникнет! Её мысли порабощены Тиной.

- Держи, - произносит она, глядя куда-то в сторону и отдавая мне чашку с остатками кофе, - спасибо...

Пожалуйста!

Лена смотрит на меня как на кактус, задумавшись, молчит. Проходит минута. Затем:

- Это всё? Или...

- Да, - говорю я, - всё... обе...

- Что обе-то?

- Половинки...

Я беру обе половинки... и сопоставляю их по месту разлома. И хотя это только копии этих самых Жориной и Тининой финтифлюшек, сделанные из какого-то пластика, удержать их на весу не так-то легко. А что говорить об оригинале! Помню...

- Тут, - говорит Лена, указав бровью на слепленную из половинок табличку, - всего несколько жалких карлючек... птички, зайчики, человечки... Детский сад...

- Ни одного зайчика, - поправляю я, - птички, стрелочки, человечки...

- Пусть, - говорит Лена, - пусть нет зайчиков и синичек... Но ты мне уже целый месяц читаешь какой-то взбалмошный текст о каких-то там золотых рыбках и скрипичном концерте Гайдна, о талерах и йенах... Бред какой-то! Ты вот уже... ноябрь на дворе! с конца лета... Ой, какого лета?! Сколько я тебя знаю, ты только и лепишь мне об этих ваших финтифлюшках... Жора на блошином рынке в Стокгольме сто лет тому назад... Не понимаю, почему на рынке?..

- Да не было никакого рынка! Это был Жорин бзик...

- Жорин что?..

- Ну... Жорина закрутка...

- Рест, скажи по-русски!

- Ну, выдумка, придумка... Бзик! Неужели не ясно?

- Зачем?

- Чтоб не приставали с расспросами.

- И?..

- И вот, когда удалось расшифровать этих зайчиков из детского сада...

- Слушай, - говорит Лена, - как могут эти несколько зайчиков с синичками и червячками вмещать в себе столько неприкрытой белиберды. Ты сам-то, когда читал мне, хорошо уразумел, что там написано?

- Детский сад, - отвечаю я, чем ещё больше возмущаю Лену.

Она молчит, смотрит на меня, не мигая, затем встаёт, всем своим видом показывая, что больше не намерена меня слушать. А я ведь искренне хочу донести до неё: то, что нам удалось расшифровать... Тинино письмо, текст...

Детский сад!

В этом-то всё и дело! Лена, сама того не подозревая, подтвердила известную мудрость: «Устами ребёнка глаголет истина». Всё дело в том, что...

Да, в этом-то всё и дело: Элис!

Но об этом - потом...

- Оказалось, - теперь уверяю я, - что весь этот набор Тининых словотворений, что называется, тютелька в тютельку совпадает с последовательностью нуклеотидов в ДНК Элис. Что это и есть тот ключ, за которым тысячи лет охотились... Тот философский камень... алхимики многих поколений... Тот самый-пресамый...

Я не подбираю слова, нахожу самые точные, самые сильные, даже не пытаясь связать их в простые и ясные предложения.

- ...эликсир бессмертия, - заключаю я.

- Пожалуйста, - просит Лена, - помолчи, пожалуйста...

Она теперь стоит у окна, рассматривая с высоты птичьего полёта свой любимый Питер. Я подхожу - город как на ладони: вон Исаакий, левее... а там дальше - синий извив залива и бесконечная, слившаяся с небом, притуманенная молочной дымкой ноябрьская даль...

Чтобы знать её настроение, я беру её за плечи. Ни единым движением она не противится моим объятиям, только произносит тихо:

- Побрейся...

И затем:

- Смотри...

Я эту картинку видел уже сто тысяч раз.

- Смотри, - повторяет она, - берём ДНК...

Ничего неожиданного в её словах нет - мы ведь уже вспоминали о ДНК Эллис. Эллис или Элис? Тина не принимает никаких искажений: Эллис и Элис - два разных человека! Это я и сам понимаю.

- Итак, - говорит Лена, - берём ДНК... А кто эта Элли? - спрашивает Лена.

Я же рассказывал уже много раз! Я и сам до сих пор... Малышка!.. Та, что время от временя появляется в моей жизни совсем неожиданно, как снег на голову, совершенно случайно... Совершенно!.. То там, то тут...

- Ну, помнишь... я тебе рассказывал, как она знакомилась со мной в Кейра? Глаза - бриллианты, пухлые удивлённые губки, комочки Биша на щеках...

- Комочки?

И комочки, и эта копна рыжих волос - маленький взрыв!.. Словно антенна, пышным цветком распустившаяся на этой чудной головке (головка Эриннии!) и нацеленная своими щупальцами в Космос, точно выпытывающая у него его тайны - чем живёшь, Малыш?

- Ага, говорю я, - комочки...

И, конечно, взгляд, этот проникающий в тебя и пронизывающий насквозь Элин взгляд... Невозможно устоять!..

- Биша, - говорю я, - комочки Биша, свидетельствующие о её возрасте. Они исчезают сами по себе уже через... А у неё ещё ярко выражены - дитя... Ну, вспомни, я же тебе рассказывал, как она... Комочки, - уточняю я, - как тест на детскость! Это - важно! До того как они схлынут, нам надо успеть...

- Помню.

Я жду.

- А люди, - говорит Лена, кивнув на город, - как горох... Видишь... Смешные... Катятся как горошины из стороны в сторону... Смешные, жалкие...

Я жду.

- Тебе жалко людей?

- Нет, - говорю я, - не жалко.

- И мне тоже...

Пауза.

- С комочками мне всё ясно, - говорит Лена, - ясно, что ей едва ли набежало года четыре... ЭлЛис, - уточняет Лена, - или Элисс... Это важно?

- Очень, - говорю я. - Как раз в этом возрасте надо успеть...

И рассказываю нашу историю знакомства и случайных встреч с Эл ещё раз. Бесконечную историю её детства, возрастные характеристики... всё, что успел узнать о ней из её уст, пока бдительная няня не выхватила ее у меня, таща за руку, машущее на прощанье ладошкой, маленькое Чудо!

И почему нам так необходимо успеть...

- Всё дело в том, - говорю я, - что её ДНК, только её ДНК является...

Теперь-то я не только твёрдо уверен, я это знаю наверняка!

История...

Ясно одно: если бы не Тина... Если бы она тогда... Человечество б ещё пару тысяч лет блуждало в потёмках. И вот, значит, Тина... Несомненно! И Элис, и Элис... Вот поколение!.. Элис - как воплощение совершенства! Но и ключ к пониманию... Только в этом колене спрятана тайна спасения, только здесь надо рыть наш колодец!

Как мессия!

Лена мягко освобождается от моих объятий...

- Ты опять говоришь загадками... Обрывки мыслей и фраз... Ты можешь хоть когда-нибудь сосредоточиться и простым русским языком...

Если б мог - рассказал бы!

- Русским?

- Завтракать будем? - спрашивает Лена.

- Пожалуй, обедать, - говорю я, посмотрев на часы.

- Что тебе приготовить?

- Как всегда, - говорю я, - яйцо всмяточку, тостик с граммиком маслица, крепенький чёрный чай...

- Апельсиновый фреш?

- Нет, спасибо, - говорю я, - фреш потом...

Мы уже сидим за столом в кухне, Лена колдует с тостером, я выжидаю минуту, когда смгу наброситься на тепленькое яйцо и, когда тостер выстреливает первую порцию моих любимых поджарышей, беру первый попавшийся, с золотистым бочком...

- Нож?

- Ах!..

- Да...

Приходит в голову мысль о том, что Лена совершенно не умеет метать нож так, как Тина. Не научена. Я сам несколько раз пытался метнуть в дерево, подражая

Тине - бряк... бряк... Ничего не вышло. У Тины это, я позже понял, у неё это в крови - нож, конь, стих... Род, Ковчег...

- Прости, пожалуйста.

Да уж - в крови... Род!..

Завтрак отменный! Чай с морошковым вареньем, янтарная струйка мёда... Хрустящий хлебец... На яйцо всмятку Юля никогда бы не согласилась. Помню, как она убеждала меня в том, что яйца, даже самые диетические...

Но я ем с наслаждением!

Есть то я ем, пью свой чай, осторожно тяну губами из чашки... Щурюсь, дую... Стараясь не смотреть Лене в глаза. Хруст тоста - как защита от преследования! Ленина претензия о том, что я не могу связать в предложение несколько слов до сих пор остаётся ведь неудовлетворённой.

Завтрак отменный!

- Рест, я прошу тебя, не клади мёд в горячий чай. Просто больно смотреть, как ты убиваешь...

- Прости, я...

- Допивай, - говорит Лена, - мне надо бежать. Я позвоню. Прости...

Я киваю, жуя...

Ещё полчаса уходит в ожидании, и когда я слышу щелчок замка, позволяю себе не думать о Тине. О Юле, о Жоре, о Папе и об Иисусе я тоже стараюсь не думать. Я вдруг думаю о белой вороне. Когда группу людей попросили сосредоточить свои мысли на решении какой-то очень простой задачки (какой из предметов домашнего обихода вы бы взяли с собой выходя из дома в дождливую погоду?) и при этом не думать о белой вороне, никто так и не смог ответить - все только и знали что думать об этой чёртовой вороне!

Так и я.

Как сказала бы Тина - «ты уже заточен на это!».

Я прекрасно понимаю: «это» - мой крест.

Когда Лена уходит, я беру новый пакетик чая - два! - беру чистую чашку, и нагрев её кипятком, завариваю свежую порцию. И кладу, кладу в янтарную дымящуюся ароматную жидкость янтарную порцию завораживающего мой взгляд, утекающего меда. Ложечку за ложечкой! Сладкий-пресладкий чай с мёдом - моя слабость! И пусть прослыву я последним садистом, изгаляющимся над живым существом, я не могу удержать себя от этого тончайшего наслаждения! Я и не подумаю ограничивать свою страсть - пью, причмокивая, прищуриваясь, дуя и думая... И думая! Я просто не могу не думать о своей белой вороне - о Жоре, о Юле, об Ане и Тине...

Теперь вот и Элис - крепкий предмет моих дум. Орешек!

Итак, давайте-ка мы снова попробуем... Для себя! Надо же в конце концов уяснить: КАК жить дальше?! Интересно, думаю я, если бы можно было разработать компьютерную программу для самого мощного сегодня компьютера, занести в неё все исходные данные о нашей Пирамиде, о целях и задачах, о роли Жоры и Реста, Гильгамеша и Гитлера... О роли Лены и Юли, Клеопатры и Таис, и Ани, и Переметчика, и Валерочки Ергинца... О роли амёб и спирохет, планктона и планарий... Об их роли в достижении вершин совершенства... О роли Иуды... И Христа, и Христа, и, конечно, Христа!.. И этот до сих пор разгорающийся Жорин костёр, Жорин крест, мой крест, крест человечества...

Наконец, о роли Тины...

И, конечно, о роли Элис! Или Эллис!

Как теперь стало ясно это - краеугольная, так сказать, роль!

Поскольку у меня нет под рукой плазменного компьютера, я доверяю выяснение этих ролей своему мозгу. Чем не компьютер! Серость его вещества - как сгусток плазмы!

Чай с мёдом - горючее для полёта ракеты моей мысли!

Итак, значит, роль...

Проходит не меньше часа прежде, чем мне удаётся ухватить Ариаднову нить моих рассуждений о роли ролей... Я зацепил, что называется, просто прирос к ней, пророс ею, чтобы неустанно тянуть эту нить, разматывая этот тугой клубок нашей жизни с тем, чтобы, наконец, ухватить хотя бы за лапу эту неуловимую Жар-птицу, эту истину истин - как достичь высот совершенства!

Как?..

Я думаю. Я думаю, что все пути постижения мне давно известны, все выкладки, факты и аргументы давно сформулированы, все чистые листы бумаги разложены в строгом порядке, счёты и арифмометры, весы и калькуляторы, чернила сварены, ручки подобраны, перья отточены - работай!.. Вот стол, вот стул, чай выпит часа полтора тому назад... Что ещё?..

Ах, да - фреш, апельсиновый фреш! Пришло время фреша. А как же! Где же мои апельсины?!

Вдруг звонок.

- Если будешь пить фреш, - говорит Лена, - не забудь выдернуть шнур из розетки. Там барахлит рычажок. Как бы не случилось короткого замыкания. Ну ты помнишь...

- Помню, - говорю я.

- Давно мог бы починить сам или отнести мастеру.

- Сам, - говорю я.

- Буду поздно, не скучай без меня.

- О'кей! Не буду...

- И побрейся, пожалуйста, к моему возвращению.

- О'кей, - обещаю я.

Итак, настраиваю я себя снова, первая роль - Ленина! Не Ульянова-Ленина Владимира Ильича, мумии и христопродавца, а Ленина - Лены! Нет никого, кто мог бы взять это первенство на себя! Главная роль...

Но сперва - фреш... Не спеша, глоток за глоточком...

И с рычажком разобраться! Я не могу его осилить вот уже... с лета, да с лета!

Стыд, просто стыд!

«...из-мо-ча-ле-на...».

Как это сочетается с Элис?..

И другие вопросы...

Да и вот ещё что - побриться!

Глава 3.

Уникальная вещь: если перевести текст Тинкиного письма на все языки мира и перведенные тексты снова выписать клинописью - получится одна и та же надпись в виде птичек, трубочек и человечков. Как на той финтифлюшке.

Сдохнуть можно...

- И что в этом удивительного?

- Всё!.. Понимаешь...

Лена отказывается понимать:

- Рест, тебе не страшно? Ты не боишься, что, нарушив тайну...

- Страшно...

Страшно? Мне?! Страшно?! Да какой может быть страх?! Мне, признаться, давно уже ничего не страшно! Вы не поверите, но с каких-то недавних пор мне это чувство стало совсем незнакомым. Хо! Страх... Я, кажется, где-то уже говорил, что мой возраст и всё пережитое мною напрочь выкоренили во мне это жалкое чувствице - страх... Пф, страх...

- Страшно, конечно, - говорю я. - Я всё ещё боюсь не успеть. Осталось вот... всего ничего... Но больше всего на свете я боюсь потерять, Лен, тебя! Ты же для меня... Ну, сама знаешь: ты - моя Пирамида! Я тебя уже выстроил, выстроил! Живи в веках!..

- Да уж, - говорит Лена, - выстроил!..

- Ты - сгусток самой юной и совершеннейшей жизни во всей этой дряхлой Вселенной!..

- Да уж, говорит Лена, - сгусток...

- Ты, - говорю я, трясь щетиной о Ленину щёку, - мой Париж...

- Побрился бы...

- ...праздник, - говорю я, который всегда со мной.

- Как же, как же... Праздник!.. Всегда, всегда... Просто не представляю, как я буду без тебя жить.

- Так ты и не будешь, - твёрдо говорю я, - без меня.

- Мы умрём в один день, в один час?

Я улыбаюсь, ещё крепче обнимая Лену.

- Мы, - уверенно говорю я, - не умрём никогда! Non omnis moriar! (Не весь я умру, - лат.)

Теперь улыбается Лена.

- Ну, хорошо, хорошо, - соглашается она, - не весь! Дальше...

Она просто тянет меня за язык. Я понимаю: времени в обрез... Нам ещё повезло с погодой: мокрый снег, ветер, и я уже говорил - стынь жуткая! На улицу не то, что не высунешь нос - глазу больно смотреть.

А тут ещё и Тинино «у нас мало времени». Да знаю я, знаю! У всех теперь мало. Так мало, что и представить себе невозможно - его нет! Меня это радует? В каком-то смысле! С окончанием этого времени кончится и моя Пирамида. Да! Я вырвусь, вырвусь, наконец, из её клети! Я разорву её цепи... Я отгрызу себе даже лапу, чтобы обрести долгожданную свободу!..

Вот, - говорю я, - послушай ещё:

«Бог дал человеку свободу воли и никогда не отнимал её у него. Господь терпеливо ждёт, когда человеку надоест калечить себя грехами. Если мы видим разрушительность греха и обращаемся к Богу за помощью, Он с радостью исцеляет раны, которые мы наносим себе.

Но даже Бог не может нас спасти вопреки нашей воле...Только чистые способны построить что-то настоящее и стОящее. Чистые и крепкие в вере».

- Это ты к чему? - спрашивает Лена.

- Даже не знаю, - говорю я, - к свободе воли... Помнишь, у Шопенгауэра...

- Это у него?

- Это - Тинка... Ну, то письмо...

Лена кивает: ясно...

- И? - говорит она.

Нет смысла тратить остаток времени на иллюзии. Уже середина ноября, и жаль, что Жора ещё ждёт моего участия. Пора с ним кончать! Итак, где он там у нас зависелся? Ладно, так и быть: подробности его висения на кресте и затем сгорания и превращения в пепел, думаю я, никому не интересны. Как висит человек на кресте - об этом море фактов и слёз. Да взять хотя бы рапятие Христа! До мельчайших деталей! Интернет пестрит! А сколько научной литературы именитых учёных, сколько толков и уверений: только так, это факт непогрешимый... Что же касается запечённого Жоры, то и тут - рай!!! Жареный Жора или испеченный, или прикопчёный... Об этом - сотни тысяч рецепров из поваренных книг. Я не кощунствую: факт общеизвестный - тело, мясо, огонь, дым... пепел (если не досмотрел), пепел... пыль! Пф!.. А кто откажет себе в удовольствии сдуть эту Жорину пыль с лика Земли? Или смахнуть веником, влажной тряпицей... Взять, наконец, пылесосом. Пыль сама по себе требует собственного уничтожения. Мазохистка!..

А уж эти все... присосавшиеся будут дуть... Соловьи-разбойники!.. Я даже вижу надутых и Валерочку, и Ушкова, и... Дующие планарии!..

- И? - повторяет Лена.

- И-и, - говорю я, - видишь... смотри... Помнишь, я уже говорил, - нам пришлось расшифровать геном человека. Оказалось, что он содержит всего три миллиарда нуклеотидов, ну, этих самых кирпичиков, последовательность которых в ДНК и определяет всю пестроту человеков.

- Человеков?

- Конечно! Ведь в мире нет двух одинаковых людей.

- А мы с тобой? - спрашивает Лена.

- Ну, разве, что!.. И вот, - продолжаю я, - мы с головой бухнулись в эту пестроту... Знаешь, это было нечто такое... Ошеломляющее... Какой-то кошмар... Цугцванг полный! Настоящее чинквеченто!..

- Чинквеченто?

- Абсолютное! Наивысший расцвет мысли!

Лена слушает.

- ...так вот, - говорю я, - когда мысль моя расцвела, как бутон пиона, я нашёл ключ к Тининым текстам и сделал выборку всех ключевых слов и знаков. Их оказалось ровнёхонько столько же - три миллиарда! Ни знаком больше, ни меньше...

- Невероятно, - говорит Лена.

- Ничего подобного, - говорю я, - как раз наоборот! Вероятность того, что Тинины знаки - суть ключ от замка человеческого генома, невероятно правдоподобна! Вернее - точна с невероятной степенью вероятности... Какая изысканная филигранность! Просто божий замысел! Понимаешь меня?

Лена молчит.

- Ну как это тебе объяснить на пальцах...

- Я пойму, - кивает Лена, - ты пробуй...

Да я и сам толком, признаться не очень... Я ещё не понимаю, что делать с этой невероятной вероятностью, но твёрдо знаю: Тина - наш ключ к спасению! Она своими текстами говорит нам, куда следует устремлять наши стопы! Говорит простым русским языком... Да и любым нерусским!

Своими стихами, рифмой и порядком слов Тина подчинила себе всё человечество и, как Менделеев свои элементы, выстроила свою беспристрастную и совершенно непререкаемую иерархию ценностей...

- Что же такое этот самый ключ? - спрашивает Лена.

- Я же сказал: рифма! И порядок слов. Подбор и порядок. Ясно ведь, что в этом порядке солью является и порядок букв в словах. Понимаешь меня?

Лена слушает.

- Вот смотри, - говорю я, - берем, скажем, буковку «эс» и прилепляем к ней буковку, скажем, «те». Что у нас получается - «ст...»! Теперь можно из этого «ст» лепить всё, что угодно - «станция», «стакан», «сталактиты», «стена», «стерва», «стёб», «стимул», окрик «стой!», «стопаньки», «Стинг», «ступор», «стул»... Ой, да тут вариантов - пруд пруди! Скажем, - «стресс» или «стих», или просто «страх», жуткий страх, понимаешь? Уйма просто!

Лена смотрит, всем своим видом показывая полное непонимание.

- Ну, как же ты не понимаешь?! Всё так просто! Просто на тарелочке...

Лена пожимает плечами, мол, я-то тут при чём?

Я понимаю, всё дело во мне: надо быть проще, понятливее. Понятливее? Да сколько угодно!

- Итак, - говорю я, - «страх», да?

- Пусть, - говорит Лена, - пусть будет «страх», если тебе угодно.

- А вот и нет никакого страха, - говорю я, - смотри!..

Теперь пауза.

- Теперь не «е», не «ё», не «и», не «эр», и даже не «у»... Тина выбирает обыкновенное «а»! Простое, как правда! Правда?.. Смотри - «а»! Что у нас получается - «стаааааа-а-а-а-а...». Правильно? Ну теперь-то понятно - «ста»! «Лет до СТА расти нам без старости» - помнишь?

- Хм!..

- Так вот никаких не до «СТА», - говорю я, - а «СТА-НО-ВИТ-СЯ», - говорю я, руками помогая рождаться Тининым стихам большими буквами.

- Ах, - говорит Лена, - конечно.

- Именно! - говорю я.

Теперь мы оба киваем головами в знак согласия с нашим пониманием этого высокоштильного Тининого акта стихосложения.

Я цитирую:

...становится рядом и смотрит в его ключицу,

читает его по движению каждой жилки

и знает, что будет. И знает: когда случится

все то, что им шепчет папирус, им надо жить, как

двум кастам, идущим единой дорогой веры,

совпавшим друг с другом, как соль и прибрежный камень...

- Это же не её стихи, - говорит Лена, - ты говорил, что...

- Да неважно, чьи они, - говорю я, - Тинины, не Тинины... Ей нравятся...

- Тине?

- И мне и Тине, и, надеюсь, тебе тоже.

Лена кивает - нравятся.

- И теперь, - говорю я, - смотри что получается. Получается, что...

- Что?

- Вот и весь тебе ключ, - говорю я. - Теперь-то уяснила?

- Теперь-то!..

Теперь мы улыбаемся.

- Так вот всё дело вот именно в таком порядке буковок: «эс», «те», «а», «эн», «о»... Это ясно?

- Как день! - говорит Лена.

- Но здесь ещё вот какая изюминка.

- Клубничка! - говорит Лена.

- Нет, - говорю я, - изюминка, цимус!

Лена слушает.

- Рифма! Гомер! Накаты волн...

- Понимаю, - говорит Лена.

- Так вот, если все это... и набор буковок, и рифма, и смысл, и интонации, и Тинин голос и... накаты волн... Если всё это совместить, сгустить, сжать, сопрячь...

Вот ведь где Тинина sal atticum! (Аттическая соль, - лат.). Правда она никакая не аттическая, без всяких тонкостей и изысканностей... Соль как соль... Но - соль! Как «Вы - соль земли». Да-да, именно так: Вы, Тина - соль земли!

Лена кивает - да-да! Затем спрашивает:

- Тинин?

- Что «Тинин»? - спрашиваю я.

- Голос, - говорит Лена.

- Только! - говорю я. - Только Тинин! В том то и дело, что ничей другой, кроме Тининого. Только Тинкин! Ты слышала, как она поёт?

Лена мотает головой из стороны в сторону: э-а...

- Вот этот-то сгусток энергии, - говорю я, - и выстраивает в наших хромосомах такую последовательность этих самых нуклеотидов - составных частей ДНК - так их упорядочивает и структурирует, что эта биомасса, неудачно прозванная кем-то homo sapien,сом, и оЧеловечивает его, делает из ничтожного хомика Величественным Homo! Это как заклинаниями и песнопениями поднять многотонную глыбу на вершину пирамиды!

- Да, - говорит Лена.

- Да, - говорю я.

- Хуже атомной бомбы, - говорит она и поправляет себя, - крепче, сильней!

- Вооооооот...

- Понимаю, - говорит Лена.

- Это - как генные мутации, только наоборот. Не к упадку, уродствам и разложению, а к расцвету, совершенству и величию. Такова сила слова!

Я не только разъясняю Лене принцип действия Тининого оружия, я и сам уясняю - вот где силища сил!

- Это не какие-то там HARPы с их смерчами и цунамими...

- Цунамами, - говорит Лена. - Цунами.

Тепрь мы смеёмся, хохочем что есть силы и слёз!

- Да-да, ты это уже говорил: HARPы - просто детский лепет.

Мы просто ухохатываемся..

Я понимаю: это смех признания понимания Тининых рифм. И слов, и букв и буковок... И особенно - промежутков между буквами, паузами, которые тоже наполнены Тиной. Тининого оружия!.. «Глаголом жечь сердца людей»!.. Что может быть очистительнее этого Тининого огня?!

Ничего!..

А ведь вода и огонь - это очистительное оружие богов. И богинь!

«...совпавшим друг с другом как соль и прибрежный камень...».

Здесь соль: совпавшим!..

Хотя здесь абсолютный Тинин запрет! Как камень! На пути к «друг с другом». Это я тоже понимаю. А Лене незачем это знать.

Поздний вечер, мы стоим с Леной у окна в обнимочку, высота, я уже говорил, высота птичьего полёта... Шестнадцатый этаж... Или двадцатый...

Лена вдруг декламирует:

«...в этом городе на хватает Питера Пэна

И питерское серое небо огромно

И проникает в тебя внутривенно... Капельно...

Здесь так дышится морем и временем... Как нигде...

(Отчего же так больно?)

Оттого что я здесь - временно».

- Кто такой Питер Пэн? - спрашиваю я.

О том, что «я здесь - временно» у меня и мысли не мелькнуло. Это станет ясно

потом. Вскоре.

- А скажи, - спрашиваете Лена, - что ни Гомер, ни Петрарка, ни Шекспир, ни Пушкин не обладали способностью покорять сердца и умы...

- В такой мере как Тина - никто, - говорю я, - разве что в незначительной степени... Скажем, Рембо... И, конечно, Пушкин, особенно Пушкин для россиян... Как и Данте для итальянцев, как и Байрон для англичан, а Гёте - для немцев... Тина же, понимаешь, Тина... Это как эсперанто!

- Понимаю, - говорит Лена, - конечно, понимаю.

Вскоре, ближе к полуночи, Лена-таки возвращает мои мысли к Жоре.

- Мы с тобой совсем бросили его на произвол этих твоих...

- Ничего не бросили, - спорю я, - ничего подобного! Жора всегда с нами. Но как тебе Тинин ключ?

Лена смотрит на меня с нескрываемым любопытством: я ещё никогда Тиной так не восхищался.

- Золотой, - говорит она, - золотой! Все ларцы мира ему подвластны.

Я удовлетворённо киваю: абсолютно все! Всенепременно! Все до единого! И теперь этот Тинин ключ в наших руках! Это - спасение... Это - власть... Ну да! Это власть над миром...

- Разве ты жаждешь власти?

Ленуся моя дорогая! Да нет в мире мало-мальски разумного человека, не мечтающего о шапке Мономаха, о короне, о скипетре...

- Что ты, - говорю я, - зачем мне она? Если я, бывает, и думаю, то только о власти совершенства. Ты же знаешь меня...

Лена улыбается.

Тишина...

Вдруг она спрашивает:

- И что Жора?

Тишина...

А ведь я так и не знаю, как бы распорядился властью над миром, попади её вожжи вдруг в мои руки. Не знаю, не знаю...

- Что, - спрашиваю я, - о чём ты спросила? Власть над миром?..

- Жора, - говорит Лена.

Ах, Жора!..

- А что Жора!.. Сгорел себе...

При чём тут Жора?

- ...как свеча, - говорю я.

Кончилась власть Жоры! Король умер...

- ...даже как порох, - говорю я, - пшшшть! Ты видела, как горит порох одним стремительным смертельным звуком - пшшшть... Слышала?.. Углился, углился... Наконец, в конец обуглился... До кости! А затем и кости...

И чтобы отвлечься от жажды власти, я седлаю Жориного коня.

- Крест, - говорю я, - в этом обугливании здорово ему помог! Не то бы кости ещё б тлели и тлели... В этом мировом пепелище. Крест же поддал Жоре жару. Как масла в огонь. По телику долго демонстрировали эту жаркую мощь креста. Ну, естественно, и Жору показывали... По всем каналам! Крупный план... Глаза, лоб, нос, уши, рот... Крупным планом... Гримасу рта... Видимо, Жоре уже было больно улыбаться... Гримаса боли... Искажённое болью лицо выглядело жутковато.

Не хотел бы я сейчас видеть себя таким в зеркале - гримаса боли...

- Что же касается глаз, - говорю я, - синих, как космическая бездна, Жориных глаз... Они - плакали... Слёзы катились...

Я не могу рассказывать это без слёз.

- ...слёзы катились по испачканным дымом щекам чистыми струйками и, шипя, падали в пекло костра... Как уж звукооператорам удалось уловить этот шёпот умирающих слёз одному богу известно, но их едва слышимый крик был расслышан всем миром... Среди зловеще трескучего говорка костерца...

Я даже стаскиваю с себя свитер - жара!..

- Brevis vitae Istmus (Краток миг жизни, - лат.), - тихо произнёс тогда Папа. Юра тоже что-то шептал... Как молитву. На своей точной латыни. То ли si vis me flere, dolendum est primum ipsi tibi (Если ты хочешь, чтобы я плакал, ты должен прежде всего сам испытать боль), то ли hic mortui vivunt, hic muti loguuntur (Здесь мёртвые живут, здесь немые говорят, - лат.).

По шевелению губ я не смог разобрать.

То ли nec vixit male, qui natus moriensque fefelit (Не худо прожил жизнь тот, кто безвестным родился и умер, - лат.).

Да, да, кажется именно это «не худо» шептали Юрины губы: vixit male... vixit male...

Этим «vixit male» Юра как бы упрекал Жору за его яркую жизнь, за этот крест и костёр... И ещё я видел, как Юрины губы немо произносили одно только имя - Гермес... Гермес...

Король умер...

- Что Юля, Аня, Наталья, - спрашивает Лена, - они что?..

- Лёсик, - говорю я, - маячил столбом, молчал, сквозь прищуренные веки наблюдая за происходящим, ни единым движением не выдавая ни единого своего желания. Аня куталась в какой-то платок, хотя жара была адская, а Юля... Юля молилась.

- А Наталья?

Молчала.

- У Ушкова даже через стёкла очков было видно, как горели глаза.

Ну и не мог же я следить там за всеми.

- Затем - руки, - говорю я, - кисти рук... крупным планом... Гвозди... Казалось, будто даже гвозди, даже эти сизые кованные гвозди, осознав свою вину перед Жорой, сжалясь пламенем костра, стали мягче и податливее, предоставляя Жориным кистям хоть какую-то степень свободы...

- Рест... На сегодня достаточно... Ладно?..

- Ладно...

- Ты зря снял свой свитер.

Да уж... пожалуй...

- Накинь хоть халат. Хочешь выпить?

- Угу...

Ладно то ладно, думаю я, но мне и самому уже давно хочется с Жорой покончить. С Жорой... С Иудой... Особенно с Иудой, с Папой... Ну и с этими швондерами и шариковыми, штепами и швецами, шапарями и шпоньками, скрепками и булавками... Со всем этим гнилым затхлым подлым умирающим миром... Со всем этим барахлом...

Я понимаю: вечер пропал. Так и добьём же его уже... До дна! Наповал!

- Вон он весь тут, - говорю я почти шёпотом, - Жора... в ящике стола. Хочешь полюбоваться?

Лена не понимает.

- Выдвини ящик-то.

Лена встаёт и уходит от стола подальше. Я подхожу, выдвигаю ящик, беру коробочку из-под монпансье, затем беру полиэтиленовый пакетик, в котором хранится то, что осталось от Жоры - небольшой алмазик, размером с горошину...

- Вот, - говорю я, добыв из пакета тусклую горошину и поднося её Лене на ладони, - вот и весь тебе Жора. Нравится?

Всё, что осталось от короля...

Лена прикрыв лицо обеими руками, словно защищаясь от удара, всё же косит глазом сквозь растопыренные пальцы.

- На, - говорю я, - не бойся. Знаешь сколько он весит?

Лена, ошеломлённая, молчит.

- Ровно карат, - говорю я, - тютелька в тютельку. Все остальные весят на голову меньше.

- На какую голову?

- На любую другую, - говорю я, - кто чего стоит, столько и весит. Но на голову меньше Жоры.

Я подхожу к Лене поближе, ссыпаю все зёрнышки в кулёк, оставляю только Жорино. Зерно!..

- Видишь, - говорю я, - это - сапфир! Вот и весь тебе Жора!

Лена опускается в кресло, долго молчит.

- Жора, - говорю я, - это наша Жанна д'Арк.

- Я тоже об этом подумала, - говорит Лена.

Я понимаю: вечер пропал. Но и с этим Жорой покончено! Настоящий же ждёт нас... Да! Le roi est mort, vive le roi! (Король умер, да здравствует король! - Лат.). Он теперь где-то там, с нашей королевой...

Лена не понимает:

- То есть? Какой король здравствует?

Пришло время раскрыть нашу тайну.

- Распинали-то клон, - как ни в чём не бывало, говорю я, - Жорин клон. Вот он и... Мы стояли с ним рядом, ряженые в парики...

Лена просто катапультируется из кресла.

- Клон?!

Я притворяюсь, что плохо слышу.

- Ага, - говорю я, - клон... Жорин клон. Где моя зажигалка?

Лена не унимается:

- Как клон? Клоооон?!! Охохооо... Таки клон! А я, знаешь, как-то...

У неё перехватывает дыхание.

- У нас есть спички? - снова спрашиваю я.

- Мне тоже пришло в голову... Ну, знаете... Я даже хотела подсказать вам, что... Я знала, я так и знала! Как интересно! Значит, вы-таки не решились...

- Лен, - говорю я, - спички дай, пожалуйста.

Лена чисто машинально находит коробок и суёт мне - на свои спички!

- Лен, говорю я, - я же не... Я тебя не обманывал. Я просто...

- Держи же!

- Что это?

- Спички, твои спички. Ты просил свои спички - на! А сигареты - в столе.

Я вижу, как ей трудно совладать с собой. Я предлагаю и ей сигарету.

- Не хочу.

- Слушай, - говорю я, - неужто ты думаешь, что Жора дал бы себя распять!

- Никогда так не думала! Никогда не думала, что ты будешь...

- Я хотел преподнести сюрприз, - оправдываюсь я, - и неужели ты...

- Ха! Хорош сюрпризик! Держать меня за...

- Жора бы никогда, - продолжаю я, - не позволил себя... Он же терпеть не мог чужих рук. А чтобы дать себя стреножить и спеленать... Сама понимаешь. Потерпеть неудачу - это пожалуйста! Это - сколько угодно! Сколько раз ему приходилось проигрывать, терпеть фиаско...

- Рест, ты просто...

- Поражений он не страшился, он даже позволял себе эти проигрыши, чтобы лучше узнать их причины и извлечь урок... Да, он давал себе эти уроки, чтобы досконально и до мелочей изучить, так сказать, конструкцию и архитектонику поражения и затем выковать всенепременное оружие победы - её всесокрушающий меч!

Лена только улыбается. Я вижу ее, освещённую приглушенным светом свечи - она прелестна!

- Сигарету дай, - просит она.

Я даю сигарету, подношу ей горящую спичку. Она прикуривает от свечи.

- Ну хорошо, - говорит она, пыхнув на меня дымом, - хорошо... С Жорой мы, кажется, разобрались. Есть Жора и есть Жора... Спасибо за сюрприз!

Да пожалуйста!

Итак, есть Жора и Жора! И есть Тина и Тина!

Что же получается?..

- Они, - говорю я, - с Тинкой там что-то задумали...

Лена лишь мотает головой из стороны в сторону: задумали так задумали...

Неожиданная мысль о Тине заставляет меня забыть Жору. Лена всё ещё сидит в кресле, задумавшись, я думаю о Тине. Я думаю её словами:

«Слова могли сложиться только так... Как ни тряси коробочкой молекул...».

Вот уж воистину Цезарь прав: «Veni, vidi, vici (Пришёл, увидел, победил, - лат.). Тинина победительность неоспорима! Как не тряси коробочкой...

Я высыпаю свои алмазы-молекулы в коробочку из-под монпансье и бросаю туда же Жорин сапфир. Трясу, перемешивая эти молекулы в надежде, что здесь сможет зародится новая жизнь. Как тогда... миллионолетия тому назад. Возрождение из ада! Птица Феникс!.. Новый виток возрождения...

И вдруг вспоминаю наш разговор с Тиной:

- Ты мне можешь сказать, что есть ад? - спрашиваю я.

- Ад?..

- Ад!..

Тина долго смотрит на меня, глаза её думают, и ещё секунду помедлив, она отвечает:

- Это жизнь без любви...

Сперва мне кажется, что я не услышал ничего нового, никакого откровения, ничего такого, что могло бы всколыхнуть мою душу, сердце... Я и без Тины мог бы это сказать. Кому, как не мне знать, что любовь... Да, «Да любите друг друга». Это уже просто притча во языцех и каждому ясно, что...

Вдруг слышу голос Тины:

«Ты никогда не думал, - спрашивает она, - отчего так схожи слова «ад» и «да»?

Я пожимаю плечами - никогда! Да я и не вижу в них никакой схожести - чистая противоположность даже в написании. Да - это да, ад - это ад. Да - это всегдашнее соглашательство, это непрекословие, это даже некая вседозволеннось. Да - это прекрасно! Услышать встречное да - мечта многих! Ад же... Это - ад. Зачем тратить слова?

- Потому что каждое наше «да», - говорит Тина, - строит нам «ад»

Я с этим не совсем согласен: и да, и нет.

- Потому что каждое наше «нет» воздвигает с«тен»у.

Каждое ли? «Нет войне» - стена? Ну да. «Нет денег» - стена? Непреодолимая! «Нет, не люблю! Нет!» - стена? Ещё какая! Значит, - каждое?

- Да, - говорит Тина, - жизнь без любви - ад! Но её никто никому не даёт. Её даже не завоёвывают, не берут на абордаж, не штурмуют, как пираты корабль или турки крепость... Она есть внутри каждого из нас. Любовь - это наполненная до краёв амфора... Переполненная! Она льётся через край Ниагарой, которая никогда не кончается, и чем больше ты даришь себя, тем полнее твоя Ниагара.

Я вдруг поймал себя мысли: Тина - моя Ниагара...

И тут я поймал её взгляд, я вдруг осознал её мысль, мысль о том, что я так ничего и не понял, и, чтобы мне стало понятно, как с небес, вдруг упал её голос:

- Ад, - сказала она, - это жизнь с перебитым хребтом... Без любви...

Это-то ты понимаешь? - немо спрашивали её глаза.

«Я с вами совпадаю. Аз воскрес! Вы просто свою руку протяните...».

Я понимал: tout va bien (всё будет хорошо, - фр.) или tutto andra bene (всё будет хорошо, - ит.), или nota bene (заметь, - лат.), или bona fide (вполне искренне, - лат.), или даже Evrica! (Нашёл, - лат.)...

«Аз воскрес!».

Я понимал: ключ у меня в кармане!

А Тина?..

Надо же! Мог ли я когда-нибудь даже подумать, что вся тайна тайн мироздания...

Да ни разу в жизни!

- Хочешь выпить? - спрашивает Лена.

- Не откажусь...

Вдруг слышу:

«Миссия - вЫжить!

Хватаюсь за крАй.

ПровЕрь - я ещё живА.

Я вы-жи-вА-ю

Где повисАют

Над пустотОй... словА...».

Миссия - вЫжить!..

Ти, какой край? Какая пустота? И почему отдельные Буквы я слышу

Большими?

- Держи, - говорит Лена.

«Речкой - Из сонной артЕрии...».

- Спасибо, - говорю я Лене, - тебе за маленький рай.

Я слышу, как эхо вторит: «...Аленький рАй... Ай... Ай...».

- Пей уже, - говорит Лена, - маленький рай мой. Твоя малиновая...

Я делаю несколько жадных глотков.

Ааааааааааааааааа-й...

Где мой золотой ключик от рая? (Или от ящика Пандоры?)

Я понимю: Тина вне моей власти над миром.

Приходи. Заждалась.

Приноси мне в ладонях ливни.

Да, ад... Это - мой ад!..

Заждалась? И эти ливни! Взахлёб! С тобой не соскучишься... И это беззвучно-призывное - «Приходи». Безвосклицательно-тихое, почти неслышное, но так обнадёживающе-звонкое: «Заждалась!».

Даже малиновая не спасает!

Ти-ни-ко... Тинико, ты моя Тинико...

Я дождусь. Обещала.

Настрочила записок длинных,

Застолбила полян,

Подготовила города.

Просто ты поспеши.

Не сверни по пути никуда...

Что ж мне, всё это бросить к чертям собачьим и спешить на твои безлунные сонные поляны, в твои бешеные города, спешить... спешить... лишь ради того, чтобы жить, умирая, упиваясь твоими выстроченными звонким бисером нетленными записками?..

И не помню я никаких твоих обещаний!

Я все ёще сижу рядом с Леной, тяну без всякой спешки глоток за глотком свою малиновую, думаю, думаю... Как бы то ни было, мы с Тиной...

Или все-таки - да здравствует король?!!

По дорогам давно

В ожидании блокпосты

С описаньем примет.

А в приметах, конечно же, ты.

Я дышу на стекло

И пишу тебе. Почерк хромает...

Точно - аннуначка!..

Глава 4.

"Приходи. Поспеши».

- Стояла такая тишина, что слышно было, как распускаются лилии.

- Лилии?..

- Мы брели по кромке воды, был сильный отлив, Жора сказал, что ему как перед смертью хочется вишен...

- Вишен?..

- Он рассказывал, что слоны убегали от воды в глубь острова, да, он заметил, все это заметили: слоны были неуправляемы. Это был декабрь, канун Нового года.

- Как же ты?..

- Мне позвонили, я должен был срочно лететь...

- А Жора остался?

- Да, не могу простить себе...

- В чем твоя вина?

- Мне казалось... Я же чувствовал, чувствовал... Как могло случиться, что никто не пришел ему на помощь?..

Мы как раз и собирались в первых числах Нового года собрать пресс-конференцию и рассказать о Пирамиде. Да, мы были убеждены, что пришла пора миру знать. Кто-то ведь должен быть первым! Мы были уверены: совершенство свершилось, Пирамида состоялась!..

В тот день ничто не предвещало беды. Утро, как всегда в эту пору, выдалось яркое, солнечное. Утро как утро, как и сотни других, нежное, тихое. Слышно было даже, как в прудах распускаются лилии...

Был выходной день, и у нас не было никаких планов. Когда дело, потребовавшее от тебя неимоверных усилий, кажется, сделанным, забит последний гвоздь и поставлена точка, наступает этап тупой неопределенности - ты не знаешь, куда себя деть, чем занять... Я был даже рад такой абсолютной прострации, наконец-то! Никакой апатии, просто чувство исполненного долга, прекрасно выполненной работы. И ожидание славы. Даже нет, неодолимое чувство отрешенности и познания мира, может быть, ощущение божества... Да, ты над миром, ты - как Небо...

Завтра нас ждали... Был как раз канун Рождества...

Жора еще спал. Все-все мы были вместе, вкупе, а как же! Съехались со всего мира, собрались, как, впрочем, и всегда в такие минуты, собрались в единый кулак, а как же! Мы ведь всегда были едины, а в те дни едины, как никогда, да, мы ведь такое свершили! Мы бесконечно надеялись: совершенство свершилось! И теперь вот нас собрала наша Пирамида... Было от чего потерять голову, мы и теряли... Пьяные предчувствием изменения хода истории, мы жили ожиданием той минуты, когда...

Не было только Тины.

"Приходи. Поспеши. Это я - В ожидании мая".

- Вы знали, что?..

- Никто не мог этого знать. Я уже проснулся, день давно начался, пляж уже был засеян людьми, тишина была такая... звонкий детский смех, еще слышалась настороженная перекличка одиноких птиц, но этой настороженности никто не замечал... Был выходной день. Вода, правда, далеко ушла от берега, отлив, на целый километр обнажилось высокое дно, рифы, даже белый песок уже подсох и теперь прилипал к влажным ногам...

- Говорили, что даже слоны...

- Да слоны спешили уйти подальше от берега, но мы же не следили за их повадками. Я уже проснулся и решил... Не только слоны, вся живность ушла от беды. Кто-то из наших, кажется, это были Стас с Инной, пробежали трусцой невдалеке мимо, Инна приветственно махнула рукой и, улыбаясь, о чем-то спросила, на что я только кивнул и поднял в приветствии правую руку. Я ничего не сказал в ответ, так как ответа не требовалось. Я и не прислушивался к ее словам. Разве я мог знать тогда, что это были ее последние слова, адресованные мне? Какое-то время я любовался ее красивыми сильными ногами теннисистки, белые спортивные трусики, просторная синяя майка (с брендом Н2О), округлые ягодицы... Она трусила босиком, показывая мне свои розовые пятки. На Стаса я даже не взглянул. Помню только, что он бежал со жгутом на левом колене, но его колено надолго не привлекло моего внимания.

Никого из наших я в то утро на пляже не заметил. Спали, видимо, все спали после бурно проведенной ночи. Еще бы! Я рано проснулся, а Жора еще спал. Он всегда по утрам долго дрыхнет. Долго не просыпается. Аня тоже спала...

А Тины не было.

"Приходи. Поспеши. Это я - В ожидании мая".

Поспеши...

Когда я выходил из бунгало, она только спросила, шутя: «Ты меня бросаешь?». И натянула простынь на голову. Разве мог я тогда знать, что больше никогда не услышу ее? Это - жутко!.. И все остальные еще спали... Есть не хотелось, только пить... И была такая тишина, что казалось мир вымер... Я стоял с пластиковой бутылкой воды, отпивая маленькими глотками, и смотрел на линию горизонта, бесконечную линию горизонта, где море слилось с небом и думал, что уже завтра, может быть, даже сегодня весь мир узнает...

- А разве до сих пор мир не знал?

- Знал. Не верил.

- А сегодня...

- Да, мы решили собрать пресс-конференцию на одном из островов, который подарил нам Хосе еще пять лет тому назад.

- Хосе?

- Речь идет о Хассанале Болкиахе Муиззаддине Ваддаулахе...

- Это тот, что?..

- Да, султан Брунея, Хосе...

Только Тина не смогла приехать.

Я спешил...

Я просто стоял на берегу, счастливый, с мыслями о том, что мы добились, добились того, о чем люди мечтали тысячи лет, выстроили-таки свою Вавилонскую башню и достигли небес, и стащили, стащили-таки Небо на Землю, как любил говорить Жора. И никто, слава Богу, не смешал языки, чтобы нас разлучить, разъединить... Никакого прибоя не было, вода была так непривычно далеко от привычного берега, что мне лень было к ней идти, стоять в одиночестве на полупустынном берегу было истинным наслаждением, блаженством, глубоко вдыхать утреннюю свежесть бездыханного воздуха, улыбаться самому себе...

Подумалось, помню, тогда: красота-то какая - просто жалко жить!

- Жалко умирать, - говорит Лена.

- О смерти и мысли не было. Конечно жалко умирать... Но и жить тоже - такая красота! Хотелось, чтобы она замерла и не шевелилась.

- Красота?

- Красота! Захотелось тотчас клонировать Достоевского, чтобы он посмотрел на всё это и сказал: «Я же говорил, что красота спасёт мир! Вот же вам - полюбуйтесь!».

Инка, я успел это заметить, еще раз обернулась и махнула мне рукой, как бы извиняясь, за то, что она оставила меня одного, но я сделал вид, что уже не смотрю в их сторону. На небе - ни облачка. Истинное блаженство! Меня просто распирало от одной только мысли о том, что сделано. А тут еще - небо, слепящее солнце, песок, свежесть моря... Это был Индийский океан. Или какое-то прибрежное море, переходящее в океан. Было утро, но уже жарко. Легкий ветерок, я заметил, подул легкий освежающий ветерок - редкость в этих краях в такую пору.

Мое ликование было бескрайним! Я сожалел лишь о том, что нет рядом Юли, улетевшей в Москву по каким-то срочным делам.

И о том, что Тине так и не удалось...

Я спешил...

Несколько раз у меня даже судорогой перехватывало горло. Так бывает: ты не в состоянии сдерживать собственных эмоций, тебя просто несет... Впору ором орать! Мысленно я перенесся в Сокольники и пожелал Юле приятных снов. Я едва сдерживал себя, чтобы не закричать во все горло, и, чтобы не уронить себя в собственных глазах и не сорваться на крик, я побежал трусцой... К горизонту. Меня догнала Аня: «Привет!.. Я с тобой!..». Пожалуйста! Отлив был необычно-далеким, вода отошла более, чем на километр, нам кто-то сзади кричал (я оглянулся) и махал руками, рядом никого уже не было, но мы продолжали бежать к воде, Аня отстала, а я, стягивая с себя на ходу футболку, бежал уже по влажному песку, а затем, подпрыгивая и стягивая с себя шорты, бежал и бежал, пока не выбился из сил, а затем шел быстрым шагом к воде, чтобы бухнуться в воду и затем плыть и плыть что есть мочи... Я плыл и плыл, задыхаясь уже и думая о том, что пора, наконец, снова возобновить утренние пробежки и взять в руки ракетки, о которых с этими навуходоносорами и цезарями забыл и думать. Вокруг - ни одной головы. Аня осталась на берегу. Никто не отважился заплывать так далеко. Плавать я умею, и страха никакого не было. Ни о каких акулах или там осьминогах в этих местах никогда не говорили. А что еще могло меня остановить?! Я плыл до тех пор, пока не стал задыхаться, дна давно уже не было под ногами, я не видел его и, когда открыл глаза под водой, то увидел, что там была стихия воды, привычная зеленоватая толща воды, пронизанная солнцем, ставшая родной. Она не могла испугать (я видел ее довольно часто), но мысль о том, чтобы сил хватило на обратный путь, остановила меня, я поплыл к берегу. Сил хватило, и я снова почувствовал дно под ногами... Аня стояла на берегу и приветственно махала руками. Не хватало воздуха! Я шел по песку, обходя обнажившиеся и успевшие подсохнуть розовые рифы, медленно брел, тяжело дыша, фух!.. Завтра же, решил я, возобновлю утренние пробежки. Жора утром не любил ни бегать, ни есть, сова есть сова, он всегда спал почти до обеда. Мы бегали без него - я, Инна, Ната, Аня, Стас... Юра же с нами тоже не бегал, он садился на шпагат, а в позе лотоса мог сидеть часами. Стойку на голове он делал в белых груботканых льняных штанах и всегда старался, чтобы штанины, казавшиеся измятыми жестяными трубами, не обнажали его белые волосатые икры. Как ему это удавалось - одному Богу известно. Ушков, когда прилетал к нам в гости, нередко тоже выходил на берег и отдавался во власть своей вращательной гимнастике. Он вращал всем, чем только было можно. И он был в восторге от восхода солнца. А закат его раздражал. Он никогда не дожидался заката.

Иногда с нами бегали и наши навуходоносоры и эйнштейны...

Я искал глазами того, кто махал мне, казалось, руками, это был какой-то мужчина, он был в шортах с кривыми черными тонкими ногами, и смешно было смотреть, как он махал длинными черными руками, как крыльями маленькой ветряной мельницы. Его нигде не было. Вообще берег был непривычно пуст... Только Аня меня дожидалась. И махала, призывно махала руками, и прыгала, прыгала...

Ах, как жаль, что Тина не смогла...

Знаешь ли, эта спешка...

Когда потом я смотрел любительские кинокадры, я видел себя, устало бредущего по мелкой воде и не подозревающего, что сзади в сотне метров от меня... Кто-то снимал меня кинокамерой с неблизкого расстояния, я казался небольшим черным пятнышком с малюсенькой головой и спичечными ручонками, едва движущимся на фоне серого песка. Это был я, я и Аня. Как потом оказалось, снимали не нас, а то, что было за моей спиной. Я оказался случайно в кадре. Но это был я, а за мной... Оторопь берет! Я уже видел искаженное ужасом лицо Ани, но недоумевал: что случилось?! Когда я оглянулся на нарастающий шум, вода уже грозно нависла над нами мутно-зеленой накатной стеной.

Аня бросилась ко мне, обвив шею руками:

- Voila tout... (Вот и все, фр.) - вот и все, что мне удалось расслышать в этом беспощадно жутком навале стихии.

В тот же вечер эти кадры облетели все страны мира. Все люди мира видели, что я в шаге... что у меня нет... что мне не устоять... Это был всевселенский вздох сожаления и бессилия: никто ничем мне не мог помочь.

Я видел перед собой залитый солнцем белый берег, стену изумрудной растительности, бездвижные опахала пальм, их частые темно-коричневые кривые стволы, словно ножны сказочных сабель. Ни Стаса, ни Инны нигде не было, не было никого, кто мог бы привлечь мое внимание. Эх, нет и Тины! Вот бы она удивилась моим способностям крутануть на песке сальто с разбега! Ага!

Вскоре я восстановил дыхание и теперь брел уже по подсохшему песку, обходя розовые рифы, удивляясь лишь тому, почему до сих пор на пляже никого нет. Был, как сказано, выходной день, и обычно к нам на остров приезжало множество разных гостей. С утра все они спешили на пляж. Среди зарослей и пальм то тут, то там виднелись, высвеченные ярким солнцем, синие крыши отдельных строений. Ни страха, ни каких-либо тревожных ощущений я не испытывал. С чего бы?! Только любопытство: где же все? Я ни разу не оглянулся. Что я мог там, сзади, увидеть? В моих ближайших планах был завтрак, затем мне хотелось обсудить с Жорой и Юрой завтрашний день, затем - Аня, может быть, Слава Ушков, который так и не поверил в завершение строительства Пирамиды («Пирамиды не будет и быть не может!»), но на звонок отозвался и прилетел. Чтобы воочию убедиться: Пирамиды не будет! Он придавал мало значения духометрии и не верил в нее. Как, ну как можно измерить дух?! Дребедень какая-то! А уж жить без денег!!! Об этом и речи быть не могло. В этом они с Витом держались друг друга.

Итак, я брел себе, размышляя...

Думая о Тине...

Теперь никакой спешки уже не требовалось.

Волна была такой силы... Бедный Йорик!..

Я не успел испугаться, только обернулся на нарастающий шум. Испуг был погребен этим серым вероломным валом, я просто задохнулся от страха, видимо, инстинкт заставил меня вдохнуть и тотчас меня пронзило ощущение абсолютной беспомощности, словами этого не передать, я завис, но сознания не терял, бывали мгновения, когда я падал, как в яму, летел, словно это были качели, мчался вниз в ожидании удара о дно, но удара не было, меня вертело в этом вихре воды, как Богу было угодно и, когда вдруг кожей я почувствовал воздух, я открыл глаза и мне снова удалось глубоко вдохнуть, я успел совсем рядом заметить верхушки пальм, но и только, и опять провалился, меня снова накрыло водой, а я, будь что будет, открыл под водой глаза...

Я не успел даже удивиться, мол, а ты кто такой?! Кто такая?!! Жалкое, жадное тупое серое, не знающее ни слова ни по-русски, ни по-английски, ведущее себя просто по хамски, мокрое, как мокрица, как какой-то слизняк, мутное, слепое чудовище! Да ты... Да я... Да ты знаешь, кто я такой?! Я был бесконечно возмущен: как ты смеешь?! Эта мысль мелькнула в моем мозгу лишь на мгновение. В самом деле: какая-то там вода, обычное Н2О, сочившееся всегда, как вода сквозь пальцы или уходящее просто в песок... Я никогда не знал силы воды, никогда не испытывал на себе ее мощи. Иногда меня настигал ливень, я как-то было даже тонул... Я, конечно, видел всякие там репортажи о ее вероломстве - сносило дома, мосты, слышал о жертвах... Но никогда не был в ее власти... А ты кто такая?! Она меня не то что не заметила, она обратила на меня внимания не более, чем на собачью кучку, просто плюнула на меня. Все эти рваные мысли молнией сверкнули в мозгу, и тут же их сменили мысли о прошлом, о том, что было в моей жизни значительного и никчемного. Точно так, как это описывается в книжках: мальчик на велосипеде, живые родители, моя несравненная бабушка Саня, что-то из школы - лампочка, как я однажды разбил лампочку, и в классе стало темно, что-то еще, молнией, вспышка воспоминаний, Оля, затем Таня, кажется, Рия и целая вереница лиц, а затем наши клоны, клоны, колонии клонов... Все в цвете (мне всегда снятся лишь цветные сны). А потом - свет, безжалостный слепящий белый свет во все глаза, море света, и я снова вдохнул.

Я был в шаге от Бога!.. И Аня тоже...

- Ты видел Аню?

- А потом был ад... Ададад... да-ад... Неожиданно, высверком молнии воскресивший мечту снова жить среди книг и цветов... В ту минуту самым страшным же было - не знать под ногами земли. Я же...

- Ты плачешь?

- То, что Богом дано - не отвертишься... Назови мне того, кто ушел от судьбы! Да никто! Неизбежность судьбы - вот промысел Бога. Для кого-то это и предназначение...

Смешно было даже думать о каких-то там телодвижениях, о каких-то усилиях по спасению с моей стороны, о какой-то помощи со стороны... Нигде не было никаких сторон. Мрак, гул, ад и страх, жуткий страх... Страх сковал мое тело...

Ничего другого не оставалось, как только молиться и отдать себя в руки Бога. Ведь и эта волна, и я в ней - Его воля, Его промысел. Она - проявление нашего с ней Бога, живое Его воплощение.

Мы остались наедине. Чушь, конечно, собачья, несусветная чушь. Это я сейчас все придумал и всем так рассказываю, что мне доставляло немалое удовольствие чувствовать себя в ее сумасшедшей власти, представления не имея, где верх, а где низ, где восток, а где запад, где дно, а где небо, где рай, а где ад, ад везде, всюду ад, только ад... Но еще большее удовольствие, рассказываю теперь я, мне доставляли те считанные мгновения, когда вдруг голова, да глаза и нос, и, конечно же рот, рот, да рот, только губы, две рыбьи губы оказываются вдруг, о, какое это счастье! вырываются на единственный миг из воды, на одно лишь мгновение, на один только блеск молнии, на такую лишь долю времени, когда ничего невозможно успеть, ничего в этой жизни, а лишь только схватить, уцепиться зубами, всей своей жизнью, ее еще жарким остатком, ухватиться за воздух, откусить от его бесконечного неба, отгрызть, да отгрызть его малую толику, кубик, гран, жаркий жадный свистящий глоток... О, какая это несказанная Божья милость, Его милая щедрость!.. Потом - снова пучина волны... Где верх, где низ?.. Абсолютная тьма, ад. Хоть бы лучик света...

Не знаю, как мне удалось зацепиться за сломанный пальмовый ствол, (может быть, это была десница Бога!), я завис, уцепившись обеими руками, ногами же... Мои ноги так и не нашли опоры до тех пор, пока скорость воды не упала. И лишь потом я смог ухватиться за ствол дерева... Но я мог дышать и открыть глаза, круглые от ужаса, мог орать сколько было сил, из страха, конечно, и одна только мысль сверлила мой мозг: удержаться!.. Мои пальцы просто въелись, вгрызлись в этот спасительный сук, как челюсти бульдога в горло врага. Когда пришло понимание того, что случилось, я все еще орал, словно меня резали. Потом понял, что меня некому слышать. Так что толку орать на весь мир! Аню я увидел...

- Аню?!

- Мимо меня неслись кровли крыш, окна, кресла и сломанные кровати, плыли, задрав кверху ноги и кувыркаясь столы, деревья и джипы, какие-то бочки и ящики, какая-то змеями извивающаяся одежда, чемоданы и сумки, яркие пляжные зонты и даже отломанное крыло двухместного самолета... И люди, и люди, они, кто был еще жив, цеплялись за все, что было на плаву, их головы еще были над водой, как кокосовые орехи, а мертвые, те кто был уже без признаков жизни, просто... Аня была...

- Аня?..

- Все они проносились мимо, безвольно плывя среди всякого хлама, я старался на них не смотреть, не искать среди них знакомых, кто-то, несясь в метре от меня, тянул ко мне руку, эти молящие о помощи, полные страха, еще живые глаза, а какой-то таец оказался на спине проносившегося мимо, видимо, замешкавшегося слона, хоботом пытавшегося ухватиться за мою пальму... А Аня...

- Что «Аня», что «Аня»?!

- Это был ад!..

Все вокруг куда-то неслось, спешило... Антаманское море пришло в каждый дом...

Это была водная «Герника», воплощенный «Крик» Мунка...

Я на собственной шкуре узнал, что такое бульдожья хватка. У меня даже мысли не мелькнуло, чтобы расслабить пальцы, они были под водой и я не чувствовал боли. Чтобы отцепить, отковырять меня от ветки, спасателям пришлось применять металлический уголок.

Я не знал, куда меня отнесло. По всей видимости, я был среди первых, подхваченных волной, и когда зацепился за пальму, находился от берега далеко. Мимо плыло все, что смогла в своей жадности и жестокости одолеть вода. И безмерно много людей, бесконечное множество... Словно их всех специально собрали и, отмывая в огромной ванне, как какие-то там овощи, готовили для засолки. Люди просто кишмя кишели... Я не искал среди них знакомых и находил. Сперва я узнал чью-то кофточку с большими красными маками. Она облепила мертвое тело, и маки не казались такими яркими. Вчера вечером я видел эти маки совсем рядом живыми, под ними была живая атласная кожа... Среди тел были и живые головы, стриженные и с мокрыми обвисшими волосами, абсолютно черными или длинными русыми... И глаза, глаза... И эти, полные немого крика глаза. Таких глаз, переполненных страхом, я никогда в жизни не видел. Никакого крика я не слышал, все уже откричало и было погребено в беззастенчиво-веселом смеющемся шуме воды. Мысль о том, что мои новые шорты, оставшиеся на берегу, могут плыть где-то рядом, меня рассмешила. Пронеслась, покачиваясь, как бакен, искусственная матка, за которую успели уцепиться двое. Я заметил только их затылки. Мне удалось узнать еще одного - нашего садовника-мексиканца. По его цветистой красно-зеленой футболке...

Единственное, что меня радовало: слава Богу, что её не было рядом...

Тины...

«Я дышу на стекло...».

Глава 5.

- Потом я увидел Аню...

- Аню?!

- Кажется, Аню...

- Кажется?

- Я не мог ее не узнать...

- Ты?..

- Я не смог расцепить пальцы.

- Ты уверен, что это была она?

- Ее затылок, плечи, ее уши, да, ее белое маленькое ушко с бусинкой бриллианта в центре мочки... Я не мог ошибиться.

- Но может быть?..

- И этот крестик на левом плече... Мне до сих пор слышится ее шепот: «Аddio!..» (Прощай, - фр.).

- Тебе показалось.

- Пальцы были, как клещи...

- Ты же до сих пор не уверен...

- Я был бессилен... Это длилось секунду, не больше, миг, это было как выстрел, как детский крик. Я не мог всего этого видеть и просто закрыл глаза. Чтобы все побыстрее кончилось...

«Tu quoque, Brute?» (И ты, Брут? - Лат.))

Это мне послышалось. Но я ведь никого не предавал!

Как же Юля была права: «Оставьте Иисуса!».

- Это непостижимо.

- ...мне стало страшно, и я поднял голову, чтобы видеть лишь чистое, равнодушное к тебе небо. Что я мог? Я не мог заставить себя разжать эти чертовы пальцы...

- Да, да...

- Ее не оказалось ни среди мертвых, ни среди живых.

- А ты пробовал?..

- Потом пришла вторая волна, но я уже знал, что удержусь на пальме. Страх ушел и теперь я был только наблюдателем, свидетелем смерти...

Бог подал-таки мне свою крепкую руку. Это был не сон, проснуться и сказать слава Богу все кончилось, - было невозможно. Обломанный сук - как Божья десница...

Был канун католического Рождества. Высота волны - с многоэтажный дом, а скорость - до семидесяти... Семьдесят километров в час!..

И вот...

И вдруг...

О, Матерь Божья...

Когда мне казалось, что всё уже позади, что я спасён и Бог дал мне возможность увидеть плоды рук моих, когда я был Ему бесконечно благодарен и уже точно знал, что всё уже кончилось...

Всё только начиналось...

- Было же две волны, - говорит Лена, - первая самая вероломная, а вторая...

- Да-да, первая, конечно, была просто свирепая, яростно-вероломная... Мне удалось...

- Да-да, ты говорил... Уцепиться...

- Плесни ещё, пожалуйста, - прошу я, подвинув ближе к Лене пустой стакан.

- Коньяк, виски?.. Воды?..

- Только не воды, - прошу я, - хватит мне воды...

Лена наливает коньяк, но пить мне не хочется. Мне хочется всё забыть, забыть... Никогда этого больше не знать... Не знать...

Убить память!..

Я таки делаю пару глотков... И закуриваю...

Лена терпеливо ждёт. Затем говорит:

- Не хочешь - не рассказывай...

- Не буду, - говорю я, - не сейчас, ладно?

Смахнув слезу...

- Конечно-конечно, - соглашается Лена, - как-нибудь потом... Когда тебе захочется досказать... эту историю...

- Историю...

Захочется...

Проходит неделя...

Мы почти перекрыли крышу и уже ждали дождя, чтобы испытать наслаждение от проделанного. Я, как оказалось, довольно легко справился и с этой работой. Мне понадобилась ножовка, болгарка, молоток и гвозди со шляпками - «шиферные»... Ну и листы шифера, которые один за другим мы с Леной вдвоём (вдвоём гораздо легче!) затаскивали на крышу и укладывали на уже подготовленную для этого поверхность - на стропила заблаговременно были реденько прибиты доски, а на них раскатаны рулоны рубероида... И т. д. И вот очередь за шифером... Лист за листом первый ряд... Затем второй... Снизу вверх... Чтобы шифер не раскололся дырки для гвоздей надо пробивать очень осторожно, тюк-тюк... Или просверлить дрелью, соответствующим по размеру сверлом...

Это целое искусство - перекрыть крышу...

Потом я даже ходил по ней босиком...

Мягко ступая, осторожничая...

Что называется - на карачках... На ногах и руках... Поза неприглядная - боялся соскользнуть...

Мы ждали дождей...

Прошла целая неделя...

И вот в четверг полил дождь... Как из ведра... Просто море воды, море...

- ...вот такая история, - говорю я.

Крыша не протекала!

Мы сидим у камина, шум льющейся с крыши воды и потрескивание поленьев в камине... Язычки пламени, тени на стене...

Редкое сочетание божественных звуков и красок...

- ...и вот, когда, казалось, - говорю я, - что...

Я снова и снова пытаюсь дорассказать эту историю. Мне надо выплеснуть, вырвать с корнем, просто выцарапать её из себя... Как нежеланный плод. Требуется душевный аборт, освобождение... Хоть и в муках, но вычистить себя, выскоблить до чистоты, без остатка... Чтобы закрывая глаза перед сном ничего этого больше не видеть.

Ни коньяк, ни виски, ни водка уже не спасают...

Снотворное?.. Я жую таблетки, как...

Выговорить - вот надежда!

- ... редкое сочетание, - повторяю я, - не просто редкое - невообразимое...

Лена нажимает рычажок диктофона: щёлк...

- Извини, - виновато улыбается она.

- ... я думал, - говорю я, - понимаешь... Ведь всё дело тут вот в чём...

Я думаю над этим с тех пор, как однажды узнал... Я где-то вычитал, кажется, вычитал... Или мне кто-то сказал... Я тогда не обратил на это внимания, и вот только теперь осознал...

- Что? - робко спрашивает Лена.

- ... в полной мере, - говорю я, думая о своём.

Небо и земля, думал я, коса и камень, инь и ян... Противоположности!

Вода и огонь... Это редкое сочетание...

- ...в огне не горит и в воде не тонет... - говорю я.

Лена только молчит.

- ...ну, ты понимаешь, о чём я говорю.

Лена слушает.

- Огонь и вода, - говорю я, - это инструменты Бога в Его борьбе с человеком. Если люди не видят, не прислушиваются к Нему, не понимают, что... понимаешь меня?.. если Земля вся в грязи и истоптана уже вдоль и поперёк, изгажена под завязочку этим гомо, у Него просто нет выхода: вот вам вода - умойтесь, омойтесь!.. Отмойтесь, наконец! Вот вам тихий шёлковый нежный огонь - очищайтесь!.. А если надо - свирепый, яростный - жгите, жгите!.. Выжигайте дотла! Так врачи делают промывание желудка при отравлении или выжигают коросту...

Бог - врач! Он лечит... Вот вам цунами, вот вам молнии и пожары. Или... Если мало - вулканы... Или вот...

Это было Его новшество, Богово! Ни в книжках, ни в кино я такого ещё не видел. Ни один фантаст до этого ещё не допёр. Спилберг - отдыхает...

- ... то, что открылось моим глазам, когда я сидел, как обезьяна на пальме... И первая волна, и вторая... и всё, что несли в себе эти волны... - это были цветочки...

- Цветочки?

- Лютики... Когда вода снова вернулась, вошла, так сказать, в свои берега, кишащая всё ещё останками цивилизации... Чего там только не плавало...

- Я помню, - говорит Лена, - головы, головы... даже замешкавшийся слон, хватающийся хоботом за твою пальму...

- Да, да даже слон... Я уже было успокоился... Небо было чистое, как слеза! Вода - серая, мутная... Едва волнующаяся... Тяжёлая как нефть! И вот...

Я вижу, как методично вращается колёсико диктофона, наматывая мой рассказ на пленку...

- Лучше бы я этого не видел, - говорю я.

Лена молчит.

- И вот... Ковчег... ты же помнишь эту историю с Ноем! Спасительный Ковчег... История повторяется, новый виток... Но какой виток! Но какой повтор! Изумительный! Неправдоподобный... Но правда... Правда!

Я видел это вот этими зелёными, как у Иисуса глазами... Ты веришь?

- Зачем ты спрашиваешь?

- Крест!..

- Что крест?

- Сперва был немилосердный потоп... ну эти волны с мертвыми головами... Все наши усилия были сметены... козе под хвост. Как корова языком... И вот Ковчег... Никакого, правда, ни Ковчега, ни Ноя, ни тварей еще не было... Зато был крест! Веришь, это было... Ну, не то, чтобы величественно... Это было просто божественно!..

- Что?

- Крест!

Я закрываю глаза, чтобы лучше себе это представить.

- Вот смотри, - говорю я, - представь себе... Я уже не думал о каком-то спасении, сидел как обезьяна на пальме, пальцы мои по-прежнему бульдожьей хваткой удерживали меня на дереве, я как-то даже привык, сжился с образом обезьяны... у меня и мысли не мелькнуло, что я человек, и мог бы уже давно... Нет!.. Да и не до того было - я был просто зачарован этим зрелищем! Это было божественно!..

Я открываю глаза, чтобы убедиться в том, производит ли мой рассказ впечатление на Лену. Производит... Лена - коралловое ухо, вся - слух!

- Так вот - крест!.. Прямо надо мной, ну в небольшом отдалении... над едва заметно волнующейся поверхностью вод вдруг высветился крест... Уже были сумерки, небо засеивали колючие золотинки южных звёзд, темнело уже... И вдруг этот свет... И как северное сияние... Ну, ты знаешь, как тут у нас... И белые наши ночи... Ну, ты помнишь...

- Посмотри в окно, - говорит Лена, - там и сейчас...

- Да! Только у нас наше сияние салатовое, а там было... сперва бледнорозовое... как шеи фламинго, помнишь, затем более насыщенное... оно густело с каждой минутой, напитывалось красным как вызревающая малина, сперва красным таким, ярко красным, а потом малиновым, как восход, наконец просто огненно-красным, даже рыжим каким-то как зловещий огонь... (Как... вдруг пришло в голову - как волосы Тины!). Небо!.. И вода... Будто это была уже не нефть, а жаркая лава, бесконечно жаркая лава вокруг, куда ни кинь взгляд... Жарко не было, было горячо... Но вода не кипела...

И вот это насыщение красным, эта наливающаяся густота ярко-огненного усиливалась по мере того...

Казалось вся поверхность воды источала жар вулканической лавы... Но ничего не шипело... Было тихо-тихо... Тишина стояла такая, такая... Тишина стояла такая, что слышно было, как улыбается Небо. Да-да, Оно хихикало, смеялось над нами... Покашливая... «Выстроили... кхе-кхе?.. Ну, что вы выстроили свою Пирамиду, свою Вавилонию... кхе-кхе?». Бог, это Бог спрашивал нас простым чистым русским языком. Ухмыляясь и покашливая... Помню, я даже... Да, я даже разозлился на Него: не кашляй! Что-то выпало из меня - бульк! Это был единственный звук, который мне удалось расслышать. А что выпало - я не мог понять: я же был совсем гол, как сокол. Только плавки, только плавки... Голый как Адам! Потом я вспомнил, что выпало - флешка! Это была моя флешка, которую я всегда носил при себе, флешка, аккуратно вложенная в презерватив, на случай если... Вот как раз этот случай и представился. Я, помню, прежде чем снять шорты (совсем новые шорты!), вытащил её из заднего кармана и сунул в плавки - самое надежное место для хранения, когда ты в воде. Вот, видимо, она-то и булькнула. Это булькнула наша Пирамида! Копия была, конечно, в другом месте, копии были у Жоры, у Юли и Юры, у Наты... И теперь даже у тебя. Есть?

- Есть, - говорит Лена.

- А та - булькнула, - повторяю я. - Как уж я там на той пальме извивался, что ей удалось от меня избавиться - ума не приложу.

- Видимо, - предполагает Лена, - было не совсем...

- Совсем не совсем! - говорю я. - Так вот - крест... По мере того, как этот самый крест выныривал из воды...

- Как выныривал?

- Он сначала всплыл из глубин...

- Всплыл?

- Ага... Как кит. Какое-то время полежал на воде... Как человек! Вот когда ты ложишься в воде на спину, набрав в лёгкие воздуха, так и крест... Будто был живым человеком, и даже, казалось, набрался воздуха... Ага - вдохнул! Всей своей грудью... Как перед прыжком! Словно раздумывая... Мгновение лежал просто так, ничком, словно решаясь на что-то... И вдруг... Решившись-таки...

Ты бы видела! Ага... Да, это было...

Он был крупный такой, простой, крепкий, весь угловатый... У меня мелькнула мысль, что на таком вот кресте даже Иисусу было бы хорошо!..

И вот этот крепкий крест вдруг, как перышко, так легко оторвался от воды, воспарил, завис на какое-то время... Вода, стекая с него, капала, как кровь... Сперва кровавые ручейки, затем тяжёлые капли... Кап-кап... Тиннн... Огненно-красным светом было залито всё...

Но страшно не было... Было какое-то внутреннее ликование и... очарование, да, я зачарованно смотрел и смотрел, не мигая... Как на тарелку НЛО. Ты видела тарелку? Нет. Вот я так и смотрел... Покачиваясь едва-едва, чтобы можно было подумать, что он живой, крест поднимался всё выше и выше над водой... Как кровавый змей. Снизу там у него словно что-то прилипло, нечто бесформенное и чёрное, и, казалось, это прилипшее тянет его вниз... Как какой-то ненужный груз. Не давая возможности стать легче... Чтобы легче взлететь...

Я присмотрелся - это был Жора... Жора... Крест уносил с собой Жору...

А Тины не было...

Нигде.

Я давно уже не разглядывал, что там творилось вокруг меня. Меня не волновала и моя дальнейшая судьба. Я был уверен: выберусь! Не знаю, откуда была такая уверенность - ведь ни о какой помощи и речи быть не могло - куда ни посмотришь - волнующаяся лава огненной воды...

- Лава воды?

- Словно ты в жерле вулкана... И вот...

- Ну... скажешь... в жерле... В жерле я никогда...

- А я вот побывал... Не то что там жаркий ад... Жары никакой не было, но ад... настоящий ад... Некуда деться... И даже, закрыв напрочь глаза, невозможно было спрятаться от этого ада: он тут же высился в свой исполинский рост, ширился безгранично своей бесконечностью... даже с закрытыми глазами... и тотчас (я всё-таки попытался закрыть), и в то же мгновение слышался какой-то неясный шум, словно черти возились в преисподней этого ада, сперва шум, затем звон... тонкий такой - тинь, и тотчас как удар колокола - тинннн... Даже, пожалуй, вот так - тинннъъъ!.. И ещё даже тяжелее - tinnnnъъъъъ... Вот с такой безысходной твёрдостью. И чтобы не оглохнуть, пришлось открыть глаза... Ибо можно было лишиться рассудка: tinnnnъъъъъ... Мне даже вспомнилось это грозное тяжёлое «тиннн...», прозвучавшее впервые, когда я... В тот же миг мне явилась вдруг Тина... Помнишь, я рассказывал...

- Когда ты сидел на суку? - спрашивает Лена.

- Прежде чем открыть глаза, - говорю я, - мне вдруг захотелось... ты не поверишь, - схватить Тину за руку, уцепиться за неё, прильнуть, кинуться ей в ноги... ты не поверишь... просто упасть всем своим существом в её спасительное покровительство. Отдать себя всего всей ёй! Прикрыться ею! Как свинцовой дверью от радиации! Бухнуться в неё как в колодец с родниковой водой. Мое тело пронзила молниеносная судорога, и меня вдруг наполнил немой спасительный крик, восторженное ликование!.. Пришла вдруг вера в спасение... Помнишь, я рассказывал, как когда-то в Валетте...

- Явилась Тина и спасла тебя от пуль каких-то преследователей... Конечно, помню...

- Вот и сейчас!.. И как только Тина явилась, я тотчас, поверив в её спасительное всемогущество, открыл глаза...

- Зачем же?! - восклицает Лена.

Будто бы Тина и в самом деле могла меня спасти.

- И вот...

- Да-да, - говорит Лена, - конечно-конечно... Я понимаю... Прости, пожалуйста, но мне вдруг показалось...

- Вот и мне, - говорю я. - А вскоре... Мне было жаль расставаться с Тиной, я снова закрыл глаза, но никакой Тины уже не было... Пальцы вдруг соскользнули, и я чуть было не захлебнулся... Но ноги нашли опору... Слава богу сук оказался надёжным... И теперь я мог видеть... Было так тихо, что, казалось, тебе уши залили свинцом. Мне только слышалось - «Тиннньььь...». Уже по-русски...

- Что «по-русски»?

- Тиннннььь, - говорю я, - по-русски... Теперь - по-русски. Твёрдое такое, как гранит или как колокольная медь - тинннььь... «Ты мне пишешь, что колокола С намолённых за звон колоколен Обучались уменью летать...» - вот точно так и было, - говорю я, - «С намолённых за звон колоколен». Это и я вымолил себе этот спасительный звон этих обучающихся летать колоколен... Я только тем и жил теперь на этой пальме, на этом спасательном суку, только и жил тем, что открывал глаза, видел это свирепое огнедышащее чудовище и тотчас закрывал, чтобы видеть Тину, только Тину и никого кроме Тины... И она приходила... Усаживалась рядышком, чтобы согреть меня своим теплом, брала мою трясущуюся от испуга руку в свои шёлковые ладони и прижавшись своей бархатной щекой к давно не знавшей бритвы моей, щекотала мои чуткие ноздри дурманными запахами своего филигранного тела, совсем обнажённого, просто голого, голого до судорог в горле, до умопомрачения...

И я приходил в себя...

Набирался злых сил мужества, мужества и... не открывая глаз... грозил своим громадным кулаком небесам: «Не дождётесь!».

До тех пор, пока Тина сидела рядом.

Даже Бог перестал покашливать и затрясся от страха!

Потом слегка приоткрывал глаза, чтобы в прорезь век, в тонкую щёлочку снова рассматривать ад...

Крест пылал... Плыл, пылая... Теперь над водой... В воздухе, в небе уже... Собственно, уже в Космосе... Как Бог...

А Жора...

- Что Жора? - встревожено спрашивает Лена.

С Жорой в подбрюшье... Словно Жора нес этот свой крест... В вечность.

- В том-то и дело, - говорю я.

И умолкаю, сглотнув предательскую слюну своего откровения.

Теперь мы молчим. Рассматриваем друг друга так, словно видим друг друга впервые.

- Так что Жора? - снова спрашивает Лена.

- Тина, - говорю я, - Тина снова присела рядышком как только... Понимаешь? «Что, купая в пруду апельсины, Небеса опрокинули синь...». Понимаешь меня? - спрашиваю я, - «У монашеской стаи вороньей».

- Нет, - твёрдо говорит Лена.

- Да и сам я не очень, - говорю я, - но так и было. На самом деле...

Молчание.

- Тина так и сказала тогда, шепнула в моё воспалённое ухо.

- Что сказала-то? - спрашивает Лена.

- «Дистанция от мира до тебя НЕвыносимо НЕпреодолима», - декламирую я. - Как думаешь, в чём это она меня убеждала? Зачем эти «НЕ» она талдычила мне с большой буквы.

Я так и говорю - «талдычила»!

- Как так «С большой»? - спрашивает Лена.

- Ну просто больше не бывает! - злюсь я. - «Невыносимо Непреодолима», вот с какой! Между нами ведь не было никакой дистанции. Мы сидели, что называется впритирочку: Тинка - голая, совершенно нагая... Как молодая бесстыдница... Гойя с её «Обнажённой Махой» воют от зависти. Тинка - самая настоящая Ева! Я - в одних плавках... драных до ужаса... Впритирочку! Никаких дистанций! Мы просто слились кожами, обросли одной кожей! Как сиамские близнецы... Четыре ноги, четыре руки, две головы... И одна, одна только кожа! Какая уж тут к чёрту дистанция?!

Ты можешь мне объяснить?

Я умолкаю, чтобы в очередной раз испытать этот катарсис, это умопомрачение, чтобы ещё раз попытаться понять...

Ах, вот же, вот! Вот объяснение:

В разнос, в распыл, в разгул - весь белый свет,

В расход - мою мятущуюся душу,

Ответов нет, советов - тоже нет,

Есть мы без кожи - нервами наружу...

И вот эту нашу кожу, одну на двоих, вдруг сдёрнули, сдёрнули...

Содрали... Всеми нашими нервами, голыми-голыми нервами - наружу... Миру в морду! В морду!..

Ни женой. Ни сестрой. Ни прилипчивой тенью.

Я была миражом. Куражом. Наважденьем.

Не травой-муравой. Не ручьем по колени.

Голубым тростником из твоих сновидений.

Острой памятью кож. Кровотоком совместным

Перекрестием душ. И судеб перекрестьем.

- Понимаешь, - говорю я, - «Острой памятью кож...». Кож, кож... Наших сросшихся кож... Понимаешь, говорю, - «Кровотоком совместным, перекрестием душ...».

Понимаешь?..

- Рест, на...

Лена суёт мне стакан с виски.

- Ты можешь мне толком сказать, о какой дистанции она мне толкует? «Я была миражом... наважденьем... голубым тростником...». Придумала же!..

- У тебя глаза...

- Красные?! Я знаю. Я знаю, что когда злюсь, у меня не только краснеют глаза, но и... Надо же - «Куражом...»!..

- Зелёные, - говорит Лена, - пей уже...

«Кровотоком совместным»!.. Воооот!.. Вот же!..

- Хочешь петь - пей? - спрашиваю я, сделав глоток и улыбнувшись.

- Да, пей и пой! Ты, кстати, петь хоть умеешь?

Хм! Петь?! Тут надо волком выть!

- А как же говорю я, - ещё как!

И пою про то, как расцветали яблони и груши...

- Врёшь, говорит Лена, - тут-то врёшь... Ну, да ладно, Катька не заметит.

Неужели эта дистанция так уж и непреодолима, думаю я.

Ти, думаю я, как же до тебя дотянуться, откусить жирный кус, ну хоть крохотный косочек? И теперь улыбаюсь: я похож на того осла, что тянется за пучком сена, болтающегося на ниточке перед мордой.

А что похож! Похож!

Осёл!

Вот тебе - целый пук!

Перед мордой...

И дистанция ведь безысходно непреодолима.

- Идем, - говорит Тина, - не оглядывайся! Не то станешь соляным столбом.

Ты - непостижима!

«...живёшь в моей крови, а значит, продлеваешь эту жизнь...».

- Пой, пой, - говорит Лена, продолжай. Мне нравится. «Про степного сизого орла».

- И вот Жора, - говорю я, - вывалился... Убиться можно!..

- Как так вывалился? - спрашивает Лена.

- А, - говорю я, - ну их... Надоели! Давай лучше...

- Кто надоел-то?

- Давай лучше досмотрим... Ну помнишь? Чем там всё кончилось?

- Что досмотрим-то?

- Ну «Запах», - говорю я, - или как там его? Фильм тот. «Запах женщины». Или как там его?

- Запах не смотрят, - говорит Лена, - женщину надо вдыхать...

- Пить, - уточняю я.

...а после я тебе отдам сполна, за то, что пойман вечер...

- Ладно, - говорит Лена, - пить так пить... Давай так давай...

Елена - прекрасна!

Пить - так пить!

«...за то, что пойман вечер...».

Ладно... Потом досмотрим...

Пойман? Вечер?!

Ти, я на крючке?

Ах, ты не моя травушка-муравушка!..

Время от времени, думая о Тине, ловлю себя на том, что приучаю себя к мысли:

«Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай!»

Приучаю...

Приучу?..

Я не отвечаю самому себе, я только слышу:

...я кладу два пальца как двуперстие

на биение пульса в яремной ямке

и слова выходят кровавой взвесью

без остатка на серые полустанки...

И слова выходят...

Я затыкаю уши указательными пальцами. Чтобы не слышать слов.

Бедняга!..

... мир сошел с ума. Он сошел с китов,

со слонов и раненой черепахи.

отшептать его не хватает слов,

черепов для заклятий и горьких ахов...

Задача, как оказалось, не только в том, что мои пальцы, как затычки, совершенно неспособны удержать Тинкины слова. Они лезут, сочатся в мой череп, как вода сквозь пальцы, как заклятия... Просто слов не хватает! Ни слов, ни злых горьких ахов.

Ти, помолчи, а?! Твоя необузданная правда мира испепеляет. Ты меня убиваешь, я страдаю, как пес, как последний пес... Я не верю, что ты... Я этому не верю... Я твердо знаю, что ты, Ти, бесстрашна в своих взглядах на...

... я сама-как взмах, как удар бича.

нас, таких нелепых в шаблон не втиснешь

и не взвесишь страх на моих весах.

если только сам своей смерти свистнешь

и пойдешь вдвоем, словно с верным псом,

вдоль по белой пустыне аршины мерить...

Секунды твоих стихов и те кажутся вечностью!

Тогда-то и слышен их распоротый крик:

... я вчера стучалась в твой старый дом.

я ошиблась эпохой, страной и дверью.

Думаешь, ошиблась? У вечности ведь не бывает эпох. И страна моя без границ.

А дверь давно сорвана с петель - ко мне не достучишься! Даже порога нет.

Надо просто одолеть эту безошибочную пустоту.

Ти, я - на крючке?

- Куда Жора-то... Вывалился с креста? - спрашивает Лена.

Куда-куда... А куда можно вывалиться с креста?

- В небо, - говорю я, - куда же ещё?

Как птенец из гнезда!

- В небо?!

Ну, а куда ещё-то?!!!

- Ага, - говорю я, - уселся на облачке рядышком с Ним... Свесил ноженьки...

Лена недоумевает.

- И каков же, позволь спросить тебя, вывод?

- Не надо выводов, - прошу я.

Мы рисуем. Мазок. Каприз.

Ты испачкал вот здесь. Утрись».

Мир, впечатанный в наш эскиз,

Подставляет живот под кисть.

Вот уж подставляет...

Не жалея живота...

Глава 6.

Позже, сутки спустя, просматривая телерепортажи с места событий и любительскую хронику, я узнал себя, бредущего к берегу, догоняемого первой волной. Никто не верил, что это был я. Кто-то снял нас с Аней, снимая волну. Волну и, по случаю, и нас с Аней.

Потом этот берег назовут берегом скелетов, побережьем мертвых. Триста тысяч жертв, не считая наших. Это лишь те, кого удалось идентифицировать с помощью ДНК-анализа.

Я стоял на пустынном берегу... Тишина абсолютная. Ни пения птиц, ни шевеления воды, ни единого человеческого голоса... Тишина такая, что слышно как...

- Распускаются лилии? - спрашивает Лена.

- Откуда ты знаешь?

Океан, если смотреть прямо перед собой, был спокоен и тих, как наевшийся лев, вода - мирная, гладь, как зеркало... Если же оглянуться на берег - жуть!.. Это - как ковровая бомбардировка. Скелеты домов, скрюченные лопасти винтов самолета - как лепестки увядших ромашек...

- Значит и Жора, и Аня?..

- Трупы людей на побережье - как мертвые муравьи... Искореженные вагоны, вывороченные с мясом железнодорожные колеса... И среди всего этого нагромождения останков цивилизации, как укор человеку - нетронутая статуя Будды. Талаве Гандраратаме - наш приятель, коротко стриженый монах с соседнего острова скажет потом, что Бог таким образом решил наказать людей за их никудышный образ жизни. А какой-то поп сказал, что это место сегодня - Юго-Восточная Азия - место наибольшего разврата на земле, что именно здесь секстуризм в наибольшей степени убивает в людях божественное начало, и поэтому Бог наслал нам сюда цунами как когда-то огонь на Содом и Гоморру. И проснулся морской дракон. Человек, сказал он, вот кто крестный отец цунами. Люди, люди сами рубят сук на котором сидят, и Земля теряет внутреннее равновесие. А Ира Верпакова, давно живущая в Шри-Ланке и с удовольствием помогавшая нам разобраться в местных обычаях, была в ужасе от того, что на какой-то там час или два оставила своих туристов без присмотра. И вот результат - никто не спасся. Будто бы она могла им помочь.

Вдруг возмущённый голос Тины:

- Какой секстуризм?! Это случилось именно потому...

- Почему? Почему?! - спрашивает Лена.

- ... именно потому, что там были вы!

Вот и к нам приходят голоса правды...

- Ваша империя вашей Пирамиды невежества и кощунства... Ваши достижения и успехи перестроек... Это их стирал с лица Земли... Сам Бог...

У нашего бедного Саманты все тоже погибли - жена, дети... Он без слез не мог вымолвить слова. Наш сотрудник, знакомый еще по университету Патриса Лумумбы - Мадаванарачч, хорошо знающий повадки океана и уже не веривший в морского дракона, сказал, что даже самые старые люди не припомнят здесь такой разрушительной мести воды. История не помнит такого... Слоны уходили от побережья, смолкли птицы, где-то выбросились на сушу киты...

Потом вспоминали, что какая-то прорицательница за несколько дней до того предупреждала о возможном ударе, но кто сейчас верит прорицателям! Говорят, что индийские сейсмологи даже сообщили о подводном толчке местным властям. Никто не прореагировал, мол, напугаем туристов.

География трагедии очень обширная: большая часть побережья Индии, Шри - Ланка, острова Цейлон и Суматра, Бирма... Некоторые острова навсегда ушли под воду. Говорили, что образовалась трещина земли, длиной в шестьсот километров, что произошло передвижение гигантских масс планеты... Только некоторое время спустя мы узнали, что все это дело рук...

- Как?! - спрашивает Лена. - Как вы узнали?

- Да!.. Это смертоносное беспощадное цунами прокатилось по всему свету. В США обледенели города, в России зазеленела трава. А Европа сползла на несколько сантиметров.

Я до сих пор не могу взять в толк, как мне удалось спастись...

- Видимо, Бог, - предполагает Лена, - все-таки...

- Знаешь, ты права, видимо, наша затея с клонированием самых великих оказалась Ему не по нраву. Мне тогда вспомнились Жорины слова о том, что вода и огонь - главное оружие Бога в борьбе с людьми.

- И Он...

- И Он одним, так сказать, махом решил положить конец...

- Ты говорил, что...

- У меня есть неопровержимые доказательства, что все это дело рук тех, кто... Прошли подводные испытания тектонического оружия. Все кипело... Встала земля на дыбы и волны поднялись до небес. Скорость волны была до 200 км в час, а у берега - 70.

- Значит, видимо, Бог, - снова предполагает Лена, - вмешался-таки...

- Они сговорились. И на все Его воля...

- Значит, Аня и Юра?..

- Только на пятнадцатый или на семнадцатый день после этого вероломного нападения нас случайно нашли... Разрушило все лаборатории, размело постройки, погибло множество клеток, тканей, клонов, оборудование... Да! Все наши многолетние усилия - коту под хвост! Мы со спасателями обшарили весь остров в поисках своих, перевернули множество трупов, среди них не было ни Ани, ни Жоры, ни Юры, никого из наших...

- Но ты?..

- Среди них были, правда, Моцарты и Тутанхамоны, Моне и Мане, Цезари и Шекспиры, Чаплины и Чапаевы, сотни Пифагоров и Сенек в возрасте от зиготы до нескольких месяцев - вполне взрослых и половозрелых особей... Но это была только жалкая горстка из всех тех, кого мы успели вырастить и воспитать, Остальные же...

- Остальные?..

- Остальные же, от отдельных клеток до вполне вызревших наших гениев и знаменитостей, плавали где-то в океанской пучине, как в опаре первичного бульона плавали когда-то коацерваты Опарина. Всемирный интеллектуальный планктон. По сути - корм для мелкой ребешки. Думаю, что таким деликатесом не брезговали не только морские коньки, коровы, всякие там звезды и крабы, но и осьминоги, а то и сами акулы, и даже киты! А что? Этих Цезарей и Наполеонов, и Тутанхамонов, и Рамзесов... Тучи, просто тучи... Но кто-то ведь полакомился и Клеопатрой! Или, скажем, Таис Афинской, а то и Мерилин Монро! Вот счастьице-то привалило! А те, кто уже встали на ноги, теперь сидели где-нибудь на обломках домов, на вершинах пальм... В ожидании помощи. Они вышли из-под нашего контроля, разбрелись по свету и, видит Бог, мы уже не в состоянии их поймать в наши сети и вернуть в наши стойла. Они наверняка войдут в нашу жизнь, как потерпевшие и пережившие страшную стихию, войдут победителями и рассеются по планете, как рассеиваются семена чертополоха или тополиного пуха. Среди них нет только одного - Иисуса.

- Аня, Жора, Юра, все ваши?

- Погибли, наверное погибли... Кто мог сказать мне, что я больше их никогда не увижу?! Никто из них не держался за жизнь.

- Даже Жора?

- Особенно Жора... Я до сих пор слышу его ровный голос: «Ты же знаешь, я - сильный». Было как раз Рождество, и оставшиеся в живых зажгли свечи под бумажными колпаками. Мы отправляли Богу души погибших в черное небо ночи. Весь мир откликнулся в порыве благотворения. Это был триумф терпения и воли, триумф мужества. Папа римский отслужил поминальную молитву. Людей наспех хоронили в братских могилах, боялись массовых эпидемий...

- Невероятно!

- Мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к одиночеству.

- Что же послужило спусковым крючком этой вселенской беды?

- Весть о новом крестовом походе вмиг разнеслась по миру. Небесный Иерусалим не только манил, но и раздражал: «Зачем ты пришел нам мешать?». Христианизация мира - это угроза существующей цивилизации, живущей в эре греха, не знающей ни в чем меры, копящей «себе сокровища на земле». Для Интерпола не составило никакого труда обнаружить архипелаг Пирамиды. Решение было принято незамедлительно: «Карфаген должен быть разрушен!». Все было рассчитано до мелочей, и волна сделала свое дело.

- Ты думаешь, это был подводный атомный взрыв?

- Здесь и думать нечего. Я позвонил Нику, и он полчаса молчал в трубку. «Почему ты не предупредил?» - спросил я у него. Он не знал, что ответить, нес какую-то чушь... «Я звонил, я же звонил Жоре!» - оправдывался он. Может быть, он и звонил. Он, и правда, много раз предупреждал нас о возможной агрессии со стороны военных и толстосумов. А как мы могли себя защитить? Окружить себя крепостной стеной, рвом и валом?! От этого злобного мира защиты нет. Бомбоубежища и подземные бункеры здесь бессильны. И пока они контролируют климат своими HAARPами, они управляют миром. А мир сегодня - это...

- Да, мир уже тесен злом, - соглашается Лена. - Даже подлодки в Атлантике сталкиваются.

- И спутники в Космосе!

- Что же дальше? - спрашивает Лена.

- А разве есть выбор? Нужен новый виток, Путь же известен...

Глава 7.

- Слушай, Рест, - это ведь удивительная, бесконечно привлекательная, до мурашек по коже - просто дух захватывает! - интересная и вполне правдоподобная история!.. Но скажи...

- Правда?

- Да. Но скажи, вся эта ваша затея со строительством какой-то виртуальной Пирамиды, с Натой, Аней, Юлей, Наной, Тамарой, с Юрой и Жорой, Лесиком и Ушковым, с Витом и Стасом, с твоей Людочкой и Светланой и со всеми вашими цезарями и эйнштейнами, с Леонардо да Винчи и... Наконец, с Иисусом, надо же!.. Это же... Ну это просто...

- Что?..

- Утопия. Это же чистой воды утопия... Ну, скажи!..

- Конечно!..

- Ну, ведь ясно как день: мир еще не готов! Сегодня ваша Пирамида - как бельмо в глазу. Люди...

- Конечно утопия, - говорю я, - но какая!.. Прекрасная и величественная! Верно: это утопия. Но и Путь. Это наше неизбежное завтра.

- Ты в это веришь?

- А ты?

- Да вас задавила обыкновенная жаба, ведь жажда признания...

- Верно. Желание славы - сегодня самый жаркий и неистребимый инстинкт современного человека. Но разве это постыдно? Ведь его удовлетворение поможет нам протиснуться сквозь узкое ушко совершенства.

- Ну, а цунами? Этот рукотворный подводный взрыв с сотнями тысяч жертв? Ты это тоже придумал?

- Разве ты не видела кадров хроники?

- Репортажи - да, но ты, Жора, Аня, Юля, Юра?.. Там же... И, потом, клоны, все ваши клоны? Это же...

- Это наше неизбежное завтра, - повторяю я, - у нас нет другого Пути.

- Слушай, ну весь этот твой бред... С Тиной, с Жориным распятием и костром...

И ты, и ты до сих пор не веришь? И ты до сих пор сомневаешься, что Тина, что наша Тина?!!

Тинннн!..

- Слушай, - говорю я, - Лен, ты меня...

- Ну хорошо, хорошо! Бог с ними, с твоей Тиной, с Жорой... А ты пробовал рассказать...

- Я сорвал голос, я рассказывал, убеждал, шептал на ухо и кричал, я неистовствовал, стучал каблуками и стучался лбом о стену, мой ор пропитал поры, а хрип леденил души в попытках донести до них, и до ученых, и до политиков, до олигархов и президентов, и даже до отцов церкви, донести элементарные знания о своей Пирамиде... И, знаешь, как ни странно меня понял мир, весь мир, но не свои, не домашние, не родные мне люди, нет, - чужие, ставшие мне самыми дорогими и близкими. Прав-таки Иисус: нет пророка в своем Отечестве.

И теперь, когда двери в прошлое захлопнулись за моей спиной...

Если бы я мог себе только представить, чем закончится для всех этих, избранных нами родоначальников нового мира, всех этих шумеров и египтян, евреев и китайцев, греков и римлян, византийцев и турок, и монголов, и скифов, всех этих знаменитых представителей всех эпох и народов, чем закончится для всех нас строительство нашей Пирамиды!

- Чем же?

- Видимо, и в этом права история - жертвы в таких огромных делах всегда неизбежны. Это следовало бы предвидеть, хотя бы спрогнозировать будущую картину мира с учетом нашего строительства. Но ведь хотелось все сделать побыстрей, поскорей одарить человечество счастьем. И что же? Спешка, как известно, нужна лишь в одном случае. Мы даже не насмешили мир, мы потрясли его, погрузив в пучину несчастий и бед. Очередная Вавилонская башня, ее руины... И в каких масштабах!

- Почему же вы, - спрашивает Лена, - не сотворили себе Нострадамуса или Эдгара Кейси, или того же Мессинга, на худой конец Глобу... А?

- На худой конец?

- Ну да! Вы ведь легко могли, клонировав их всех, предсказать свое будущее, будущее вашей затеи, вашей пирамиды. Глобу-то, надеюсь, вы вовлекли...

- Ты уже спрашивала об этом.

- Правда?

- Глобу - нет.

- Нет? Почему?..

- Ну, знаешь, не смеши, - говорю я, - Глоба... Ну нет-нет... Ну при чем тут эта Глоба? Он же пуст как дырявая алюминиевая кружка.

- Кружка?!

Лена вытаращила на меня свои огромные глазищи.

- Наша машина сказала, что...

- Машина сказала?

- Мы надеялись, что прогнозы, которыми нас снабжал наш электронный предсказатель...

- Не оправдаются?

- Собственно, в ее предсказаниях не было этого подводного атомного взрыва. Машина не могла знать настроение тех вояк, которые все это...

- Да-да, - говорит Лена, - я понимаю: машина - это машина. Ей, пожалуй, никогда не заменить ни Нострадамуса, ни Кейси... Только живой мозг способен распознать угрозу для человечества.

Я только согласно киваю: только живой мозг!

- Но слушай, - Лена берет мою руку, - из всего, о чем ты мне все это время рассказывал, можно не только создать какой-то там виртуальный образ или прекрасный сценарий фантастического фильма, из этого можно, это же очевидно! можно сделать красивый бизнес-план строительства нового мира! Ты согласен?

- Да. Но не в этой стране.

- Ты согласен?

- Ты меня спрашиваешь?

- Слушай, напиши! А ты напиши! Книгу! Напиши об этом целую книгу! Ведь такой необходимый, такой прекрасный и простой материал.

- Я пробовал, - говорю я, - но это...

- Что?

- Ты знаешь, что такое страх чистого листа?

- Страх чего? Ты чего-то боишься?! Ты представляешь, какой будет резонанс, какой будет фурор!

- Зачем нам фурор?

- Это должно быть похоже на «Крик»! - восклицает Лена.

- Мне кажется, мир уже обожрался ором, - говорю я, - мир жаждет нежной, если хочешь, волшебной тишины.

- Вот и напиши свою «Тишину», подобно тому, как Мунк написал свой «Крик».

- Ах, Мунк! «Крик»!

- Это будет величественно!

- Ты думаешь, у меня хватит красок?

- Все они в моем note-book'е. Зря ли я все, что ты мне рассказывал так старательно записывала и снимала? Как Лени Рифеншталь собрала своей кинохроникой всю историю нацизма, так и я всю историю строительства Пирамиды запечатлела в самых современных цифровых технологиях. И Юлин багаж! Там есть все... Даже слышно, как в прудах распускаются лилии... Ты же сам видел! И стоит только захотеть...

- Да-да, ты права, - верно, верно... Вот только...

- Что? Страх?!

- Кому это нужно? Лучше послушай:

Погас мой свет, и тьмою дух объят -

Так, солнце скрыв, луна вершит затменье

И в горьком роковом оцепененье

Я в смерть уйти от этой смерти рад.

Это Петрарка...

- Как красиво!..

- Я так не смогу, потому-то меня и одолевает страх. А вот:

Ты мой омут, острог и порт.

И несбыточная печаль.

Где немыслимый тот аккорд?

Для того чтоб любовь зачать,

Не хватило ветров и сил,

Недостало тебе огня -

Обесточенный мир остыл

С появлениями меня.

Ты дичаешь - отстань, отринь,

И, впиваясь, в мои соски,

Ты глотаешь свой горький Рим -

Квинтэссенциями тоски.

Тишина...

- Да, - тихо произносит Лена, - это - божественно!..

- Ну, а теперь, - спрашиваю я, - теперь ты веришь?

Лена встаёт. Она не понимает, во что она должна верить.

- Что?

Она только смотрит на меня, думая о чём-то своём. Я улыбаюсь.

- Лен?..

- Да...

- Теперь-то веришь в Тину?

- Я давно... Там есть ещё, - произносит она, - четыре строки. Помнишь?

Мы рисуем. Мазок. Каприз.

"Ты испачкал вот здесь. Утрись".

Мир, впечатанный в наш эскиз,

Подставляет живот под кисть.

Я помню, конечно, помню.

И вдруг я просто ору!

- Слушай!

Меня давно уже мучает этот вопрос:

- Почему - ты?! - спрашиваю я.

Лена не понимает. Выжидательно смотрит на меня удивленными глазами.

- Почему я рассказываю все это только тебе?

Лена улыбается:

- Ах, вот ты о чем!

- Да! Я мог бы все это...

Лена качает головой:

- Не мог!

- Объясни! У меня в жизни было столько прекрасных...

- Пойми, - говорит Лена, - в жизни каждого человека есть только один слушатель! Ты же сам говорил: у каждого Македонского свой Аристотель, у каждого Цезаря - свой Брут.

- Ты - мой Брут? Или мой Аристотель?

- Я - твоя Елена!

К этому добавить нечего, я и молчу. А моя Елена встает и выключает диктофон.

«Почему - ты?!». Разве этот вопрос требует ответа? Ведь чувства не лгут.

Ну и дурак же!

Мы стали близкими раньше, чем друзьями.

«Тинннн...».

Я помню!.. Этим и объясняется мой ор!

- Слушай, - снова говорит Лена, - напиши, а? Я тебя прошу!

- Да-да, - говорю я, - напишу-напишу...

Ведь нельзя терять то, что выстрадано и на что ушли лучшие годы жизни. Даже если это связано с риском для жизни!

- Я напишу, - обещаю я еще раз, - и это будет очень хорошая книга!

- Надеюсь, - говорит Лена, - воздвигни Жоре и всем вам памятник нерукотворный. Ведь книги обладают способностью быть бессмертными. Они, сказал кто-то, самые долговечные плоды человеческой деятельности.

- Напишу, - киваю я, - обязательно напишу!

Даже если это связано с риском для жизни!

- Ты ведь знаешь, что плоха та книга, за которую стыдно быть не убитым. Да, да, - повторяю я, - за которую могут не убить.

Лена только смотрит на меня и молчит. Но глаза ее полны вопроса: как не убить?

- Я, - говорю я, - напишу очень хорошую книгу! Правда?

Лена не знает, что на это ответить.

- А как же, - говорю я, - обязательно напишу! Хорошую настолько, что не стыдно даже умереть.

И беру чистый лист бумаги... Белый, как чаячий пух...

Юля бы сказала: как молоко молодой кобылицы или как распустившаяся лилия, или...

Позвонить Юле я не решаюсь.

...или как проснувшийся ландыш, сказала бы Юля, или как младенческий сон, как ствол юной березы, как молочное мороженное, как лебединая шея, или как подснежники, белые вдвойне, потому что они из-под снега, или как жемчуг, есть снежные кораллы, или океанские ослепительно белые раковины, или - мякоть перистых облаков...

Наконец, как снега Килиманджаро!!! Ты видел снега Килиманджаро, освещенные ранним пожаром рассвета, спросила бы Юля.

- ОК, - говорю я, - уже пишу...

И будь что будет!

- Пиши-пиши, - говорит Лена, - люди ждут.

- Пророка в своем отечестве? - спрашиваю я.

- Распятие сегодня уже не в моде, - говорит Лена.

- И я ни на йоту не сомневаюсь, что могу быть зверски убит...

(Tu quoque, Brute? (И ты, Брут? - Лат.))

- Убит? Убит?!

- Или распят...

- Распят?! Но за что, за что?!!

- А за что распяли Иисуса?

Тинка бы расхохоталась: сравнил!..

Глава 8.

Я спрашиваю себя, что, собственно, представляют собой все эти её миражи и погружения. А бывает и сам позволяю себе...

Когда жизнь припирает к стенке...

Ее идея о строительстве собственного дома, в котором мы сможем жить вместе, наконец, вместе, приводит меня в восторг. Теперь у Тины земля просто горит под ногами, ее невозможно удержать, она выбирает место то на берегу реки, то у моря, а то где-нибудь у подножья горы или даже на самой вершине, чтобы мир, говорит она, был перед нами, как на ладони, и мы могли бы первыми встречать восход и любоваться закатом, а потолки будут, мечтает она, высокими, комнаты просторные с большими окнами на восток, чтобы дети наши каждое утро, просыпаясь, шептались с солнцем, и полы будут из ливанского кедра, у тебя будет отдельная комната, настаивает она, чтобы ты мог спокойно заниматься своими важными делами, а спать будем вместе, наконец, вместе! восклицает она, и каждый день я буду кормить тебя чем-нибудь вкусным, скажем, супом из крапивы с твоими любимыми специями, или, на худой конец, жареной рыбой, и вино будем пить красное или белое, какое пожелаешь, из нашего подвала, а потом, ты будешь, она закрывает глаза и улыбается, ты будешь нести меня на руках в спальню, в нашу розовую спальню, и мы с тобой...

Ее можно слушать целый день и всю ночь, бесконечно... Когда ее глаза переполнены мечтой о счастье, о нашем доме или, скажем, о детях, наших детях, чьи голоса вот-вот зазвенят в этом доме, слезы радости крохотными бусинками вызревают в уголках этих ореховых дивных глаз и мне тоже трудно удержать себя от слез. И вот мы уже плачем вместе.

Вдруг её шёпот у самого моего уха:

...если я - твой крест, если я - беда,

отчего же ты дышишь мной тогда?

если я тебе так мешаю жить,

отчего же ты просто не сбежишь?

если я тебе - заговор от чар,

отчего унять ты не можешь жар?

отчего стоять за твоей спиной

доверяешь ты только мне одной?

отчего себе самому взамен

выбираешь плен у моих колен?

отчего вопрос и ответ тогда?

оттого что мы - это навсегда...

Я не верю собственным ушам - «Это - навсегда»?

Моя кожа - в пупырышках вожделенного трепета и признательности.

Это - навсегда?..

Это - умопомрачение...

...а вскоре я уже таскаю песок, цемент, скоблю стены, долблю всякие там бороздки и канавки, теша себя надеждой на скорое новоселье, тешу стояки и планки, нужна глина, и я рою ее в каком-то рву, тужусь, тащу... Проблема с водой разрешается легко, а вот, чтобы добыть гвозди, приходится подсуетиться, дверные ручки ждут уже своего часа, вот только двери установят, и ручки уже тут как тут, очень тяжеловесной оказалась входная дверь, зато прочность и надежность ее не вызывают сомнений. А вот что делать с купальней - это пока вопрос.

- Что это ты строишь? - спрашивает меня Жора.

- Тадж-Махал! - отвечаю я весело. - Скоро мы тебя и всех вас пригласим...

И какие нужны унитазы - розовые или бежевые, может быть, кремовые или бирюзовые, римский фаянс или греческий?.. Пока нам очень нелегко выбрать и цвет керамики, на которой ведь тоже нужно оставить свой след в истории.

И вообще вопросов - рой!

Проходит неделя...

Куда девать весь этот строительный мусор?! Я сгребаю его лопатой, а остатки руками, пакую в корзины и таскаю их на свалку одна за одной, одна за другой... До ночи. А рано утром привозят вьюки с камнями, которые пойдут на простенок. Не покладая рук, я таскаю их в дом, аккуратненько складываю и тороплюсь уже за досками. Не покладая ног.

- Ты не устал? Отдохни.

- Что ты!

Я называю её Тинико!

Строительство идет полным ходом, и моя Тинико вне себя от счастья. Нарядившись в легкое цветастое платьице, она сама принимает решения и выглядит невестой. С бубенцами на щиколотках! Чтобы я целый день слышал, как прыгает моя козочка, помогая мне в моём трудном деле: динь-динь... Динь-ди-линь...

Никакая музыка с этим спорить не может!

Тинка ни в чем мне не доверяет.

- И спуску от меня не жди!

Я жду только её похвалу.

- Здесь - хвалю, молодец!..

Нет музыки слаще!

Но бывают и промахи. И то я делаю не так, и это. Она вооружается мастерком и сама кладет стену, затем заставляет меня развалить ее и снова кладет. Ей не нравится, как я прорубил в стенке канавку.

- Вот смотри, - поучает она, - и ударяет себя молотком по пальчику. Я бросаюсь, было, ей на помощь, но из ее ореховых глаз летят искры.

Приходит лето...

- Я хочу... хочу чуда, милый... Удиви меня!

- Ладно...

И я хватаю ружьё!..

- Уррррааааа!..

Тина улыбается, смыкает ресницы и с закрытыми глазами бросается мне на шею.

- Какая же ты у меня умница! - восхищается она.

Нет, нет... Пусть ружьё пока повисит... И я снова закатываю рукава. Целыми днями мы заняты стройкой, а вечером обо всем забываем, бросаемся в объятия друг друга, а утром все начинается снова.

- Ты не забыл заказать эти штучки...

- Не забыл.

- Я так люблю тебя, у тебя такой дом!

Я прекрасно осознаю, что это признание случайно вырвалось у нее, что она восхищается мной, а не моим домом, мной, а не белыми мраморными ступенями, мной, а не просторной солнечной спальней с высоким розовым потолком, мной...

Мной, а не...

Еще только макушка лета, а мы уже столько успели! Ее день рождения пролетел незамеченным - я просто забыл. О, какой стыд-то!!!

- Ты прости меня, милая...

- Что ты! Дом - вот твой лучший подарок! К тому же, день рождения у меня в августе! Как ты мог забыть?

- Ой, и правда, да, первого... Как я мог забыть?

Я корю себя и корю, винюсь, повинуясь её приказам:

- Здесь - ровненько, смотри, вот так!

Я ровняю...

Во, урод-то, думаю я, как ты мог такое забыть!

- Да-да, - соглашаюсь я, - здесь вот так...

Как скажешь, милая!

Жизнь кипит...

- Пирамиду строишь? - спрашивает Жора.

Я киваю: Пирамиду! Для Тинико!

- Не надорвись, - шутит Жора.

Уж постараюсь...

- Слушай, - как-то предлагаю я, - давай мы выстроим наш дом в виде пирамиды!..

У моей Тины глаза как орехи:

- Совершеннейший бред! Какой еще пирамиды?

- Где царит гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...

- Какая еще мера, какое число?..

Тина не только удивлена, она разочарована.

- Зачем тебе эти каменные гробы?

Конечно, мне это только послышалось. Она - за пирамиду! Ведь и все её тетки и бабушки, и прабабушки... И Хатшепсут, и Тиу, и Нефертити... И даже сама Клеопатра седьмая была прекрасным строителем пирамид.

Или восьмая...

- Не отвлекайся, - говорит Тина.

- Угу...

Иногда я допускаю промахи.

- Слушай, - прошу я, - будь умницей...

- Не такая я дура, чтобы быть умницей!

Затем:

- Разве ты не видишь, что рейка кривая?!

Я с радостью рейку меняю.

И вот я уже вижу: дом ожил. Мертвые камни, мертвые стены, мертвые глаза пустых окон вдруг заговорили, вдруг задышали, засияли на солнце.

Празднично зашептали занавески, засверкала зеркалами веселая спальня, засветились стекла, засмеялись, запрыгали на стене солнечные зайчики, заструились, заиграли радугой водяные волосы фонтана...

Дом ожил! Ружьё - на стене...

А Макс, наш рыжий пес, который так любит ютиться у наших ног, вдруг залился радостным лаем.

- Макс! - ору и я радостно, - ты рад, ты тоже рад... Так вперёд, вперёд!..

И мы мчимся с ним наперегонки... Я ещё поспеваю за ним, никакой усталости!..

- На, держи! - в награду за послушание я даю ему ложку меда. Он слизывает с ладони, досуха... Щекотно!..

- Что ещё?

Его рыжие с зеленцой глаза (точь-в точь как у моей Тины) только смотрят, выжидающе, только то и делают, что смотрят и смотрят... Ничего не прося. Выжидая...

- Ладно - на!..

И мы с Тиной снова любуемся нашим ласковым Максом: лев!.. С белой звездой во лбу...

Затем строим и строим... наш дом...

И у меня появляется чувство, будто мы созидаем шатер для любви. Нет - дворец... Храм!..

- Рест, - говорит она, - ты великолепен! Ты, знаешь, поражаешь меня!

- Да, - говорю я, - знаю...

И целую её в пунцовую щёчку.

Но праздник не может продолжаться вечно, и, бывает, в спешке что-нибудь, да упустишь. И тогда Тине трудно сдержать раздражение.

- Зачем же ты метешь?! Я только что выбелила стену.

- Извини.

- Какой ты бестолковый!..

Это правда.

- Я не буду делать тебе скидок. Даже не мечтай!

Да какие могут быть скидки?

А утром я снова полон сил и желания, и мышечной радости: я горы переверну! Тина верит, но промахи замечает.

- Слушай, оставь окно в покое, я сама...

Ладно.

- И откуда у тебя, только руки растут?..

Я смотрю на нее, любуясь, молчу виновато. Затем рассматриваю поперечину, на которой можно повеситься. И отвожу взгляд от ружья...

Тиннн...

«Дом хрустальный на горе для нее...» - напеваю я.

- А здесь будет наша купальня! И мы с тобой, как Адам и Ева... Да-да-да, точно так же, как Адам с Евой в том озере райского сада, без придуманных кем-то стыдливых одежд, не стыдясь... Дадада!.. А ты как думал?! А комнаты раскрасим: спальня - красная, яростная, для страстей, абрикосовая гостиная...

- А моя рабочая комната...

- А твоя рабочая комната будет в спальне!

- В спальне?..

- Да! А ты где думал? А там будет библиотека, и все твои книжки, все твои умные книжки мы расставим на полочки одна к одной, друг возле дружки... Наша библиотека будет лучшей в округе, правда?

- В стране.

Ее невозможно не любить.

- Там - камин. А там - комната для гостей... Мы пригласим всех твоих лучших друзей, и всех этих чокнутых и бродяг, горбатых и прокаженных... Пусть... Мы растопим камин, нальём им вина...

Тина еще не знает, что я отмечен даром творца и приглашает молодого архитектора, который готов, я вижу, не только руководить строительством, но и самолично скоблить пол или окна, таскать мусор на свалку, а время от времени приносить кувшинчик с вином и пить с нею в мое отсутствие. На здоровье! Только бы Тина была довольна ходом событий. Она рада. И молодой архитектор рад. Обнажив свой прекрасный торс, он готов прибивать и пилить, и долбить, и красить... И я рад...

Он готов жениться на Тине!

Я - рад!

О, жить бы нам в шалаше из тростника и бамбука на берегу Амазонки! К осени становится ясно, что к зимней прохладе нам не удастся поселиться в новом доме. Вечерами Тина теперь молчалива. Мои слова не производят на нее впечатления, а ласки, я понимаю, просто неуместны. Глаза, ее большие красивые рыжие родные глаза полны бездонной печали, милые плечи сникли и, кажется, что и сама жизнь оставила это славное молодое тело.

- Ти...

- Уйду...

- Послушай, - говорю я, - послушай, родная моя, ведь не могу же я больше...

- Все могут, все могут, а ты...

- Вот смотри, - я Мунка купил!..

- Ненавижу твоего уродливого Мунка. Он омерзителен и далёк от гармонии, как любое осознанное уродство.

- Но я же... Ты же... Но он... Весь мир за ним...

У Тины просто искры из глаз...

«Сам, как пёс бы, так и рос в цепи...».

Проходит ещё один чёрный день.

Тина разочарована. Я целую ее, но в ее губах уже не чувствую жара.

Моя попытка вдохнуть в нее жизнь безуспешна, к тому же я не нахожу возможности, просто ума не приложу, как нам помочь в нашем горе. Был бы я Богом, не задумываясь, подарил бы ей этот мир, а был бы царем - выстроил бы дворец или замок, или даже башню на краю утеса. Из мрамора! Или хрусталя.

«Дом хрустальный на горе для неё...» - цежу я сквозь зубы.

- Что-что? - спрашивает Тина.

Был бы я Богом! Клянусь - выстроил бы!

- Не старайся переплюнуть себя, - предупреждает Тина, - вырвет.

А так я только строю планы на будущее, в котором не нахожу места нашему замку. Понятно ведь, что, когда дом построен... Здесь нужна особая мягкость и сторожкость, чтобы она не упала в обморок.

- ... и ты ведь не хуже моего знаешь, - говорю я, - и в этом нет никакого секрета, что, когда дом построен, в него потихоньку входит, словно боясь чего-то, оглядываясь и таясь, чуть вздрагивая и замирая, то и дело, озираясь и как бы шутя, на цыпочках, как вор, но настойчиво и неустанно, цепляясь за какие-то там зацепки, чуть шурша подолом и даже всхлипывая, пошмыгивая носом или посапывая, а то и подхихикивая себе и, наверняка со слезами горечи на глазах, но напористо и упорно, и даже до отвращения тупо, почти бесшумно, как вор, но твердо и уверенно, крадя неслышные звуки собственных шагов и приглушая биение собственного сердца, но не робко, а удивительно остро и смело, как движение клинка... в него входит...

- Что... что входит?.. - глядя на меня своими огромными дивными глазами, испуганно спрашивает Тина.

Я не утешаю ее и не рассказываю, что прежде, чем строить на этой суровой земле какой-то там дом или замок, или даже храм, этот храм нужно, хорошенько попотев, выстроить в собственной душе. Чтобы он был вечен...

- Рест, - останавливает меня Тина, кретинизм - это диагноз?

И я, врач, рассказываю ей, что кретинизм - это такая прекрасная штука... Рассказываю в деталях, что там и к чему, этиологию и патогенез в абсолютных подробностях, привлекая все знания, от которых у меня кружится голова, уверяя и утверждая, что это совсем не болезнь, хоть она и неизлечима никакими человеческими ни усилиями, ни средствами...

- И не надо меня лечить, - прошу я, - и не надо даже пытаться...

Я прошу лишь об одном...

- Да, я слушаю, - говорит Тина.

От этого нет лекарств.

Я хочу, чтобы она восторгалась мной, а не моим домом, мной, а не зеркалами и фаянсами, мной, а не кедровыми полами и резными окнами, вызывающими зависть чванливо-чопорной публики, которую она отчаянно презирает. И еще я хочу, чтобы у нее дрожали ее милые коленки, когда она лишь подумает обо мне, чтобы у нее судорогой перехватывало дыхание и бралась пупырышками кожа при одном только воспоминании обо мне...

Обо мне!..

А не о моем доме.

Об этом я не рассказываю, она это и сама знает!

- Что входит-то? - ее глаза - словно детский крик!

Я выжидаю секунду, чтобы у Тины не случилась истерика. Затем:

- Когда дом построен, - едва слышно, но и уверенно говорю я, - в него входит смерть...

Бедный Макс не знает, куда себя деть. Даже хвостом не виляет. А в глазах - комья печали...

Бывает, я позволяю себе провалы в те дни, где мы с Тиной ещё...

Это - навсегда?..

«Ты-то тут при чём?» - слышу я.

Нет-нет, к ружью я даже не притронусь.

Глава 9.

- Это все, что мне удалось записать, - сказала Юля. - Волна цунами была ужасной, просто вероломной... Пирамиду как языком слизало... Остались...

- Развалины...

- Эти развалины - дело всей нашей жизни. Потом мы узнали, что это подводное землетрясение было рукотворным.

- Как это?

- Они взорвали под водой бомбу невероятной силы, чтобы уничтожить Пирамиду наверняка. Налицо было все, что свидетельствовало об этом сокрушающем ударе.

- Кто ‟они»?

- Те, кому она стала костью в горле.

- Кому же?

- Тем, кто погряз в пучине скупости и обжорства. Этим животным...

- Это достоверно известно?

- Об этом сегодня не знает только ленивый.

- Какой ужас!..

- Это был ад, ад, - говорит Стив. - Достаточно просмотреть то, что смогла снять Юля - «Начало конца». Но это лишь малая толика того, что нам пришлось пережить.

- Ты думаешь, что это все-таки ваши иллюминаты, эти одноокие ящеры-мормоны?

- Уверен! Они так и не смогли подняться к вершине нашей Пирамиды, где царят добровольная простота и щедрость, где сильные не сильнее самого слабого, где торжествуют свет и любовь, где роскошествует вселенский праздник немыслимого совершенства...

И как же Юля была права: «Не трогайте Иисуса!».

- Ты уверен, - спрашивает Лена, - что это был атомный взрыв?

- Лен, - говорю я, - ну кто сегодня может быть в чём-то уверен? Но понимаешь...

- А что Тина? Что сказала она?

- Она снова пропала... Я просто сбился с ног...

Я и в самом деле её потерял. Но я ждал, ждал её появления... Я просто знал, что Тина всегда рядом. Я надеялся узнать у неё...

- А это что? - спрашивает Лена.

- Флешка.

- А в другой руке?

- Медальон. С волосами. На случай, если вдруг этот мир...

Из всего этого ясно, что многое так и осталось недосказанным. Кто остался в живых, кто погиб? Где теперь Рест, Жора, Юра и Анна?.. Где все они, созидатели нового рая?! Выжил ли хоть один клон, какова их судьба?

- И какие у тебя планы на новую жизнь?

- Смеяться!..

- Смеяться?!

И другие планы...

Правда, у нас сохранился весь банк клеточек... Все геномы, которые нам удалось раздобыть, стихия так и не смогла сожрать, а это значит, что...

- Что это значит?..

- Что возможен новый виток... Жизнь ведь ни на минуту не останавливается, - сказала Юля, - ни на миг... Даже если тебя уже нет в живых. И даже, если тебя уже нет в живых, - добавила она, - это еще не конец мира.

Теперь каждому, кто видел Юлю, было ясно, что руками она касается звезд. Правда, она еще не обосновалась на Небе, но ее уже не было на земле.

- А как книга-то? Как называется? Ты написал?

- Давно.

- Как называется?

- Хм! «Хромосома Христа»! Как же еще?.. Набери в адресной строке «GOOGLE,а» эти буквы и читай... Сколько сможешь.

- А тяжелая, - спрашивает Лена, - если взвесить?

- Если бросить и не увернешься - капут! Убить можно! Только...

- Что?

- Вот уже больше года издать не могу.

Я помню, как Юля однажды сказала: «Твоя рукопись так и умрет в столе». Она не спрашивала, она утверждала. Я ей не верил: рукописи ведь не только не горят, сказал я, они - и не умирают.

- Что же Юля ответила? - спрашивает Лена.

- Она промолчала.

- А что спонсоры, меценаты, твои бильдербергеры? Попроси у них денег. Они же - жители твоей Пирамиды. Им ведь щедрости не занимать.

- Попросить?.. Просить?.. Просил...

- Что же твои миллиардеры и знаменитости? У кого просил-то?

- Я вышел на «Всемирный живой портал» - www.earthanduniverse.net/ru/

«Земля и Вселенная»! Вышел с флагом своего романа, как на покоренную вершину! Пик Надежды! Нате! Я щедро предложил им то наилучшее в себе, чем располагал на ту пору - свой роман: нате! Лучшего - не жалко! Ведь в этом романе - не какая-то там ярко выписанная детективная возня вокруг тазика с кровью, сопливой любовной историей или умопомрачительным групповым сексом, не какая-то политическая трескотня, не... Там - стратегия! Стратегия совершенствования этой породы людей и технология ее воплощения. И ведь - не меньше же! Я предложил и застыл в ожидании ответного хода лучших, как мне казалось, представителей этой цивилизации. Да! Do ut des! (Даю, чтобы ты дал! - Лат.). Ведь здесь, в этом списке все, кто, по мнению знатоков, а не парикмахерш и продавцов куриных голов, представляют наидостойнейших из племени людей во Вселенной! Вот же, вот весь этот список: первый - Барак Обама...

Затем эти... мальчики-с-пальчики, жалкие карлики... Жора бы сказал - «недомерки».

- Недоумки?

- Да нет. Нет. Ума-то у них как раз хватает. Вот только...

- Что?

- Ум этот - неум. Все их помыслы пересыпаны жаждой наживы. Им ведь и в голову не придет, что ум человеческий должен питаться щедростью, щедростью!.. А эти обмылки самодеятельной дермократии только и знают, что набивать свои чулки и карманы. Жлобье... Жалкое жадное жлобье...

- Разве?

- Ага... И тут же - Руперт Мердок - четвертый. Затем идет...

Глава 9

- Ты мне всех их будешь перечислять? Сколько их? Лучше вот что скажи...

- Да, - говорю я, - что?

Уже несколько раз за этот вечер она пытается задать свой вопрос. О чём она хочет спросить?

- Конечно, - придаю я ей уверенности, - спрашивай.

Тебе не о чём беспокоится! У нас ведь давно нет запретных тем!

- Рест, у тебя никогда не возникало желания...

- Всегда! - стреляю я. - Ты же знаешь...

Лена улыбается:

- Да нет, знаю-знаю... Я не об этом...

- Я знаю, - говорю я, - ты хочешь спросить...

- Да! - восклицает Лена.

Я уже говорил: мы давно уже без слов понимаем друг друга.

Теперь мы только смотрим друг другу в глаза и молчим.

Вот о чём: о моём желании убивать...

- Убивать?

- Ага...

- Расскажи лучше, как вы с Тиной покоряли Кайлас.

- Успеется...

- Шамбалу нашли?

Лена дергает меня за рукав.

- Скажи, Шамбалу нашли? И что, своими глазами видели всех этих...

- Расскажу, расскажу, - обещаю я.

- Нет, правда, вы видели этих родоначальников нового человечества в состоянии сомати?

Я киваю: видели! И обещаю еще раз рассказать. Сейчас же я рассказываю о своем, неожиданно выявленном в самом себе, желании убивать.

- Вот послушай, - говорю я.

- Чем же вызвано это желание?

- А вот чем. Послушай.

Я произношу:

- Ты, как гнус, как ржа... Как какая-то там зараза, ты сидишь на вые жизни и уже расползаешься по лицу планеты, тесня жизнь и марая ее своей сажей, безобразя своими безумными, худогрудыми идеями, роя кротьи ходы, штольни и штреки, гудя гудом своих металлургических монстров, дымящих трубами.

Ты как горе...

Тонкая, совсем невидимая с высоты, ничтожная и жалкая пленка плесени на лице планеты.

Ты как болезнь, как чума...

Застилая ясные взоры жизни жуткой катарактой своих побед, черным бельмом своего бездумья, вырывая с корнями буйную шевелюру лесов, травя луга и пашни, утверждая власть пустыни, ты преуспело и в нечеловеческих пытках: ты сдираешь живую кожу с лица планеты, угрожаешь пустотой, голой пустотой угрожая миру, оставляя только струпья проказы...

Ты, как стригущий лишай...

У тебя трещины на губах, а в уголках рта - заеды. И зубы - как жернова, грязно-бурые жернова, крушащие, но и крошащиеся... И все это черное, мертвечинное дело тебе по зубам. А пасть у тебя - осклабившаяся. В угрюмо-уныло-убогой ухмылке. Но рот твой, черный твой рот не затягивается паутиной, хотя ты - как паук.

Ты как раковая опухоль...

Прыщи твоих нефтяных вышек, тяжесть гор твоих терриконов, оспины твоих карьеров, вялые ноздри забоев, бородавки свалок, язвы помоек, мокнущая экзема болот...

Ты как сифилитический шанкр...

Где твои веснушки? Где блеск твоих очей, запах вымытой кожи, где чистые ее поры? Где твой смех, где твои песни?..

Провал твоего рта, запавшие щеки, опавшие плечи и обвисший фалл... Разве ты можешь кого-нибудь оплодотворить, вдохнуть новую жизнь, одухотворить кого-то?.. А твои обвислые мохнатые уши, разве способны они расслышать симфонию утра?

В твоей груди уже не слышно гула горячего сердца, и не бьется

уже на твоем виске ниточка живого пульса, а дыхание твое зловонно. Ты настолько дико и глупо, что удовлетворение любопытства повседневности для тебя гораздо важнее осознания бессмысленности собственного существования. И, знаешь, конца этому не видно...

Давай, иди-убей себя об стену,

Соври что ты болеешь или спишь...

Беременное идеей самоспасения, ты еще надеешься на что-то. На что, собственно? Разве не ясно, что человек создан лишь для того, чтобы изо дня в день настойчиво и твердо идти вперед и, не щадя жизни, тупо развивать какое-нибудь тупиковое направление? А едва находится какой-нибудь умник, какой-нибудь там Сократ или Иисус, Джордано Бруно или, скажем, Моцарт, и ты готово тут же отравить его, распять на кресте или сжечь дотла: нечего высовываться!

Ты, человечество, непобедимо в бедности своего ума...

Ему повзрослеть бы...

Взросленье - территория отмены

Цветных осколков, прозвища «малыш»

И пазлов из счастливых сладких сказок.

Завязаны по-взрослому шнурки.

Слепое сердце тыкается сразу

В тугие рёбра - нужные тиски.

Ему взрослеть бы, а внутри занозой

Сидит и больно саднит та пора

В которой ты «малыш». Тебе не поздно

Решать на грани чувства и добра.

- Да-да, произносит Лена, - тут нелегко удержаться.

Я киваю: нелегко! Нам всем надо взрослеть...

Завязаны по-взрослому шнурки.

- А теперь, - произносит Лена, - расскажи, пожалуйста, о Шамбале. Это так любопытно! Это даже важнее, чем твоя тяга к... чем твое желание убивать. Я согласен: важнее!

Глава 10.

Мне трудно...

И уже слезятся глаза...

Казалось бы, что в том плохого, что я часами сижу по утрам на берегу речки, любуясь восходом? Вы видели, как сверкает роса на траве, когда первый луч...

Или в том, что я бросил камень в орущий динамик соседа? И попал!.. А что необычного в том, что...

Завязаны по-взрослому шнурки...

Или в том, что я сутками пропадаю в этой сказочной паутине в надежде обрести там свой маленький рай - выстроить свою Пирамиду!

Я, как сказано, еще и левша, и немножко картавлю, а когда волнуюсь, даже заикаюсь. И курю, когда выпью. И вообще во мне многое не как у людей. Я, к примеру, не посадил еще ни одного дерева, не выстроил дом... Я не понимаю, отчего люди не понимают меня, когда я спрашиваю, почему стрелки часов крутятся только вправо? Что в этом странного?.. Надо мной смеются, когда я рассказываю, как я, наполнив ванну теплой водой и высыпав в нее пачку соли, бухаюсь потом в эту славную воду и представляю, что купаюсь в Мертвом море. А когда мне дают линованную бумагу, я пишу поперек. Многих это бесит. Почему?..

Странный, странный этот ваш вялохилый, застиранный и заштопанный мир...

Трудно мне?

А то!..

Но какое это счастье - трудиться до кровавого пота во благо людей!

Иногда я чувствую себя Богом...

Иногда я даже...

Перекрестие оптического прицела лениво блуждает по счастливым праздничным лицам моих горожан, вяло качающихся на легкой зыби людского потока. Головы - как плывущие по реке дыни: круглые и овальные, желтые, желто-зеленые, серебристо-серые, выеденные солнцем... Указательный палец левой руки занемел от напряжения. Я давно заметил: если один глаз начинает слезиться, тотчас слезится и другой, и мишень тут же теряет свои очертания, расплывается в мареве, словно на оптику упала капля дождя. Или слеза. Я смотрю всегда только на то, что приятно глазу. Сейчас я смотрю на ее дивные большие глаза, увеличенные оптикой моего прицела и стеклами ее очков в модной оправе (Adolfo Domingues).

- Знаешь, мне не хочется...

- Ти, - говорю я, - потерпи а, ведь осталось совсем ничего...

- Хм! Ничего...

Я из кожи лез вон, чтобы каждая ее, даже самая ничтожная прихоть, каждое самое крохотное желание были удовлетворены через край. И что же?..

Слеза снова туманит мой взор, я закрываю глаза... Я слышу:

- Знаешь, мне хотелось бы...

- Да-да-да, говори, продолжай... Требуй невозможного!

- Нет, я ухожу... Знаешь...

- Что, милая, что еще?..

Любит ли она меня так, как я мечтаю?

Надеюсь...

Ведь если крупинки недоверия закрались в нашу любовь, ее ткань вскоре будет раздырявлена и побита, как... Да-да - как пуховый платок молью. И тепло нашей любви тотчас выветрится при малейшем дуновении ветерка недоверия или обиды, не говоря уже о штормовых порывах жизненных ураганов и бурь.

Ни крупинки! Ни зернышка!

Не желаю...

Занемела рука. Разжать пальцы, отвести предплечье в сторону, сжать пальцы в кулак... Ну и кулачище!

Жара...

Желание убивать людей появилось у меня не сразу. Я рос старательным любопытным и послушным мальчиком... Впервые я примерил ружье лет в пять или шесть, оно мне показалось стволом пушки. Я не смог его удержать, и дед подставил под ствол плечо.

- Нашел?! - помню, кричал он.

Я должен был найти в прорези прицела жестяную банку.

- Теперь жми!..

Мне нужно было нажать на курок, но он не поддавался усилию моего пальца, и тогда я потянул всеми четырьмя. Банка была прорешечена как сито, а я был признан своим среди молчаливых и суровых людей и причислен к клану охотников. Ружье стало для меня не только средством признания, но и орудием процветания. В олимпийской команде я стрелял лучше всех, но всегда был вторым. Только у людей есть такой закон: лучше не тот, кто лучше, но тот, кто хитрей, изворотливей, сволочней. Эта яростная несправедливость стала первой обидой, посеявшей в моей ранимой душе зерно мести и поселившей в сердце затаенную злость к этому миру. И чем дальше я жил, тем крепче укоренялось зерно, тем сильнее стучало сердце, тем звонче звенел колокол мести. Я искал утешения в книгах: Аристотель, Платон, Плотин... Нашел? Хм!.. Затем были Сенека и Спиноза, Монтень и Ларошфуко, и Паскаль, и... Я искал истину, роясь в пыли истории, как голодная курица в навозной куче. Августин, Сервантес, Рабле... Цезарь, Наполеон... Маркс, Энгельс, Ленин... Ага, Ленин... И теперь эти... нынешние заики... Эти не способны даже строчку сотворить, чтобы пополнить закрома истории зернами истины. Где они, сегодняшние Сократы?..

Сперва я пытался выровнять их горб. Я просил, взывал, уговаривал, причитал... Затем бросился на них с угрозами и кулаками...

Меня били. Меня причесывали, гнули, ломали...

Дошло до того, что меня упекли в психушку. Но какой же я псих? Я - нормальный! Я, как сказано, только левша, только люблю солнце в росе, ветер в соснах...

Потом я пил.

Они забрали у меня...

Упыри!..

Да, это был надрыв, слом: трррресь!.. Словно из тебя с мясом выдрали душу.

Пил, не просыхая...

Они выкрали у меня надежду... И этим развязали мне руки.

Вскоре меня сделали снайпером, киллером в законе. Что меня потрясало: мои руки переставали дрожать, когда я брал винтовку! Это поразительно! С винтовкой в руках я снова обрел уверенность в себе. И ухватился за нее, как тонущий за соломинку. Замечу, что вообще-то я не заносчив и не страдаю манией величия, но в моих жилах течет теперь ледяная кровь. Тогда я сжег не одну ночь, оправдывая выбор своего жизненного пути. Но никакие оправдания, никакие уловки ума не смогли заглушить звона моего колокола. И хотя мстительность - черта слабого, я нашел в себе силы противостоять этому черному миру зла и насилия простым, почти незаметным способом - едва уловимым движением пальца. Сначала я жил, оглядываясь каждую минуту, но вскоре победил в себе страх и стал сильнее самого сильного. Но всегда помнил: чтобы воцарить на земле торжество правды, справедливости и добра, мы, сильные, не должны быть сильнее самого слабого. Конечно же, я испытывал жесточайшие муки, но мои мучения только упрочили во мне веру в необходимость искоренения зла на земле. Закон и порядок - вот мой девиз. Повсеместная справедливость - вот мое кредо. И любовь, и - любовь... Без любви этот мир сдуется, сдохнет! Нет в мире силы сильнее силы любви. Человечество давно истекло словами, нужно приниматься за дело. И если не ты, решил я, то кто же! А если кто-то, то почему не ты? С тех пор я смотрю на мир сквозь хрупкую, трепетно-нежную паутину оптического креста, сонно дремлющую на прищуре моего усталого глаза вот уже пятый или шестой год. Или седьмой?

Это месть?

Ага...Жажду! Жадный!

Жадный? Да нет... Просто нет больше мочи терпеть!

Я беру обрывок листа чистой бумаги, пишу: «Не забыть заплатить коммунальные платежи!». Затем скотчем приклеиваю листик к наполовину опорожненной бутылке с вином.

Не забыть бы...

Наполовину наполненной...

Успех пришел, как приходит лето, и не стал, как когда-то хотелось, приятной неожиданностью. Да и что такое успех? Застрелить какого-то гада или пустить кровь какой-нибудь крысе? Я отказался от успеха, как отказываются, повзрослев, от плюшевых мишек и пластмассовых кукол. Не покладая рук, я занялся своей работой и взял себе за правило: если уж ты занят каким-нибудь делом, делай его хорошо. Да, блистательно! Лучше всех, раз ты хочешь быть лучшим.

Вот и Тина за это - лучше всех!

Не покладая ног, я пустился в дорогу за лучшим и, знаете, своего добился. Кто-то играет в карты, кто в рулетку, а я зарабатываю на жизнь выстрелами. Теперь я живу не спеша, без желания славы и жажды всевселенского блеска. Бывают минуты, когда я вынужден за что-нибудь зацепиться, чтобы меня не сорвало с петель, не слизало языком нетерпения и жуткой ненависти с лица планеты, и часто случается так, что приходится цепляться лишь за курок собственной винтовки. Я всегда среди людей, но как волк одинок и ищу утешения в грусти. Да, я праздную свое одиночество, как другие празднуют Новый год или день своего рождения, только без всякой помпезы, тихо, свято, смиренно, не на показ, а в самом себе. Я укоренил в себе одиночество и поселил в себе радость жить в стране без границ, без людей, без злости и зависти, без потерь... Я танцую свое одиночество и пою его, пью его как живительную влагу в знойной пустыне... Я его раб, который свободнее самого свободного из живущих на этой земле. Но я не только вполне самодостаточен, я и респектабелен, да-да. И вполне! Со мной носятся... И я, признаюсь, проявляю тайную страсть к тщеславию. Я же человек, и ясное дело, ничто человеческое...

Но скажу честно: если бы не Тинка...

В самом деле: что за шалости я себе позволяю?!

Жизнь, признаюсь, качнулась то ли вкривь, то ли вкось...

Да. Так что ж!

Теперь ноет поясница. Очень неудобная поза для наблюдения за своими жертвами - сидя в кресле-качалке, ноги на подлокотниках...

И эта жара.

Паутина прицела настойчиво выискивает среди множества совершенно невыразительных безмятежно-радостных рож ее озабоченный лик. Господи, как же я знаю этот беспощадно чарующий взгляд ее удивительно удивленных больших рыжих глаз, эту беспримерно милую улыбку с веселыми ямочками на щеках, эти чувственные сладкие сочные губы!.. Господи, как я люблю эти хрупкие глянцевые смуглые плечи и изящную лозу этих сильных и смелых рук, эту мягкую нежную шелковистость вон тех пальчиков с розовыми ноготками, и вот этот ветреный поворот головы, когда она на ходу смотрит из-под прерыжей челки в сторону, и излом удивленных бровей, и вот эту родинку над верхней губой, и вон те по-детски выпирающие ключицы...

Господи, как же я знаю ее счастье!

Я закрываю глаза, чтобы ее счастье не ослепило меня. Разве я не рад ее счастью? Мы всегда так мечтали о той минуте, когда жизнь одарит нас чудом Неба: вы - одно, вечность - ваша...

Маска не то чтобы отчаяния, но легкой встревоженности, которую я нередко в последние годы замечаю на ее лице, теперь вызывает и у меня чувство тревоги. Тень печали, прикрывшая легкой вуалью глаза, и теперь дремлет на её ресницах...

Забегали на левой стопе мурашки - затекла нога... Нужно отложить винтовку, встать во весь рост, присесть, встать, потянуться, встав на цыпочки, поморгать глазами, глядя на тусклую лампочку, снова усесться в удобное кресло, ляжки на подлокотники, дотянуться до своей бутылки, сделать два-три глотка и - за дело. Еще столько работы! Я не знаю, на ком остановить свой выбор. Иногда мне кажется, что я забрался не в свою песочницу.

Я закрываю глаза, чтобы слышать ее:

От озноба укрыться нечем

И зажмурясь тебя я вижу

Режиссирует тени вечер

Где тут ставят свечки за рыжих?

Я хотела вплыть павой белой

В этот мир из злых лабиринтов.

Быть здесь рыжим - шальная смелость,

Очень сложно здесь выжить рыжим.

Если нет у тебя арены

Мечен рыжий тавром ломким.

Сердцем алым, внутри-рыжим

Освещаем собой потемки.

Не пугайтесь! Однажды выжав

Каплю рыжести в тусклой гамме-

Получаешь в мир рыжий визу.

Подпишитесь кардиограммно.

- Конечно, смелость, - произношу я вслух самому себе, чтобы убедиться в правдивости и достоверности этого неистового ее утверждения, - шальная смелость!..

Пава белая...

Бац!..

Попал!

Это я грохнул Грина! С его Ассолью!

Бац! Еще раз!.. Чтобы все его буковки, славно слепленные и ладно сшитые, разлетелись как мухи...

Или как вороны?

И вы думаете, мне легко?

Не.

Но вот новая цель...

Эта пуля, я решился-таки, уже вылетела из ствола и спокойно летит к своей цели, и пока она в полете, пока она между нами и на пути к цели, я закрываю глаза, чтобы движением ресниц смахнуть вызревшие на них слезы. Мне нечего опасаться: ведь она не остановится на полпути, ее не сдует и легкий бриз, залетающий сюда с побережья, не притянет дурацкая улыбка бледной предполуденной луны, вытаращившей на меня бельмо своего белого немигающего глаза, моя быстрая пуля попадет точно в цель - как раз промеж голубых бараньих глаз этого кудрявоголового головоногого моллюска. Я вижу его впервые в жизни, но уже ненавижу. А что если пуля попадет ему в лоб? Вдруг дрогнет ствол. Это уже случается в моей карьере: кажется, все как всегда, вдруг - на глаза накатывается неторопливая слеза или дрожит ствол... Но стоит мне движением ресниц смахнуть слезы, стоит пошевелить своими крепкими узловатыми плечами и я снова готов приступить к делу...

Я выжидаю, чтобы мысль моя, поскольку мы с пулей, как уже сказано, одно целое, не увела пулю в сторону, не остановила ее на полпути. Раз уж пуля выпущена на волю, и эта воля для нее тщательно подготовлена, выстрадана и выверена, она должна найти свою цель. Этот долг оправдан всей моей жизнью.

Я весь просто дрожу, а кожа взялась пупырышками...

Во аж как!..

И я рад стараться! Я рад!..

Мы с моей пулей - как два глаза в поисках небесного света и как два уха в тишине храма, да, мы - свет и тень, светотень Леонардо да Винчи (sfumato), из которой вырастают все краски жизни, все ее шорохи и победы, и радости, и разлуки...

Друг без друга мы просто ничто, пустота.

Кто мне сказал, что спасение в смерти? Что если он приврал? Люди ведь постоянно врут. Умирать я не собираюсь.

Теперь можно открыть глаза, взять бутылку и привычно сделать глоток, чтобы освежить не пересохшее горло. С чего бы вдруг ему пересыхать?

Можно даже на время, пока пуля совершает свой роковой полет, отложить в сторону винтовку. Даже встать и пройтись по комнате. Хотя я знаю, уверен, что она уже давно нашла твердь этого узкого крутого могучего лба моллюска-барана, но мне просто лень смотреть, как там обстоят дела. Мне скучно видеть, как вдруг дернется его голова, как расколется череп, разлетятся в стороны его кости (пуля разрывная), как выскочившие из него ошметья ляпнутся вдруг на бежевые обои, пачкая их в грязно-розовый цвет, как выпадут вдруг из орбит бараньи глаза и тут же лопнут как водяные шарики от удивления, как застынет от неожиданности черный зев рта, набитого грязью черных уродливых слов, как...

Вот так!

Скучно все это? Куда приятнее, снова уронив ресницы, впускать в себя маленькие глоточки нежной кисловатой прохлады, зная, что твои надежные друзья никогда тебя не подведут. Ведь преданнее и надежнее чем пуля среди своих друзей я никого не встречал. В этом мире из злых лабиринтов.

Выбраться из кресла, броситься на единственный матрац, в одиночестве ждущий тебя на полу, закрыть глаза...

Думать, думать...

Хорошо, что комната совершенно пуста... Ее может наполнить теперь только Тинка своим присутствием. Где же ты, Ти?..

Фотографии разбросаны по полу, приклеены липучками к стене, на репродукциях Гойи, Эль-Греко, Босха... На «Лице войны» Сальвадора Дали...

Твой милый божественный лик переполнил эфир... Кто может с этим сравниться? Рафаэль? «Джоконда»?..

Ха!..

Я не знаю, чем оправдан мой выбор. Я просто знаю, что он верен. Я еще ни разу не ошибся. Откуда мне знать, что он сделан правильно, я не знаю. Я знаю и - все.

Как Бог!

Для меня гораздо приятнее представлять, что пули мои летят долго-долго, и все это время наслаждаться знанием об их преданности. Это знание вселяет уверенность в том, что мир еще справедлив и добродетелен, и что каждому воздастся по делам его. Ведь Вселенная как никто справедлива, и любая добродетель - это попадание в цель, в самую десятку. Это мой удар по врагу. Я же, как никто добродетелен. Я щедро дарю миру добро и не вижу конца своей щедрости. Моя главная боль - спасти мир от уродов. Это - как кость в горле...

Я беру фотографии, разбросанные вокруг матраца как осенние листья, и в который раз рассматриваю нашу жизнь. У тебя такое выражение лица, словно ты идешь по луне, шляпка немного съехала на бок, зато розы... Господи, какие розы!.. Помню, их несли нам целый день, осыпали с головы до ног...

А здесь мы целуемся: горько!..

Почему «горько-то»?!

Мы красивы и счастливы...

Отдышавшись и справившись с дрожью тела, я снова ощущаю щекой приятный холод металла, я вижу: моллюск удивлен. И всего-то, и только! Его вытаращенные прозрачно-голубые бараньи глаза широко раскрыты. Впечатление такое, что они впервые увидели свет, новый мир для них высвечен солнцем, и они поражены его красками. А лоб цел. Ни следа от пули, ни царапинки. Разве может быть все это приятно глазу?

От такой восторженной откровенности у меня перехватывает дыхание. И я уже знаю, что какое-то время буду во власти инстинкта. Во мне пробуждается точный механизм, машина. Я даю очередь вслепую, веселую очередь наугад... Я жму на спусковой крючок до тех пор, пока в патроннике не остается ни одного патрона. Хорошо, что через наушники не слышно этого грохота...

Слышен Бах...

В такие минуты только он и спасает.

Брюхо мира распорото ором точно острым гарпуном, из него вывалены кишки крика и окриков, приказов и приказаний, лязг гусениц и грохот гранат. Если бы по какой-то причине я снял наушники, мне пришлось бы устраивать охоту на эту ужасную какофонию звуков, которую человечество произвело на свет за время своего существования. Мир тишины, шелеста листьев и шума дождя, пения птиц и мелодий свирели давно погребен под обломками человеческого ора. Там, где сейчас обитает рыло человечества с такими лбами, как у моего барана, слышен только вой шакалов, барабанная дробь, только эхо разрывов... Я расстреливал бы каждый такой уродливый звук, не жалея патронов, ни патронов, ни бомб, никаких, даже атомных. Чтобы устроить им всемирный пожар! Чтобы рожа этого человечества никогда больше не вылезла из утробы матери-природы. Мир вообще стал кривым, на мой взгляд, и я не знаю, с чего все началось. Кто принес нам все эти негоразды и выверты?.. Ваш хваленый Homo? Ненаглядный Sapiens? Ну-ну... Вот что я вам скажу: если бы не было этого вашего разумного безумца, не было бы и угрозы существования Жизни!

Там, там, там, за стенами этого дома мир рушится, мрут, мрут люди, надвигается всевселенский пожар. И мор! И мор! Жадность, человеческая жадность - как спичка у стога сена, высушенного июльским зноем. Разве не так?

Вот какие мысли посещают меня в последние годы, вот почему я беру на мушку такие лбы. Вот отчего сомнения одолевают меня: хватит ли на всех патронов и бомб?

И я снова слышу ее голос:

- Часто нестерпимо больно, иногда нестерпимо сладко, часто нестерпимо тоскую, иногда нестерпимо отрекаюсь, всегда нестерпимо люблю...

Ее сладкая боль мне известна: рыжим - не позавидуешь! Она из тех, кто может не только терпеть нестерпимую боль, она даже готова наслаждаться этой нетерпимостью ради... Ради меня, я знаю. Воин! Что ж до ее нестерпимой тоски, то тут я ей не помощник. И, я знаю, - никто! Даже Тот, Кто способен избавить ее от этой смертельной тоски, не всегда слышит ее. А ведь крик ее поистине нестерпимый, слышен каждому, у кого есть уши.

Убедившись в этом еще раз, я снова открываю глаза - лоб улыбается. Господи, как же я наивен: этот лоб не пробить моими пулечками, здесь нужен калибр покрупнее. Ровно три секунды уходит на то, чтобы пересесть к пулемету. Ну-ка, лбище, теперь что ты скажешь. Очередь, еще очередь, я не закрываю глаза, очередь еще и еще... Пули отскакивают от гранитного лба, как горох от стены. Вот это мощь, вот это твердь! Я восхищен непробиваемостью этой брони. Ну и лбище! Надо же! У неандертальцев лбы раскалывались от удара дубиной, этот же устоял перед пулеметной очередью. Фантастика! Такими бы лбами забивать в бетонные шпалы стальные костыли на железных дорогах. И еще раз я даю злую очередь, как бы контрольную, чтобы ко мне снова пришла уверенность в своих силах. Сколько же тупой непробиваемой мощи хранит в себе этот низкий бронированный лоб, сколько всякой нечисти упрятано за этой броней: тупости, серости, мрака... Я не слышал ни одной светлой мысли когда-либо вырвавшейся наружу из этого чугунного черепа. Только гадкая липкая матерщинная грязь несется из-под копыт его шакальих зубов, цыкающих в злобе. Мир чернеет, когда этот, беременный вонью и нечистотами рот изрыгает свои оглушительно косноязычные, нечленораздельные звуки. Из него несет нечистотами, как из канализационного люка. И я понимаю: здесь не обойтись без бронебойных. Что ж, к делу! Что называется, вслепую, нажать на курок: бац!.. Что там? Есть! Так и есть! Все случилось, как я и предполагал, тютелька в тютельку! Пуля, бронебойная пуля, очень точно и со всей тщательностью выбрана мною и верным глазом направлена в цель. Есть! Лоб пробит. Наконец-то!

Знай рыжих!

- Макс, голос!..

- Уав!..

Надо бы сказать, чей же это такой узколобый лоб - П. Авлова! Этот головоногий моллюск... А, ладно... Это его кургузые куцые по-крабьи шевелящиеся пальцы прикасались... Когда я об этом думаю, у меня темнеет в глазах. Этот колченогий недомерок...

Точка! Покончено!

А вот еще один кроманьонец. Этот мастодонт, когда говорит, кажется, что тянет на гора вагонетку с углем, и вот-вот укакается. У него невиданный запор мыслей! Я бы прописал ему увесистую горсть пургена. Ах, как он яростно шевелит своими клешнями-пальцами, взнузданными умопомрачительной дороговизны перстнями и кольцами, словно по буковкам выковыривая из своего хамоватого рта нужные слова. Но нужные не всегда приходят в его квадратную голову. Трудная, трудная для тебя эта наука - фарисействовать скисшими призывами и тухлыми лозунгами.

Этот Кинг-Конг...

Что это я с ним разговариваю - бац!..

Вот и это сделано. Я рад как дитя. Ну, еще бы! Еще одной мразью, да-да-да, еще одной нечистью на земле стало меньше. Кто может осознавать такое без радости? И теперь все камни в округе, вся трава и цветы, и деревья и птицы, и дома, и люди, наконец, вдохнут полной грудью, да, облегченно вздохнут, и легкие их наполнятся дурманом рассвета, а в её глазах бриллиантовым бисером вызреют слезы радости. Ти, ты видишь, как я их щёлкаю, этих уродцев... Один за другим: бац, бац, бац!..

На это не жалко пуль.

Но помилуйте, скажут мне, но помилуйте...

И не подумаю.

Ведь никакого принуждения я не испытываю. Никаких угрызений...

Закрыть глаза, поднять голову, потереть припухлые веки кулаком, открыть глаза: снова этот Дали! «Христос св. Иоанна». Куда Он мчится на своем Кресте, уронив голову в пустоту ночи? Устал, устал Иисус! Бедняга... Я Тебе подмогну, Боже...

Да кто тебе дал право, иногда спрашиваю я себя, кто дал тебе право вершить судьбы тех, о ком ты не имеешь ни малейшего представления, судьбы людей, народов и рас? Кто?! Что, нашелся еще один Робин Гуд, еще один Великий Инквизитор? Нет. Нет... Просто я... Я, представьте себе, чую зло, как волк чует мясо, как акула кровь, как птица тепло, как ваятель камень. Да, чую. Как слон, чувствующий приближение цунами, как гадюка близость землетрясения, как подснежник, пробивающий толщу умирающего снега и даже асфальта...

Я спрашиваю и не отвечаю. Ясно и без громких слов: моя совесть.

Защитничек рыжих?

Ага...

А это наше путешествие... Наш мираж. Это, кажется, Полинезия. Или Гаити. Или Таити... Точно - Таити. Возле хижины Гогена, у ее развалин.

А здесь мы...

Моя работа уже много лет сопряжена с риском для жизни, и меня всегда удивляло, почему я до сих пор жив. Я пришел в храм.

- Верен ли твой путь?

- Не знаю, отче...

- Это грех...

- Никто не без греха...

- Я подарю тебе власть без единого выстрела...

- Нет такой власти, чтобы сегодня, сейчас...

- Да, нужны годы, века...

- У меня их нет, мне уже...

Нужно рассечь корень зла. Только так можно сохранить колыбель жизни.

И, разрубив путы душевного оцепенения, я бросаюсь в бой!

Мы в Париже. У Тины на Эйфелевой башне закружилась голова. Это от счастья, пошутил я тогда, она кивнула мне: да...

Мне казалось, что к счастью я прикасаюсь губами...

Участь и этого человеческого стада мною тоже предопределена, поэтому нет необходимости торопиться. Все они сегодня, наконец сегодня (сколько же можно за вами гоняться!), наилучшим образом устроят свою судьбу. Глупые, они еще не представляют себе всей прелести встречи со мной, не знают, что только я разрешу их страсти, освобожу от тяжких оков ответственности перед своими соплеменниками, от цепей совести, которая каждую долю времени стучится в двери их сердец. Вот и к вам пришел час расплаты: ответствуйте-ка своему народу за все его тяготы и невзгоды!

Я иду медленным шагом вдоль рядов с автоматом наперевес: кто тут у нас не спрятался, я не виноват. А, привет, Лопоухий Чук! Удивлен? Но чему? Ах, ты, паинька, ах, ты, зайчик... Ты, конечно же, не виноват. Что ты, как же!.. Попридержи глазоньки, чтобы они не повыпали из орбит, и уйми дрожь в ручонках, пальчики-то дрожат... И этот-то тут, зажирел, залоснился, сальногубый и с отвислым пузцом... Ну что, удается тебе до сих пор пробежать сухим между капельками дождя? Все еще мудрствуешь, мелешь своим бескостным языком всякую собачью чушь? Лезешь все, лезешь... Без мыла... О! А этот вот толстоморденький, толстоухонький, и вот этот, хваткий как плющ, и все другие чуки и геки, твердолобы и твердохлебы... Кузнецы и пасечники, булавки, скрепки, кнопки, швецы... Ну и шили бы себе свои наволочки и гульфики, нет же... Лезут, лезут, лезут и лижут зады простодушного люда. О, упыри! Все они, все здесь на одно лицо. Их рожи схожи, как капли мазута, но ни капельки не напоминают собой человеческие лица, куда там! - рожи, хари, свиные рыла с маленькими свиными, заплывшими жиром глазками, с отвисшими свиными лоснящимися подбородками и небрежной щетиной двух-трехдневной небритости, толстоухие, жирноносые, сальногубые и суконные с крысиным оскалом и побитые оспинами как молью, рябые... Рябые и сизые, отмороженные... В жизни не видел таких мрачных рож. Во упыри! Эти вандалы... Сатрапы! Они по нам словно танки прошли...Ковровая бомбардировка жадности и невежества! И этот мастодонт тут как тут! Липнет к своим соплеменникам со своей наивно-дауновской улыбочкой. Ты что, ожил?!! Во урод!

Смертоносная паутина лжи и лицемерия затянула их зловонные рты, из которых вырываются наружу глухие нечленораздельные звуки. Это чудовищно! Господи, какими же пиявками Ты населил этот мир! Это не люди - нелюди. Дикие, дикие... Кабаны! Вот они захрюкали, засипели, заржали, заблеяли... Крррррррровососы! Слышны и рев, и лай, и шипение. Кроманьонцы! Каждой твари - по паре? Ну нет! Тварь - это достойно! Тварь - это восхитительно и совершенно! В этих же... И правда - в них нет ничего человеческого, кроме зловония, которое источают их сальные тела. Как же все-таки отвратительно вонюч человек!

И все, все они - угроза для рыжих! Значит и для Тины...

Я их всех ненавижу. Ведь это они, творцы истории... Но мне их и жаль: все они очень больны!

- Я их всех ненавижу!

- Ненавидишь? Но ведь ненависть...

- Да, священна!

- Посмотри, какие у них морды - бронзовые... Все они больны гепатитом!

- Это не гепатит, милый, это зимний загар экваториальных широт.

Иногда я называю ее Тинкой, а, каясь, говорю ей «Ты» с большой буквы! Этим я признаю свою вину, которую до сих пор не могу ни понять, ни сформулировать.

Я связал свои мысли в узел, не давая им воли роскошествовать в сфере философских потуг: быть или не быть?

Тут и думать нечего!

Я иду теперь твердым широким шагом, автомат наперевес, и черный зрачок ствола сам выбирает себе рожу, что покрасней, поувесистей.

Трататататататататататата-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааа...

Я сею пули, как сеют пшеницу, широким размашистым жестом, ряд за рядом, чтобы они нашли здесь благодатную почву, заглушив навсегда в этих рядах всходы чертополоха. И поделом вам, хари нелюдей, поделом, отморозки и ...

Но в чем я перед Тобой виноват?

Люблю!

Мне незачем объяснять, как так случилось, что они собраны здесь все вместе, в одну, так сказать, кучу и по первому моему желанию в прицеле появляется то один, то другой, то третий, и стоит мне захотеть пустить пулю в лоб какому-нибудь ублюдку, и моя прихоть тут же исполняется: бац...

Меня захватывает мысль: что если все они навсегда будут вычеркнуты из истории человечества? Оно станет счастливее? Будет ли оно снова накапливать в себе зло, и упадет ли наконец Небо на Землю! Воцарится ли торжество Справедливости?

Я не могу ответить ни на один из вопросов, но мне нравится эта идея: что если история человечества лишится всей этой трескотни, и человеку не за что будет зацепиться.

А Тинка, моя Тинка - вздохнёт!

О, упыри! С каждым появлением на свет божий кого-нибудь из вашего племени, какого-нибудь горбатого душой или колченогого умом уродца человечество обретает жажду вечного недовольства собой, и тогда ему нужны киллеры.

Но помилуйте, скажут мне, но помилуйте...

И не подумаю.

- Ти, постой! Ты куда? Там нет жизни, там смерть...

- Смерть повсюду... Нужно жить, а не...

Мне упрёк?

Ха! А я что делаю?!! Сказать по совести... Что есть эта самая совесть?

Кому-то может показаться, что я выпил лишнего и мозг мой опьянен жаждой лучника или рыбака. Как бы не так - я трезв как стеклышко. Я и не псих. Никто не может уличить меня в том, что у меня сдали нервы. Я просто-напросто радею за торжество справедливости. Я защищаю рыжих, других, оставивших стадо. Это мои земные хлопоты. И разве я последний мужчина на земле! Одиночество? Об этом не может быть и речи! Я не то чтобы одинокий отшельник, нет, но я очень уединен.

И, знаете, мне приходится делать усилие, чтобы мысль моя не отправилась по дороге беспечных скитаний и не сорвалась в пропасть плотских желаний и вожделений. Это - трудно.

А здесь мы в Ватикане. Понтифик еще бодр и здоров. Какая у Ти восхитительная улыбка! А какие глазищи! Пропасть!.. Глянешь - голова кругом... И уже - летишь... Спасения - нет!..

Я себе еще тоже нравлюсь...

Что это: кто-то ломится в дверь?

Страх?

Да нет... Не-а!

Страшно было получить от деда затрещину...

Теперь страха - нет.

Закрыть глаза, открыть глаза, передернуть затвор...

- Стоп! - говорю я самому себе, - Стоп. Передышка!

Я стал разборчивее в выборе жертв и уже не палю без разбора в кого попало лишь бы утолить жажду мести, я теперь тщательно оправдываю свой выбор, разговаривая с собственной совестью, как с вифлеемской звездой. Я, и правда, дал слово быть глухим ко всему, что может мешать мне воцарять справедливость. Пока в корзине не останется ни одного патрона. Слышите - ни одного!

Ладно. Кто следующий?

Жизнь в оцепенелом исступлении?

Нет-нет! Жить мне нравится!

Зачем же я кошусь на зашторенное окно? Чтобы снова смотреть на шафранное око воспаленного солнца, затерявшегося в мареве лесных пожаров? Вот и снова земля в огне из-за этих вот...

Среди сокровищ, растерянных мною за жизнь, мне жаль только одно - свою Тину.

А ведь я ее теряю...

Корыстолюбец?

Да нет!

И вот тут уж позвольте... Пусть это будет мой благословенный изъян.

И мой генерал, и головоногий моллюск, и мастодонт, и стадо властителей с Плюгавеньким во главе - все это так, лишь чердачная пыль. Дело ведь не в том, что...

Все дело во мне. Все дело, конечно, в том, что...

Данте влюбился в свою Беатриче, я же - в свою...

Вы спрашиваете меня, кто я? Ха! Камень подними - и я там, дерево разруби - я там... Так кто я? И вы ещё спрашиваете?

Да, и вот еще что - запомните: в этом своем священном деле я - мастер.

- Аааааааааааааааааааааааааа! - ору я.

- Своим ором, - говорит Тина, - ты оглушаешь Вселенную. Не истери, пожалуйста! Но я же, я же не могу не орать! Тише! Тише вы все...

Это не истерика - крик! Моей хрупкой души...

Своим ором я хочу оглушить не только Твою Вселенную, но и себя. Как вы не понимаете - в моем оре - тишина мира!!!

Закрыть глаза, открыть глаза, бац, бац, бац... Не оскудел бы запас патронов, не свела бы судорога палец. И не следует торопиться, справедливость очень терпелива, она не терпит суеты.

Смахнуть со лба пот рукавом...

Я не припомню за собой такого - вкалывать до седьмого пота... Да-да, требуется увесистая лопата, чтобы сгребать в кучу весь этот урожай!

Нам так и не удалось побывать в Кумранских пещерах. Нет, сказала тогда Тина, Иерусалим не для меня. Вот Кайлас - это да!

А вот, лежа в водах Мертвого моря, она читает своего Ронсара. Дался он ей!..

Ах, какая прелесть - Ти в черном свитере вполоборота!

Игривая рыжая челка, прислушивающееся к моим словам и краснеющее от моих комплиментов, прелестное ушко... Ждущее моих поцелуев...

А какая кисть!

И какие пальчики - пальчики оближешь!!!

«Я целую Ваши руки, завидуя тому, кто целует всё то, чего не целую я».

О, держиморды, возьмите себе весь этот гнилой гнусный кашляющий и за-аикающийся мир... Оставьте мне мою Ти!

Не прикасайтесь!

Но куда, брат, тебя занесло? В самом деле, не пьян ли, не псих? Нет, не пьян, нет, не псих. В мире столько закрученных вывертов и гипербол, столько глупости и простоты - ум кубарем. И на все, я же знаю, не хватит патронов. Поэтому я выбираю главные мишени, превратившие гармонию в хаос. Скажем, Гамлет. Или Матисс. В чем мантисса Матисса, где кончается Джойс? И с чего начинается совесть? И другие вопросы...

У меня ни капли жалости. Есть еще патроны? А порох? А злость? Есть! Полно! Хватит, хватит, и не надо жалеть...Я-стре-ля-ю-во-все-то-что-мне-не-на-вист-но...

Как сказано - я уже пленник своей величественной страсти...

Раб!

Стопстопстоп, передышка, мир. Лоб мой взмок и ладони влажны... Перекур. Передышка. Пива! Нужен пива глоток. Или рюмочка коньячку? «Где же кружка?». И где же моя бутылка с вином? Наполовину пустая. Или все еще наполовину полная? Лечь на спину, ноги выбросить нарастяжку, руки - в бок, веки - напрочь, запечатать, задраить, как люки в танке, темнота, ночь, тишина и покой... Ни единой мысли, ни плохой, ни хорошей, ни шевеления ни одной мозговой извилины, ни ветерка, мозговой штиль, а не шторм, мертвая тишина, мрак вселенского абсолюта...

Ты же пьян, таки пьян!!!

Ничегошеньки! Я?! Ни-ни...

Полежать, поостыть. С десяток секунд... три, четыре... целая минута, и вдруг назойливая тревожная мысль: хватило бы только патронов! Хватит, хватит... Сэкономлю на ком-то, на толстотелом Рубенсе или на тонюсеньком жаленьком Кафке. И на Ге, и на По, можно и на Ги де Мопассане или на Золя... На Чехове! Да! И на «Крике» Мунка! Да, на крике... И еще на Гомере, на Гомере - точно! И на... Но не на де Саде... Не на...

А всех этих Гегелей и Спиноз, Шопенгауэров и Шпенглеров, Марксов, Энгельсов с их Гегелями и Фейербахами - всех в расход. Ведь это они все - творцы истории - сделали мир таким кривым и вонючим.

Всех - к собачьим чертям!

Плакал чумной барак: Снова бардак в Раю...

Если бы добрый знак... Если бы - Гамаюн...»

И выходил босой в рубище Бог из масс,

Нёс сквозь морозный дым нимба дрожащий свод,

Пялил через прицел томно прищуры взвод,

Это моя страна. Это мои друзья.

Это чумной барак. Третья от печки - я.

Значит, я должен быть первым! Или вторым. И не от печки! Первым! Просто первым! Чтобы прикрыть Тину в этом очумевшем от плача раю.

Значит, я должен... Ведь если не я, то...

И, вот здорово! - как только они стали моей легкой добычей, у меня пропало желание нажимать на курок. Но дело сделано, ничего уже не вернешь.

Я понимаю: все это только пена моей ненависти к этому миру, только пыль...

Отлепилась бумажка на бутылке, я приклеиваю ее еще раз. Читаю: «Не забудь...».

Я, конечно, готов запустить ею в стену - бац!

Смахнуть слезу...

Я расстреливаю Наполеона и Гамлета, и Дон-Жуана, и...

Стоп, а этот-то кто? Переметчик... А, попался! Тут, тут и этот ублюдок! Что за имя такое? Надо же - Пере-Метчик! Надо же! Так выверено и точно! О, мокрица! А я уже было убоялся его потерять. Как же он выполз на свет божий? Кто, кто взял на себя труд выволочить это чудовище из логова тьмы и невежества? Какая сука? И всех этих рябомордых горилл и квадратноголовых кинг-конгов? Какая сука?..

Меня часто спрашивают, зачем я так красно и яростно называю эти черные имена. А как же! Я их не называю, видит бог - выплевываю. Я сыт этой блевотиной, сыт по горло... И должен же этот мир в конце концов выпрямиться, прозреть. А для этого он должен знать всю эту нечисть поименно... Чтобы даже их внуки и правнуки, а потом и пра-правнуки сочились судорожным стыдом при одном только упоминании этих существ. И не беда, что у этого Еремейчика нет и не будет собственных детей - тут уж, слава богу, природа и история отдохнут - у него не будет не только будущего, у него не будет даже спичек, чтобы разжечь под собой очищающий огнь - милостивый костер покаяния...

И еще: это то, что выпирает, и от этого не спрячешься...

Руки так и чешутся... Да что руки - зубы! Эти вандалы... Эти сатрапы...

Мне бисировал бы весь мир, если б знал, от какой мрази я его избавляю!

А вообще-то это широкая философская тема. Трудная...

Жаль, что никому нет дела до моей философии очищения и преображения: мир - вымер!

Заели комары... Жалобно-жадно атакуют, жужжа, зудят: ззззззззззз...

Бац!..

Ну, кто там еще?..

- Да ты спишь!..

Сплю?! Ах, я - спал. И все это мне только приснилось. Сказывается бессонная ночь, ведь работать надо и днем, и ночью.

Работать! Патрон в патронник...

А какие бы ты хотел, спрашиваю я себя, чтобы здесь взошли всходы? Да, какие? Если ты только и знаешь что сеять свои свинцовые пули ненависти и презрения.

Я хочу лелеять и пестовать ростки щедрости, щедрости...

Щедрости! Неужели не ясно?! Нате! Хорошего - не жалко!

Мне вдруг пришло в голову: «Не думай о выгоде и собственном интересе. Это - признаки бедности. Чистые люди делают пожертвования. Они приобретают привычку Бога».

Это - Руми...

Бедные, бедные скряги-толстосумы, когда же вы, наконец, приобретете в собственность не только реки и острова, не только дворцы и замки, не только маленькие планеты...

Но и привычки Бога!

Ведь жадный - всегда больной.

Мои пули - пилюли для Жизни...

- Тииииииииииииииииииии!..- ору я, - помолчи, послушай!..

- Не ори ты, я слышу, говори...

- Ты-то можешь меня понять, ты же можешь, можешь!..

- Ты - верблюд.

- Я - верблюд!?

- Тебе никогда, слышишь, никогда не пролезть сквозь игольное ушко. Твоя жадность...

- Жадность?

- Жадность к насилию...

- Это не насилие, это - чистка конюшен...

- Тебе никогда...

- Мне?! Не пролезть?! Да я...

- Твой мозг отягощен местью, как мешок богача золотом.

Сказано так сказано. Сказано от сердца.

- Тишенька, - шепчу я, - я не верблюд. Вот послушай...

- Ты - пустыня.

Ах, эта бесконечно восхитительная, таинственная и загадочная пресловутая женская мужская логика!

Но Тина - за Руми, я знаю. И за меня!

***

А что мне делать вот с этой красивой страной? Глобализм! Глобализм не пройдет, решаю я, и беру на мушку Америку. «Yes it is, - думаю я, - its very well!».

Бац!..

Это моя страна. Это мои друзья.

Это чумной барак...

Третий от печки - я?

Первый! Первый! Я - просто первый!

Я слышу: «Ты должен делать своё дело хорошо! Ты должен быть первым!»

Ха! А то!..

А вот и Здяк! Хо! Ну и боров! Архипов бы сказал: хряк!

Крррохобор!.. Взяточник!.. Ворье!..

Академик?

Да какой там - шпана, местническая шушера!..

Бац...

O tempora, o mores! (О времена, о нравы! - Лат.).

Я подслушиваю и подсматриваю, выведываю и даже вынюхиваю. Это подло, я знаю. Но я веду себя так, как подсказывает мне мой инстинкт правдолюбца.

Ах, знай я, что мне придется разруливать весь этот мерзкий мир, я бы...

Это снова стучат?

Я ищу оправдание своей странной страсти, объяснение... Я так думаю: чтобы выправить горб этого мира, нужна воля. Воля есть. Теперь нужна вера: ты и твой Бог, и твоя Вселенная - едины. Это бесспорно! Значит...

И я снова хватаю бутылку.

...значит, думаю я дальше, значит...

Я ведь не насилую себя, не принуждаю себя жать и жать на курок, целя свои пули в морду мира, я это делаю и без всякого наслаждения, подчиняясь лишь одной-единственной мысли - Вселенная справедлива. Значит я - карающая рука Бога! Бог и выбрал меня, чтобы вершить Свой Страшный, но и Безжалостно Справедливый, Свой Тонкий и Выверенный, да-да, Воистину Филигранный Страшный Суд. Над людьми. Ведь люди - это самые тонкие места жизни! И все эти п.авловы и здяки, рульки и ухриенки, и уличенки, переметчики и чергинцы, штепы и шапари, и шпуи... все эти мытари и жнецы, бондари и швецы, все эти шариковы и швондеры, это шшша-акальё... эти стервятники и гиены, что так падки на падаль, эти лавочники и мясники, эти шипящие, сычащие, гавкающие и блеющие...

Все эти головоногие моллюски и пресмыкающиеся, членистоногие и...

Мокрицы и слизняки... Вся эта плесень...

Клопы!..

На вые жизни... ...

Птьфу!..

- Аааааааааааа...

Какая липкая мерзость...Планарии! Во: планарии... Из жадности у них рот сросся с задницей.

Вооооооооо-ды!.. Воды!.. Хоть руки умыть...

Господи, сколько же их развелось! Неужто и Небо уже ослепло?!!

Какая немыслимая средневековая тоска видеть эти икающие и порыгивающие слепо-немо-глухие сытые рожи, словно завезенные сюда с острова Пасхи! Какая каменная тоска!

Я понимаю: жизнь уйдет в песок, если я отступлюсь.

Я не хочу, не могу больше ждать нового очистительного Всемирного Потопа. Когда там эта земная ось даст еще крен? Когда там врежется в Землю какой-то там астероид или комета Галлея, или Апофис? Кто сказал, что в 1012 году? Нострадамус? Кейси? Мессинг? Или эта Глоба?..

Не-не, 1012 год не для меня.

И он давно кончился!

«Остановите Землю, я сойду!»

Я бы и этот чертов коллайдер разнес вдребезги...

«Не надорвись, милый...».

Да-да, я тебя понимаю, милая Ти, нет ничего более отвратительного, чем месть. Но иногда, понимаешь, даже самое отвратительное играет неизменно очень важную роль - отражает блеск прекрасного! Так разве я не прекрасен в своем порыве очистить лик Земли от заик? От лая гиен и вони корыт...

Смотри, смотри, как сияют мои глаза, когда я своими смертоносными пулями рушу устои этого мира хапуг и ханжей, невежд и ублюдков? Разве благоговейный блеск моих ясных зеленых глаз тебя не радует? Ведь, как и любое другое, мое кровопускание - врачует! Оно - плодоносно!

Понимаешь, мы ведь не должны быть сильнее самого слабого, самого обездоленного, но мы должны быть сильнее всех этих мастодонтов и монстров, всех этих уродов и упырей!.. Должны! Мы же в неоплатном долгу перед вечностью...

Почему наушники сняты? Мир орет точно его режут на части!.. И этот неумолкаемый стук... Я снимаю наушники, и ор мира вонзается в уши: болььььь!..

Тинннннн...

Звонят колокола...

Время от времени я замираю... Fuge, late, tace, quiesce! (Беги, скройся, умолкни, успокойся! - Лат.). Я заставляю себя прислушаться к себе, утихомирив бег собственной плоти. Бежать? Но куда? Куда ни глянь - везде люди... Слушай, спрашиваю я себя, неужели все это доставляет тебе удовольствие? Неужели...

Нет-нет... Какое же это удовольствие? Это бальзам на раны моей нежной души, ага... И никакое, скажу вам, не удовольствие...

Что ж тогда?

Я где-то уже говорил: это - оргазм, думаю я, и запрыгиваю в наушники...

Там - Бах... Вот спасение!

Понимаете, есть Бах, и есть остальные... Поэтому - Бах!..

В патроннике, я знаю, предпоследний патрон. И еще один - про запас, на тот случай если... Никаких «если»!

Ну же!

Я жму на курок что есть силы! Но нет! Ничего! Ни высверка из ствола, ни отдачи в плечо, ни шороха, ни звука...

Неужели осечка?! Значит - промах, крах... Но вдруг - темень, ночь. Я погружен в темноту, как в преисподнюю ада. Что, что случилось?! Ни звука в ответ. Тишина. Жуть. Мне страшно шевельнуться, страшно закрыть глаза. Я сдираю с ушей наушники, но от этого в прицеле не становится светлее: там - ночь, тьма, ад кромешный. Я не могу взять в толк: я мертв, умер?..

Где-то ухает молот, визжат тормоза, и вскоре я слышу, как капает вода в ванной, затем слышу собственное дыхание... И этот неумолкаемый стук!..

Жизнь продолжается. А я сижу в темноте и не предпринимаю никаких попыток что-либо изменить. Наконец щелкает замок входной двери, а за ним выключатель. Света нет.

- Кто-нибудь в доме есть?

Ти! Вернулась! Тишенька... Тебя отпустили!..

- Да, - произношу я, - есть.

- Почему ты сидишь в темноте? Накурил!.. Здесь же...

- Тебя отпустили?!

- И в такой духоте? Здесь же нечем дышать!

- А, - с досадой произношу я, - опять свет отключили...

И снимаю свою натруженную ладонь с мышки компьютера, закрываю теперь без всякого страха глаза, надо же им дать передышку, и спрашиваю:

- Ты вернулась?

- А ты все стреляешь?..

- Без этого наша жизнь была бы неполной...

- Лучше бы ты... Свечу хоть зажги...

Лучше?!! Разве может быть что-нибудь лучше?

Я молчу. Я жду, когда снова дадут свет, ведь у меня еще столько патронов! И еще один, про запас...

- Я сама заплатила, - говорит Тина, - тебя не допросишься.. Окно хоть открой...

И тотчас дают свет! Ну, слава Богу!!!

- Ага, - говорю я, - спасибо.

- Пожалуйста... Ой, что это у тебя с лицом?

- А что?

- На тебе лица нет!

Я жду, когда придет время слёз. Я люблю (садюга!), когда озерца слез вызревают в её дивных глазах. И совсем неважно - это слёзы радости или грусти, восторга или печали. Её слезы - немой крик души! Непомерный ее труд. Своими слезами она дает жизни шанс на спасение.

Я жду...

И знаю, я крепко знаю - она не заплачет. Она у нас - воин. Воин! Воины - не льют слёз ни ручьями, ни каплями...

И вдруг ясно ощущаю: да! Это ее запахи, именно так пахнут ее руки, ее шея, ее волосы... Неземная полынь...

- Ой, что это у тебя?

Тина тянется рукой к моему лбу, к вискам, нежно прикасается, затем смотрит на свои славные пальчики.

- Кровь?.. - она смотрит на меня с удивлением и, наконец, я вижу в уголках ее глаз бусинки слёз.

Наконец-то! Пришло, пришло-таки время слёз...

- Ах, кровь, - произношу я как можно более равнодушно, - это же... Знаешь... Это кровь Христа...

Это правда! Росинки кровавого пота на моем лице - свидетельство непосильной работы! Эти капельки, просочившиеся на кожу из-под тернового венца, священной тиары, которую я вот уже целый день и всю жизнь чувствую на своей голове, - это капельки моей нежности к миру...

У Тины больше нет слов, только слезы, которые я собираю в свои натруженные ладони. Это наша с нею Стена Плача.

И вдруг понимаю: это же мои слёзы, мои слёзы радости, это же я сам плачу. Это моя плата за мой натужный труд...

- На, - говорит Тина, подавая мне какое-то полотенце, - утрись хоть...

Она не выносит мужских слёз. Ни мужских, никаких.

Мы рисуем. Мазок. Каприз.

‟Ты испачкал вот здесь. Утрись».

Мир, впечатанный в наш эскиз,

Подставляет живот под кисть.

Мы рисуем...

И опять вдруг - тьма!

Тишина такая, что слышно, как тает воск свечи.

Когда в дверь снова стучат, я тянусь рукой к настоящему автомату, ощущаю его металлическую прохладу, мягко передвигаю рычажок предохранителя в нужное положение... Тссс-сс-с-с...

Где-то ухает молот, вколачивают сваи, строят дом... Вскоре принесут саженцы, разобьют цветник...

Живут люди, жить им нравится...

Живите... Не жалко...

Но бывает на тебя вдруг такое находит, вдруг такое наваливается!.. Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы...

Ты притиснут, придавлен, вколочен, вбит, вжат!..

Влип!..

И терпение лопается...

Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа......

Вот и ищешь спасения: за что зацепиться?! За спасательный круг, за соломинку... Или за курок?

О, уроды, дайте же, дайте же мне еще хоть крупицу света!

Тьматьматьматьмать...

Вот такая игра...

Не представляю, как бы я жил без своего ноутбука.

Я бы... сдурел!

Раб...

Это признание самому себе меня убивает!Но я, как никто, этим и жив! Жив!

Ти, я - жив! Слышишь?!. Убить меня не под силу всем этим ублюдкам и кровососам. И ты ведь не зря когда-то сказала: что нас не убивает, то делает нас сильнее! Сильнее до судорог в горле, до слез...

Наконец, - снова свет!..

Надеюсь, мне удастся еще хоть на йоту приблизить вожделенный конец этого гнусного мира.

Значит так:

смахнуть слезу...

ощутить горящей щекой холод стали...

бережно нащупать указательным пальцем...

извив курка...

- Вот смотри, - говорю я, указывая бровью на экран компьютера, - видишь?.. Читай... - и сам читаю ей:

- «ГОСПОДИ! СМЕРТИ ПРОШУ У ТЕБЯ! НЕ ОТКАЖИ МНЕ, ГОСПОДИ - НЕ ДЛЯ СЕБЯ ВЕДЬ ПРОШУ...».

- Для кого просишь? - спрашивает Тина.

Я не отвечаю - некогда!..

Так кто там следующий?..

- Ну, знаешь ли, - говорит Лена, - мне кажется, ты заигрался...

Это не игра, милая моя, это... моя жизнь...

Правда, Ти?..

Скажи...

Скажи же!..

...а вот я скажу - пей! и он пьёт

целуя воду сухими, как листья губами.

и сердце взлетает, безумное и поёт

летает во мне спиралями и кругами.

а вот я скажу-ешь. и он ест.

с ножа. или хлеба. с ладони. устами с кожи.

совсем не ручной. не домашний. он просто здесь

обычный попутчик. рассказчик. простой прохожий.

а вот я скажу - спи. и он спит.

забросив дела. запрокинув за голову руки.

как будто то бы нет нигде никакой войны

как будто все зло на земле - чепуха и слухи.

а вот я скажу - стой. и он стоит

и ждет, что скажу. отстранённый. седой. красивый.

ты скажешь, что он послушен? как динамит.

когда он отдельно от всех элементов взрыва.

Ну что тут ещё сказать?

- М-дааа, - говорит Лена, - ты, видимо, заигрался. Собирайся...

Только не надо меня лечить!

Я послушно встаю, допиваю остатки кислятины, умываю руки и умываюсь...

Давай, иди-убей...

Я - послушен...

Как тот динамит! Когда он отдельно...

Так кто там следующий?

Тебе не поздно решать на грани чувства и добра.

С этими аннунаками просто с ума сдуреть: «Давай, иди-убей...».

Ослушаться нельзя!

Так кто там слееееддддуююю...?

Глава 11.

Сиди на горе и жди,

терпи и созерцай,

и ты увидишь,

как по долине пронесут твоих врагов.

Конфуций.

Так что же остается? Остается сидеть на горе и ждать?

Нет уж, увольте!..

- ... и что же твои спонсоры и меценаты, - спрашивает Лена, - расщедрились?

- Ага, держи карман...

- Ты просил? Ты - просил? Никогда не поверю, чтобы ты...

- Просил у каждого по списку. Да мы же, помнится, вместе с тобой сочиняли это письмо! Лен, Лен, ты что же, забыла?! Зачем ты меня спрашиваешь? Ты меня разыгрываешь?

- Да нет, нет. Успокойся, милый...

- Седьмой - Билл Гейтс, девятый - Николя Саркози, одиннадцатый - Карлос Слим Хэлл, тринадцатый - Альберт Гор...

- Сколько же их?

- Вот где собрано всё фарисейство нашего мира! Ведь это они, каждый! каждодневно и ежечасно громогласно и громоподобно заверяют нас в том, как чутко и тщательно заботятся о маленьком человеке и человечестве, расточая превосходные сладкие слова и уверяя, что нет им равных в этом непосильно трудном благотворительном деле. Ведь это они старательно и цепко ткут паутину душераздирающих прилежаний и забот, выплетая филигранные узоры на плащанице наших скорбей и нужд и при этом, и это главное!, - не забывая упорно и с неимоверным тупым упрямством набивать миллионами миллиардов, ловко отнятыми у нас же фарисействующими законами, свои уже лопающиеся по швам вонючие карманы! Ах, скупердяи, ах, лицемеры! Фарисеи! Фарисеи чистой воды же! Жора бы сказал - говноеды...

- Но не все же, - говорит Лена, - не все же, кто получил твои письма...

- Лен, - говорю я, - я не знаю ни одного из этого списка, кто бы...

- Брось, - говорит Лена, - я, например, знаю, что...

- Да они просто читать не умеют! Инопланетяне!

- Инопланетяне?

- А то! Ведь они не ходят по этой земле, не видят росы, не пьют из ручья, не слышат щебета птиц, не знают запаха скошенных трав...

- Думаешь?

- Уверен!

«...терпи и созерцай...»?

А ведь мы все дети одной нашей мамы - нашей мамы Евы... Или как там ее? Кто первее? Люси или... Это факт неоспоримый - научный. А наука - упрямая штука. Так что же мы должны вырывать кусок хлеба из рук своей сестры или брата, отца или матери? Тогда кто же мы? Кто назовет нас умными?

Мы с тобой целый год писали им письма. Ну, помнишь?! Вот текст:

«DEAR FRIEND!

This letter is a TEST on GENEROSITY...».

- Да помню я, помню, - говорит Лена.

- Ты же сама просила, смотри: «And request to help to the talented author V. Kolotenko to publish his book Christ's chromosome or Immortality elixir.

This book is dedicated to description HOW GOOD CONSCIENCE AND PERFECTION CHAINS are forged!». Ты сама это произнесла - «Цепи совершенства».

- Да...

- А вот отзыв самого Самойлова:

«It is Eduard Samoilov's call-off, who is a poet, author, and script-writer:

"Vladimir Kolotenko is a power, inspired fantast. One only might hat off to such strength. History of life, enlightenments, revelations of this novel character being violent in science dazzles a reader, wafts him off on inspired waves of recital to the extent of last, vindicatory wave - tsunami. The author's style (student, youth) being too much assertive doesn't scares away, and the character's crazy idea ("to mix genes of sequoia living for 7 thousand years and genes of mayfly"). V. Kolotenko owns the writer's secret to keep a reader and retain him till the last page not only with hurricane plot and briskly cut characters, but also with high colored verbal pyrotechnics where at every step, there is some food for reflection, i.e. aphorisms. In addition, the author is a large-scale portrait master».

Разве он неправ?

- Самойлов - это чистая правда! Никто так пронзительно и точно...

- А вот и твое обращение к миру:

«This novel is contemporary and especially actual today, when total world has involved into economical crisis. Turns out, one may solve macro-problems by way of addressing to microcosm, to the Lord's chromosomes.

The doubtless manuscript dignity is its life-asserting tone that is passed to a reader. This book unintentionally becomes the good friend, competent, interesting interlocutor, who is like to listen...».

Ты даже указала требуемую для издания сумму и назвала свои реквизиты:

«DEAR FRIEND!

Respond to this request and your name will reveal itself together with publishing the novel.

One might enter History, one might come into Eternity! It is necessary to make only one step:

TO DRAW UP AND PAY THE ACCOUNT!

Total expenditure for publishing the hardbound book Christ's chromosome or Immortality elixir with circulation 5000 copies, volume of 800 pages and format А5 makes up USA $ 23660.

It is necessary to transfer the sum mentioned (or acceptable for you the sum part) to the Publishing House account. Reason: purposeful deposit for publishing the book by V.P. Kolotenko Christ's chromosome or Immortality elixir.

The transfer of money isn't subjected to VAT.

There are Bank details:

LLC "NORDMEDIZDAT"

s/a 40 702 810 708 000 003 003 in Znamenskiy subsidiary of JSC «Bank Petrovskiy"»,

Saint Petersburg, BIK 044030809, c/a 30 101 810 600 000 000 809

ТIN 7805192146, OKPO 54314255, OKONKH 87100

Juridical address: apt. 2, 45, prospect Stachek, 198097 Saint Petersburg.

E-mail: medizdat@mail.wplus.net

; artlitmix@mail.ru

Tel.: (812) 764-79-31, (921) 934-79-05.

Fax: (812) 764-79-31.

(Remittance order specimen is attached to this letter).

We shall obligatory send you the book published in order to you and your friends might have a ball with its contents.

One may read fragments of this book in the magazine "Literature MIX", which our Publishing House issues.

Please, let know your E-mail in order to stipulate for other CONDITIONS OF OUR COOPERATION.

Elena Moshko, General Director of the Publishing House

"NORDMEDIZDAT", Saint Petersburg».

- Ну вот же твоя подпись!

- Да вижу я, вижу...

- А вот все это по-русски:

«Дорогой, Друг!

Просьба помочь талантливому автору В. Колотенко издать свою книгу, "Хромосома Христа, или Эликсир бессмертия".

Эта книга о том, КАК куются ЦЕПИ СОВЕСТИ И СОВЕРШЕНСТВА!

Вот отзыв Эдуарда Самойлова, поэта, писателя, сценариста:

«Владимир Колотенко - мощный, вдохновенный фантазёр. Перед этой мощью можно только снять шляпу. История жизни, прозрений, открытий неистового в науке героя романа завораживает читателя, уносит его на вдохновенных волнах повествования - вплоть до последней, карающей волны цунами...».

И вот еще:

«Роман является своевременным и особенно актуальным сегодня, когда весь мир охвачен экономическим кризисом. Макропроблемы, оказывается, можно решить, обратившись к микромиру, к хромосомам бога.

Несомненным достоинством рукописи является ее жизнеутверждающий тонус, который передается читателю. Книга невольно становится хорошим другом, знающим интересным собеседником, которого хочется слушать.

Произведение обязательно должно увидеть свет!».

Вот и Юленька тут старалась:

«Так изящно, утонченно, страстно, и странно, и глубоко он являет между своими строками причудливые узоры человеческих взаимоотношений, диаграммы совершенных мыслей, сверкающие версии развития совершенства.

Он любит все белое, но ищет его там, где темно. А как можно найти белое, где темно? Он не замечает, что белое спрятано в нем самом, и, рыская в темноте, освещает нам, сидящим по норам, глубины наших сердец, где мы вдруг находим подробности, которые всегда скрывали от себя. Больше того, он подбрасывает нам ключи, выпускающие нас из темниц нашей же неосознанности.

Таков наш современник, удивительный, несомненно, отмеченный даром творца, писатель Владимир Колотенко».

- Так?

- Ну да!

«Роман "Хромосома Христа", а также его великолепные рассказы и повести - это настоящее сокровище для тех, кто ищет глубины откровения, неординарности, силы и осознания важных вопросов жизни. Безусловно, в наше время, когда мы уже сыты по горло от всего поверхностного, лицемерного и бездарного, произведения Владимира Колотенко подобны целительному бальзаму, который оживляет наш заплесневелый от прессы и телевидения ум и размягчает наше ожесточавшее от экономических кризисов и плохих новостей сердце».

А вот это же по-немецки, по-французски, по-итальянски, по-испански и на латыни, иероглифами и на иврите, на десятке наречий... На ста двадцати семи языках мира, по сути - обращение ко всем жителям планеты Земля! Вспомнила?!

- Да помню я, помню. Ты думаешь, я совсем уже... И что же? - спрашивает Лена. Хоть кто-нибудь откликнулся?

- Никто!.. Четырнадцатый - Пол Маккартни, девятнадцатая - Хилари Клинтон, двадцать второй (или вторая?) - Юкио Хатояма, двадцать третья - Анжелина Джоли...

Никто!.. Ты же знаешь - ни один!..

- Знаю...

- Вот... Джордж Сорос, тридцатый - Папа Бенедикт XVI...

- Даже Папа?!

- Тридцать пятый - Пан Ги Мун...

- А твой ненаглядный Альберт? Князь Альберт?

- Он как раз был на Северном полюсе, холод собачий и ни копейки в кармане. - Ты его оправдываешь? - спрашивает Лена.

- Тридцать второй...

- Итак, ты считаешь, - спрашивает Лена, - что нынешняя элита человечества...

- Какая же это элита, если все они ведут цивилизацию в пропасть!

- Да-да, ты прав... А скажи, история человечества помнит своих просветителей? Ты можешь назвать хоть одного, кто...

- Иисус! Иисус же!.. Вот Кто... Человекобог и Богочеловек! И если бы мы не были в этом уверены, зачем бы тогда Жора, ну и мы все вместе с ним строили свою Пирамиду?

- Вы могли ошибиться! - восклицает Елена. - И вместо Пирамиды Совершенства выстроить очередную Вавилонскую башню! Или и того лучше - какую-нибудь избушку на курьих ножках... Дом на песке...

- Вполне, - говорю я, - мы - могли. Ошибиться... Он не мог! Он пришел и сказал...

- Кто?

- Ну, Иисус же, Иисус! Он пришел и сказал...

- Но это же ваша затея - клонировать Христа.

- Наша-то наша, твоя правда, но и Его воля - Неба. Да, на то воля Бога... Мы - просто передний фронт атаки, кипящий, так сказать, слой мировой науки, и если нам это удалось, то это и есть проявление Его воли - Божьей... Верно?!

Лена кивает.

- Тридцать первый, - говорю я, - Дэвид Бекхэм. Затем идут Леонардо ди Каприо, Бред Питт, Квентин Тарантино... Люди искусства... Моника Беллучи, Люк Бессон, Том Круз, Стинг, Стивен Спилберг...

- Хорошая компания, - говорит Лена, - думаешь, эти готовы раскошелиться на какое-то там эфемерное совершенство? Ведь они давно считают себя богами.

- Мадонна, - говорю я, - Анна Нетребко, Наталья Портман...

- Натали, - говорит Лена, - ваша любимица! Она-то хоть знает, что вы и ее собирались клонировать?

- Да, Жора ей звонил. И еще Ричард Гир - сто тридцать шестой, Элтон Джон, Дима Хворостовский вместе с Игорем Крутым...

- Пугачева, Киркоров, Галкин?.. Эти тоже?

- Да, Пэрис Хилтон, Эмир Кустурица, Бритни Спирс, Хулио Иглесиас, Шарль Азнавур, Джек Николсон, Джеки Чан, Дарья Жукова, Шэрон Стоун, Спиваков, Джулия Робертс, Чулпан Хаматова, Наоми Кемпбелл, Михалков Никита, а с ним и его Андрон... Или Андрей... Кончаловский! Хм! Этот как-то прорёк: «Если у тебя нет времени сделать добро, значит, у тебя нет времени стать хорошим человеком». Так вот, пожалуйста: стань им! Он даже не ответил на письмо.

- Да ясно-ясно, можешь не перечислять. Ты считаешь их жадными?

- Скорее глухими...

- Я не уверена, что они получили твои письма.

- Если бы каждый прислал по восемьдесят семь долларов, как раз бы хватило на издание «Хромосомы» тиражом пять тысяч экземпляров.

- Всего-то?

- Мишель Обама, Рома Абрамович, Сильвио Берлускони, шейх Халифа...

- А султан ваш, султан Брунея откликнулся?

- Он подарил дворец и несколько самолетов. Не продавать же их!

Лена качает головой.

- Мишка Прохоров, королева Рания, Пратибха Патил...

- Это кто?

- Понятия не имею. Пятьдесят девятая в списке. А шестидесятый - Аун Сан Су Чжи...

- Китаец?

- Похоже... Пеле! Соня Ганди, Габриэль Гарсиа Маркес...

- Этот не мог не откликнуться!

- Орхан Памук, Фредерик Бегбедер, Салман Рушди, Пауло Коэльо...

- В «Алхимике» он уже выстороил Пирамиду, - говорит Лена.

- Жозе Сарамаго...

- Ты, кстати, дочитал его «Перебои в смерти»? - спрашивает Лена.

- Король Абдалла второй...Арнольд Шварценеггер, Хамад бин Халифа, Елизавета вторая...

- Зачем ей-то ваша Пирамида?

- Ей не нужна, нужна человечеству. Асиф Али Зардари, Мухаммад Юнус, король Абдалла...

- А Горбачеву писал?

- Тоже - глух... Памела Андерсон, Брижит Бардо, Опра...

- Интересно! Что ж Опра?

- Оп-пра! Ничего... Тут еще и Жорес Алферов, и Патриарх Варфоломей первый...

- Патриарх не мог не откликнуться, - говорит Лена.

- Да никто ни гу-гу! Диего Марадонна, Елена Исинбаева, Криштиану Роналду, братья Кличко, Усейн Болт...

- Болт?

- Болт! Принц аль-Валид, Мукеш Амбани, Лужков, Назарбаев, Зураб Церетели, Иосиф Кобзон...

- Ну хорошо, хорошо... С этими ясно. А что твоя Тина, она...

Тинка...

- Тина?.. А что Тина?.. Прознав, что я издаюсь за свой счёт, она выкрикнула:

- О боги, что я здесь делаю! Благотворительностью занимаюсь - не иначе!

- Что она этим хотела сказать? - спрашивает Лена.

- То что сказала.

А вот мое личное обращение:

«From the author Vladimir:

As PERFECTION CREATOR, you may become my novel hero and supplement "True life encyclopedia" where such geniuses as Augustine of Hippo, Shakespeare, Leonardo da Vinci, Michelangelo, Cervantes, Napoleon, Pushkin, Rodin, Churchill, Einstein, Salvador Dali, Picasso etc.

I SHALL WRITE ABOUT YOU IN THE NOVEL!

In addition: this book might be published with any circulation!

The halo of your glory only depends on you: 50 thousand or 50 million of people will know Your Name!

Everything depends on your wish and contributions into circulation.

CONFUCIUS thanked each person TO WHO himself might assist for opportunity rendered him by THAT PERSON for manifesting his GENEROSITY.

So, I give you the chance - BECOME GENEROUS!!!

Keep in mind: avid person is always sick person, and it must not be pity for good thing!».

И пожалуй, - Сократ...

- Что «Сократ»? - спрашивает Лена.

- Иисус и Сократ - вот маяки человечества. Сократ - его совесть, а Иисус - просто Бог...

- Одного отравили, другого распяли...

- Ясное дело: ведь это все, на что способна эта цивилизация, эта порода

людей. Потому-то и надо как можно быстрее сделать ей укол в голову...

- Укол в голову?

- Да укол! От бешенства жадности...

Жадные, жадные... Жадность - как манифестация сущности современного Homo sapiens!

Я вдруг вспомнил, как совсем недавно Жора с сожалением говорил о том, что мы напрасно так и не применили нашу разработку этнического оружия для ликвидации человеческой жадности...

- Мы упустили, - сказал тогда Жора, - редкую и реальную возможность подавить алчность вот в этих...

Он кивнул на сверкающий на солнце журнал «Форбс», как раз к тому времени опубликовавший на своих страницах список самых богатых людей мира.

- ...и этих...

Жора снова кивнул на кипу глянцевых журналов и цветных газет, где красовались, так сказать, успешности и знаменитости сегодняшнего дня.

- ...и, конечно, этих...

Теперь Жора взял как раз распечатку сайта вот этого «Всемирного живого портала» со списком в 300 человек самых-самых, так сказать, выпершихся на ровном месте прыщей и, скомкав его, бросил в ведро для отходов.

- Помои, - сказал он, грязь мира. - Всех их надо...

- Это и есть тот самый «Комитет 300», о котором в своей книге рассказывает Джон Колеман?

- И те и эти... Все они враги жизни! Они изменили курс природы! Это их «новый мировой порядок» скоро всем нам выпрет худым боком. Ведь это они сдирают с мира кожу живьем... Ведь это они, сегодняшние гобсеки, оседлав золотого тельца, тупо и беззастенчиво направляют потоки золота, золота в свои бездонные карманы, лишая миллиарды свих соплеменников даже корки черствого хлеба. Ведь это они, баррраны и головоногие моллюски уничтожают леса и реки, и поля и озера, и, видимо, скоро и горы и вечные снега и даже облака, слепо роют свои кротьи норы в попытке отнять у нас последние запасы угля и нефти, воды и газа, выхолащивая и без того уже кастрированную планету и делая нашу жизнь тусклой и серой, неприглядной и уже дышащей на ладан. О, тупые баррраны! Всех их надо было - под генетический нож! Как класс! Как этнос жадюг! И пока на это никто не решится, мир как бриллиант никогда не засверкает, он просто не состоится, это-то тебе ясно?

Он так и сказал: «Этнос жадюг»! И, безнадежно махнув рукой, добавил:

- Это стадо ненасытных баранов...

- Почему же баранов? - спросил я.

- Да потому... Потому!.. Потому что только ослы и бараны с таким свирепым упрямством могут не замечать своей жадности и никчемности, не стремясь заглянуть и разглядеть мир на шаг дальше собственного носа. И пока мы эту коросту не соскребем с лица планеты...

- Какую коросту?

- Ну, это самое твое хваленое человечество...

Жора вдруг смягчил свой обвинительный тон и произнес с надеждой:

- И хорошо, что китайцы, мне кажется, начинают прозревать. Они просто выпотрошили нашего Карла Маркса и его «Капитал», наглядно и просто показав сущность капиталистического рыла. Может быть, оттуда, с востока, как это всегда было, и придет к нам новый мессия? Как думаешь? И освободит нас...

Да, я тоже это уже понимал: всевселенская животная жадность - враг человечества!

Ведь все они...

Юля бы сказала - страусы!..

Юра бы ухмыльнулся...

- Вот когда они будут жить на два доллара в день, - заключил Жора, - только тогда их можно будет назвать человеками. Так же - стадо животных...

Все они, эти самые знаменитости, прочитав о себе такое, тотчас стали бы наперебой обвинять меня, мол, как так можно, что ты такое несешь, какие же мы жадные, если наши благотворительные взносы иногда превышают бюджет какой-нибудь там жалкой африканской республики, если все наши помыслы...

И т. д. и т. п.

А вскоре в мой адрес понеслись бы не только обвинения, но и угрозы, мол, если ты...

Ха! Обвиняйте - пожалуйста! Суть ваша от этого не изменится, нет. Этого мало: вскоре вы и сами вдруг обнаружите мой пророческий дар: камня на камне от вас не останется! Тут Сократ бы сказал: «А теперь, о мои обвинители, я желаю предсказать, что будет с вами после этого. Ведь для меня уже настало то время, когда люди особенно бывают способны пророчествовать, - когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю, о мужи, меня убившие, что тотчас за моей смертью придет на вас мщение, которое будет много тяжелее той смерти, на которую вы меня осудили». Вот и я скажу так: и для меня уже настало то время! И не могу я больше молчать! Хоть у нас до сих пор так и нет... Да, нет пророка в своем отечестве!

Сенека бы просто...

- А Иисус?

- Хм! Иисус...

- А Иисус? - снова спрашивает Лена.

- А что бы сказала ты? - спрашиваю.

- Я?! Я бы...

- Ага, что?

- Ты же знаешь: «Я тебя люблю!».

- Знаю, знаю... Ведь это они признаны сегодня элитой мира, ведь это их усилия и потуги держат нас прикованными к тени, в которую нас погрузили, навязав нам этот Америкен, или Европеан, или Австралиан, или Чина of life... Вот и VIKILEAKS трубит об этом. Весь мир теперь знает: это так! Поэтому - никакой пощады! Всех - под генетический нож... Да, генетическая кастрация!

- И хорошая, - спрашивает Лена, - книга-то хорошая получилась?

- В каком смысле?

- В том самом!

- Ах, ты об этом!

Я же знаю, о чем она спрашивает: могут ли убить? Книгой...

- А вот послушай. Тут я вполне солидарен с автором этих строк.

Я цитирую:

«От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее - уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, - тем, что идет проворнее, - нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истинною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, а они - при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно».

- А знаешь, какое последнее слово произнес твой любимый Сократ? - спрашивает Лена.

- Знаю. Он обвинял. А слово... Кажется... Знаешь...

- Нет-нет, - говорит Лена, - он не обвинял. Еще будучи в сознании он сказал: «Исследуем...».

- Исследуем?

- Ага! Представляешь?!

- Да, он до конца был уверен, что только изучение самых мельчайших подробностей жизни, уже качнувшейся к смерти, может помочь нам сотворить ее совершенство. Во! Сократ, как всегда, был на высоте. То есть он уже тогда ратовал за квантификацию жизни, за расшифровку генома, его чистку... Собственно, за строительство, возведение нашей Пирамиды Жизни! Разве нет?

- Да! Именно! - восклицает Лена.

- Вот и Жора... Как и Сократ... Вооруженный до зубов знаниями ее законов, Жора разложил жизнь по полочкам, по ячейкам и затем, удалив фальшь и всякую человеческую гниль, создал то самое Совершенство, о котором мечтал Сам Иисус: «Совершенство свершилось!». Жора запросто мог бы так же воскликнуть.

- Но был распят... Ну, ты знаешь... Крест, костёр...

- То есть?

- То и есть, - говорит Лена, - разве эта волна цунами - не современный крест?

- Да-да, - говорю я, - уж куда современнее.

- Слушай, - говорит Лена, - твой Сократ, прав, конечно, но когда это было?

- Видишь, - говорю я, - ничего не меняется...

- Сегодня у жизни другие законы.

- Поживем - увидим, - говорю я. - Но всё осталось по-старому: невежество, похоть, жадность, жадность...

- А скажи мне вот еще что, наконец, - спрашивает Лена, - что для тебя твоя Пирамида? Вот вы ее строили-строили...

- Да, строили... Это...

- Да, что?

- Я же уже говорил: Пирамида - это моя Наташа Ростова, это мой князь Мышкин, это мой «Крик», если хочешь - это моя Мона Лиза... Понимаешь меня? Я об этом уже говорил...

- Да-да, понимаю... Я тебя понимаю, - говорит Лена, - твоя Мона...

- Если хочешь - моё «Откровение», мой «Апокалипсис». И если хочешь - моё Евангелие...

- А что, ты надеешься, что ее, твою... вашу Пирамиду, все-таки построят, выстроят на Земле? Без тебя?

- Запросто! - уверен я.

- И ты думаешь, у них хватит сил и ума, чтобы...

- Поживем - увидим, - повторяю я.

А сам думаю: если доживем...

«...терпи и созерцай...»?

- А скажи, могли бы вы создать свою империю Пирамиды без денег? Как Иисус - проповедями, молитвами, притчами?.. - Если бы разменной монетой стал не рубль, а ген.

- И ты думаешь, что...

- Уверен!

- Уверен в чем?

- Да нет же, нет, нет... И сегодня нет, - повторяю я словно в бреду, - да и не было никогда...

- Что, - спрашивает Лена, - чего не было?

- Пророка, - обреченно произношу я, - нет и не было пророка. В своем отечестве...

Теперь тишина. Лена согласно кивает. Затем долго смотрит на небо, наконец:

- А сейчас, - спрашивает она, - чем ты собираешься заниматься сейчас?..

- Ха! Да мало ли... Собственно, ничем. И, знаешь, - пора собираться... да-да, осень ... Вон и журавли, видишь, уже выстроили свой клин...

- Ага, вижу... Красиво, правда? Сколько в мире красивого! Клин журавлей... И вот ещё:

Перешептывай слово каждое - береги.

Застолби нам с тобой вон там полновесный ад

Между нами не годы-воды - чужая жизнь.

Доживать - как дожевывать жвачку, но дай мне знать

Если спешишься сам или конь на скаку падет.

Или сточит копыта свои о камень дней,

Если вдаль вдоль межи тебя мираж уведет...

Если ты себя потеряешь во мне - скажи.

Это просто у нас такой бережливый бог.

Это просто манна твоих долгожданных губ...

Это ноет к ночи подаренное ребро.

На моем - свеча. Ждут...

- Ага, - соглашается Лена, - свеча... Ждут...

Тинка!.. Зараза!.. Знала же, знала и это: «вдаль вдоль межи... мираж уведёт...».

Перешёптываю...

«... потеряешь во мне...».

Что там ещё?!

«... манна твоих долгожданных губ... ноет к ночи...».

«...и ты увидишь, как по долине пронесут твоих врагов».

Правда?

Глава 12.

- ...и пахнешь ты...

Лена ищет слово.

- Да-да, говорю я, - пахну... Надеюсь, ещё... Пахну... И чем же?..

Лена раздумывает.

- Смелее, - говорю я, - ну-ка, ну-ка...

- Сундуком! - наконец произносит Лена.

Это та правда, которая в очередной раз свидетельствует о необходимости подвести итоги, понять и признать своё поражение среди сотен тысяч побед, ярких покорений вершин и умов, величественных триумфов... И теперь вот...

Мне просто нужно было дождаться этих слов от Лены!

- Хо, - говорю я, - так я и есть сундук!

- Да нет, - говорит Лена, - я в том смысле, что... Помнишь, я рассказывала тебе, что у моей бабушки...

Помню. Лена всегда с трепетом рассказывает о своём детстве, проведенном где-то в алмазных краях Сибири, о том, как её, совсем маленькую брали с собой на охоту, о том, как... Теперь вот о бабушкином сундуке...

- Помню, - говорю я, - конечно помню. Ты даже с рогатиной...

- Ты у меня совсем юный, - улыбнувшись, говорит Лена.

Я только-только вылез из Пирамиды Хеопса, перепачканный пылью и тысячелетиями, стою, отряхивая джинсы... Отсюда, видимо, и мой сундуковый запах. А как ещё может пахнуть гробница фараона, его саркофаг? Сундук он и есть сундук.

- Помоги, пожалуйста, - прошу я, ища в воздухе Ленину руку, чтобы она поддержала меня, отряхивающего штанину и прыгающего, как хромой, на одной ноге. Вот и сейчас я не могу обойтись без Лениной поддержки!

- Я держу, - говорит Лена, - не бойся!

С ней я уже ничего не боюсь!

Наше путешествие в Египет... Пирамиды... Пирамиды, конечно... Это то, на что была выплеснута вся моя жизнь! Это моя my life as a man (Моя мужская жизнь, - англ.).

- Ну что, - спрашивает Лена, - на этот раз убедился?

Теперь другая штанина.

- Давно, - говорю я.

В том, что Лена - моя надежда и опора я убедился с тех самых пор, как однажды она вытащила меня, что называется, из ямы. Я был в полном отчаянии, я даже сделал попытку...

- Да, - говорит Лена, - позвони Юрке. Он тебе дозвонился? Ты был как раз в пирамиде.

В пирамиду ещё никому не удавалось дозвониться. Говорят, что все попытки пробиться к фараону не только телефонным звонком, но даже мыслью блокируются системой древней защиты пирамиды от внешних тревог и посягательств. Говорят, что тому, кто попытается тревожить покой мумии грозит мучительная смерть. Чтобы не испытывать судьбу, проверяя надёжность защиты, я просто отключил телефон.

- Ну что... рассказывай!

Лене не терпится узнать, правда ли то, что Тинины стихи, написанные клинописью на той самой финтифлюшке, слово в слово выписаны и на стенах пирамид, и на... и на... Где ещё?

Правда! Уму непостижимая правда!

- Да, - говорю я, - есть...

Умопомрачение полное! Всё дело в том, что алебастровые статуэтки, найденные Картером среди тысяч драгоценных предметов (маска фараона, груды золота и драгоценных камней), отправленных вместе с Тутанхамоном в загробный мир, несут в себе символику, позволяющую высветить сокровенную суть мировоззрения египтян. Они - ключ к тайнам эпохи Амарны, к истории Нового царства...

- Что же получается, - говорит Лена, - получается, что...

Получается, что Тинина финтифлюшка и эти статуэтки - одного поля ягоды! Но главное то, что все стены тех пирамид Египта, которые нам удалось посетить, испещрены Тининой клинописью. Вот - гром среди ясного неба! Получается, что...

И не только Египта! Пирамиды Китая, пирамиды Индии, пирамиды майя... Даже пирамида Кайлас и та... Да!..

- Да, - говорю я, - получается...

Тинина финтифлюшка!.. Человечки, трубочки, кузнечики и птички... Тинины стихи и геном человека... Что же получается?..

- Да, - повторяю я. - сим-сим, открывайся!..

И эта Тинкина драхма из электрума со своими карлючками на ней... И тот осколок керамики из Санторина. И даже та штучка, которую Тина вручила мне ночью у Вавилонской башни... Да, все они...

Вот ведь какая получается штуковина: тайные знания пирамид, выписанные клинописью на финтифлюшке, на драхме и на... и преподнесенные Тининым стихом нам как дар, как божий дар, изменяют природу генома... Имеющий глаза да увидит! Имеющий уши да расслышит! Вот и весь сказ!

- Послушай, наконец, - восклицает Лена, - нет, ты только послушай!..

Она удерживает меня за рукав.

- Стой! - она цепляется теперь за борт куртки.

Мы спешим, мы просто мчимся, боясь опоздать. Какие могут быть тут рассуждения? Потом, потом...

- Нет! Сейчас! Ты сто лет водил меня за нос, ты обещал...

Не сейчас же!

- Что?! Что ещё?!

Я останавливаюсь, Лена просто сбивает меня с ног. Наконец передышка! Вся жизнь - на бегу, некогда остановиться, перевести дух. Спасибо Лене...

- Ну?

Мы стоим, не в силах слова произнести.

- Рест, - говорит она, глубоко вдохнув, - ты скажи мне, пожалуйста, - сдёргивая свой непременный платочек в синюю крапинку со своей лебединой шеи, - вот...

Теперь она берёт мою руку в доверительном порыве признательности:

- Спасибо тебе!..

Конечно, я поражён: я не знаю, за что меня благодарят. Лена! Это я... Это мне нужно... Это я должен валяться у нее в ногах...

- Лен, брось...

- Нет-нет, - настаивает она, отдышавшись. - Я!..

Мы молчим. Слова не нужны. Мы это понимаем и признаём: друг без друга мы - пустота, мы просто...

- Но вот ещё что, - наконец, произносит Лена, - Тина...

Тина?! Тина?!! Казалось, о Тине всё уже сказано, ясно, что Тина... Что без неё...

- Ты мне скажи, скажи мне, пожалуйста...

- Сейчас?.. Завтра, - обещаю я.

- Сейчас, сейчас! Этого завтра ведь может быть и не быть...

Да-да, Лена права: может быть... Или не быть! Чёртов Гамлет!

- Сколько у нас времени? - спрашиваю я.

- Нет...

- Вот что, - говорю я, крепко держа Лену за руку, - это важно. Это, - говорю я, пожалуй, важнее всего. И даже если мы опоздаем... Хорошо! Вот смотри...

Мы присаживаемся на какое-то поваленное дерево, успокаиваемся, я всё ещё держу Лену за руку...

- Не холодно? - спрашиваю я.

- Жарко!

Я рассказываю...

Наибольшее впечатление на Лену производит тот факт, что слова Тининых стихов созвучны с частичкой Бога, которую учёные уже открыли и выложили миру для обозрения на тарелочке с голубой каёмочкой.

- Как так?

- Звук, - говорю я, - это уникальное и универсальное средство воздействия на ДНК каждого и всех. Это тот ключ, который открывает...

- Ключ?

- ... тот резец, помощью которого отсекают те участки нити...

Я ещё раз рассказываю Лене технологию совершенствования генома человека.

- ...и, конечно, музыка стиха, и...

- Музыка?

- Именно! Только эта музыка... Никакая другая... Это универсальный язык... Надо только научить... Но это уже - проще простого: как выучить за ночь английский... Или испанский... Или какой ты там хочешь?

- Там?

- Там, тут, здесь и сейчас!.. Это уже простая простота, понимаешь? «Си-Эн-Эн» или «Би-Би-Си», или «Евроньюс», или, на худой конец, «Утро России»... Да, как «Вставай, страна огромная!», только теперь это обращение к миру:

«...на твоём костре догореть.

Ты вступаешь в сговор со мной.

Нагло верещит вороньё.

Я сцепляю пальцы в замок,

Чтоб не засчиталось враньё...».

Врать нельзя! Понимаешь?.. Скажешь слово неправды и тотчас у тебя на лбу высвечивается клеймо, тавр - «ВРУН!». И тут же - в костёр - пых...

Вот и вся технология зачистки мира!

И тут Тина...

- Что, что Тина? - спрашивает Лена.

Мне не надо отвечать - Лена и сама знает этот ответ: Тина соткана из частичек Бога. Вот такой божественный сгусток, скреп, сцеп, спай... Огнь Небесный, очищающий...

Вот такая история...

«...пальцы - в замок...».

Вот такие пироги...

Ти, Ты Та...

Ты мой омут, острог и порт...

Татататататататататататататааааааааааааааааа....

Вот такая наша Пирамида...

Тина - как вершина, венец!..

Глава 13.

- Вот и все, что он наспех успел рассказать, - говорит Лена. - И последняя хрустящая новость. Час назад CNN сообщило: на каком-то необитаемом островке нашли мужика внешне очень похожего на Жору, а с ним девушку неземной красоты. Мир тотчас же узнал в ней ту самую Нефертити, жену Эхнатона, царицу египетскую... Говорят, как две капли воды. Откуда ей взяться на необитаемом острове в наше время?

- Ты думаешь, это была Нефертити, - спрашивает Лена, - Тити?

- А о ком ты подумала?

Лена улыбается:

- Ты же знаешь, что мы теперь даже думаем одинаково!

- Да мысли сходятся, - говорю я, - как у...

- Рест, это совсем другой случай. Мы же знаем, кто это был!

- Да, знаем... Тина пришла вдруг... Видимо, у неё... Тина и Тити... Они, похоже, одного поля ягоды.

- Кончилось время, - говорит Лена.

Как это точно сказано - кончилось то, что оставляло надежду!

Что касается Жоры, то вполне может быть, что ему удалось спастись...

- Как?! - восклицает Юля.

- Этот вопрос нужно адресовать Богу.

И другие вопросы... На них просто некому отвечать. Мы так и остались в неведении...

- Да, и вот еще что...

Юля постояла, раздумывая, и произнесла так, как только она одна это умеет:

- Я живу, а не играю, понимаешь?..

Подумала и добавила:

- И люблю только Жору... Это - было всегда! Я не могу перестать знать, что он... Нет-нет!.. Ведь без Жоры мир станет на голову ниже.

- И у нас скоро будет сын...

Будто этот их сын мог еще как-то спасти этот смертельно больной, рассыхающийся и разваливающийся на куски, истлевающий мир.

Будто этот их сын еще мог...

Да не мог он, не мог... Мы ведь знаем, что на детях гениев отдыхает природа. На детях таких, как Жора, отдыхает Вселенная.

Так что никто уже не мог...

О, Господи, Боже мой! Как же Юля была права: «Не трогайте Иисуса!».

Воистину - не троньте!..

- И что, - спрашивает Лена, - что дальше-то?..

- Когда я спросил у Жоры об этом, он признался, что это были его самые трудные дни... «Всё будет comme il faut!» (Комильфо. Как надо, - фр.) - заключил он.

- Света, - крикнула Юля, - ещё света!..

И вот - тишина... Ничего не слышно...

Тихо так, что слышно, как шурша песчинками сквозь стеклянное устье часов смертельно сочится время...

Отведенное нам на земле...

Больше ничего не слышно...

Но нельзя, в самом деле же, жить без всякой надежды!

- Знаешь, - шепчет мне Лена, - а я выхожу замуж...

Больше ничего не слышно...

- Знаешь, - говорит Лена, - мне кажется, если бы сейчас вдруг грянул гром...

Конечно, случается и так, что из-под ног уходит земля. Да мало ли какие потрясения нас ждут впереди!

Тем временем жизнь продолжается.

Мы заблудились...

Уже вечер, нет смысла пытаться укрыться от проливного дождя - промокли до ниточки! Жаль, что нельзя снять одежду и бежать совершенно голым, жаль, что нет рядом моря - мы любили купаться голышом!

Птиц тоже не слышно.

Такой встречный ветер! Кажется, пришёл новый потоп. Кажется, всемирный!..

Прошло уже часа два, а мы всё бежим и бежим... Приходится то и дело сверять свой путь компасом...

- У меня уже нет сил, - говорит Лена, едва держась на ногах.

Наконец, асфальт!.. Деревья, домики...

Теперь мы уверены, что через полчаса будем дома. Эта уверенность придает Лене сил. Я уже едва за ней поспеваю...

- Так она таки к вам явилась? - спрашивает Лена, когда часы отбарабанили полночь.

Я понимал, что она спросила это просто так, чтобы уйти от темы замужества.

Время ждать холодов и считать цыплят.

Осень стелет под ноги шуршащий полог.

Проседь листьев, отчаянный листопад,

Теплый вермут и вечер, как сон, недолог.

Дождь перестал, гром так и не грянул. Лена уснула, не дождавшись ответа.

И только к вечеру следующего дня я продолжал:

- ... и ей пришлось взять на себя...

Ей пришлось? Кто же мог её вынудить?

- Никто! Тину нельзя вынудить или заставить, - сказал я, - она не терпит узды.

Да, да, да-да-да, у нас мало времени! Это я уже понимал - надо спешить. Теперь вся наша жизнь была подчинена спешке: бежать, бежать и ещё раз бежать?.. Куда?! Да куда глаза глядят! Бежать хоть куда-нибудь, где можно будет спрятаться от всего этого...

И от себя...

(От себя не убежишь).

Бежать...

- Значит, - Тинара?! Тинико!

Спасаться...

Она молча смотрела на меня как на полоумного.

И я в этот миг был похож на него...

Я им был...

Это и был настоящий Хаос! Абсолютный Апокалипсис! Армагеддон! Рухнула-таки, рухнула наша Пирамида, наша Вавилонская башня!..

Глазницы Пустые, Забытые Странные Знаки

Пируют Вороны, Дичают И Воют Собаки...

Лихие Качели Качают Лохмотья Разлуки

Мир Вздрогнул И Рухнул ...

И Ветви - Воздетые Руки...

Решетка Ажурную Тень На Полу Распластала,

Мачете Мечетей Пронзают Полночное Небо...

Багдад Стоит Мессы?.. Укутай Меня В Одеяло...

Дыханьем Рисую На Стеклах Туманную Небыль...

...Я К Небу Вздымала Пиалы Замерзших Ладоней

Просила Ни Много Ни Мало -Пусть Счастье Догонит!

И Если Я Стою Всех Загнанных Им Аргамаков -

Раскрашу Пустыню Кровавыми Пятнами Маков!

Аминь!!! А Пока - Я В Стреляющем В Полночь Багдаде

Стою У Окна И Себя Обнимаю За Плечи.

Зеленая Зона. Охрана. Почти Что Порядок...

Но Снова Стреляют...

Возможно - На Жизнь Стало Меньше

И Тина...

Стало быть, есть ещё в мире силы...

Это было непостижимо!

И чтобы на ещё одну «жизнь не стало меньше», Тина взялась его разрулить... Великая женщина с глазами выжидающей тигрицы.

За тем и пришла...

Затем - тишина...

Тина взяла меня за руку - идём же! Да, да, да-да-да...

Мы шли и шли... Наконец...

- Примерно так я себе и представляла ваш конец, - говорит Лена...

- Какой конец?! Никакого конца! Правда, всё вышло не так, как задумывалось. Мы строили-строили... Но вот... Наша Пирамида оказалась...

- Горбатой...

- Мы всеми силами старались, мы прям из кожи... Строили-строили...

- Гроб...

- Гроб?

- Почище египетских каменных! Вам удалось разве изменить ход истории?

- Что такое история?.. История - это некая трансцендентальность Вселенной, никому не ведомая, никому не подвластная... Разве что Богу, только Богу! Наша же история - это лишь преднамеренное искажение действительности в пользу той или иной группки людей, живущих в тот или иной период времени... Так вот нашу историю мы изменили. Наша Пирамида - это...

- Это - понятно, - говорит Лена, - это - ваш гроб!

- Получается, - соглашаюсь я.

- Да уж, - говорит Лена.

Все, кто хоть как-то еще был жив, сидели в ожидании... Без слёз и сожалений на нас невозможно было смотреть.

Но вот - тишина...

Тишина такая, что слышно, как, глядя на нас с высоты, хихикают звёзды...

- Ладно, едем, едем уже... Всё, алга! люди ждут... - Какие люди? Кто ждёт-то? Куда идём, наконец?

- Куда-куда?.. Пора начинать...

- Что начинать-то?

- Как что? Новое человечество!

- С кем начинать, с этими?..

- С Тиной... Теперь с ТинкоЙ!

- Привет, - говорит Тина, - ну где же вы, Юля, Рест?! Где вы пропадаете? Времени - в обрез. Жора, скажи им...

Жора только кивает: в обрез...

Они мне улыбаются. Сговорились голубчики, спелись голубочки... Успели...

- Что, - спрашивает Жора, - тонка кишка?

- Что, - спрашивает Тина, - to bi or not tо bi?

У меня же нет выбора, милые мои, мне некуда бежать!

- Конечно, to bi, - говорю я, - только to bi!

- Света, мало света, - шумит Юля... - дайте света!.. Ещёёё-о-о-о...

- Ой, смотрите, смотрите, - вдруг вскакивает на ноги Пенелопа, - радуга!.. Я же знала, я все глаза выела ожиданием... Радуга-радуга!..

И теперь все наши, выеденные ожиданием чуда глаза живо устремляются в небо:

- Где?!.

- Где?!.

- Где?!

- ... ага, - кривясь произносит Вит, - ра-адуга... Га-а-арррр-батая...

Наконец, тишина...

- А знаешь, - снова шепчет мне Лена, - я-таки выхожу...

- Стой, куда ты?!.

- Замуж...

Ты это уже говорила!

Наконец, тишина...

Мертвая...

- Элис, не отставай.

- Хорошо, мама...

Глава 14.

Таков закон безжалостной игры,

Не люди умирают, а миры...

Евгений Евтушенко

... наконец, тронулись...

Вы знаете, что такое переселение народов? Что значит великое переселение народов? Вы не...

- Что, - спрашивает Лена, - что это значит?

- Что?!! Хм, что!..

Собственно, сегодня никто уже и не вспомнит, с чего всё началось, что стало причиной этих немыслимых человеческих телодвижений. Где и когда вспыхнула первая искорка этого всевселенского пожара! Да, это было похоже на вспышку новой звезды. Или на первый сполох разгорающегося костра. Где и когда организовался первый пузырёк закипающего котла, первый выблеск и пук нового Помпея...

Или на линьку... Словно змея скидывала старую кожу.

Или на первый звон весеннего ручейка.

То ли все это началось тыщи с две лет тому назад, то ли в Палестине, когда... То ли в те далёкие времена инквизиции, когда Жанна д'Арк... или просвещения, когда Вольтер и Дидро...

Никто толком сказать не может.

То ли войны просветили нам путь... Вполне возможно, что уже в наши дни...

То ли в Афганистане, то ли в Чечне или Грузии, или, может быть, всё началось с «Бури в пустыне», когда... Или 11 сентября в Америке, ну помнишь, когда эти самолёты на бреющем...

- Помню.

- ... или в Африке, в Египте или...

- Знаю.

- ... или, может быть, даже с Дамаска, когда... Где-то здесь, говорят, зарождалась наша цивилизация, сюда же она пришла и помирать.

- Вполне, - соглашается Лена.

- Так вот Земля уже утомилась, устала ждать, когда мы... встала на дыбы...

Надоело!

И Жора с Тинкой согласились: надоело!

Времена года не имели уже никакого значения - ни зима, ни лето не спасали. Ни следующая за зимой весна, как спасительная надежда на обновление. Всё черно: земля и небо, лес и долины, воды морей и степи, и луга, и пустыни... Ну, всё! Абсолютно всё! Даже летним днём, даже утром. Почернели даже листья и лица. На снегу - черные дыры-следы, мокрый асфальт тоже чёрен, чёрные крыши домов, открытые окна - словно после бомбёжки, и дыры распахнутых напрочь дверей... И уже не ждёшь, что кто-нибудь выйдет из двери и скажет привычное: «Привет!». Улыбок не стало на черных лицах...

Мир чёрен.

Поэтому кажется, что холод окутал всю Землю, хочется втиснуться в толстый свитер, закутаться в дубленку, напялить валенки и шапку и дышать в пуховый шарф... Усевшись у камина или у печки... В ожидании горячего кофе или чая, или горячего молока...

В общем - все-вселенская ночь. Живёшь, как крот.

- Картинка, - говорит Лена.

Забыт птичий щебет...

«Лучей золотыми спицами

Пронзая всю жизнь вольную...».

Ха-ха-ха...

Или это было похоже на звон первой лопнувшей почки берёзы...

Когда залежавшиеся отборные зерна пшениц вдруг шевельнулись к свету

Или вылет первой пчелы - жжжжжж...

Видимо, Богу пришло-таки в голову навести, так сказать, лоск на планете, и Он ясно дал знать, кто здесь настоящий хозяин.

...куда-куда-куда-куда?..

Никто уже не задавался этими вопросами... шли и шли... потоки людей... спешили...

Шли и шли... взявшись за руки и густыми массами, что называется, - толпами, человеческой плазмой... или поодиночке... через пустыни, мимо гор или рек, вплавь или на автомобилях, через Альпы или Кордильеры, или Анды, или одолевая неодолимые пики и высоты... ведь у каждого есть свои святые места, свои Эльбрусы, Эвересты или Джомолунгмы, Кайласы или Арараты, свои... Ганги и свои Нилы, Мисиссипи или Амазонки, Волги, Днепры... «чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои...», у каждого есть и свой Рубикон! И своя Лета! Свои Гоби и Сахары, Кара-кумы и ... у каждого... свои ниточки ручейков или звоны листика, или свои песчинки или росинки... свой завет... с Богом, договор, своя малая родина и большая и огромная...

Это было святое большое переселение народов.

Алга...

Тащить на себе свои котомки... бедняка, где сухарики с запасом воды и вина, может, хлебная сушка или фруктовая - изюм, курага, дыня... или даже (роскошь!) сушеная рыба или вяленое мясо...

Кто-то довольствовался акридами и дождевой водой.

По воде или посуху...

Другие (учёные) пытались протащить свой коллайдер. Или телескоп, тот, что ищет во Вселенной другие миры, другой разум. Чудаки! Чудики!..

Котомка бедняка...

Или богача котомка, где... Сухие миллиарды или слитки золота... Вы бы видели этих богачей! С трясущимися руками и тиками глаз... Кто-то тащил свою яхту, кто-то свой самолёт, кто замок, а кто-то даже остров... У каждого из них ведь была припрятана своя страна на чёрный день. Туда они и устремились, хотя не все знали, где эта страна расположена. Или планета из созвездия... Ой, надо же! На чёрный день!

- Даже осёл, - говорит Лена, - груженный золотом, сказал кто-то, возьмет любую крепость.

Надо было видеть этих ухищренцев! Хотя они и далеко не ослы. Настроили себе крепостей на чёрный день, и теперь берут их в осаду.

Да, надо было видеть...

Обаму со своим Белым домом... Со статуей Свободы под мышкой, со своей демократией и глобализацией...

Или Путина со своим Кремлем... Ни Ленина, ни Сталина он с собой не прихватил, оставил даже жену...

Или Султана Брунея со своими нефтяными запасами...

Королева Англии пыталась протащить целое Вестминстерское аббатство, Темзу и Биг-Бен... Что-то ещё. Кажется... Нет, не помню...

Или Билла Гейтса со своими компьютерами...

Китайцы, те тащили по цитатнику Мао, на каждом шагу листая странички... А японцы - сакуру и Фудзияму.

Или Стива Джобса со своими гаджетами...

Кто ещё? Инки? Тащили Мачу-Пикчу. Греки - своего восстановленного Колосса Родосского и Македонского, римляне - Папу и его Собор, библиотеку Ватикана, Спартака и Цезаря... Кто во что горазд!.. Индусы - будд! Иерусалимцы - да-да... Тоже... А вавилоняне - Вавилонскую башню!

И т.д.

Вавилонское столпотворение!

Или Абрамовича со своими яхтами - через пустыню - бурлак в Сахаре..

Господа, у вас нет других дел? Куда вы всё это прёте?!

И только тибетцы шли - словно голые!..

- И куда же? - спрашивает Лена.

- И Жора сделал свой выбор.

Это - запомнится!

- Куда! Так было задумано. Тинка произнесла наконец свое решительное dixi! (Я сказал! - Лат.).

- Никогда ещё, - сказала она, - человечество не было так близко к самоуничтожению. На этом фоне ваши попытки клонировать Христа напоминают усилия фанатиков создать новое Солнце взамен угасающего. Это - фарс. Фарс чистой воды. Как, собственно, и итог всех ваших телодвижений. На своем пути кажущегося созидания вы создали столько чудовищ, что изваяли даже бога чудовищ.

Вот уж сказано, так сказано! Нам просто нечем было крыть.

Яд жадности уже перезрел.

И представь себе, как зашевелились материки и моря... И все горы вздохнули - хххххх... Океаны просто выплеснулись из берегов. Отсюда - цунами. Чтобы смыть следы человеческой жадности... Потоп! И пожары, и эти неукротимые лесные пожары... По всей планете!..

Чистилище!..

Вода и огонь, как известно, оружие Бога в борьбе с недотёпами.

Очень грустный вечер.

- Налить? - спрашивает Лена.

Агония мира.

- Здесь, - говорю я, - честным быть очень трудно. Новая церковь научного рационализма... Повсеместная секуляризация... Христос без церкви... Мы ведь до сих пор развиваемся культурно, веря и веруя. Только животные, бананы и кукуруза развиваются генетически.

- К чему это ты? - спрашивает Лена.

- Жору жалко.

- Рест, твоё воспитание требует дополнительных усилий и мер.

Да!

- Слушай, Рестик, когда ты в конце концов научишься?..

Что?!

- Все эти твои блуждания вокруг да около, переселения и землетрясения, и цунами, и вулканическая пыль...

- Что непонятно?! По-моему, я... Я стараюсь, как можно более... Я стараюсь!

- Переселение народов - это понятно... Нооо...

- Да! Вот Тинка с Жорой придумали такую... С Жорой и с Теслой. С Николкой. Они вырастили его, да-да, без Николы у них ничего бы не вышло. Тесла - Жорин земляк, они легко спелись, нашлись... Вот они и придумали эту самую радугу-дугу...

- Радугу?

- Ага! Такую оглоблю!.. На каждую шею...

- Хм!.. То радуга, то оглобля у тебя. Расскажи ещё про...

- Лен, это же проще пареной репы! Радуга - это такая энергетическая... оглобля...

- Оглобля - это какой-то дрын, что правит...

- Да не дрын, не дрын! Дуга что ли, такой полумесяц, как аура человека. Ты же знаешь, что такое аура?

- Конечно!

- Вот они и повесили эту ауру над каждым. Это как металлоискатель - проходишь с железкой, а он тебе - дзиннннь! Споп! Стоп! Возвращайся, отдай пистолет! Вот так и с этой Жориной оглоблей. Ну, как рамка для выбора фигуры модели: пролезешь - проходи, не лезешь - иди на фиг...

- Так бы и сказал.

- Так вот я и говорю! Только это был тест на совершенство! На щедрость, на правду, добро, красоту... На любовь... Ты проходишь сквозь эту энергетическую дыбу и она говорит тебе...

- Словами?

- И словами на всех языках и наречиях, и запахом (пахнешь ты или уже с душком)... и светом - радуга ведь во всей своей полновесной красе, и звуком - тинннн...

- Тиннн?..

- Ага - тиннн! Если не протискиваешься. Тоже - стоп, назад, поворачивай!

- И запахом?

- Ага: гнилью, падалью или бризом, фиалкой...

- И?.. И что - для каждого?

- Ага! Для стара и млада, для «эм» и «же», для больного и здорового, для богатого и бедняка...

- Бедняка-то зачем не пускать?

- Они разные... Это было своеобразное Иисусово игольное ушко, через которое каждый тащил своего верблюда.

- Н-даааа...

- Ага!

Лена щурит глаза: не гоню ли я просто пургу. Нет!

- И вот ты представь себе, - продолжаю я, - как они всей гурьбой...

- Но кто мог заставить каждого, каждого, - спрашивает Лена, - как можно было принудить, скажем, того же Путина или Спилберга, или Шваценеггера, или ту же Мадонну заставить?.. А Баффета?! Как можно было заставить Карлоса Слим Хела или... Кто мог их заставить? Принудить лезть в свою оглоблю?

- Жизнь!

- Жизнь?

- Жизнь!

- Рест, не смеши. Не ходили же вы за каждым с пистолетом в руке.

- Не ходили. Достаточно было соцсетей интернета, телевизора и газет, чтобы возвестить миру об угрозе Апокалипсиса. Угрозе! Но и Начале начал! Тинка с Жорой так устроили... И с Теслой... Так устроили, что нельзя было не поверить даже самому тупому доходяге и извращенцу. Все пошли, все! Алга, алга! Все ринулись в свои оглобли... На призывные звуки... Это, знаешь, как крысы... Да, как крысы идут за мелодией флейты, так и мы все пошли... Заворожено... Без оглядки и ополоумев... Это был какой-то катарсис... сдвиг.. амок...

Алга!..

И мы всей гурьбой...

«Сегодня назван город, день и час.

И может нас уже не стать к рассвету...».

Собственно, не надо было никуда ходить в прямом смысле слова, не надо было топтать асфальт или пылить, или месить грязь, или прыгать на шпильках. У каждого был свой ауромер, и стоило только Тесле нажать кнопочку, как над планетой... Ну, ты помнишь Тунгусский метеорит? Или Северное сияние... Достаточно было каждому взглянуть в зеркало и твоя аура тебе ясно говорила, в чём твоя проблема. Проще простого! Затем эти HARP,ы, что на Аляске. Теперь они нависли над каждым. И на экране твоего персонального компьютера рисовался твой портрет: хгу есть хгу!

- И...

- И от этого не отмахнёшься, не спрячешься! Тут же за тобой приходили: «Ты ещё сомневаешься?!».

- Команда вышибал, - спрашивает Лена, - коммуняки?

- Лен, в наш век... Какие вышибалы, какие коммуняки?! Индикаторы Теслы всё делал наилучшим образом: все твои органы чувств видели, слышали, ощущали невероятнейший дискомфорт, и тебе ничего не оставалось, как...

- Всевидящее око масона?

- Да. Только наоборот.

- То есть?

- Теперь мерилом отбора служили, как это не покажется странным, - количество совести и стыда. И добра, и правды, и справедливости... Я же говорю: и любви, и, конечно, любви... Понимаешь?

- Количество совести?

- Ага! Как пшена! Сто крупинок или сто тысяч крупинок!

- Ваша квантификация наконец-то нашла себе применение, обрела...

- Да, обрела! Цифровые технологии вытеснили напрочь блеск глаз и пунцовые щёчки. Количество стыда в каждом можно теперь видеть на дисплее компьютера. Как количество картошки на весах продавца. А игры с совестью были совершенно исключены. Как только ты идёшь с нею на сделку, тотчас у тебя на лбу появляется фиолетовая полоса с черной надписью: «Бесстыжий». И от тебя все шарахаются в сторону, как от прокажённого. Отворачиваются. Ты становишься изгоем. А кому же хочется быть отверженным? Цифровая эпоха вступила в свои права.

- Жуть! - говорит Лена.

- Да ладно! Никакой жути! Мир начал строиться по-новому и выгорбливаться, ровняться... Повсемстно! На каждом пятачке планеты, где человек сумел оставить свой след. Природа вздохнула полной грудью, расправила свои опавшие плечи... Ну, сама понимаешь - мир выпрямился...

- Трудно всё это представить.

- Выгляни в окно... Демонстративное потребление (где всё через край) изжило себя, стало постыдным. Теперь появилась мода на совестливость, щедрость лилась рекой... Сама понимаешь - пришло Великое Преображение людей... Мечта Иисуса сбылась - Небо упало на землю...

- И что было дальше, потом? - спрашивает Лена.

Потом мы...

Потом нам пришлось... Да, это было нелегко. Тинка и Жора вскоре... Жора больше молчал. Мы, конечно, были рады, беспримерно рады случившемуся! Мы вдруг осознали: дело сделано!

Слов просто не было... Знаешь, это как вдруг, умирая от жажды, выпил жбан ключевой воды!

Мы просто диву давались - кончились наши мытарства, все дела завершились. Не надо бежать!

Мы сиднем сидели...

- Что ещё? - спросил Жора.

Все молчали. Тина только кивнула...

- Всё? - спросил Жора.

Он окинул всех привычным приветливым взглядом, улыбнулся...

- Так я ушёл, - сказал он.

Все улыбнулись ему.

Кто-то что-то сказал, кто-то пошутил, мол, иди себе на здоровье, кто-то даже

ругнулся, мол, какого черта вы все замерли, стоите столбами...

Юля молчала. Видимо, ей света хватило.

- Пока, - просто произнёс Жора.

Я подошёл к нему.

- Ты куда?

Вот что он ответил:

- Нет никакого смысла...Тем более, что y-хромосома теряет с каждым часом свои гены и свою власть над человечеством. Вот вам Тина и Элис, они смогут довести дело...

- Какое дело?

Жора не стал отвечать. Затем посмотрел на меня, на Наталью, на Тину,

повернулся к нам спиной и зашагал...

- Эй, - окликнул я его, - эй!..

Он сделал вид, что не слышит.

- Жор, - крикнул я так, что с веток слетели птицы, - ты куда?!

Он не оглянулся.

- Слушай, - орал я, размахивая руками и топая правой ногой, - а как же всё это?!

Я не знал, как обозвать это «это», я просто был вне себя от всего того, что Жора оставлял нам всем, уходя.

- ... а как же мы?! - наконец сформулировал я свое отчаяние, - как же мы... без тебя?!

Заходящее солнце слепило глаза, зарево охватило половину неба... И вот в это самое пекло Жора шёл твёрдым шагом, не издавая ни звука.

- Знаешь, - не произнёс он, - если я сейчас не уйду...

Он не оглянулся, чтобы ответить, ничего не сказал, шёл уверенно в свое будущее...

«Feci quod potui, faciant meliora potentes» (Я сделал всё, что мог, кто может, пусть сделает лучше, - лат.) - слышалось мне это, не произнёсенное Жорой на каком-то нерусском языке.

Я понимал: не было никакого смысла гнаться за ним, цепляться за одежды, останавливать, спрашивать, увещевать...

Я мог бы даже пригрозить ему: не смей!

Я знал: только просьбы могли его растрогать, угрозы - смешили.

- ...если я сейчас не уйду, - не слышал я...

Я только слушал.

- Всё нужно делать вовремя - строить, сжигать мосты, уходить...

- Но нам с тобой ещё надо... - попытался я напомнить ему.

- «Надо», - услышал я, - лишь умирать.

Я не слышал этих Жориных слов, которые, уходя, он так и не произнёс, но если бы я расслышал, я уверен, они были бы только такими.

Я смотрел ему вслед, видел его черный силуэт на малиновом фоне... Как догорающий огарок свечи. Затем только точечку... Затем и она исчезла... Сгорела...  А малиновый пылающий небосвод засиял ещё ярче!

Я умер. Мне не впервой

Никто не нарушил план

В программе на жизнь сбой

Не нужно пустых драм.

Я просто попал в капкан

Смотри - на челе тавро

И снова мне шанс был дан

Единственный, но второй.

Скажи мне слова. Вслух.

Попробуй, каков вкус.

Как воздух я невесом

Добавь мне любви грусть...

Я умер. Чего ждать.

Все прочее чушь. Блажь.

На летнем ветру Бог

Меня научил летать...

Я умер. Я просто стал

Бесчисленным и пустым.

Я просто холстов наткал

На саваны, для портных...

Давай, отрекайся. Жги.

Отсыплю в ладони ржи...

Смотри - начались торги

Я ставлю сегодня - жизнь...

Я жёг твои города

Я рушил к тебе мосты.

А ты. Ты была всегда.

Скажи, а была ли ты?

- «...а была ли ты?» - повторяет Лена и, секунду подумав, спрашивает, - в том смысле, а была ли ваша Пирамида? «А был ли мальчик?!!».

- Это не может быть правдой, - произношу я.

- Может, - говорит Тина, смотри...

И разжимает пальцы.

И теперь я сам воочию убеждаюсь: может! Эта Жорина финтифлюшка, и эта Тинкина динара, и все другие осколки... Осколки Жориной жизни и нашего будущего в её руке...

- I can never thank you enouh. ( Я никогда не смогу отблагодарить тебя, - англ.), - говорит Тина.

Я это знаю из без твоего напоминания! Аннунаки не привыкли благодарить - не умеют. Но за что?!

Я думал и думал...

- Элис, поспеши, пожалуйста.

- Хорошо, мама...

Я думаю...

Вот так Жора с Тинкой выправили нашу горбатую радугу и провели под нею народы мира - словом преобразили всех и каждого.

- Так вот, - говорю я, - вот всё это и значит - Великое переселение народов! Протиснуться сквозь Иисусово игольное ушко... Протиснуться сознанием со знанием дела.

ПРЕ О БРА ЖЕ НИ Е...

Это - как когда-то крещение Руси.

Это и есть Тинкин Ковчег...

- Ты мне скажи, наконец, - спрашивает Лена, - Жора - победоносец?! Мир ищет у него защиты? Георгий - Победоносец!.. Святой!..

- Ты сказала!..

- Элис, ты здесь?..

- Да, мама...

* * *

... и дед на секунду замешкался...

- Что, - спросил внук, - что ты ищешь, деда?

Старик не ответил, только ласково прижал внука к плечу. И продолжил рассказ:

- Бог создал людей свободолюбивыми, сильными, гордыми. Он дал им всё, целый мир, чтобы жить в нём счастливыми. И бессмертную душу...

Костёр догорал... Тлеющие угли ещё ярились алыми проблесками под слабыми порывами мягкого, как ладонь девушки, вечернего бриза. Было тихо так, словно на Земле начиналась новая жизнь.

- А дальше, дедушка? - тихо спросил мальчик.

- Дальше?.. Слушай дальше. Людей не заботила их бессмертная душа. Они больше пеклись о теле. В погоне за химерой телесного бессмертия они стали смешивать несмешиваемое - жабу и ласточку, секвойю и крокодила, крота и розу... И когда у них получилось, и появились первые уродцы, они взялись за себе подобных...

Мальчик вздохнул и прижался к деду. Он давно знал эту сказку наизусть. Но всегда надеялся на другой конец. А дед продолжал свой неспешный рассказ. Редкие вспышки освещали его лицо. Густые усы и борода скрывали огромный лягушачий рот, напоминавший улыбку Гуинплена.

Холодало.

Старик поправил одеяло, сползшее с покрытых крупной темной чешуёй, плечиков внука...

- А дальше? - в надежде прошептал мальчик.

Дед задумался...

- Дальше...

Дед помолчал...

- Нам пора, - наконец произнёс он. И стал собираться...

У него не было других слов.

* * *

Ну вот...

- Всё?..

В это невозможно поверить!..

- Всё!..

Это - непостижимо!..

- А что, - смачно обгладывая куриный окорочек, - говорит Кирилл, - хорошо мы тут наколупали... Се-э-э-э-рррриал получится что надо!.. Нин, плесни...

- Слушайте, а ведь какие мы молодцы! - прыгая и размахивая руками, восклицает Светка, - мы такое осилили! Такую глыбище возвели! Пи-ра-ми-да Чуича! Все фараоны отдыхают!..

- Всё-всё, - говорит Леша Карнаухов, - хватит прыгать, конец! Кончились наши лампочки... Быстренько, быстренько грузим всё в автобус... Надо ещё успеть на футбол. Как-никак суперкубок мира...

Юра кивает - надо!..

- По этому поводу, - говорит Амир, - надо бы устроить нам пир!

Тинка фыркает:

- Пир?!

Лёсик соглашается:

- Во время чумы?!

Юля улыбается.

- Да, - уверяет Амир, - пир! А что? Разве мы не постарались?

Аня радуется:

- Мы постарались... Мы преуспели... Наша Пирамида...

Пир Амида...

- Хватит пирамид, - говорит Жора, - дайте пива...

Наталья не может сдержаться:

- Жжжорка-а-а-а-а!..

Юля не может сдержать слёз:

- Хватит света... Выключайте «Юпитеры»!

- Элис, отдохнёшь?

- Нет, мама...

КОНЕЦ.

КОНЕЦ?

- Элис, ты готова?

- Да, мама...

ЭТО - NA4ALO NA4AL!..

Важная истина:

Реальность не в том, что происходит вокруг,

А в том, куда направлен наш ум...

Рингу Тулку Ринпоче

Смерть вовсе не печальна.

Печально то,

что многие люди вообще не живут.

Дэн Миллман

PS: Жора - Георгий Александрович ЧУИЧ ушел от нас в мае 2013 года.

Спасибо ему!

И - вечная слава!

Content

Колотенко Владимир Павлович Тебе и Огню

КОЛОТЕНКО ВЛАДИМИР ПАВЛОВИЧ. ХРОМОСОМА ХРИСТА или ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ. Книга пятая. ТЕБЕ И ОГНЮ (TIBI ET IGNI - лат.)

Часть четырнадцатая. ЗУБ ВРЕМЕНИ.

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Часть пятнадцатая. ГОРБАТАЯ РАДУГА.

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.