Ростислав Мурзагулов

Бабай всея Руси, или Операция «Осень Патриарха»

© Ростислав Мурзагулов, 2016

© Раиф Бадыков, фотографии, 2016

© Олег Яровиков, фотографии, 2016

© Ханиф Сунугатуллин, фотографии, 2016

© Альберт Загиров, фотографии, 2016

© Николай Марочкин, фотографии, 2016

© Катерина Мартинович, рисунки, 2016

* * *

Факты и страны – вымышлены.

Роль автора – многократно преувеличена.

Совпадения – случайны. Вот совсем случайны.

Прямо ничего общего с действительностью.

Вообще ничего. Ну, вы поняли…

Обычный день Прохвоста Обыкновенного, политического

За 4 года до эндшпиля

Олигархи – милейшие люди. Обожаю с ними встречаться. Они быстро переходят на «ты», много шутят, дружески и ободряюще улыбаются. Заказывают лучшие вина и никогда не позволяют платить. Выглядят нарочито «обычными людьми», вздыхают о тяжелой олигаршьей доле, ничего не понимают в «человеческих», меньше миллиона, масштабах денег и мечтают о поездках на картошку, стройотрядах и тому подобном. Поражают образованностью и эрудированностью, с легкостью перескакивают с цитат Ницше на особенности судовождения в корейском Пусане.

При этом где-то в глубине заблудшей души мне, конечно, понятно, что это в разговоре с собственным пиар-консультантом они так милы и обаятельны. Они почему-то думают, что я единственный, кого им нужно убедить в своей хорошести, а дальше бизнес-процесс будет запущен, и я смогу все многократно повторить, усилить и убедить в этом всех остальных.

А буквально час назад вот этот милейший парень лет 45-ти, так искренне хохочущий сейчас над собственным рассказом о первой бутылке водки, распитой на картошке, играя желваками, запросто мог приказать начальнику своей охраны «башку оторвать» оппоненту, не беспокоясь о том, будет ли это воспринято в прямом или фигуральном смысле.

Два часа назад он, возможно, швырнул секретарю в голову хрустальной пепельницей, потому как этот урод никак не возьмет в толк, что не надо с олигархом заговаривать, пока он еще не положил трубку, даже если кажется, что разговор уже окончен.

Не исключено, что три часа назад он завел к себе в комнату отдыха прехорошенькую юную экономистку, примеченную на корпоративе. У нее были бездонные, наивные синие глаза, как в юности у одной, тогда недоступной, одногруппницы олигарха. Экономистка забавно рыдала, что очень любит своего мужа и никогда ему не изменяла. А он иронично парировал, что мужу он ничего не собирается рассказывать, а ей куда лучше подрасти до замначальницы департамента, чем быть уволенной с выговором и безуспешно искать работу в наше нелегкое кризисное время. Вялое сопротивление было сломлено, победа вроде клинтоновской над Моникой Левински – одержана.

Четыре часа назад, уезжая от той самой одногруппницы, уже пару лет служившей ему одной из младших жен (это не описка, у наших олигархов без всякого шариата несколько жен, каждой куплена квартира или дом в «элитном»[1] комплексе, у каждой штат прислуги, у многих дети подрастают), он мог поручить все тому же главному охраннику поставить ее на прослушку.

Потому как надо разобраться в характере ее взаимоотношений с их общим одногруппником Колей, а ежели найдется что подозрительное – объяснить Коле, что в случае его новой, даже самой невинной встречи с пассией олигарха Коля выпадет из окна элитного дома пассии.

Обрывки таких рассказов долетали до меня от многочисленных общих с олигархом знакомых. Некоторым рассказам я верил сразу. От некоторых отмахивался. Но они порой настырно лезли-таки в голову, например, заголовками о скоропостижно простреленном автоматной очередью том самом оппоненте олигарха.

Впрочем, следствие, как правило, быстро заходило в тупик, а значит, мне нечего было переживать, мало ли чего завистники о богатых людях говорят.

К тому же олигархи мне платили, и неплохо. Я был на хорошем счету у тех, кому нужно было иметь хорошую репутацию в экономических или политических целях, тем более что политические цели и в цивилизованном мире живут душа в душу с экономическими, а уж в нашей развивающейся стране мы вообще пока не удосужились хотя бы формально разделить бизнес– и политическую элиту.

Каждый из олигархов, отхватив свой первый миллиард, естественным образом начинал стремиться к всё большей власти за пределами своего офиса, дома и однокурсницыной постели. Их всех начинало рано или поздно бесить, что надо ходить на поклоны к политикам для решения их деловых вопросов, тогда как они в реальности этих политиков давно с потрохами купили, а значит, можно легко исключить их из цепочки раздачи денег, если самому стать политиком.

Сначала они, как правило, хотели стать депутатами или сенаторами. Такие заказы мне всегда очень нравились. Олигархи цен на политику не знали, платили щедро, были послушными учениками в ходе кампаний и по-детски радовались своим уверенным победам на выборах, даже если выборы в реальности были не совсем выборами. А в реальности все дело решал занос трех миллионов рублей вице-губернатору Ивану Сидоровичу, который дал команду подшефному избиркому подсушить явку электората и подкинуть голосов олигарху к его полутора процентам реального рейтинга.

Некоторое время олигархи упивались новым статусом, но довольно скоро разочаровывались, понимая, что, увы, в нашей замечательной стране у представительных органов власти этой самой власти не осталось давно никакой. Тогда они хотели стать кем-то еще, например, губернаторами.

Здесь начинались разводки посложнее. Один Иван Сидорович тут уже не делал погоды. Тут надо было найти таких ивансидорычей в столице нашей великой страны, получить добро на политическую деятельность подшефного, ввести его во все возможные политические круги и кадровые резервы, добиться разрешения на участие в выборах, ну и сделать саму кампанию (это было самое несложное).

Сегодняшний разговор оказался как раз из разряда таких.

Олигарх Андрей Бобровский, по кличке Бобр, разочаровался в организованном ему пару лет назад депутатстве в парламенте страны от родной Бабайской области и принял непростое решение двигаться дальше.

Он был так возбужден и напуган собственным мужественным решением, что быть милым и образованным на этот раз у него не получалось никак. Ну, или, может, сказывалось, что вообще-то закончил он только Норильский техникум заборостроения, остальные корочки, включая академика, купил, а цитат Ницше знал от старшей жены всего две, и на все встречи их не хватало.

Мы встретились, как всегда, в сусально-золотом ресторане «Мост», в двух шагах от офиса олигарха. Однако заказывать ничего Бобр не стал. Он склонился над столом вплотную к моему лицу, воровато оглянулся по сторонам и заговорил:

– Слышь, брателло, тут такое дело… Дело такое… Как бы это… А это, поехали в «Дружбу»?

Тут я понял, что олигарх взволнован и сейчас реально будет что-то интересное. Поскольку «Дружбой» называлась дешевая китайская забегаловка с клеенчатыми скатертями, с аутентичной и быстрой китайской едой, где столовались столичные китайцы и студенты. Мне это заведение было знакомо по студенчеству, а олигарха туда как-то завела одна из младших жен.

Бобру нужно было место, где его точно не прослушают или случайно не долетят обрывки беседы до соседнего стола, где обедают такие же олигархи с такими же обслуживающими их жуликами.

«Дружба», безусловно, была именно таким местом, где ни олигархи, ни аппаратура госбезопасности пока не водились.

Кавалькада из двух квадратных олигарховых джипов и мечущегося между ними «Майбаха» пронеслась сквозь полцентра переполненной столицы за пару минут, и мы уже сидели за клеенчатым столом, когда Бобр заговорщицки прохрипел:

– Я иду на первое лицо!

Возможно, нормальный человек из этой фразы понял бы примерно ни хрена, но я сразу взбодрился:

– О, идем в губернаторы Бабайской области? Круто! Давно пора было решиться! А с Бабаем договорился?

Бобр в ответ нахмурился, заиграл желваками, сверкнул недобрым взглядом. Было понятно, что с действующим главой Бабайской области, по кличке Бабай, он не договорился и идет, как у нас говорят, «на живое место». То есть – на открытый конфликт с действующим крутышом, «тяжеловесом», занимающим некую серьезную позицию с хорошей поддержкой в Кремле, с явным намерением крутыша схарчить и занять его место.

Такая тактика была редкой даже среди таких чисто конкретных типичных представителей класса олигарховидных, как Бобр. Потому как крутыш и его подельники могли и ответочку прислать в самых разнообразных вариантах.

Обычно, если кто-то все же шел «на живое место», это означало, что соискателю нужны не только деньги и власть.

Обычно в таких случаях присутствовал еще и третий из основных мотиваторов олигархов, а именно – эмоции. Например, месть. Вроде и не были знакомые мне олигархи дураками, и должны были понимать, что из мести лезть на себе подобного чревато последствиями, но удаль молодецкая из них перла точно так же, как и из гопоты, сидящей на корточках по подворотням.

На мой резонный вопрос: «Андрей, а на хрена тебе надо лезть на живое место?» – тот снова вскипел:

– Вот ты тоже не понимаешь! И Кац вон не понимает!

Марк Моисеевич Кац был тем самым то ли заместителем, то ли младшим партнером такого типа, без которого не обходится ни один уважающий себя олигарх. Кац с олигархом – со школьной скамьи.

Он все знает, все помнит, все понимает лучше босса и пытается не дать ему залезть во все мыслимые блудняки, куда олигарх с утра до вечера рвется благодаря своей флибустьерской сущности. Мы, шустрые мальцы, кацев не любим.

Олигархи ведь с нами запанибрата, и деньги считать для них – западло. А кацы – это именно они протяжно вздыхают и немигающе смотрят на нас поверх своих круглых очков глазами, полными укора, и уточняют, действительно ли в долларах наша смета, или ошибочно значок доллара появился вместо слова «руб.»?

Это они морщатся, когда мы рассказываем о своих героических подвигах по спасению репутации олигарха, и наверняка, гады, раскрывают ему потом глаза на наше сильно преувеличенное влияние на его имидж.

Это они, гадины, рассказывают рано или поздно олигарху, что те чудеса полиграфии, которые мы ему показывали в ходе его избирательной кампании, рассыпая мудреные термины про воздействие на электорат, не оказали на электорат ни малейшего воздействия. Поскольку отпечатаны были в количестве трех штук каждый плакатик, только для показа олигарху, а остальные бабки мы благополучно попилили, выиграв выборы лишь благодаря Ивану Сидорычу.

Но сегодня Кац работал мальчиком для битья, и олигарх не его использовал для того, чтобы мои слова делить потом на 16, а искал у меня поддержки и защиты от Каца.

– Вот вы говорите риски?! Да, бл…, риски! Риски! Если сожрать от щас Бабая, потом от х…ебая, потом от м…дабая!!! У нас страна такая! У нас бизнес такой! Проглотишь один раз – за человека считать не будут!!!

Бобр рычал на весь ресторан. Китайцы робко жались к стенам, студенты глубоко погрузили носы в свои тарелки с удоном[2].

Из его путаного рассказа мы с Кацем услышали, что Бабай то ли недодал процессинга, то ли передал терефталевой кислоты – в общем, куча какой-то нефтехимической мути, из которой выходило, что дед нанес Бобру страшную обиду, простить которую было никак нельзя.

Кац слушал, скептически закатив глаза. «Хай-вэй, сейчас он опять станет тратить наши деньги!» – стенало его лицо, выражавшее всю скорбь еврейского народа. Я же понимающе кивал. Хотя единственное, что понимал, было то, что нужно понимающе кивать. Был, правда, очевиден еще один факт: чувак закусился и средств на кампанию жалеть не будет. Ну, я ж его честно предупредил об издержках. А дальше – каждый сам песец своего счастья.

Кац был разбит, аргументы – найдены, предложения Бобра – горячо поддержаны, и я без особой торговли принял предложение стать креативщиком рабочей группы по сносу Бабая.

Первое совещание рабочей группы состоялось здесь же, в «Дружбе».

Бобр без обиняков вышел на конкретный базар:

– Значит так. Кандидат у нас есть. Начальник штаба есть. Рисуй смету, проводи через Каца. И сразу думай, как решить главный вопрос. Нужна поддержка Кремля. Щас по губерам решает Юревич. А у Юревича работает твой братан Василич, так? Прикинь там, чо к чему?

Олигарх вопросительно поднял брови. Его вопрос заключался в том, нельзя ли дать кому-то денег за поддержку Кремля. Ответ у меня был готов даже без консультаций со знатоками:

– Андрей, ты знаешь, Юревичу нельзя тупо дать бабла и попросить поддержать. Он как бы не про это. То есть бабло у него откуда-то есть, но к нему нельзя зайти, кинуть пачку на стол и сказать: «Бобровский. Бабайская область». Ему можно просто попытаться показать многочисленные косяки деда и сделать в паблике ситуацию в области настолько вопиющей в каком-то смысле, что оставлять Бабая будет вредно для имиджа Самого Михал Иваныча. Тогда Юревич согласует все с Митей, вытащит дедушку в Москву и заставит его написать заяву «по собственному». А в это время мы должны аккуратно подпиарить, как ты умен, красив, как любишь родную область, какой у тебя колоссальный опыт в госстроительстве, а там и найдутся добрые люди, которые тебя к Мите или даже к Самому заведут.

Бобр кивнул:

– Принимается. А что с «Байнефтью»?

Это был еще один фактор, который нельзя было не учитывать. Раньше Бабай был всемогущ, потому что в его руках была «Байнефть» – огромный нефтеперерабатывающий комплекс, в который еще в советское время влили оборудования миллиардов на 15 зелени и который с тех пор исправно генерировал по миллиарду-другому все той же сочной и чистой зелени в год, причем без особых издержек.

«Байнефть» когда-то давным-давно приватизировала фирма «Свисток», у которой, как водится, на балансе были стул и счёты. Владели «Свистком» безвестные сотрудники самой «Байнефти», контролируемые сыном Бабая. А все вышеописанное позволяло деду на голубом глазу заявлять в интервью, что он «ТЭК не отдал олигархам, а оставил трудовому коллективу».

Однако это все прокатывало до тех пор, пока у бабаев в регионах была власть. Когда всю ее свезли в столицу Великой Страны, то и бизнесы от бабаев перекочевали к предпринимателям, как у нас говорят, «понятным для федеральных чиновников».

Одним из последних больших чиновников, «понятные» которому предприниматели пока ничем не владели, был Госсекретарь и правая рука самого Михал Иваныча по имени Дмитрий Александрович Зайцев. За глаза его все называли Митей – за малый рост и милый вид.

Однако милый малый Митя показал зубки сразу же при назначении на должность Госсекретаря. Он лихо раскидал прежних фаворитов Михал Иваныча по углам и стал не только по названию вторым человеком в стране, но и реально сконцентрировал у себя власти столько, что только у Михал Иваныча ее было больше. Но при этом Михал Иванычу внутристрановая повестка к тому моменту наскучила, и ему хотелось править миром, что он с переменным успехом и делал. А внутри страны правил Митя.

По всем понятиям, приятелям такого солидного человека не могло не перейти во владение какое-нибудь солидное предприятие. Последним солидным предприятием в стране как раз и оставалась «Байнефть». После короткой схватки и пары уголовных дел, заведенных на сына по поводу кражи «Свистком» «Байнефти», дед поднял лапки кверху, лавку сдал и сказал по телевидению свое знаменитое на всю страну:

– А что делать? Жить-то надо.

Счастливым новым владельцем «Байнефти» стал Митин друг и олигарх по фамилии Пентюшенков, которого в тусовке звали за глаза «Пентюх». Он был знаменит обращенной к строю генералов на инаугурации Мити фразой, случайно пойманной кем-то и быстро разлетевшейся:

– Митя вам всем, бл…, покажет!

Митя, собственно, и показал. Среди генералов, как потом выяснилось, тоже были желающие забрать последний большой завод. Но к чести Михал Иваныча надо заметить, что пацан сказал, что Митя внутри рулит – Митя и рулил. До тех пор, пока пацан не передумал.

Пентюх же рулил «Байнефтью». И, разумеется, не мог не иметь мнения по тому поводу, кто будет рулить самой Бабайской областью дальше. Поэтому Бобру было важно заручиться поддержкой нового владельца бабайской нефтянки. Ибо Пентюх был одним из немногих, кто, наряду с Юревичем, мог зайти к Мите и сказать ему: «Доколе?! Будет править это чудило, которое…»

А вот которое – это нам и предстояло придумать. А после ввести эту информацию в подкорку тем, кто принимает решения, да так забористо, чтобы они решили дедушку снести, а поставить на его место, например, Бобра. Или еще кого-нибудь. В принципе, было все равно кого, так или иначе – новый губер будет знать, кто дедушку допинал, и нам нашу делянку на родине отведет.

Мы и стали думать.

Десант вежливых зеленых человечков

За сутки до эндшпиля

То лето в нашем краю вечнозеленых помидоров было теплым. И как раз на выходные пришлось, шутят у нас без малейшей доли веселья. В этот теплый выходной я сидел на работе и с отвращением ваял то ли отчет по планам, то ли план по отчетам – какую-то страшно важную бумажку, без которой шефиня, конечно, не выжила бы до понедельника.

Я руководил в заметной на нефтяной карте мира большой компании блоком пиара-джиара[3] -айара[4]. Моей задачей была любовь. Любовь всех и каждого, от дворника до президента и мировых инвесторов, к нашей дурацкой компании. Которая заслуживала весьма немного этой любви. Ну а за что ее было любить, если первое, что сделал ее менеджмент после покупки, – снизил зарплату 40-ка тысячам рабочих на 20 %, а отчисления в бюджет – аж на 40 %. Совсем похерились статьи на безопасность, то тут, то там на заводах забумкали взрывчики. Пара человек ушли к праотцам, а остальные начали вдыхать значительно меньше кислорода в воздушной смеси. Повысились только дивиденды акционеров, зато очень заметно. Это все было красиво названо словом «оптимизация», но любовь окружающих к оной отчего-то не случилась.

Что, конечно же, не мешало начальству требовать с меня планов по любви с народом, журналистами, властью и инвесторами. Планы должны были включать в себя частоту любви, разновидности позиций, шкалу наслаждения, слова страсти и уровни децибел любовных стонов.

Сегодня план писался особенно туго. Потому что мой заместитель Доцент, гад, уехал с семьей в наш корпоративный пансионат в законный отпуск.

Он бы некрупным специалистом в любви к нашей компании, потому что сам не сильно скрывал своей нелюбви к таковой, но виртуозно составлял эти самые планы и отчеты. Причем, вообще не важно, на какую тему. Все, что его интересовало, – это названия пунктов плана и меры измерения этих пунктов. Я приметил Доцента лет 10 назад, когда он еще работал фотографом и всякий раз уже через 15 минут после съемки присылал ровно те, какие нужно, файлы, идеально расписанные по датам и событиям, чего ранее за 15 лет работы с подобными специалистами я не замечал. Доцент (и вправду, кстати, кандидат наук – вроде исторических) быстро взлетел по карьерной лестнице и стал переходить со мной с проекта на проект, составляя планы-отчеты то по ракетостроению, то по проституции, то по выборам, в общем, по любым вопросам, где хотя бы теоретически можно что-то замерить или спланировать. Особенно незаменим Доцент был, когда я служил областным вице-губером, потому как жизнь любого чиновника на 99 процентов состоит из планов и отчетов и только еще на один процент – из выбора отеля для поездки на отдых.

Время сдачи отчета предательски приближалось, а дело не шло. Рука малодушно потянулась к телефону. Да, беспокоить подчиненных, к тому же таких незаменимых и ставших за 10 лет друзьями, в отпуске – неудобняк. Но а) он не откажет; б) я ж отплачу ему любыми ништяками, которые ему могут от меня понадобиться в будущем.

Но он отказал.

– Чего-чего, почему не можешь? – растерянно пробормотал я, не будучи готовым к такому ответу.

– Шеф, я же Вам говорю – переезжаю в другой пансионат, в пятизвездный.

Да, забурел чувак. И блин, как же он достал с этим «Вы», говорит официозно даже в предложениях типа: «Вы уже шестую без закуски вмакарили, шеф, под стол щас пи…данетесь».

– А что тебе в трехзвездном не отдыхалось?

Доцент, как всегда, без эмоций сообщил, что вывозят всех постояльцев под предлогом неожиданно отказавшей канализации. Теперь всех бесплатно разместят в таком же ведомственном, пятизвездном пансионате, на сто километров дальше от столицы Бабайской области, носившей поэтичное имя Тришуруп.

– А чо с канализацией?

– Да ничо, шеф. Пользуемся все вшестером регулярно, все работает. Я думаю, к нам войска вводят, в соответствии с запиской, которую Вы мне надиктовывали полтора года назад.

Мой мозг окончательно вскипел. Пожалуй, не стоило вчера с Воробьем ехать после «Ля Ля» в караоке к Шмелям. Совсем башка бросила работать, какие-то полторы бутылки белого на каждый глаз – и мерещится фигня всякая.

– Ты про какие войска, брателло? Про воинствующих четырех спиногрызов своих женского пола во главе с такого же пола воинствующей женой, которую задолбал уже твой придурковатый босс, мешающий отдыхать?

– Нет, почему. Вы что, забыли, что писали записку со Слоном, зимой еще, сказали, что это план по снятию Бабая? Выпили литр чиваса, я записывал и отправил, куда Вы велели, на адрес demiurg@president.rf. Потом еще сразу ответ пришел из одного слова: «Принято», я Вам доложил. А Вы со Слоном поехали в караоке к Шмелям «Ред хот чили пепперс» ваш любимый петь.

Ну да, к Шмелям, к кому же еще. Ту записку я сразу вспомнил, конечно. Крутая была записка. Василич сказал нам со Слоном, что надо на всякий случай написать целый план эндшпиля операции по сносу Бабая. Типа как бы мы действовали, если бы были Юревичем, который должен что-то объяснить Самому Михал Иванычу.

Слоном был еще один мой зам, только уже не по планам-отчетам, а главный креативщик всех малых и больших контор, на которые мне случалось работать. От планов, отчетов и записок он натурально впадал в панику, зато не было второго чела в мире, с которым можно было всего лишь за одну бутылку виски решить до мельчайших дьявольских подробностей любую проблему человечества. Ну, если записывал и приводил в божеский вид весь этот бред Доцент, конечно.

В тот раз задачка была – самый самолет. Особенно с учетом того, что мы уже не первый день состояли в де-юре несуществующей неформальной группе Великого и Ужасного Владислава Юревича по сносу Бабая.

Владислав Юревич служил Главным Идеологом нашей Великой Страны. Он любил писать крутые заумные книжки про всякую гламурную гнусь, сочинять песни для кокаиновых рокеров и в свободное от этого всего время управлять страной так, чтобы население думало, что никто вообще-то им не управляет.

Мы видели серого кардинала в лицо только по открытым официальным поводам, и никогда не было ни одной тайной вечери, где он бы говорил заговорщицки: «Ребята, давайте придумаем уже, как снять этого мерзкого сатрапа режима с вашей малой Родины!»

Однако мы знали точно, что Владислав Юревич в какой-то момент действительно решил, что наш Бабай как-то больше не вписывается в новый дивный мир, который Юревич строил в пределах страны и ее окрестностей, и начал операцию по его смещению. О его причастности к операции можно было догадаться лишь однажды, когда один из нас, главарь нашей ОПГ[5], по имени Василич, выступив в кабинете Юревича с долгим докладом по так себе ситуации в Тришурупе, наткнулся на долгую паузу в ответ. Владислав Юревич долго смотрел на рубиновую звезду, отражающуюся в окне его кабинета и наконец промолвил: «Н-да, пора уже прийти осени патриарха».

Мы были парни деревенские, и, хоть и слышали об этом бессмертном произведении (Маркеса же, да?), не очень были в курсе, что за осень у какого патриарха там наступила. Начали шутить, что по количеству лет, которые наш Бабай отсидел на боевом посту, у него давно уже не осень, а зима, и как бы после нее опять весна не настала…

– Так, придурки (Василич был нашим старшим и имел полное право нас так называть), я не ржать вас просил, а спросил, про что, бл…ть, эта книжка?!

Мы точно не знали ответа и обязались к утру доложить, про что кино. Скачали книжку, оказавшуюся адски занудной. Мы ее пролистали, как смогли, и получили представление, что это про какого-то старого муделя, который управлял, как заблагорассудится, каким-то регионом латинской Америки лет сто, но потом ему-таки пришлось свалить.

Объяснение, даже такое приблизительное, Василичу понравилось. Ему очень хотелось, чтобы Бабай свалил. Но не просто свалил, а еще и не смог оставить после себя рулить бабайским краем своего преемника. Если бы Бабай оставил своего преемника, то каждому из нас путь домой был бы заказан. Таковы правила войн наших кланов. Победитель не любит, когда проигравший отравляет своим присутствием воздух страны размером со Швейцарию. И в лучшем случае проигравший может получить на родине пару ночей в КПЗ, а в худшем… Но не будем вот эти траурные марши сейчас запускать, рановато.

А дома жить хотелось. У нас, чурок провинциальных, так принято – хотеть домой. Сидишь ты хоть в Кремле, хоть на вилле Дюпона в кубинском баунти, а все равно плачь, играй на курае и хоти домой. Нацменский прикол такой, куда деваться.

Правда, наш нынешний работодатель, нефтяная компания, и так находилась на территории родного для нас края, но это был эдакий десант в тыл врага, а не полноценное возвращение. Новые хозяева бабайской нефтянки взяли нас, чтобы угодить сразу двум противоборствующим сторонам (на всякий случай, случаи-то разные бывают!). И было понятно, что если Бабай и его братва победят в сражении с Юревичем, под знаменами которого ходят и наши отряды, то и хозяева компании нас тут же отошлют за сто первый километр от Тришурупа.

И вот сегодня, похоже, Доцент стал свидетелем эндшпиля этого долгого позиционного боя.

В пансионат под Тришурупом въехали весьма серьезные «сантехники», по глупой отмазке руководства, имевшие планы починить работавшую как часы канализацию. На плечах у них были все виды современных вооружений для городского боя. Случись это сейчас – их бы точно назвали «вежливыми зелеными человечками». Поскольку они были точно так же, как крымские – в зеленых полусферах, вежливы, спокойны и до зубов вооружены, с ящиками патронов, гранатометами, пулеметами, снайперскими винтовками, автоматами. Было видно, что работа у людей такая – в разные части света десантироваться и быстрые победы одерживать.

Сколько их было – мы не знаем, а если бы и знали – не сказали бы, это ж наверняка военная тайна.

Пока эти товарищи заселялись под Тришурупом туристами, в кабинет Бабая зашел Роман Желтокнязев, его предполагаемый внутриклановый сменщик, и там уже сидели несколько основных действующих лиц.

«Шеф, они войска к нам ввели!!! Указ будет объявлен через час-два максимум!!! Ребята ждут, дай приказ!!!»

В это же время мы со Слоном налили по стаканчику и стали ждать, что будет дальше. Если бы все шло по нашему плану – то в этот же вечер в программах «Часы», «Бандитизм», «Закон и человек» и так далее, должны были бы появиться зубодробительные сюжеты на тему «оказывается, Бабай-то наш совсем нехороший!»

Схватили истерично приплясывающий в руках пульт, с пятого раза попали в «power». Сюжеты не заставили себя долго ждать. Особенно порадовал главный либерал страны Жиреновский, который, не парясь, шпарил без бумажки прямо целыми тезисами из все той же нашей полузабытой записки.

«Устроили авторитарный режим!!! Надо навести порядок! Увели народное достояние – нефтезаводы!» Жирек был как всегда яростен и убедителен. И чего ему доктора наук дали вместо Заслуженного Артиста?

Ну а сразу после Жирека, согласно нашей бумаге, должен был появиться Указ о снятии Бабая. В момент, когда этот указ появится, каждый из участников группы по съему деда должен был, где бы он ни находился, сплясать скайп-дэнс. Скайп был тогдашней главной связью бабайских революционеров, и там одним из эмодзи был смешной человечек, танцующий что-то среднее между яблочком и Y-M-C-A. Этого эмодзи мы всегда ставили в конце очередного сообщения, говорившего о каком-либо очередном локальном успехе антибабаевцев. Ну а в финале предполагалось сплясать скайп-дэнс вживую.

К слову, мы как раз и сидели в офисе той самой «Байнефти», о которой так переживал Жиреновский. И Бабай вообще-то давно ее отдал, думая, что теперь его не тронут и он и сам еще немного поруководит и оставит после себя, кого ему надо.

Может, так оно и получилось бы, если бы по дороге Бабай и компания в свойственной им манере не наломали всех возможных дров и не попали под чеченское скрипение Юревича зубами: «Снесу». Так и началась операция по сносу Бабая всея Руси под кодовым названием «Осень патриарха». В эндшпиле которой кому-то, возможно, и понадобилась наша давно забытая самими нами записка.

А сейчас мы, от которых уже совсем ничего не зависело, смотрели на мирных жителей республики и завидовали их незнанию про войска, про подготовленных «ребят» с другой стороны, которые должны были отстоять Бабая любой ценой, потому как он дал им суверенитет, свободу и так далее.

Умным решением было бы для нас всех свалить, как Доцент, куда-нибудь за 101-ый километр и ждать, чем дело кончится, но, будучи теми, кто когда-то помог всю эту кашу заварить, мы не могли и шагу сделать в сторону от эпицентра.

Вдруг позвонили бы Партия и Правительство и начали бы нам задания давать? Потому мы пели у Шмелей «Рэд хот чилли пепперс», но на спиртное не налегали и поглядывали, нет ли на телефонах звонков с кодом +7495606ХХХХ.

Звонков с такими кодами пока не было. А чуть ранее нашему предводителю Василичу такой звонок раздался, и он услышал то, что крайне счастлив был услышать, да еще и так вовремя.

Перспективный нацкадр и кастинг преемников Бабая

За два года до эндшпиля

Василич увидел эти цифры на телефоне, когда Владислав Юревич искал себе эдакого «Доцента всея Руси», кого-то системного, организованного, кто привнёс бы чуть больше организации в креативный бардак Юревичевского хозяйства.

Выбор демиурга пал на молодого и перспективного бабаевского кадра, который за последние годы довольно успешно разгреб совсем не креативный, а, скорее, сельсоветовского образца, но тоже тот еще бардак, царивший у Бабая.

Юревич знал, что Василич как раз будет уходить скоро от Бабая, которому он много лет верой и правдой служил в политических делах «правой рукой», но руку эту чудаковатый дед сейчас собирался сменить на протез.

Бабай старел и понимал, что рано или поздно придется уйти.

Разумеется, будучи Бабаем, а не Билл Клинтоном каким-нибудь, к республике он относился как к своей не в смысле только Родине, а в прямом частнособственническом смысле. И, разумеется, кому попало отдать все, что нажито непосильным трудом, он не мог.

Лучше всего, конечно, было бы отдать республику, как положено на востоке, собственному сыну Рахиму. Но в столице большой страны, в состав которой, как на грех, Бабайская область вошла пять веков назад и выйти обратно не имела никакой возможности, Рахима не любили и вообще не ценили традиции прямого престолонаследия от отца к сыну.

Нужен был достойный преемник. Но такой при этом, чтобы родственников Бабая почитал и слушался, потому как власть из семьи в реальности никто отдавать не собирался.

«Правая рука» – Василич был достойным вполне. Да вот беда – находился он в состоянии абсолютного антагонизма с единственным сыном и наследником Бабая. И никого не волновало, что антагонизм возник, когда по команде самого же Бабая Василич отбирал (и с большим успехом) у его собственного сына Рахима власть и бизнес. Папа ведь может врезать сыну ремня, и никто не требует от сына к этому ремню каких-либо теплых чувств? Вот и у Рахима таких чувств к Василичу не было. Так что этот вариант отпадал сам собой.

Начались секретные поездки разных бабаевских любимчиков на просмотр в зловещий офис Рахима за четырехметровым забором в центре Тришурупа. Наконец счастливый билет вытянул тогдашний бабайский министр по имени Роман Желтокнязев.

Он, как и многие другие, дал деду и его сыну все возможные клятвы любви и верности. Однако помимо любви в его случае серьезную роль сыграл и расчет. Расчет на папочку с надписью «Материалы дела», которую вскоре после ухода Романа Желтокнязева занес принцу генерал Асмодеев. Эта папочка еще появится в нашем повествовании, но всему свое время, мы вообще-то рассказывали о Юревиче и его поиске администратора посистемнее.

Юревич сделал Василичу предложение по завершении очередного совещалова по подготовке очередных выборов. Бабаевцы готовились покорить очередной рубеж по уровню любви ко всем, на кого Юревич укажет, и в позициях, в которых он скажет.

Хотел ли он при этом подучить Василича и вернуть его через пару лет назад вместо Бабая? Само собой, он имел в планах возможность держать строптивого деда в тонусе и заставлять пригибаться как можно ниже при рукопожатии, но настолько смелых схем по замене лидера одного из ключевых национальных регионов страны Юревич иметь не мог, даже находясь на пике своего могущества. Этого не смог бы с уверенностью пообещать тогда даже сам Михал Иваныч, потому как финальное решение зависело от слишком многих факторов.

Но глубинка любит теории столичных заговоров, а столица охотно глубинку таковыми пугает. И вот в один прекрасный день в респектабельной федеральной газете под незатейливым названием «Газета» вышла страшная-престрашная, похожая на так называемый «кремлевский слив» заметка с громким заголовком «Преемник Бабая». В роли преемника как раз и был там обозначен наш Василич. А вовсе не помазанник Бабаев Роман Желтокнязев.

Василич в это время уже написал заявление на «отпуск с последующим увольнением» и нежился в этом самом отпуске на излюбленном российском курорте в турецком городе Кемер.

От кремлевского слива нам со Слоном сильно подурнело.

Вроде и не от чего было переживать. Василича забирают не куда-нибудь, а в Кремль, большим начальником, не может же Бабай беспределить ему вслед?

Но Бабай мог.

Лет десять назад он был моим первым клиентом олигархического типа. Он тогда чуть не продул в одну калитку выборы такому же, как Бобр, олигарху, объявившему ему священный джихад, а потом набрал группу молодежи, которой и дал путевку в жизнь. Ну а молодежь ему делала красиво с утра до вечера и вернула его в привычное состояние политического тяжеловеса.

После этого дед, естественно, решил нас выгнать. Так у них, крутых, заведено. Если кто видел тебя в испуганном состоянии, да еще и приложил руку к твоему возвращению в бронзово-статуйное состояние, то сразу после возвращения в таковое гнать надо таких помощничков взашей.

Мстить ему за это, само собой, никто не собирался. Выгнать – было его святым правом. Мы могли в ответ только благодарить и не имели, по неписаным подковерным понятиям, ни малейшего права раскрывать когда-либо деталей нашего сотрудничества.

Однако негласный протокол Бабай нарушил первым. После того как мы расшаркались перед ним и пошли дальше искать фраеров ушастых, он, со своей стороны, тоже должен был на встрече с любым себе подобным нас всячески расхваливать. Поначалу так он и делал. Но в один прекрасный день он решил, что наша бригада начала антибабайский заговор с целью свержения Бабая и водружения на его трон Василича.

Бабай, недолго думая, на всякий случай дал подчиненным силовикам команду нас закрыть. Или, если закрыть всех не получится, испоганить биографии уголовными делами, отсидками в КПЗ и тому подобным.

В то светлое для губернаторов время менты, судьи, прокуроры и все остальные, как правило, плохо представляли, в какой вообще стороне находится какой-то там «федеральный центр». Зато все очень хорошо знали, где им дают квартиры, где их берут в долян[6] самых разнообразных больших и малых бизнесов, где их всегда любят и ждут – само собой, в областном «Белом доме».

Работа закипела.

Первым делом стражи порядка приняли в ночном клубе сильно нетрезвого раздолбаистого паренька, который был лет пять назад студентом Василича, любившего в свободное от госстроительства время поразмять идеи из своей кандидатской в Институте права. Естественно, в кармане у балбеса был огромный пакет героина. Прямо очень большой, лет на 7 срока с конфискацией. Балбесу была предложена нехитрая альтернатива – или «голуби летят над нашей зоной», или подпиши вот тут, что Василич и его нукеры вымогали с тебя взятку.

– А сколько вымогали-то, тут не написано?

– А, не написано? Ну, напиши – 5 тыщ. Да не рублей, дурило. Это ж не крупный размер. Долларов пиши. За что? За экзамен, ёпта.

Мы каждый день начали узнавать из бабайских газет, что кто-то из нас насовершал все больше всякого подобного, и с этим надо было что-то делать.

В результате после всего этого больше всего в жизни нам захотелось принять участие в заговоре Юревича против Бабая. Проблема была только одна – Юревич не планировал против Бабая никаких заговоров.

Но тут как раз и подвернулся Бобр с его предложениями. Ну и ок. Заговор можно было сплести и без Юревича, участие которого можно было инсценировать, благо переспросить у него все равно никто ничего не может.

Мы прекрасно понимали, что Михал Иваныч скорее введет зеленых человечков в Копенгаген, чем назначит мутноватого миллиардера с неясным происхождением капиталов главой одного из опорных хоть в финансовом, хоть в политическом смыслах краев державы.

С другой стороны – чем черт не шутит, а вдруг в секретных лабораториях уже есть набросок создания Копенгагенской Народной Республики, так что и Бобру в его мечте было отказывать нельзя. Тем более его мечта так удачно решала и наши практические задачи политического выживания.

Но в это время в далекой Швейцарии катались на горных лыжах несколько не сильно приметных людей.

Конкурирующая фирма

Люди были неприметны только на вид. Катались они средне, в ресторанах, как остальные их соплеменники, не бузили, тёлок модельного вида за собой стадами не таскали. Скромные на вид то ли менеджеры среднего звена, то ли разведчики.

Они, собственно, и были разведчиками. В прошлой жизни.

Они раньше служили с Самим Михал Иванычем в тех самых, каких надо Комитетах и Службах. Возглавлял группу лыжников неприметный человек с говорящей для разведчика фамилией Наружкин.

Формально в госиерархии Наружкин был непосредственным начальником Юревича. Однако тот оказался в политике сильно раньше шефа, имел большое влияние на Митю и много прямого общения с ним, а потому мог играть в свои, почти абсолютно самостоятельные политические игры.

Наружкин и Юревич относились к двум противоборствующим лагерям в окружении Михал Иваныча. К первому условно относили «силовиков», а ко второму – «либералов». Первый лагерь всегда призывал «ловить» и «не пущать», называя либералов предателями и агентами Запада; а второй призывал влияние генералов ограничить, пока они не объявили войну всему миру и не устроили в стране геноцид и голодомор, а с Западом (да и остальными частями света) дружить и совместно мутить[7] на радость и процветание элит всех стран.

Наружкин, один из заметных представителей генеральского лобби, тоже имел свои виды на Бабайскую область. Силовики на тот момент были давно уже вошедшими во вкус и понявшими, что основа власти – не только пушки и пулеметы, а посильнее «Макарова» будут те пистолеты, которые вставляются в баки на заправках.

Иными словами, «Байнефть» силовикам нужно было вернуть себе. Им очень не нравилось, что сейчас ею командовал тот самый Пентюх, который утверждал, и небезосновательно, что «Митя еще генералам покажет».

Для того чтобы вернуть «Байнефть», губернатором Бабайской области желательно было сделать кого-то своего. Не то чтобы губер[8] мог как-то на этом этапе развития страны повлиять на само решение о переходе этого куска в чьи-то руки, но на скорость и информационный фон при передаче – вполне мог.

Поэтому Наружкин катался на лыжах в этот раз с Хамидом Рустамовым, который разведчиком не был, а был, напротив, по своей биографии вполне себе либералом.

Он заявился в бабайской политике в начале девяностых, когда самыми трендовыми темами в обществе были экология и выборы народных депутатов. Ну, Рустамов не подрастерялся и выбрался народным депутатом на платформе защиты населения от экологических бедствий.

С как раз пришедшим к власти хозяином области – Бабаем у Хамида как-то сразу не сложилось. Бабай Рустамова за своего не принимал. Он был не из одного с ним района, а вообще с другого конца области, а для ультраконсерватора Бабая это было важно. Рустамов и внешне не был похож на большого начальника. Худой. Турист. КСП-шник (это которые «Изгиб гитары желтой»). Эколог (Бабай природу любил, но защитников ее почему-то презирал всей душой). «Несерьезный какой-то щеловек!» – с этой характеристикой Бабая на серьезную карьеру в Тришурупе Хамид рассчитывать не мог.

Однако худой усатый человек с гитарой оказался не так уж прост. Не получается рядом с Бабаем – начал делать карьеру по федеральной линии. Поначалу войти в нее было легко, в «федералы» никто не стремился, кормушка Бабая была многократно сытнее. Однако с приходом Михал Иваныча к власти все изменилось. Это раньше, когда Хамид представлял некое московское ведомство в Тришурупе, в приемной у него ветер гулял. А при освоившемся Михал Иваныче – Рустамов стал солидным чиновником с весьма и весьма хорошей «проходкой»[9].

Когда Наружкин начал осматриваться и думать, кого бы могли поддержать генералы в толкотне за право рулить Бабайской областью, человек с десятком пусть и средней величины, но вполне солидных федеральных должностей, выходец из Тришурупа, да еще и не аффилированный с Бабаем, его внимание не привлечь не мог.

Либеральный рустамовский имидж Наружкина не смущал. Изучив биографию контрагента, он пришел к единственно верному выводу, что Хамид верен вовсе не либерализму, а федеральному центру. Будучи одним из высших чинов этого самого центра, Наружкин знал, какие слова сказать при вербовке, чтобы будущий губер оставался верен вербовщику.

А будучи разведчиком и изучив натуру кандидата, Наружкин понимал, что для Рустамова важна и эмоциональная составляющая. Организовать турпоход с песнями у костра – пожалуй, будет ту мач[10], видимо, подумал разведчик и сделал так, чтобы не такой уж и крупный чиновник вдруг оказался с ним в одной компании на горнолыжном курорте.

Сам Рустамов не знал тогда и не знает теперь, было ли это их знакомство, взаимная симпатия и решение двигаться в сторону его губернаторства в Бабайской области тщательно спланировано Наружкиным или присутствовал тут элемент случайности. Но это только придавало «старшему товарищу» таинственного флера и отбавляло решимости спорить с ним, о чем бы то ни было.

Так или иначе на наследие Бабая нарисовалась тогда со всей отчетливостью конкурирующая фирма. Методы конкурентов отличались друг от друга кардинально. Им еще предстояло познакомиться с другими претендентами на бабаевский трон и узнать, чье кунг-фу в итоге оказалось сильнее.

По закону или по совести

Претендентом номер один на бабайский трон был, само собой, тот, кого хотел видеть своим преемником сам Бабай. Роман Желтокнязев уже был объявлен преемником стареющего лидера и назначен премьер-министром областного правительства.

Но крылья Роману едва не подрезали прямо на взлете. За пару дней до подписания указа об этом назначении к Бабаю записался на прием генерал Асмодеев…

Генерал был старорежимным силовиком. Исключительно интересной личностью исчезающего вида. Главной целью его жизни было – служить. Именно служить, а не работать в органах. Служить, как верный пес служит своему хозяину.

«Что за времена наступили? Служить некому», – опрокинув третий подряд стакан коньяка, со слезами на глазах сказал Асмодеев однажды, когда понял, что его и Бабая власть кончилась. Пусть не де-юре, но де-факто уж точно. Губернская элита обмельчала, стала лишь тенью столичной и не вершит больше судеб миллионов людей.

Своей работой он считал силовое обеспечение именно такой, вершащей миллионы судеб власти. Он был профессионалом высшей возможной пробы. Он знал все обо всех. О каждом чиновнике. О каждом коммерсанте. О каждом уголовном авторитете.

Но это не означало, что он с утра до вечера носился с дубиной за всеми по всем известным ему поводам.

Он понимал, что человек (в том числе и чиновник) – грешен, а законы – слишком строги. «Был бы человек – статья найдется», – любил говаривать он расхожую фразу, будучи на собственном жизненном опыте уверенным ровно на 100 % в ее буквальном семантическом наполнении. И считал, что если за буквально каждое нарушение закона посадить каждого, то сядут все 4 миллиона жителей Бабаестана. Предпоследним он должен будет отправить в тюрьму Бабая, а последним – недрогнувшей рукой – самого себя.

Это было бы неправильно, ведь если сидеть будут все, кто будет обеспечивать функционирование государства? Примерно так рассуждал генерал.

Этот ход мысли подсказывал ему, что сажать или не сажать тех или иных людей – нужно решать в зависимости от государственных интересов и политической целесообразности.

Гораздо важнее формального исполнения законов для него было следование людьми на всех уровнях кастового Бабаестана «понятиям», неким негласным представлениям слоев общества о совести.

«Принцип Джавахарлала Неру гласит, что брать надо в меру!» – улыбаясь и пристально глядя собеседникам в глаза, говорил он, выпивая с чиновниками. И каждый прекрасно знал, что в этой шутке нет ни малейшей доли шутки. Что, если чиновник, отвечающий, например, за строительство, в целом нормально выполняя свои обязанности, заведет на рынке свою фирмочку среднерыночного размера, которая будет строить и зарабатывать, пусть даже и на госконтрактах – генерал Асмодеев похлопает как-нибудь такого чиновника по плечу в ходе застолья и скажет: «Молодец, парень. Не грубишь». Чиновник в ответ взбледнёт и выдавит из себя что-то вроде:

– Ну я же С ПОНЯТИЕМ человек, не бандит какой-нибудь.

А вот если тот же чиновник со своей фирмой начинал наглеть, занимал год от года все приближающуюся к ста процентам долю рынка, остальные предприятия душил и обкладывал данью – на такого беспредельщика заводилась папка, куда аккуратно складывались особенно выпуклые факты. Потом папка относилась Бабаю, и он, как правило, абсолютно и слепо доверяясь верному легавому, незамедлительно выписывал нарушителю принципа Неру «волчий билет».

Иногда бывало и наоборот. Кто-то из конкурирующих силовых организаций приносил Бабаю компромат на какого-либо чиновника. Бабай в таких случаях никогда вслепую решение не принимал и просил Асмодеева проверить информацию.

Однажды, когда я заведовал в бабаевском аппарате пиаром, компромат принесли на меня. Асмодеев пригласил меня в свой красивый кабинет на Успенской улице, налил до краев два стакана «Хеннесси» и начал без предисловий:

– Бабай попросил тебя проверить. Кто-то сказал ему, что ты вместе с Веременко втихаря собираешь медиахолдинг. С прицелом на следующие выборы…

Стальной холод его глаз немецкой овчарки не оставлял никакого выбора. Несвязные признания в совершении ряда преступных деяний потекли из меня, тогда 25-летнего щегла, сами собой:

– Радмир Устинович, ну да, я купил… Ну то есть на родню записал, так что не я, так-то… несколько СМИ у оппозиционеров, и у Веременко тоже… Но не против же Бабая! Наоборот, пусть люди читают, доверяют информации, мы же там будем государственные интересы аккуратно проводить! Ну а если заработаю чего заодно – я ж не украл, а на свои купил?!..

В горле пересохло. Сделав большой глоток коньяка, я уже представлял себе стены камеры и все такое. «Злоупотребление служебным положением в личных интересах», – кажется, так закон говорит о таких, как я, деятелях. Я ведь еще не знал тогда, что Асмодеев живет, как он же говаривал, «не по закону, а по совести».

– Я знаю, сынок, – неожиданно для меня сообщил он. – Поэтому и рассказываю тебе про поручение Бабая. Информацию по тебе ему «конторские»[11] принесли. Я-то не стал его этим беспокоить, видел, что ты не грубишь. Так что тебе надо поаккуратнее вести себя пару месяцев. Открыто не встречайся с подельниками своими по холдингу. По телефону ничего не обсуждай. Когда тебя и они, и мы с прослушки снимем, я дам знать. Но лучше вообще на всякий случай всегда имей в виду, что любое твое слово могут услышать, записать и использовать против тебя. Хоть с женой говоришь, хоть с другом, хоть с подругой. Ты в политике теперь, сынок. Плесни-ка еще коньячку.

Лихорадочно схватив бутылку за круглое пузо трясущейся рукой, я почему-то начал наливать «через руку». Так говорят, когда кисть правой руки при разливе вращается по часовой, а не против, как обычно.

Тут глаза Асмодеева недобро сверкнули:

– Слава, ты умный мальчик и нравишься мне. Но если ты вот так будешь наливать – то далеко не пойдешь!

Порядок разлива коньяка, очевидно, тоже был установлен кодом из свода асмодеевских понятий, нарушать которые было нельзя ни в одном из параграфов.

А на тех, кто понятия нарушал, продолжали перманентно пухнуть папки. Папка Желтокнязева достигла предельных значений толщины, на его беду, аккурат перед возможным назначением. К тому же Асмодеев знал о возможности такого назначения и решил рассказать Бабаю, чего накопилось о возможном преемнике по линии нарушения неписаного кодекса поведения чиновника.

Бабай листал папку, чернея от листа к листу все больше.

– Думаешь, действительно Рома убил его?

Речь шла о нашумевшем убийстве одного из силовиков, расследовавших коррупцию в ведомстве, которым как раз руководил в те годы Желтокнязев.

– Есть данные в пользу такой версии, шеф. Не сам, конечно. Но может быть причастен. Полностью мы работу не закончили по этому эпизоду. Но там и хорошо исследованные есть, посмотрите.

Вечером Бабай решил сообщить сыну новость о том, что они чуть не доверили судьбу родины и семьи человеку, которого верный Асмодеев подозревает в причастности к убийству. Ответ удивил его не меньше самого генеральского доклада:

– Да знаю я, пап. Но это же хорошо. Мы не можем поставить кого-то, на кого ничего нет. Мы же не смогли бы такого контролировать!

Дед пожал плечами – «вам жить-то!» – и подписал наутро указ.

Энергичные люди из провинции

С назначением Романа Желтокнязева, по кличке «Желтый», премьер-министром Тришуруп начали заполнять энергичные люди из провинции. То есть и сам Тришуруп был самой что ни на есть глубинкой, куда поезд идет из столицы больше суток. Но по сравнению с теми местами, откуда все эти красавцы рванули вслед за Желтым в коридоры власти и бизнеса, Тришуруп – это центр мироздания. Нью-Йорк. Сингапур, ни дать ни взять.

Желтый – мужчина простой. У него в мозг вмонтирована примитивная, но надежная, советского еще производства система «свой-чужой». Свои – это, понятно, сначала родня, потом друзья. Однокашники, коллеги, с которыми знаком много лет. Потом их друзья и родня. Потом просто земляки. И только потом те, кого узнал в последние годы.

Свои всегда лучше чужих. Априорно, бездоказательно. Лучше и все. Даже если они «институтов не кончали», даже если не работали нигде, кроме предприятий районного значения.

Бабая часто упрекали за клановость, но в сравнении с Желтым он оказался демократом, круче Новодворской, Кара-Мурзы младшего и Борового, вместе взятых.

У Желтого, совсем недавно переехавшего в Тришуруп из одного отдаленного района, которым он там руководил, мир тупо делился на людей двух видов: «с моего района» и «не с моего района».

Тришурупцы ему очень не нравились. Хитрющие такие, стоумовые, вечно лезут со своими замечаниями. Желтый прекрасно понимал, что, если он наберет тришурупцев в свою команду – они не будут ему верными псами, будут посмеиваться втихаря над его колхозным происхождением, манипулировать, плохо выполнять «команды».

А именно на «выполнении команд» была построена система управления по Роману Желтокнязеву. Руководитель нужен, чтобы брать на себя ответственность, принимать решения и давать команды на их выполнение. Подчиненные должны не лезть с возражениями, а выполнять команды.

Бабай, возможно, ментально изначально был таким же «командиром». Но до руководства областью он рулил огромным нефтехимическим предприятием и прекрасно понимал, что прежде чем давать эти самые команды, нужно ровно на сто процентов быть уверенным в правильности постановки вопроса, иначе половина области на воздух может взлететь. А для этой правильности без умников всяких не обойтись.

Желтый же всегда был чиновником. А быть чиновником в нашей Великой Стране тем и хорошо, что ты просто командуешь и пиаришься, тащишь наверх по карьерной лестнице своих дружков, дружки тащат тебя. Никакого контроля за твоей эффективностью ни со стороны общества, ни со стороны вышестоящих чиновников нет. Совсем нет. Услышите разговоры про «коэффициенты эффективности чиновников» – выкиньте их сразу из головы. Оценки расставляет каждый начальник всем нижестоящим, исходя из личных симпатий/антипатий.

Один крупный руководитель федерального уровня говаривал:

– Наш чиновник должен хорошо делать три вещи: хмурить брови, морщить лоб и надувать щеки. А первое, что нужно сделать любому вновь назначенному большому начальнику, – создать очередь в приемной.

Если очередь есть – это означает, что Иван Иваныч «решает», и поэтому все к нему идут. А там – пусть хоть актеры массовки сидят в приемной часами.

После назначения Желтого премьером Бабай как-то сник и почти полностью устранился от руководства вверенным регионом. Сын, жена, теща и другие члены его негласного политбюро объяснили ему, что фокус их операции «преемник» в том, что они дадут Желтому сформировать всю губернскую власть под себя, отстроят под него весь Бабаестан, включая федералов. А когда придет время смены губернатора – у Михал Иваныча с Митей не останется другого выбора, кроме как оставить править премьера, держащего крепко все нити управления сложным регионом в своих натруженных руках.

Рациональное зерно в этом плане, надо сказать, присутствовало.

Областная нефтянка уже перешла на тот момент в руки федералов, то есть, с колокольни Михал Иваныча, какого-то огромного экономического смысла в случае смены власти в тришурупском Белом доме не было. Руководителей страны больше волновали вопросы политической стабильности, а кто таковую обеспечит – для них было не так уж и важно.

То есть Желтому нужно было всего лишь показать, что он пользуется авторитетом в регионе, знает его, имеет опыт управления, ну и главное – лоялен столице нашей родины.

Желтый начал активно воплощать задуманное в жизнь с усиления внутри региона. Самым простым решением, на его взгляд, было всех, кто работал там до него на руководящих постах, выгнать и поставить на таковые своих верных нукеров. Зачем оставлять в начальниках тех, кто работал при прежнем фаворите Бабая – Василиче и, наверняка, чем-то ему обязан? Предадут, продадут, подставят. Нормальная такая логика начальника районного масштаба.

Указы посыпались как купюры в машинке для пересчета денег. «Уволить-назначить», пачками. Уволить Петрова, карабкавшегося по карьерной лестнице 30 лет из министров, положим, промышленности, поставить Иванова, который командовал пару лет чем-то в смежной отрасли, например, лесопилкой в районе, который осчастливил нас появлением на свет Романа Желтокнязева.

Уволить первых тришурупских хипстеров, служивших пиарщиками у Бабая, назначить на их места руководителей желтокнязевской районной газеты «Заветы Кузьмича»:

– А чо, они не знают, што ли, как с информацией обращаться?! Да весь район каждую неделю с нетерпением ждал нашу районку, вам и не снился такой уровень работы со словом в вашем Тришурупе!!! – убедительно защищал назначенцев Желтый.

Уволить интеллигентного министра спорта, друга знаменитого на весь мир самого федерального министра Замутько, и назначить на его место хмурую лысую личность с запутанной биографией, когда-то занимавшуюся боксом в одной секции вместе с Желтым.

С должностью министра ЖКХ предстояло справляться бывшему районному жилинспектору. Главную общественную организацию – Национальный конгресс – возглавил районный активист из клуба любителей бабайской словесности.

Уполномоченным по защите предпринимателей стала бывшая секретарша Желтого все из того же района:

– Она грудью на вашу защиту встанет, ребята! Вы видели, какого у нее грудь размера? – в своей неподражаемой раскованной и остроумной манере представлял новую шефиню обескураженным представителям бизнеса сам Желтокнязев.

Представители бизнеса понятия не имели, что это только цветочки. Вслед за чиновниками в региональные олигархи рванули мелкие лавочники, естественно, тоже земляки Желтого.

Миллиардные госконтракты отписывались ооошкам[12] со столом и стулом за душой. Коммерсантам выдавались невероятные, миллиардные ассигнования на развитие каких-то безумных, на коленке нарисованных «программ развития». Тришурупские рестораны заполонились нуворишами-желтокнязевцами, понятия не имевшими, в какой руке держать вилку, и вообще не врубавшимися, зачем на столах лежат ножи.

Желтый, не комплексуя, назначал земляков-лавочников руководителями последних на тот момент госпредприятий. Предприятия стремительно банкротились и уходили в собственность лавочникам.

Формально Желтый в числе владельцев новых системообразующих предприятий региона не числился, но злые языки до сих пор уверены, что в каждом из таковых ему и сейчас принадлежит что-то вроде пятидесяти процентов акций.

Проверять эти факты было некому. После своего неудачного похода к Бабаю с папочкой на Желтого генерал Асмодеев понял, что создание новой областной элиты есть государственная необходимость, и теперь искренне служил этой планиде. Остальные силовики тоже не очень сопротивлялись, тем более что Желтый сотоварищи щедро финансировали их как формально, так и не формально, понимая, что лишний шум по линии правоохранителей им перед окончательным захватом власти совсем ни к чему.

Индеец в столице

Отдельным пунктом плана Желтого было покорение сердец жителей коридоров власти столицы великой страны. Ему нужны были на федеральном уровне две вещи – пиар и джиар (то есть личные знакомства с власть имущими).

Вооружившись чемоданом черного нала от «понятных ему бизнесменов», Желтый отправился покорять Кремль. Какие-то жулики быстро сосватали ему «великого пиарщика» с говорящей фамилией – его звали Эдуард Жуленко. Шустрый малец средней руки (помельче, судя по именам клиентов, даже автора этих строк, тоже не Конрада Грина, прямо скажем) был отрекомендован как воротила, вхожий в Кремль, к силовикам и в ведущие СМИ.

В те светлые для пиара-джиара годы таких Жуленко в нашей неблагородной профессии было пруд пруди. Они рыскали по столице в поисках заказчиков, сутками напролет просиживая штаны во всевозможных гламурных кафе. Время от времени находился фраер ушастый, какой-нибудь средней руки коммерсант Иван Пупкин, который вдруг понимал, что ему нужен…

– Это, как его… репутационный менеджмент! Ну, чтобы имиджмейкинг… ну, пиар, короче!

На поверку о таком деятеле всегда всплывало что-то нелицеприятное. Например, коммерсант что-то у кого-то увел, и теперь его с утра до вечера полощут на страницах криминальной хроники, называют жуликом и всячески ранят самолюбие. Или очередная его фирма лопнула, не выполнив обязательств перед клиентами, что опять-таки привело к ушатам помоев, выливаемых на голову незадачливого Ивана, желающего попиариться и помои с себя таким образом смыть.

Обычно этим пупкиным такие шустрые мальцы от пиара предлагали нехитрый суповой набор. Для начала – забабахать здоровенную статью в каком-нибудь журнале типа «Самые мощные крутыши», «Воротилы бизнеса», «Главные национальные лидеры» и т. п., которые, собственно, и существовали для того, чтобы потешить самолюбие таких вот недотёп. Для того чтобы клиент круто выглядел на мелованных страницах в компании таких же фраеров ушастых, ему организовывали фотосессию в кабинете, обязательно с триколором за спиной и грозным взглядом в камеру. Потом к нему приходил самый настоящий журналист, в свитере, в роговых очках и с диктофоном, который задавал вопросы типа:

– Вы известны как сторонник динамичного развития и честного подхода в бизнесе, как Вам удается оставаться в когорте лидеров рынка, обладая такими высокими человеческими качествами?

Фраер ушастый млел от любви к себе и представлял, как вся страна будет зачитываться его интервью и горько сожалеть о прежнем, критическом к нему отношении. В итоге выходила длиннющая статья, озаглавленная а-ля «Иван Пупкин – патриот, государственник, гений бизнеса».

На обложке каждого из таких журналов всегда красовались гордые слова о том, что распространяется сие в Администрации Президента, Правительстве, Сенате, Парламенте и так далее, с перечислением всех мало-мальски значимых присутствий страны.

На деле это означало, что в общественные приемные этих уважаемых структур просто присылался по почте раз в месяц экземпляр печатной говнопродукции, который тут же благополучно летел в урну. То есть в реальности статьи про великих недотеп читали только они сами.

После звездного старта предлагалось развить успех кампании по «репутационному менеджменту» недотёпы где-нибудь на 24-ой полосе третьестепенной газеты, типа «Версии в час пик» или «Московские известия». Иван Пупкин обязательно сам покупал в ларьке Союзпечати газетенку, с замиранием сердца открывал 24-ю полосу и видел там свой портрет все с тем же триколором за спиной и гордым заголовком «Иван Пупкин развивает государственно-частное партнерство».

Ну а звездный час Ивана Пупкина наступал после того, как ему поступало приглашение принять участие в передаче «Доброе утро» на каком-нибудь 48-ом канале центрального телевидения. Сначала Ивану присылали педагога по сценической речи. Отрабатывали с ним правильность его суетливой прохиндейской речи.

И вот он – «кривой эфир» (закос[13] под «прямой»). «Фигуранту» (так почему-то пиарщики называют своих клиентов, точно как и милиционеры) снова задают нелепые вопросы про социально-экономическое развитие, он все так же невпопад мычит что-то в ответ, и свет софитов делает свое дело – Иван входит во вкус.

Фигуранты возвращаются. Всегда возвращаются. Даже если рано или поздно ловят своих пиарщиков на воровстве в виде завышения смет и внедрения в таковые несуществующих пунктов (а ловят почти все и почти всех). Под кожу неизбежно проникает звезда. Пупкин уже не представляет жизни без «внимания общества». Он просто обязан делиться с миром своими гениальными мыслями про социально-экономическое развитие. Ивану, конечно, лучше не знать, как происходил его отбор в звездный состав участников передачи «Доброе утро» в ходе созвона Жуленко с его подельником, шеф-редактором «Утра» Мстиславом:

– Славочка, приве-ееет, дорогой ты мой человек!

– Ой, Эдик, здрааа-аавствуй, мой хороший!

Эдик и Славик говорят, жеманно растягивая гласные, и нагромождают друг на друга самые невероятные уменьшительно-ласкательные суффиксы, даже если они не геи. Просто у пиаровско-медийной братии принято так общаться. Да и геев среди них, пожалуй, большинство. Дальше идет минут на пять разговорчик ни о чем, что начальники козлы, все задолбало, и вообще щас бы на Гоа, хоть, наконец, расслабиться. Это все мы опустим и вернёмся в момент, когда Эдик принимает озабоченный тон и начинает говорить о деле:

– Славик, ну ты посмотрел, я там тебе файлик кидал про моего фигуранта нового?

– Б…яяяяя, Эдик, ну это же пи…ец на…уй!

В таких случаях пиарщики и медийщики матерятся так, что сапожники краснеют и уводят в сторону детей.

– А что такое, Славочка?

– Ты его сам гуглил[14], вообще? На нем же проо-оообу ставить негде! Это же какой-то разбойник с большой дороги! «Мы раз…! Бу-бу! Раз-бойники!» Ты представляешь, что мне начальник за такого гостя в эфире сделает?

– Славк, да он нормальный парень! Ну, ты же профессионал, видишь, что все это заказуха в сети про него! Конкуренты наехали, надо помочь человеку! К тому же – мы же вообще ни слова не будем про отжатые заводы говорить и всякое такое. У нас в эфире – только позитив! Ну и он мне дает на этот выход три куска убитых енотов, два отдаю тебе!

Убитые еноты, образующие аббревиатуру у. е. – один из многочисленных наших синонимов к любимому слову «доллар».

– Эдик, ну ты…бнулся совсем?! Ты ж понимаешь, что мне начальнику еще минимум штуку надо будет заслать, чтоб он не вонял.

– Славик, я тебе все три отдам, мне ж, ты понимаешь, главное – дело сделать. И Пупкина этого о-оочень серьезные люди мне привели, никак не могу подвести.

Оба при этом хорошо знали, что один ничего не отдаст никакому начальнику, а у второго в смете – совсем не 3000 убитых енотов, а вовсе даже десятка. Но так уж в этом бизнесе принято торговаться – нытьем и катаньем.

В цепкие лапки таких специалистов и попал наш Желтый. Если бы он послушал разговоры эдиков и славиков, то узнал бы о себе много нового. Например, что он – «индеец в столице». Что денег у него – «как у дурака махорки». Что ему можно «впарить любую херотень».

Собственно, Желтый все эти тезисы многократно подтвердил.

Началось все с того, что, поймав, как водится, звезду сразу после прохождения нехитрого стартового круга – журнал «Главные Национальные Лидеры» – газета «Московские Известия» – канал «Доброе утро», – он потребовал не каких-то второстепенных журналистов, а самого великого и ужасного Вольдемара Рудиковича Сливьёва в проводники своих идеологем. Жуленко аж в ладошки на встрече захлопал, поняв, что маржа тут ожидается нешуточная. Сливьёв в нашей стране был не просто журналистом, а эдаким гуру, много лет вещавшим на самых центральных каналах самую высокопарную пургу[15]. Наш простодушный народ верит в божественное происхождение любого проходимца, ведущего себя как мессия, не был исключением и Желтый. Ему казалось, что уж если Сливьёв скажет, что Желтый крут, а его враги – фигня, то дело будет в шляпе.

Жуленко вышел через секретарей на Вольдемара Рудиковича. Тот назвал космическую сумму в мильен убитых енотов. Жуленко, ничтоже сумняшеся, помножил ее на два и представил Желтому. А когда тот, не думая ни секунды, сумму акцептовал – Жуленко понял, что жизнь удалась. Правда, гуру не стал перенапрягаться и выдавил из себя всего одну маленькую заметку на собственном блоге о том, как прекрасен Бабаестан и его руководители, а вовсе не бегал везде с желтым флагом и криками: «Желтого – в Бабаи!», в связи с чем Желтый полагал, что в этом аспекте кампании он был кинут. Что никак не мешало Желтокнязеву дальше, задрав штаны, бежать к исполнению своей светлой мечты.

Будучи механизмом примитивным, организм Желтого подсказывал ему соответствующие решения. Зная, что один из главных политических оппонентов – Василич – работает в Кремле, у Владислава Юревича, Желтый поставил пиарщикам задачу ни много ни мало – организовать встречу с оппонентовым работодателем.

К чести Жуленко надо сказать, что сработал он ювелирно. Долго имитировал переговоры неких «старших товарищей» с Юревичем, потом устало махнул рукой: «У него ваще щас поо-оолный завал!» Однако, мол, есть возможность встретиться вот прямо с правой рукой демиурга, человека, которого тот слушает буквально во всем. Это, конечно, стоит денег, поскольку человек он тоже занятой, но что такое несчастные сто тысяч долларов, когда тут такие вопросы могут решиться?

Желтый $100000 акцептовал. Потом пошло долгое рядилово за время и место встречи с юревичевой правой рукой. И вот, наконец, была назначена встреча. Желтый отстоял очередь за кремлевским пропуском и победоносно вступил на брусчатую мостовую. Правда, к правой руке Юревича его не завели. «Выяснилось», что правую руку срочно вызвал хозяин как раз для решения вопроса об увольнении одного там губернатора и назначении вместо него другого фигуранта.

На счастье Желтого, у правой руки тоже нашлась правая рука. «Рука руки» внимательно послушала Желтого, понадувала щеки, поморщила лоб, похмурила брови и изрекла:

– Я Вас услышал.

Это такое, чисто столичное выражение, обозначавшее что-то вроде «мне глубоко по барабану, что ты тут сейчас мне нес, но вроде меня просили с тобой пообщаться, и, чтобы просто не посылать – произношу эту глубокомысленную пустопорожнюю хрень». Но наш энергичный мужчина из глубинки этого определения не знал и был вполне впечатлен и стенами древнего Кремля, и важностью своего собеседника.

На выходе Желтого ждал Жуленко с характерным черным полиэтиленовым пакетом, в которых мы все обычно носим черный нал:

– Роман Семенович, Вы не с жуликами дело имеете – с правой рукой не сложилось, и это не моя вина, но, раз встреча была с правой рукой правой руки – вот Ваша сдача.

И Жуленко торжественно вручил Желтому сверток с $40000.

Слухи об «индейце» облетели пиар-тусовку стремительно. Встречи Желтого с различными столоначальниками понеслись вереницей. Желтый был уверен, что таким образом он, как качок стероидами, наращивает себе политическую мышечную массу. Многочисленные же контрагенты, закончив встречу ни о чем, пожимали плечами и с чистой совестью кидали в сейф пачку зеленых купюр.

Время от времени Жуленко подбрасывал индейцу новую наживку:

– Да, неплохо все идет, Роман Семенович, но вот в светские круги гимнастики Вы пока не вхожи.

– Кого-кого круги?

– Гимнастики. Это оо-очень влиятельные круги. Дело в том, что…

И дальше Жуленко рассказывал в мелких подробностях расхожую историю о том, как главная тренерша сборной страны по гимнастике является близким другом Самого Михал Иваныча, а одна из наших олимпийских чемпионок, Амина Пятачкова, вообще состоит с Михал Иванычем в… эээ… определенных отношениях… нельзя вслух произносить, каких именно…

Желтый наживку проглотил сразу до самых гланд. Ему так и казалось, что сидит Михал Иваныч, такой, на кухне, пьет вечером чай, а к нему заходит Амина и невзначай так бросает:

– Миш! Вот ты тут чай пьешь, а там сатрап-то твой, Бабай, совсем народ замучил! Я точно знаю, рассказывал мне один отличный парень из Бабаестана на светском рауте!

А Михал Иваныч тут встрепенется, расспросит Амину, что за парень, где сейчас работает, есть ли опыт и решимость взять на себя ответственность в этот непростой час и возглавить регион? А Амина ему, такая, ответит:

– Ой, ну Миш! Вот ты вызови его сам, да и спроси, готов ли он?

Тут вызывают Желтого опять в Кремль, и… Роман чуть ли не за грудки схватил Эдуарда:

– Это отличная идея, а как войти в эту тусовку гимнастов?

– Есть у Амины лучшая подруга. Лена Норкина. Они вместе сейчас в парламенте заседают, прямо на соседних креслах. С Леной у меня… Ну, скажем так, очень близкие дружеские отношения. И Жуленко кокетливо отвел взгляд в сторону, замолчав на секунду.

Желтый смотрел на него восхищенно и озорно:

– Ну, ты и молодеее-ец!

– Настоящий мужчина не будет распространяться о таких отношениях… Но она – замечательная девушка! Давайте поужинаем с ней? И Амину вытащить попробуем?

На следующий день Жуленко рассказал Желтому, что Лена «польщена» возможностью познакомиться с таким интересным собеседником, о котором она давно наслышана, и придет на ужин обязательно. Амина тоже сказала, что постарается, но даже если она не сможет – Лена на следующий же день встретится с ней на заседании парламента и расскажет в мельчайших подробностях, какой классный парень он – Рома Желтокнязев. Лена, конечно, тоже девушка занятая, но что такое 50 тысяч баксов, когда… И так далее…

Амина, естественно, «не смогла», а с Норкиной Жуленко действительно нашего покорителя столиц познакомил. Депутатша-гимнастка сыпала историями о дружбе с Аминой, о светской жизни, о раутах, где Михал Иваныч сказал то и добавил сё…

Одним словом, Желтый зауважал Жуленко даже еще сильнее, чем когда получил сдачу в 40 тысяч. Вот что значит настоящий джиар, думал он, ожидая, что вызов к Михал Иванычу последует вот прямо совсем скоро, на днях…

Бобр – всё

Бобр уже освоился с мыслью о том, что он решил бросить вызов всесильному Бабаю, и снова был деловит и самоуверен. Работа над планом по его назначению вместо Бабая кипела. Аванс он выделил, особенно не торгуясь, и теперь внимательно следил за исполнением каждого пункта.

Одним из первых пунктов мы, естественно, вставили противодействие Желтому. Его активность и самому Бобру уже была заметна и неприятна. Олигарх понимал, что стартовая площадка Желтого дает ему отрыв на несколько корпусов от любых конкурентов априорно, а потому был готов к решительным действиям в этом направлении. Что полностью совпадало и с нашими планами.

Каждый шаг Желтого был поставлен «на контроль». Мы знали обо всех его перемещениях. Встречах. Планах. О каждом слове, сказанном им почти в любом помещении или по телефону, тоже знали, хоть это было и не совсем законно. Впрочем, эту услугу нам оказывали как раз сами блюстители закона, поэтому угрызения совести на этот счет нас особенно не мучали. Да и Желтый в это время точно так же контролировал нас, таковы были правила игры.

Группа очень толковых юристов под руководством одного депутата Госдумы, по кличке Босси, занималась критическим анализом любой активности оппонента на предмет нарушений и злоупотреблений. Что бы он ни делал в любой свой рабочий день: выделил кому-то государственные деньги, дал земельный участок, организовал налоговый вычет, да хоть елки вокруг своей дачи посадил – получай депутатский запрос, заявление в полицию, вызов на допрос. Все это нервировало оппонентов и оставляло им меньше времени на то, чтобы организовывать подобные козни в наш адрес.

В интернете появилось несколько резко оппозиционных Бабаю и Желтому порталов. Разоблачения там сыпались ежедневно. Все это активно подхватывалось и разносилось по соцсетям.

Бобр таким образом финансировал исключительно важное дело – расчищал дорогу для всех остальных кандидатов, организуя ворох всевозможных проблем основному оппоненту. По канонам классической кампании, направленной против любой действующей власти, кроме поливания таковой, нужно было еще и выставить первым делом, сильно заблаговременно, некоего Главного Оппозиционного кандидата. В классификации пиарщиков такой кандидат, который вдруг начинает на всех углах чихвостить, например, действующего губера, называется «кандидат-шахид». Шахид потому, что сам такой кандидат – без пяти минут политический труп, никто не воспринимает всерьез кого-то, строящего любую кампанию исключительно на отрицании чего-то существующего.

Если бы мы были совсем подонками – шахидом можно было бы сделать Бобра. Раструбить на всех углах, что есть такой чел, бросивший вызов самому Бабаю. Так он расшатал бы нынешний режим Бабаестана, вывалялся в грязи вместе с Бабаем и его приближенными (Желтым в первую очередь), а потом прямо по их израненным чумазым тушкам мы могли красиво пройти к власти.

Но действовать настолько цинично по отношению к заказчику нам было как-то западло, поэтому Бобр был серьезнейшим образом предупрежден, что если он не хочет похоронить свои и без того не шибко реалистичные перспективы на областной трон, то ему нужно прятать свои притязания на таковой как можно глубже.

Бобр в политике и пиаре был не первый день, быстро просек, что замечание дельное, и принял план пиариться только на своей текущей депутатской деятельности. Причем – пиариться аккуратно, без огромных портянок интервью в третьестепенных СМИ, доказывающих только факт наличия у интервьюируемого либо амбиций, либо проблем, либо и того и другого. Бобр выдвигал законопроекты, инициативы, мы немного разгоняли их по ключевым СМИ, его цитируемость росла, рос и авторитет в тусовке. А если погуглить Бобра в те годы – получился бы вполне себе такой политический деятель, скромный, но работящий. Мы даже сами начали в какой-то момент верить, что у фигуранта есть какая-то политическая перспектива. Хотя непрофессионально это, конечно, – верить в то, что сам сочиняешь.

Жизнь все расставила по своим местам жестко и предельно конкретно.

В один прекрасный день Бобр пригласил меня и Каца провести очередной брейнсторминг[16] за обедом. Он любил говорить о пиаре и политике не в кабинете, где все его внимание, видимо, автоматически было подчинено Его Величеству Баксу, а в вальяжной атмосфере столичных заведений.

Начиналось лето, и многие гламурные кафе открыли летние террасы. Мы облюбовали одно из них, при модном заведении QG, которое было немноголюдным, обслуживание было ненавязчивое и длинноногое, одним словом, креативилось там хорошо.

Это была пятница, часа четыре дня, немногочисленные летние обитатели столицы уже выстраивались в дачные пробки, поэтому нам совсем никто не мешал. Официантки давно поняли, что для получения хороших чаевых их главная задача – нам не мешать, и не мозолили глаза без надобности.

Я держал очередной длинный спич о реализации плана захвата Бобром власти в Тришурупе.

Вдруг Бобр отшатнулся назад от невидимого сильного удара в грудную клетку. Ровно посередине его дорогого костюма чернела дыра, вокруг которой расходилось бурое пятно. Его всегда самоуверенно-презрительное лицо почему-то стало очень детским. Он медленно полз по креслу вниз.

Я и Кац не шевелились. Область моего мозга, отвечавшая за безопасность, пыталась верещать мне о том, что Бобра только что застрелили и мне лучше бы лечь на пол, например, или бежать куда глаза глядят.

Но тело было ватным, бежать я никуда не мог, да и остальной мозг понимал, что, если бы и нас хотели убить те же стрелки – мы бы сейчас уже тоже сползали по креслам.

На немногочисленных посетителей веранды драматическая кончина Бобра еще не произвела никакого впечатления. Выстрел был бесшумным, мы с Кацем побледнели, но звуков никаких пока не издавали.

Преодолевая тошноту, я спросил Каца, нельзя ли мне тихонько свалить, чтобы не было лишних расспросов. Кац молча кивнул.

– А… с… эээ… авансом что делать? Вернуть? – спросил я, понимая, что эту тему Кац все равно уже успел обдумать в числе других неотложных дел, которые ему предстояло сделать. Отрывисто и тоже через силу, Кац тем не менее ответ выдал сразу же:

– Завтра кинь отчет по потраченному. Остальное пока оставь у себя. Нам надо будет как-то подать это. Ты можешь пригодиться…

На ватных ногах, никому не глядя в лицо и ни с кем не прощаясь, я выскользнул из кафе, поймал таксующего на древних «Жигулях» узбека и направился в сторону товарищей, с которыми нужно было срочно обсудить происшествие.

Странным образом я не испытывал сейчас никакой жалости или сострадания к убитому на моих глазах человеку, хотя в обычной жизни с трудом переношу вид чужой крови даже из маленького пореза. После того как закончилась естественная физиологическая реакция на столь близкую смерть, мозг лишь лихорадочно переосмысливал информацию о том, что в процессе передела власти и бизнеса вокруг родной области кто-то принял решение о радикальном устранении одного из факторов, влияющих на этот передел.

Соответственно, нам нужно было как можно скорее понять, куда двигаться дальше. Будут ли попытки физического устранения кого-то еще, например, из членов нашего клана или из числа наших союзников? Испугаются ли те, кто нас поддерживал? Как отреагирует на случившееся руководство страны?

После мне стало понятно, что, обладая своими миллиардными состояниями, олигархи, в некоторой степени, людьми быть перестают. К ним относятся как к некоей функции, распоряжающейся значительными процессами, способной их запустить или остановить. То есть мой мозг только что увидел, как в его присутствии рухнула финансовая система, например, банк. Разумеется, мозг не испытывал большой жалости к банку, обрабатывая, в первую очередь, информацию на предмет, были или не были в этом банке мои деньги, пострадаю ли я или близкие.

Когда же, уже осознанно, я начинал говорить себе о том, что «вот ужас, человека не стало», я снова приходил к тому, что человеческой близости с Бобровским у меня не было и быть не могло. Тот осознанно выбрал себе путь флибустьера, время от времени, скорее всего, делая в адрес других людей то, что, например, я или люди моего круга общения никогда бы не сделали. В процессе прибирания к рукам своих заводов-газет-пароходов предприниматели в развивающихся человеческих системах не могут регулярно не принимать аморальных решений, грубо говоря, все они (или почти все, исключения лишь подтверждают правило) на этапе первоначального накопления капитала в нашей или любой другой стране воровали, грабили, или убивали, или – и то, и другое, и третье. Все они готовы отчитаться за каждый доллар, за исключением первого миллиона.

Поэтому прости меня, читатель, за отсутствие сострадания к усопшему. Этим вечером мы думали только о живых. Один из нас отправил другому совсем уж циничное СМС с текстом: «Бобр – всё. Надо искать другого Парвуса».

Парвусами мы звали всех, кто тайно давал денег на разные, большие и малые политические перевороты. Без парвусов наш переворот был бы обречен на неудачу.

«Что вы за народ, блатные – ни роду, ни племени, одни кликухи поганые»

Все герои моего повествования зовут друг друга и вообще всех вокруг не настоящими именами – не в силу особенной испорченности или желания быть похожими на представителей преступных группировок. Причем коверкаются не только имена, подменяемые прозвищами. У всех обычных процессов тоже есть тайные обозначения, понятные лишь тем, кому это нужно понимать.

У этой традиции есть сугубо практическое применение. Все, кто вовлечен в нашей стране в политику, уверены, и небезосновательно, что их всегда и везде подслушивают. Соответственно, говорить открытым текстом и называть всех реальными именами – это зачастую, как говорил Кирпич в говорухинском фильме, «самому себе с пола срок поднять».

Представьте, например, что перехвачен разговор какого-нибудь замминистра со своим советником примерно такого содержания:

– Николай, здравствуйте! Давайте вернемся к начатому ранее обсуждению вопроса о получении нами с Вами незаконного обогащения.

– Здравствуйте, Иван Иванович! Действительно, получить незаконное обогащение в данной ситуации довольно несложно. Закрытому акционерному обществу «Свисток» жизненно необходимо продление разрешения на разработку месторождения имени Грибакина, без которого у них может остановиться производственный цикл. Владельцы компании предлагают нам ежемесячно взятку в размере 60 тысяч долларов лишь за одну подпись. Данный вопрос находится в компетенции Вашего сотрудника Шахримовского, который имеет возможность принять соответствующее решение на законных основаниях.

Такой разговор даже начинающий следователь мог бы, особенно не напрягаясь, передавать в суд и сажать обоих коррупционеров почти навсегда. Но коррупционеры тоже не дураки и сказали бы все то же самое совсем по-другому, например, так:

– Коля, привет! Че там по ТОМУ вопросу?

– Да, Иван Иваныч, я все пробил, тема хорошая. Свисткам по грибам кровь из носу продляться надо, пока не встало все. Черканём – они доклад на 60 страницах в месяц готовы делать. Шахермахер решает, там все чисто.

Ну и как эти все «свистки по грибы с шахер-махером» вообще к делу пришить можно? Никак, правильно. К тому же коррупционеры наши – люди занятые, а обратите внимание, их «птичий язык» еще и в три раза более содержательный. Текста – меньше, смысла – больше. А время – деньги, как вы уже догадались.

Интересно, что диалектов у этого птичьего языка – бесчисленное множество. Каждая группа коррупционеров предпочитает говорить так, чтобы для любого индивида за пределами группы их речь была языком индейцев Навахо.

Время от времени, если общение ведется в основном в пределах группы, случаются казусы, и кто-то заговаривает с иноязычными контрагентами на непонятном для них языке.

Я сам однажды видел, когда некий федеральный министр радостно вышел из-за стола к прибывшему к нему губернатору, обращаясь к нему:

– Индус, здравствуйте! Очень рад!

Министр просто был не в курсе, что подчиненные, брифуя[17] его на тему – что стребовать с этого губера, называют принятую среди них кличку, а не реальное имя. «Индус» долго не мог понять, с кем его перепутал министр, но виду не подавал, опасаясь не получить от министра новых трансфертов. Так и был губернатор Рашид Делиев «индусом» целый час, видимо, потому, что в фамилии у него присутствует название вполне себе индийского города Дели.

Птичий язык возник не на пустом месте. Рынок прослушки в стране – гигантский. У нас есть многочисленные легальные спецслужбы, обладающие необходимым оборудованием и, между нами говоря, охотно сдающие его в аренду, а именно – предоставляющие расшифровки разговоров любых людей любым заказчикам за деньги. Небольшие, кстати, деньги. Стоимость суток прослушки не превышает сейчас уровня среднего чека средней компании среднего столичного ресторана.

Кроме того, стоимость приборов для прослушки стремительно приближается к нулю, и любой, кому это нужно, может купить тысяч на 50 долларов железяк, позволяющих слушать, кого угодно.

Среди тех, кто опасается прослушки, гуляют терабайты достоверных фактов и мифов о прослушке. Например, считается, что могут быть подслушаны не только сами телефонные разговоры, но и вообще любые разговоры в радиусе пары метров через микрофон того же телефона. Любой конфиденциальный разговор в этой связи элитарные собеседники начинают с вытаскивания батареи из телефона (считается, что только так микрофон можно деактивировать) или, если это айфон – запихиванием его под подушку (тогда микрофон тупо перекрыт физически).

Выходцы из спецслужб на все эти действия смотрят скептически и тайн своих раскрывать не спешат. По обрывочным сведениям, все же полученным от них, можно догадываться, что, в принципе, писать можно и через микрофон выключенного телефона. Можно сканировать звук с поверхности окна (именно поэтому многие задергивают шторы перед коррупционными беседами). Но все эти способы не слишком надежны и применяются не с утра до вечера, а когда нельзя сделать все просто и эффективно.

Самый простой способ – отправить официанта к вашему столу с солонкой (тарелкой, вазой с цветком, подсвечником), к которой прикреплен микрофон. Микрофон при этом не выглядит, разумеется, как то, во что вы поете в караоке. Это просто некая выпуклость с отверстием, обнаружить которую практически невозможно. Способов заставить официанта поставить вам на стол именно эту солонку – миллион. Самый банальный – тысяча рублей. Жалко тысячу – светаните корочкой чекиста, не важно – настоящей или поддельной, спорить – дураков нет.

Вся эта паранойя создает чиновнику или жулику, вроде меня, массу неудобств. Например, когда подрастают его дети, они начинают задумываться, чем промышляет папа, и не могут дать ответа на этот вопрос. Однажды я невольно стал свидетелем примерно такого разговора моих детей с друзьями во дворе о роде моих занятий:

– Наш папа вообще непонятно чем занимается! С утра до вечера кричит в телефон, что Пельменю нужен Гусь, что Гоша и Турист куда-то кинули Скалозуба, что бурундуки должны окрыситься на желтых зверят… Бред какой-то!

– Может, он суперагент?

Суперагент – отличная версия, но дети – существа чуткие и со временем понимают, что со спасением планеты папины мутки[18] ни разу не связаны. Пытался врать, что обсуждаю с коллегой сценарий мультфильма, который он пишет, но в это тоже долго никто не верил: «В мультфильмах все время что-то происходит, а у тебя всегда одни и те же гуси и пельмени чем-то в кого-то кидают, кому нужен такой сценарий?»

Потом решаешь сдаться и говоришь, что занимаешься пиаром, получая в ответ просто приговор от дочери-подростка:

– То есть ты помогаешь плохим людям делать вид, что они хорошие??? Серьезно?!

Ну, типа, они не плохие, просто таковы правила игры, это политика…

– Те, кто нами управляет? А они не могут просто выглядеть теми, кто они есть?!

О, черт! Говорила же мне мама идти в юристы!!!

Эти муки выстраивания своей репутации в глазах собственных детей знакомы, по моей оценке, процентам 95-ти тех, кто вертится в политике и смежных сферах.

Исключения, конечно, случаются. Наповал меня сразила лет десять назад на семейной вечеринке одна суровая сибирская семья, глава которой трудился в федеральном министерстве чего-то промышленного.

– Не помню я, сколько в моем доме на Рублевке этажей! Кнопок в лифте у нас – шесть! – гордо заявила мамаша всем собравшимся.

Вышедшая покурить дочь сообщила мне, что эта норковая кофта от Зилли вообще-то у нее дачная:

– Вы, наверное, хотите спросить, если у них такие вещи – дачные, то какие же у них все остальные? – с вызовом спросила она.

Потом приехал ее 18-летний братик на еще пахнущем новой тачкой Порш Кайене (на чем же еще?). Начал ныть, что задолбался стоять в рублевских пробках и хочет отселиться от родителей в центр:

– Ну что, нельзя мне дать ключи от хаты на Патриках? – надулся он на отсутствие молниеносной реакции отца на нежелание ребенка жить в тесноте и в обиде.

Семья светилась гордостью своим положением, козыряла именами знакомых из политбомонда и культурной богемы. Дети прекрасно знали, чем промышляет папа, и нисколько этого не стеснялись, напротив, гордились, будучи преисполненными презрением к черни, не имеющей таких возможностей.

«М-да… Джавахарлал Неру вертится в гробу волчком», – думал я и сетовал, что нет на них генерала Асмодеева.

Пункт приема в Красную Армию

После драматичного выхода Бобровского из кампании по смене главы Бабайской области парвусов у нас, как ни странно, резко прибавилось. Мы опасались, что после столь жесткого обострения борьбы за бабаестанские власть и бизнес союзников у нас резко поубавится, однако бабайские элиты в страхе начали понимать, что сидишь ли ты в окопе или выдвинут в разведку боем – риск все потерять равнозначен, и все равно надо прибиваться к одному из противоборствующих лагерей, чтобы получить хоть какую-то защиту.

Поначалу, само собой, все рванули к самому очевидному преемнику Бабая – Желтому. С ним повстречались поодиночке и группами все, кто хоть как-то влиял на происходящее вокруг области. Желтый понимал, что лояльность элит для него важна, а потому встречи такие поощрял, вел на них себя со всеми запанибрата, обещал золотые горы, всячески опровергая стереотипы о себе-колхознике, который водится только со своими земляками.

Однако когда дошло до дела, а именно – до распределения богатых ресурсов края, всем стало ясно, что этот Боливар не выдержит одновременно и прежние элиты, и новых энергичных людей из желтокнязевского райцентра, подминавших под себя все больше буквально с каждым днем.

Элита начала, как говорят в таких случаях, переобуваться[19]. То есть смотреть по сторонам в поисках некоего нового неформального предводителя. Работавший рядом со всесильным Юревичем Василич был наилучшим персонажем для такого негласного лидерства.

Особенности нашего провинциального элитаризма и клановости таковы, что Василичу не надо было даже делать ничего особенного, чтобы выполнять эту роль, которую бабайские элиты возложили на него независимо от его желания. Нужно было просто быть большим начальником в столице, интересоваться тем, что происходит в Бабаестане, быть открытым для всех, кто приходит в гости, каждого внимательно выслушивать и время от времени высказывать свое мнение.

Из Тришурупа потянулась в столицу вереница ходоков в Бриони и Китонах. Ехали коммерсанты, чиновники, в том числе действующие и высокопоставленные. Все встречи проходили в одном и том же, самом близком к кремлевскому подъезду Василича, гадком кафе «Кофейница», которое много лет оттачивало мастерство приготовления худшего в мире чизкейка. Разговор с каждым был, в общем, ни о чем. Все жаловались на жизнь, на Желтого, его новое активное окружение, стареющего Бабая, который уже «не ловит мышей», говорили про Асмодеева, который почему-то выполняет все «команды» Желтого…

Все, что нужно было делать Василичу, – это сочувственно кивать.

В завершении встречи каждый гость замолкал на минуту и все же спрашивал о том, что, единственное, волновало его весь этот час:

– А это, шеф… Когда красные-то придут?

Василич должен был многозначительно отвечать в манере гиганта мысли, отца бабайской демократии:

– Сам-то ты как думаешь?

Далее вокруг гостя в этот же его приезд в стольный град появлялись шустрые мальцы, то есть мы – Слон, Босси, Турист, Черный Плащ, Рудик, ну или я с позывным Пух. Все примерно одинаковые по объему полномочий, мы подходили к разным гостям в зависимости от компетенции. Рудик тяготел к силовикам, Босси отвечал за правовые вопросы, я – за пиар и политику, Турист хорошо знал нацвопросы и чекистские дела, Слон и Плащ – технологи и медийщики.

Мы появлялись как бендеры перед Кислярским. Вид у нас был зловещий, комиссарский, речи – тоже:

– Ну, политический альянс у вас с Шефом сложился, давайте к практическим вопросам. Какой компромат есть на Желтого и его людей? Чем помочь нам можете? С кем работаете в Тришурупе? А с кем здесь?

Дядьки, еще вчера жившие сонной жизнью провинциальных бонз, чувствовали, как их затягивает в водоворот заговора. Они еще не очень понимали, какого именно заговора, но ощущали, что будет очень опасно и очень весело. Это в любом случае было интереснее, чем тухнуть в желтокнязевском болоте.

Девять из десяти ходоков зажигали глаз и начинали креативить вместе с нами. Один, правда, исчезал навсегда, чаще всего направляясь напрямую к Желтому с криками: «Заговор!» и надеждой попасть в обойму к действующему все еще премьеру.

После пары месяцев таких встреч полноводным стал информационный поток компромата на оппонентов из Тришурупа, потекли и первые ручейки материальной поддержки. Тем более что процессы уже были запущены, дорогими они не были, ведь мы хорошо знали, что нужно сделать, чтобы расшатать логово врага, оборонительные редуты в котором мы сами когда-то и возводили.

Каждая собака в Тришурупе знала, что в столице есть кто-то, к кому можно было приехать и пожаловаться на жизнь. Никакого мгновенного практического эффекта для жалобщика такая поездка не давала, но она давала много больше: у Желтого прервалась монополия на влияние на этих людей.

Тусовка, как областная, так и столичная, поняла буквально за несколько месяцев, что безоговорочного авторитета и монополии на власть у Бабая и Желтого нет.

Далее на нас работало время. Бабай старел. Руководители страны понимали, что его нужно менять. Желтый подходил плохо, потому что он как раз и стал этим самым «кандидатом-шахидом». Он слишком активно заявился на власть при живом Бабае, без малейшего на то согласия Михал Иваныча и Мити, да еще и собрав на себя весь возможный негатив. Элиты активно кучковались в нашем революционном кружке. Многие попросту были уверены, что наш Шеф – самый вероятный сменщик деда. И каждое событие, каждый день, приближавший уход Бабая, убеждал всех в растущих перспективах Василича. А такие события происходили, причем совершенно помимо нашего на них влияния.

Например, неизбежным был уход верного сатрапа бабаевского режима, одного из тех, на ком этот режим держался – генерала Асмодеева. Неизбежным хотя бы потому, что столица больше не разрешала губернаторам (ну, почти никому из них) рулить силовыми структурами.

Но и в этом случае все так совпало, будто бы причиной ухода Асмодеева был его конфликт с Василичем, который повлек за собой недовольство Юревича.

Еще в завязке нашей великой бабайской войны, как уже было сказано выше, Асмодеев завел по требованию Желтого из пальца высосанное уголовное дело в отношении Василича. Юревич, пригласивший Василича к себе на работу в Кремль, задал на хорошем литературном языке вопрос столичному начальнику Асмодеева, а не офигел ли, часом, бабайский прихвостень, указывать таким образом федеральной власти, кого брать к себе на службу, а кого нет? Асмодееву было поставлено на вид, но тот, до последнего служивший Бабаю, тянул резину и дело не закрывал.

Это происходило на глазах у всей политической элиты страны. Об этом почти каждый день писали главные федеральные газеты не далее чем на третьей полосе.

Юревич не додавить эту ситуацию не мог. Начальнику Асмодеева было сказано еще раз, в самых нелицеприятных словах и междометиях, что бабаевцы сейчас делают с федеральной властью и что они должны получить в ответ.

Асмодеев был уволен.

Бабаестан замер в трепетном ожидании. Это был сильнейший за всю эту войнушку удар по позициям Бабая и Желтого. Многим стало окончательно понятно, что Бабай досиживает в своем кресле последние месяцы, а Желтый не будет его преемником.

Но эти многие рано схоронили нашего динозавра. Ему все еще было что противопоставить федералам, и он сделал все возможные попытки, едва не преуспев.

Укротитель губернаторов

Ушедший из органов Асмодеев не провел без дела ни минуты. Бабай сразу же назначил его зампредом областного правительства, вменив в обязанности курирование как раз силовых структур.

Федералы могли сколько угодно вопить о том, что курировать их никто не должен. Дед показывал своей элите: будете служить мне так же рьяно – в беде не брошу.

Однако новый главный правоохранитель области – Виктор Игоревич Антошин не собирался подчиняться ни своему предшественнику, ни Желтому, ни самому Бабаю.

Антошин был генералом совсем другой породы. Служить какому бы то ни было конкретному человеку он даже не думал. Он служил своей службе. Он считал себя эдаким санитаром леса, никому и ни в чем не обязанным. Он так же, как и Асмодеев, знал, что и чиновники, и народ вороваты. И считал свою службу единственным органом, предотвращающим тотальное разворовывание страны на всех уровнях. Регионы же, по его мнению, не должны иметь никакой самостоятельности в принятии решений, поскольку региональные начальники вороваты особенно, и за ними нужен глаз да глаз, и с них надо по три шкуры спускать.

Все эти губернаторские цацки: большие полномочия, неприкосновенность, участие в управлении федеральными, управляемыми из столицы органами и прочее – он считал нелепым атавизмом из времен «парада суверенитетов», подлежащим немедленной отмене.

Антошин был кнутом для того, чтобы держать региональные элиты в жестком подчинении столице. И этот кнут знал свое дело. Да и Бабаестан был уже не первым дерзким регионом, усмирять который генерала отправили.

Начал кнут жестко. На первой же оперативке он поднял из пыли архивов пару десятков мирно дремавших дел, затрагивавших интересы губернских элит. Особенно его интересовали коррупционеры, националисты, пособники терроризма и сепаратизма из числа чиновников, начиная с самого Желтого, и их подельников. Полетели повестки на допросы, регион загудел как встревоженный улей.

Наш излишне самоуверенный премьер-министр собрал по этому поводу совещание, на котором смачно сел в лужу при сотне лучших людей Бабаестана. Хотел-то он выступить красиво. Поставить на место зарвавшегося столичного беспредельщика. Припугнуть миллионами избирателей, находящихся за спинами Бабая и Желтого, в любой момент готовых пойти в поход за попранными правами губернии:

– Что Вы себе позволяете? Почему парализуете работу всего региона? Думаете, народ простит Вам такое поведение? Думаете, нет на Вас управы?

Антошин сидел в своем кресле. Его лицо бульдога не выдавало ни малейших признаков волнения или прочих эмоций, похоже, вообще ему неведомых.

Когда Желтый закончил свой истерический спич, Антошин приподнялся для крайне лаконичного ответа:

– Управы на меня у Вас нет и не будет. Не Вы меня сюда назначали. Честь имею.

И удалился. И больше никогда не возвращался в это здание, в лучшем случае, присылая замов. А сразу после его ухода, в точном соответствии с теоремой капитана Джона Сильвера, заговорили ружья, и живые позавидовали мертвым.

Первым делом Антошин организовал обыски в так называемой «Службе безопасности» Бабая. Формально в этой структуре работали такие же подчиненные Антошина, как и все остальные. Однако в реальности все последние лет 12 это была ни дать ни взять спецслужба с большой численностью вооруженных бойцов, подчиняющаяся лично деду и выполняющая его поручения по «обеспечению государственной безопасности» Бабаестана.

Разгром этой структуры был еще одним сигналом о том, что губернаторская вольница в стране кончилась. В помещениях безопасников нашли нелегальный тротил и другое оружие, а также – естественно – оборудование для прослушки. Этого уже было достаточно для того, чтобы структуру расформировать, а ее руководителей уволить с волчьим билетом. Причем ни за тротил, ни за прослушку, надо заметить, никто в итоге не сел. Антошину надо было навести в регионе порядок. Закон, как таковой, его волновал тоже не больше, чем Асмодеева.

Далее Антошин продолжил форменное издевательство над чиновниками. Много лет они ездили по области на автомобилях с номерами серии «ААА». Останавливать их было нельзя. А если такая тачка ненароком попадала в ДТП, первое, что делал прибывший страж порядка, – заботливо прикрывал номера тряпочкой или отвинчивал их, чтобы не подставлять власть. Надо ли пояснять, что виновными в авариях машины категории ААА не оказывались, по случайному совпадению, просто никогда, даже если неслись задним ходом по встречной.

У Бабая, разумеется, не могло быть никакого другого номера, кроме А100АА. Машина же у него, разумеется, была не одна. Каково же было однажды удивление офицера службы безопасности главы всей нашей великой страны, когда однажды они зашли в бабаевский гараж в ходе подготовки визита президента в Тришуруп. Их взору открылся сразу целый ряд мерседесов и лексусов с одними и теми же, сходными друг с другом, понятно, на 100 % номерами А100АА:

– Аааа… вот эти ААА – это как?

– А, эти? Да любит наш Бабай этот номер. Как ему объяснишь, что у всех машин номера должны быть разные?

Серия ААА – это еще ничего, а раньше, на заре бабаевского правления и в разгар губернаторской вольницы, бабаевские безопасники вообще раздавали чиновникам мигалки. Те так и писали заявления: «Прошу выдать мне номера ААА и спецсигнал для оперативности передвижения по неотложным государственным делам». Мигалки полагались даже редакторам государственных газет.

Но это былью поросло уже давно, а пока, на следующий день после неудавшегося желтокнязевского разноса, инспекторы начали рейд именно по машинам с номерами ААА. Водители останавливались не сразу, с непривычки. Искали документы долго, у некоторых их просто не было – а смысл, если их никогда никто не просит показать?

Вип-пассажиры орали на гаишников, не понимая, что происходит. Инспекторы же, много лет тянувшиеся «во фрунт» перед каждым хмырем с таким номером, важно отвечали: «А что Вы так переживаете? Обычная проверка».

АААшки были оштрафованы за все, за что можно – превышения, ремни, огнетушители, косые взгляды на гаишников… А в довершение ко всему с этого дня Антошин распорядился выдавать номера серии ААА только машинам городского коммунального хозяйства – помойкам, ассенизаторам и прочим дерьмовозкам.

Чиновники должны были понять, где им место и с чем их Антошин смешает, если они не будут ему подчиняться. Они и поняли, причем довольно быстро. Приходили по первому зову Антошина и его людей, рассказывали подробно все, что знали.

Асмодеев же, понимая, что на этом фоне трубку от него не возьмет теперь ни один бывший подчиненный, махнул на правоохранительные дела рукой и уехал в лесную глухомань на окраину Бабаестана курировать под коньячок ход борьбы с лесными пожарами.

6 миллионов за голову федерала

Современные реалии нашей чудесной страны порождают странные альянсы. Тришурупские предприниматели сходили с ума. С одной стороны, Желтый со своими архаровцами – голодными земляками, с другой – Антошин, утюжащий регион без разбора на красных и белых. Работал когда-то с Желтокнязевым – на допрос, с вещами, на выход. Ну а кто с ним поначалу не работал?

Раньше в области все было упорядочено. Каждый коммерсант знал, что можно делать, а чего – нельзя. За что нужно платить – за что нет. При каждом силовике существовали некие «кассиры» в виде где фонда, где ООО «Ягодка», куда надо было регулярно делать не шибко крупные вспоможения, чтобы приличные люди не побирались и не беспределили. Время от времени и от власти «прилетали» просьбочки, в зависимости от крупноты коммерсанта: кому школу построить, кому оборудование в больницу купить, ну а кому юбилей замглавы района профинансировать или учебу дочки в МГИМО оплатить.

Все это было, так сказать, с обоюдного согласия. Не наглели одни, не отказывали другие. И все так чинно, благородно. Коммерсанты расселись кто в депутаты, кто в попечительские советы силовых структур, жизнь текла ровно и гладко, многие даже обзавелись заграничными домами и много времени проводили с семьями там.

Все изменилось в одночасье.

Теперь их жизнь стала сплошным большим следственным экспериментом. Силовики крутили купцов на сдачу чиновников-коррупционеров. Чиновники же требовали не только, чтобы их не сдавали, но и защиты от силовиков, а это тоже обходилось в круглые суммы на юристов, да и на самих силовиков, чего греха таить.

Антошин так запугал всех во вверенном регионе, что назначения следующего большого федерального начальника, от которого тоже сильно зависел местный бизнес, тришурупские купцы крупного пошиба ожидали с ужасом. Вернее, в один прекрасный день они решили не ждать, а взять инициативу в свои руки.

В ходе тайной вечери в тришурупских банях родилось совместное решение всех бизнесменов обоих типов – как тех, что ездили на поклон к Василичу, так и тех, кто успешно заносил долян Желтому. Проснувшееся общественное самосознание предпринимательского класса подсказало решение – собрать здоровенную взятку и отвезти ее в столицу за назначение следующим страшным федералом «понятного» бизнесу человека. А именно, хорошо всем знакомого замглавы этого ведомства, родившегося и выросшего в Тришурупе, состоявшегося при тех самых понятиях, когда так комфортно жилось и федералам, и бизнесу.

В столице только появись купец из провинции, желающий купить какую-нибудь должность! Поставят хоть муллу из твоей деревни на место Папы Римского, были б бабки. Ценник за нового тришурупского федерала объявился быстро – 6 миллионов у. е. Купцы крякнули, но их было много, и собрать такую сумму, зато жить потом поспокойнее им показалось не таким уж и дорогим решением, в сравнении с текущими потерями.

Наши купцы сталкивались с подобными делами впервые, по крайней мере, в таком масштабе. Им предстояло узнать много нового. Например, что взятки выплачиваются не до и не после «решения вопроса». Оказывается, нужную сумму необходимо собрать заблаговременно и вместе с представителями того, кому даешь взятку, положить эти деньги в банковскую ячейку. Вскрыть ячейку можно только двумя ключами, то есть только вместе взяткодатель и взяткополучатель могут распорядиться этой здоровенной сумкой черного нала.

Соответственно, когда наступит час икс – две стороны вновь встречаются в ячейке и либо передают деньги получателю, если вопрос решен, либо возвращают давателю, если что-то не склеилось.

Час икс наступил…

Продвигаемый зам был назначен на искомую позицию…

Но в соседней области!!!

Купцы взвыли. Счастье было так близко. Было очевидно, что взаимодействовали с ними не такие уж жулики. То есть, «занесли» они явно не тому в ведомстве, кто принимал окончательное решение, но явно кому-то, кто каким-то образом на решение влиял.

Повздыхали горестно и созвонились с взяткобрателями, чтобы забрать обратно свои деньги (хоть какая-то радость – экономия возникла). Но не тут-то было:

– А почему Вы считаете, что Вы должны забрать ресурс обратно? – сказали сухо на том конце радиоволны.

– Ээээээ… Дык нам надо было в нашу область!

– Значит, нужно было четко это проговаривать. Человек должен был получить назначение этого уровня – он его получил. Какие к нам претензии? Не в той области? Работайте с ним в соседней. Хорошо, мы можем предоставить вам за это некоторое неудобство возможность забрать назад треть ресурса.

Купцы обалдели от такой наглости столичных воротил. Оставлять хоть сколько-то денег они отказались наотрез и еще долго рядились, пытаясь объяснить, что соседняя область им не нужна даже за дисконт в 95 процентов. И что они будут до посинения бодаться и лучше сгноят свои бабки в ячейке, чем отдадут их за то, чего не покупали и покупать не собирались.

– А вы хорошо подумали? – спросили у них напоследок. – Как, вы думаете, после этого к вам будет относиться вновь назначенный на вашу область глава ведомства?

Купцы поняли, что вместо комфорта они купили проблемы. Долго еще бодались с посредниками. Найденное решение в итоге так никого и не устроило. Вновь назначенный федерал трепал купцов почем зря.

Может, и совпадение, конечно.

А в выигрыше остался все-таки кое-кто. Один из незадачливых наших купцов плюнул на все, взял, да и переехал-таки в соседнюю область за тамошним новым федералом. Бросил свой бизнес и устроился при федерале «кассиром», или «решалой», сами решайте, какое название этой работы вам больше нравится.

Я видел его как-то в деле (дело было в насмерть затонированном «Гелендвагене», припаркованном напротив «Макдональдса»):

– Таа-ак, добрый день, молодой человек, рад познакомиться! Да не утруждайте себя длинным рассказом! Вы просто скажите мне названия конфликтующих юрлиц и скажите, за кого мы играем? Тааак, ООО «Лютик» – хорошее; ЗАО «Ромашка» – плохое, записал! Расценки знаете? В ячейку когда готовы будете зайти, разгрузиться? Или Вам удобнее безналом мне за юридические услуги перечислить? Славно! Но тогда на 13 процентов больше – обнал[20] дорожает, сами знаете!

Купец ушел от решалы счастливым, ни больше ни меньше. Да что там говорить – весь тамошний бизнес был в восторге от приехавших к ним неожиданно федерала и кассира «с понятием». Дядьки эти проработали в соседней области много лет, прямо до пенсии федерала. Недавно я был у него на прощальном банкете. Там был весь бомонд региона. Все, как один, говорили ему, что он привнёс стабильности в правоохранительную систему региона в наше смутное время. Он расчувствовался, пускал слезу и благодарил за доверие. А на лицах купцов явственно читалась тревога – кто-то к ним приедет на смену?

Мертвые кабинеты

Нет более трагического места на планете, чем кабинет чиновника перед отставкой. Отставка всегда выглядит трагично. Даже если она ожидаемая. Даже если отставник – юнец, или, наоборот, он – давно пенсионер и его нахождение на службе каждый год продлевалось каким-нибудь специальным указом из столицы, потому что нахождение пенсионеров во власти вообще-то бюрократическими распорядками не поощряется.

Ближайшее сравнение к последним дням отставника – это, конечно же, последние дни жизни человека и его похороны.

Ваш покорный слуга в прошлый раз уходил из чиновников в мальчишеские 35 лет, но от возраста это не зависит – все было дико траурно.

Так же, как и в случае с умирающим: обычно о том, что на днях все будет кончено, все знают заблаговременно. Новость быстро облетает всех, с кем ты взаимодействовал «при жизни», и твой кабинет замирает в звенящей тишине.

Только несколько дней назад веселые трели десятка разновидностей видов связи занимались в 9 утра и не смолкали до глубокой ночи, а теперь ты ходишь из угла в угол и не понимаешь, чем себя занять.

Просто свалить куда-нибудь на рыбалку или в запой – нельзя. Тот, кто тебя выгоняет, может об этом узнать и еще «строгача» влепить на дорожку. Или, чего доброго, «по статье» уволить, а не «по собственному», а это создаст дикие проблемы при новом трудоустройстве.

Не звонят тебе и домашние – потому что они приучены, что звонить тебе в рабочее время бессмысленно, все равно ты не сможешь толком поговорить.

В приёмной рыдает секретарь. Не только от горя предстоящей разлуки с шефом, к которому прикипела за годы работы. Ей теперь тоже предстоит искать работу, поскольку любой новый шеф, абсолютно любой, секретаря шефа предыдущего выгонит первым делом. Это человек, который слишком много знает. Ближайшее доверенное лицо. Доверять ему тайны, которые могут дойти до предшественника, смертельно опасно для зародившейся новой карьеры.

Как говаривал перед возможной отставкой Иван Палыч, старейший наш вице-губернатор и великий мудрец, «две вещи я им, сукам, не сдам – секретаршу и водилу».

В моем случае этих двоих супер-профи и родных людей я бы тоже не сдал, а забрал с собой, но беда была в том, что забирать их с собой было пока некуда. Отставка случилась неожиданно, нового местечка я себе пока не присмотрел. Так что Элеоноре было от чего рыдать.

Я уже написал нескольким знакомым столоначальникам, что освобождается супер-специалист на позицию персонального ассистента, получив в ответ вялые «подумаю, старик, положил в голову», и заниматься было решительно нечем.

Покидал какие-то личные вещи в коробки. Сохранил на флешку личные документы из компа. Порылся в каких-то бумажках на столе. Наткнулся на письмо от швейного ателье, типа «высылаем инструкцию, как снять мерку, чтобы пошить вам индивидуальные рубашки». Тогда уже вошло в моду рубашки не покупать, а шить на заказ, чтобы на лацкане красовались инициалы важного человека. Я тоже собирался это сделать, но все было некогда. А теперь вот – времени вагон. А рубашки мне на новой работе тоже, скорее всего, пригодятся, не пойду же я в грузчики.

– Элеонора! Хватит ныть. Будем мерки с меня снимать.

Раз у нас похороны – то сделать замеры сам бог велел. Элеонора раздобыла где-то тряпичный замеряющий девайс и начала действовать по инструкции. Разумеется, в самый пикантный момент, когда она, стоя за моей спиной, замеряла мне объем грудной клетки, кто-то пинком открыл сразу обе двери моего кабинета и оказался перед нами:

– О!.. Ничосе! Не помешал?

Это пришел Слон. Верный и надежный Слоняра. Который тоже служил тут большим начальником, и его пока еще не выгнали вслед за мной. Показываться лишний раз в компании отставника – остающимся опасно. Тот, кто меня выгнал, внимательно смотрит сейчас, кто побежит меня утешать. Это означает, что таких утешителей больше интересует мое мнение, чем нашего бывшего общего шефа.

Исключения составляют только те, кого сам бывший шеф отправляет меня утешать. Ему ведь тоже важно знать, что я буду делать после изгнания – точить кинжал и пытаться отомстить или смирюсь с увольнением, поняв, что было за что, и просто буду искать новую работу.

Такие «друзья» ко мне тоже тогда заходили, но были довольно быстро распознаны и отправлены в сад.

Слон – другое дело. Мы с ним чуть с детского садика друг за другом ходим. Он меня называет своим «учителем и учеником». Он – крупный мужчина, добродушный неповоротливый увалень на вид, но стремительный, резкий и злой самурай, когда это нужно. Если вывести его из равновесия – то в глубине добрых глаз отчетливо просматриваются два кинжала. Девушки видят там не кинжалы, а что-то другое. Он им нравится. Крупность им в этом не мешает, они считают, что она ему идет, как борцу сумо. Я тоже так считаю, хотя в этом аспекте его мое мнение не очень волнует. Слон – один из лучших в нашей профессии из всех, кого я знаю. Не потому, что знает какие-то волшебные формулы, каковых в нашем плутовстве попросту не может существовать, а потому, что тонко чувствует любых людей, что позволяет ему безошибочно прогнозировать, как и где отзовется то или иное сказанное слово.

– Слышь, колхозник, тебя стучаться не учили, когда к большим начальникам заходишь?

– Какой ты, на хрен, теперь большой начальник? Иди, в приемной у меня посиди теперь! На биржу труда записался уже?

Мы обнялись. Вообще, в тусовочке обниматься принято в последнее время почему-то всем со всеми, если виделись больше двух раз, даже когда встретились двое люто ненавидящих друг друга. То ли это такое показное желание попытаться договориться без драки, то ли так просто можно бегло осмотреть контрагента на предмет пистолета в кармане. Но это опять-таки не наш случай.

Элеонора направилась к выходу:

– Кофе?

Слон повернулся к ней, его сканер на всякий случай привычно прошел путь сверху вниз по стройной фигуре:

– Не, у меня с собой все.

Интересно, что там такого в портфеле у него, чего нет в моем баре в комнате отдыха, ежедневно загружавшемся всевозможными посетителями, которых сейчас ветром сдуло?

Он положил портфель на стол и хитро прищурился, как он делает всегда, прежде чем «продать» какую-то интересную новость собеседнику:

– Вот ты думаешь, зачем я к тебе зашел?

– Ну как зачем – сопли мне подтереть.

От Слона я мог не пытаться скрывать, что мне плохо. Это для остального окружающего мира я, типа, крутой, молодой, востребованный, без работы и дня не просижу, бла-бла-бла. Даже если все и так, увольнение – всегда отличный повод для самобичевания. Тебя ведь выгоняют не только потому, что гады, идиоты и не распознали, какой ты гениальный и честный. Выгоняют еще и потому, что и сам ты – тупица, испортил со всеми отношения, «поймал звезду», ну и так далее. И вот ты сидишь, такой, и думаешь, чего же в конкретно сегодняшнем увольнении больше.

– Нужны мне твои сопли. Своих хватает. Обещал мне новогоднее поздравление для корпоратива записать? Записывай давай. А то знаю я тебя, щас смоешься куда-нибудь в Танзанию, ищи потом, кто еще похоже спародирует Ельцина в Тришурупе.

Он изъял из портфеля диктофон. Я действительно умел изображать Ельцина, попугайские способности – с детских лет. А Слон проводил какой-то большой медийный тусыч[21], и ему хотелось, чтобы это выглядело не слишком занудно.

– Ну, запишем, чо. А это… На сухую будем писать, что ли?

Он опять залез в портфель и изъял оттуда запотевшую бутылку из-под «Хеннесси». Именно из-под, потому что жидкость в ней была прозрачная. Я просиял:

– Офигеть!!! У деда был?

Его дед в дальнем уезде Бабаестана делал медовуху. А потом из этой медовухи гнал для семейных нужд небольшие партии самогона. В любой день недели я бы, не задумываясь, променял весь свой бар на этот волшебный напиток, но столько медового самогона у деда не было. Мы называли напиток волшебным, потому что пился он как сладковатая вода, эйфорию вызывал не хуже кокаина (хотя кокаин, конечно же, я не пробовал и вам не советую – вредно ведь!), последствий наутро не было с него никаких, как и с кокаина, который я не пробовал.

Мы разлили волшебный напиток и сели писать «обращение дедушки Ельцина». Креативилось под медовуху отлично. Текст был готов примерно за час и полбутылки. Дальше началась озвучка. Мы ржали, как два коня, иногда прерываясь на новый стаканчик, как вдруг…

– Я, собственно, что хотел сказать…

На пороге моего кабинета стоял мой бывший начальник. Мы смотрели на него, как на привидение. Он никогда не покидал своего этажа. Это было неписаное правило – он входил в здание, поднимался на лифте «для руководства» (всего для десятка человек) на свой этаж и перемещался только по нему же – в комнату отдыха, столовую, зал заседаний. Я засуетился:

– Да-да, добрый день! Мы тут, эээ… Работаем… Готовим медиафорум… Ну я же должен до завтра доработать еще…

Губернатор жестом велел мне заткнуться.

– Я, собственно, хотел пожелать удачи. Еще пересечемся. Счастливо!

– Спасибо большое, я…

Но он уже развернулся и вышел.

Я волновался, что не успел чего-то сочинить по поводу случайности нахождения здесь Слона. Хотя начальник – не идиот, прекрасно и так понимал, что мы там делали с ним под самогончик. Слон же сидел, ничуть ни о чем не беспокоясь, и смотрел на меня уважительно. Он-то понимал, что все это значило.

На языке обычных людей это прозвучало бы примерно так:

– Да, я тебя выгнал. Но не только потому, что ты мудак, а еще и потому, что так карта легла. Человек ты неглупый и еще можешь пригодиться, так что не бросайся в оппозицию.

Настроение было хорошее. На прощание я разослал всем, с кем работал, клип на песню Валентина Гафта «Прощание бюрократа с кабинетом». Повеселю, думаю, друзей-товарищей этими, очень хорошо подходящими к моменту строками:

Наливался тучами закат,

Перестройку начали с рассвета.

Не по делу снятый бюрократ

Со своим прощался кабинетом.

Ты прощай, мой светлый кабинет,

Ты прощай, ковровая дорожка,

Дай в карельском кресле напослед

Посижу хотя б ещё немножко.

Пусть в последний раз в мой строгий взгляд

Ясный свет прольётся из плафона.

Пусть по мне прощально прозвенят

Все мои пятнадцать телефонов.

Разве ж я хоть что-то разрешил?

Разве ж я вошёл куда без стуку?

Так за что же камень положил

Рок в мою протянутую руку?

Что ж вы друга бросили, друзья?

Как зачнёт судьба его мытарить…

Ведь простой душе его нельзя

С миром без селектора гутарить.

Так сказал и вышел по ковру,

Уходил всё дальше он и дальше.

И слеза катилась по бедру,

По бедру крутому секретарши.

Граждане, душа моя чиста,

Жду от вас посильного привета.

Кто и есть на свете сирота –

Это гражданин без кабинета.

Песня и правда подходила к ситуации. Особенно строки «Что ж вы друга бросили, друзья?» и «Кто и есть на свете сирота – это гражданин без кабинета». Из примерно двухсот адресов, по которым я разослал этот клип, ответы, хотя бы формальные, пришли от двоих. Одним из них – была сидящая за стеной Элеонора.

Мы допили волшебный напиток, закончили запись и разошлись по домам. А Слона вслед за мной начальник не выгнал, до сих пор работает.

Иван Палыч и автобус проституток

Но это мне еще повезло, ведь я был «политический». То есть я уходил по некоей совокупности причин, перестав устраивать босса, а не после того, как меня поймали на чем-то дискредитирующем.

А Ивана Палыча – поймали.

Того самого, матерого Иван Палыча, который не сдавал врагам две вещи – секретаршу и водителя. Несмотря на то, что Иван Палыч – в сто раз умнее меня. В тысячу раз опытнее. В миллион раз искушеннее в политических интригах. Он, казалось, родился и вырос в Белом доме. Он жил работой и для работы, у него в жизни ничего, кроме нее, не было. То есть, была жена и давно выросший сын, но семья тоже была полностью подчинена работе. Мы все считали, что Иван Палыч – это машина, которая никогда не сломается, а после схода с конвейера ее поставят в главный тришурупский музей.

Он работал при всех режимах просто потому, что без него ни один хозяин Белого дома не мог обойтись. Даже Желтый не нашел, за что его вычистить и кем из своего аула заменить.

Но и Иван Палыч сломался. И сломался на сущей нелепице. Палыч, как у нас говорят, «задал Билла Клинтона». Так говорят в тусовке про политика, потерявшего все из-за девушки.

Итак, Палыч жил на работе. Дома только ночевал. К дому его подвозил персональный автомобиль. В выходные он тоже работал. Единственное, что его связывало с внешним миром – небольшой магазинчик возле дома, куда он заходил иногда, чтобы купить сигарет.

– «Парламент» легкий дайте мне, по…

Он поднял глаза на продавца и обомлел. Ему показалось, что ангел сошел с небес, чтобы продать ему сигареты. Блондинка лет 25-ти, стройная, со скромными и умными глазами. К фартуку в районе высокой груди приколот бэйдж – «Олеся».

Иван Палыч понятия не имел, что делать в таких ситуациях. За 45 лет жизни он ни разу не знакомился на улице или в других публичных местах. Он уже 23 года был вполне счастливо женат на одногруппнице, девушке из приличной семьи, которая не мешала ему строить карьеру. Других женщин он мог видеть только на работе. Некоторые из них были миловидными и вызывали некие эмоции, но интрижки могли бы плохо сказаться на карьере, потому он таковых не позволял себе.

А тут – на тебе, просто наваждение.

Он стал заходить в магазинчик каждый день. Покупал какую-то ерунду. Все думал, что бы такого сказать Олесе. Что предложить. Пытался хотя бы назвать ее по имени, но не смог. Общение так и сводилось к нехитрым фразам вроде: «Дайте мне, пожалуйста», «Вот, что-то еще?» – и так далее.

Олеся, вероятнее всего, видела, что мужчина заходит каждый вечер в магазин не потому, что у него есть срочная необходимость купить то соленых огурцов, то йогурт, то сникерс. Мужчина был вполне себе симпатичный, подтянутый, молодцеватый, как все такие, «правильные» чиновники, но Олеся тоже не делала никаких шагов ему навстречу, хотя и улыбалась приветливо сразу при его появлении. Он не знал, простая вежливость это или у нее все же есть к нему какая-то симпатия.

Работа у Иван Палыча была разноплановая. В числе всего прочего отвечал он и за обеспечение визитов высоких гостей из столицы.

В тот раз гость был совсем высокий и, видимо, сильно нужный губернии. Программу для него расписали по высшему разряду, включая выезд на отдых с охотой, рыбалкой, баней и…

– Так, мужики… Где баня, там, сами знаете, что должно быть…

Мужики знали. Его помощник Николай, такой же прирожденный госслужащий, ничуть поручению не удивился и позвонил хорошо знакомому менеджеру фирмы «Вип-эскорт». Уже этим вечером к банному комплексу администрации подъехал микроавтобус, из которого одна за другой выскакивали специалисты по вип-эскорту, а проще говоря – девушки легкого поведения. Иван Палыч лично осматривал товар на предмет пригодности. «Вип-эскорт» подтвердил свою респектабельную репутацию и статус лидера рынка – пригодны были все. Кроме той, что выходила последней.

Это была она.

Лицо Иван Палыча перекосилось.

– Олеся???

Девушка вздрогнула, не узнав сразу своего постоянного клиента по основной (или вспомогательной, кто их разберет?) работе.

Иван Палыч швырнул девушку обратно в микроавтобус:

– Скажи, ты же… Ты же не… Ты ведь в магазине нашем работаешь… Ты же здесь случайно оказалась? – умолял ее подтвердить эту нелепую версию он.

Она наконец узнала забавного ухажера, который почти каждый день смотрел на нее за прилавком, как северные корейцы на Ким Чен Ына:

– А Ваше-то какое дело?! Вы знаете, сколько мне платят в магазине?!

Она была в своем гневе еще прекрасней, чем ему казалось раньше. Он совершенно не чувствовал никакого презрения к делу, которое ее привело сюда. Наоборот, ему было стыдно, что он, представитель государства, не сделал ничего для того, чтобы ей не приходилось заниматься такими делами.

– Послушай… Но это же… опасно… Ты же… такая… Тебя же обидеть могут…

– Я не на проспекте стою! Я в эскорте. Иду с тем, кто нравится. У нас консумация, без интима. На меня могут смотреть, могут дотронуться, если приватный танец заказали. Проникновение запрещено.

В этот момент она была просто горда собой. Счастлив был и Иван Палыч. Она же оказалась не проституткой как бы. Это же стриптиз. Танец. Он понимал, что ему нужен этот ее танец. Прямо сейчас.

– Слушай… Ты идешь, с кем нравится, а вот… Как насчет меня?

В глазах Олеси отразилась какая-то простенькая, но бурная мозговая деятельность. Иван Палыч не умел читать мысли, иначе ход некоторых из них в этой белокурой головке ему бы не понравился.

Олеся убрала с лица гневную маску и улыбнулась так, как она это делала в магазине:

– Нравишься… – проронила она и, уже явно флиртуя, отвела глаза куда-то «в угол, на нос, на предмет».

Сердце Иван Палыча забилось как птица в клетке. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым. Вообще никогда, за все свои 45 лет. Даже когда указ о своем назначении вице-губером читал – был счастлив, но не так. Он пребывал в состоянии эйфории:

– Давай уедем отсюда, прямо сейчас, – хрипло прорычал он.

Олеся, разумеется, согласилась.

Помощники Иван Палыча в ужасе узнали, что шеф впервые в жизни без видимых причин бросил службу, высокого гостя, выгнал водилу из-за руля служебного ленд крузера и умчал куда-то в ночь.

Эту ночь влюбленные (влюбленный?) провели на вип-этаже Президент-отеля. Простым смертным туда путь был заказан, там останавливались владельцы отеля или очень важные персоны, к числу которых Палыч, безусловно, относился.

Сначала было много шампанского, приватных танцев, консумации (Иван Палыч так и не понял, что это, как не понимает пока и автор этих строк, ну да ладно), прикосновений, пока вдруг, ужасно стесняясь и робея, Олеся не позволила ухажеру то самое «проникновение», которого, вообще-то, она никому, как известно, не позволяла.

Олеся отдалась «проникновению» без остатка. Чиновник никогда в жизни не представлял, что девушка в принципе может подобное делать в постели; как она может стонать, извиваться, кричать «что же ты делаешь со мной», смотреть в глаза влажными, томными глазами, целовать так, как будто хочет выпить возлюбленного без остатка…

Наутро первое, что Палыч увидел, – трагически закрывшую лицо ладонями Олесю, плечи которой сотрясались в рыданиях:

– Что ты наделал? Меня выгонят с работы, я же сбежала, а у нас за это или штраф тысяча долларов, или увольнение!!!

Иван Палыч молча подошел к шкафу, где был аккуратно складирован его портфель, с которым этот Natural Born[22] госслужащий не смог расстаться даже в дурмане первой в жизни большой любви, достал из портфеля пачку долларов, отсчитал тысячу и протянул Олесе.

– Я что тебе, проститутка? – вскипела Олеся, но деньги почему-то не швырнула, после замаха, мужчине, а отложила на тумбочку, поближе к своей сумочке.

Иван Палыч в этот момент гордился ею, считая ее образцом морали и порядочности:

– Я просто исправляю то, что наделал. Но знаешь, я хочу, чтобы ты сменила работу. У меня есть вакансия моей помощницы. Скажи, сколько ты зарабатывала раньше и в магазине, и в эскорте, я сделаю больше.

Наутро на столе в офисе Иван Палыча лежал диплом на имя Олеси, где значилось, что пару лет назад она закончила Тришурупский колледж информатики и вычислительной техники по специальности «секретарь-делопроизводитель». Рядом лежала трудовая книжка, утверждавшая, что Олеся именно секретарем-делопроизводителем и трудилась в ООО «Ромашка» последние несколько лет.

Документы были новенькие и еще пахли чернилами. Сегодня с утра все тот же верный помощник Иван Палыча Николай купил их в переходе на «Спортивной», служившем известным центром тришурупского документооборота. «Ну и что, что выглядит как липа? Кто меня проверит?» – думал большой начальник.

Не откладывая дела в долгий ящик и ни секунды не сомневаясь, Иван Палыч вызвал заведующего секретариатом:

– У нас там была вакансия секретаря, оформи вот барышню. Хорошие люди порекомендовали, толковый специалист.

На следующий день Олеся приступила к работе в приемной Иван Палыча, который отправил ее предшественницу в подшефное ведомство. Разумеется, в документообороте и прочих премудростях профессии она была ни в зуб ногой, потому шефу пришлось прикрепить к ней свою старую боевую подругу, начальницу отдела делопроизводства, которая за пару недель без лишних расспросов обучила симпатичного секретаря необходимому минимуму. Надо сказать, что Олеся была прилежным учеником, понимая, что одним «проникновением» карьеру она себе не сделает.

Хотя и «проникновение» помогало прилично. Диван в комнате отдыха Палыча работал на износ. Олеся же двигалась по карьерной лестнице как танк. За пару лет она перескочила из секретарей в младшие специалисты, параллельно получила заочно высшее образование (точнее, купила корочку в том же переходе, не суть), повысилась до главного специалиста, потом – до начальницы отдела, подвинув ту самую боевую подругу Палыча.

Палыч в один прекрасный день ушел от жены, снял квартиру и поселился туда со своей сотрудницей. Олеся много работала и очень уставала, но ей были наняты водитель, домработница и массажист, так что на бытовой почве конфликтов не возникало, тем более что госслужба по-прежнему занимала львиную долю времени у обоих.

Правда, Олеся научила сожителя и отдыхать иногда, ходить по ресторанам, ездить в Париж на уикенды, в Москву и в Казань потусоваться. Палыч был приодет в Зилли, Феррагамо и прочие модные цацки элитарного персонажа.

Денег на жизнь хватало вполне. Палыч был чиновником, который знал закон Джавахарлала Неру, и выполнял свои обязанности в целом честно. За одним маленьким исключением: когда он подписывал контракты на закупку автотранспорта для нужд областного правительства, тендеры сплошь выигрывал один и тот же подрядчик. Если же вглядеться в состав его учредителей, то там была сводная сестра друга детства Палыча, которая выполняла для него роль зиц-председателя, то бишь бизнес этот был наполовину палычев.

Казалось бы, живи и радуйся. Но дальше Олеся задала ненасытную старуху из сказки Пушкина.

За эти несколько лет жизни в политике Олеся очень полюбила говорить с Палычем о политике. Ей казалось, что она очень круто научилась в ней разбираться, и хотелось заниматься политикой профессионально. А пока работать ей приходилось в чертовом делопроизводстве. Перекладываешь бумажки без конца, никакого творчества.

На беду Палыча, приближались выборы депутатов областного парламента, которые он как раз и курировал. Однажды Олеся застала его за составлением списков будущих победителей голосования от партии власти. У нее родилась идея стать депутатом и двигаться дальше, добраться до самых заоблачных высот, как какая-нибудь Валентина Латвиенко (которую автор безмерно уважает и, разумеется, никогда не слышал, чтобы кто-то называл ее «Валя-стакан» или проводил параллели с Олесиной биографией).

Олеся начала поддавливать Палыча на включение себя в заветный список. Чиновничья чуйка молила: «Не надо!!!» Но у Олеси был 1000 и один женский способ сделать влюбленного мужчину безотказным. И если бы ей сильно было надо, он бы как миленький даже в ИГИЛ[23] записался. А тут такая мелочь – бывшую шлюху в депутаты.

Одним словом, случилось у Олеси проникновение в список кандидатом от партии власти. И нет бы ей, дурочке, сидеть тихонько, там ведь все равно: кто в списке – тот и изберется. Она начала активничать. Встречи с избирателями проводить. Плакатики свои развесила по району. Занялась, одним словом, политикой – куда деваться… Заявила о себе.

И вот однажды, после очередной встречи с электоратом, которому она, как обычно, самозабвенно и уверенно несла немыслимую чушь, к ней подошел скелет из прошлого. Им был полковник из органов, которого она знала под именем Миша. Знала она его, разумеется, по прежней работе. Которая с консумацией. А в случае с Мишей – еще и с тем самым проникновением всех возможных разновидностей.

Разумеется, тогда она понятия не имела, кто такой этот небедный, уверенный в себе парень, похожий то ли на бандита, то ли на силовика. Сейчас, когда Миша светанул перед ее глазами корочкой (на которой значилось совсем другое имя, но сути дела это не меняло), многое стало яснее. В частности то, что карьера ее может вот прямо сейчас, не начавшись толком, и закончиться.

Именно это, собственно, экс-клиент ей и пообещал, если она не будет заинькой и не сделает то, что он просит.

Она наивно надеялась, что ее попросят исполнить что-то из прежнего репертуара. Ну, консумацию, например. Михаилу же было нужно совсем другое. А именно – доказательства участия Иван Палыча в автомобильном бизнесе. Можно предположить, что эту спецоперацию полковник предпринял потому, что страшно переживал, что Палыч нарушает закон. А можно принять к сведению и тот факт, что брат жены полковника тоже владел крупным автобизнесом, который очень страдал и недополучал из-за успехов бизнеса Палычева.

Так или иначе, Олеся проявила смекалку и рассказала офицеру, где ее сожитель с подельниками обсуждает вопросы ведения бизнеса, не опасаясь прослушки. Это была баня на даче одного из подельников. Именно там Миша и установил необходимое оборудование, получив максимально подробную запись, по сути, с чистосердечным признанием.

На всякий случай раскрутил наш доблестный страж порядка и историю с Олесей, полагавшей, что офицер сдержит слово и не пустит ее наладившуюся, было, жизнь под откос, раз она сдала ему с потрохами своего благодетеля.

Офицер не считал Олесю кем-то из числа людей, достойных того, чтобы он держал перед ними свое слово. Он легко выяснил, что дипломы ее – фальшивка. Побеседовал с ней под диктофончик на тему истории ее взаимоотношений с Палычем, не упуская ни малейшей детали. Получил показания охранника «Вип-эскорта», который давно служил у него осведомителем, об опыте и стаже работы Олеси в их замечательной организации.

Одним словом, в один прекрасный день легла на стол Палычева шефа папочка, из которой следовало, что Иван-то наш коррупцию развел, любовницу из интим-салона на госслужбу устроил, да еще и депутатом попытался сделать. В общем, образцово-показательный оборотень в костюме. Морально разложился, подставляет руководство.

Уголовное дело до встречи с начальником Палыча Михаил возбуждать не стал. Зачем вот так сразу бить наотмашь по уважаемому человеку? Ведь такие подчиненные бросают тень и на самого, безусловно, кристально чистого вождя.

Вождь все понял правильно. Прямо при полковнике дал команду разорвать все договоры с Палычевой автолавкой, самого Палыча вместе с подругой уволить в связи с утратой доверия.

В довершение ко всему полковник решил зачем-то отправить на мэйл Иван Палычу беседу с Олесей, где она не только сдает его с потрохами, а еще и награждает по ходу разговора такими эпитетами, которыми обычно награждают плечевые своих клиентов-дальнобойщиков.

Вечером Иван ударил что есть силы неспортивной чиновничьей рукой Олесю по обожаемому лицу и запил. Пил он четыре года без остановки, и за все это время ему так никто из его обширнейшего круга общения ни разу и не позвонил. Первыми, понятно, звонить перестали бывшие подельники по бизнесу, эти некогда надежнейшие и преданные друзья, чьему собачьему умению трогательно заглядывать в глаза позавидовал бы даже есенинский Джим, которому поэт предлагал повыть при луне.

Потом Палыч умер.

А у Олеси все отлично. Депутатом она, увы, не стала, но за годы работы рядом с Палычем собрала отличное портфолио богатых и влиятельных людей. Кто-то стал инвестором, кто-то «крышей», кто-то – административным ресурсом, а кто-то клиентами ее нового заведения под названием «Бабочка». Это и сейчас крутейший в городе стрип-клуб, он же – массажный салон. С консумацией, естественно.

Но без проникновения, все законно.

«Ай бай ресторан», или философия олигархии

Через месяц после смерти Бобра Кац прислал мне письмо на мэйл, в котором просил подъехать к нему на поговорить в Венецию. У него была там квартира, и он сейчас жил в основном там, на родине не появляясь, как он писал, «по понятным причинам».

Причин этих я, в действительности, не очень понимал, поскольку представления не имел, за что и кто все-таки убил Бобра и угрожает ли теперь что-то Кацу или мне, например. Выяснить все это, безусловно, было нужно, наш контракт продолжался, а потому я собрал рюкзачок и полетел в Южный Санкт-Петербург (разве такое название нелогично, раз Питер зовут Северной Венецией?)

В Венеции я застал Каца в удручающем состоянии. Всегда умный, ироничный и интеллигентный, он удивлял меня трезвостью своего сознания. Сегодня трезвостью и не пахло. Пахло перегаром. Кац был пьян в лоскуты уже в 12 часов дня. Чувствовалось, что это перегар не одного и не двух дней синьки[24]. Говорить, правда, в столь ранний час он еще мог и передвигался на двух конечностях, почти не спотыкаясь.

Встречу он назначил в своей квартире с теми самыми знаменитыми венецианскими окнами, занимавшей весь этаж и во все стороны смотревшей на большую и малую воду, что было неплохо в этот жаркий день.

– А, Славик! Заходи! Налей себе че-нибудь, – махнул он рукой в сторону бара. В его руке был полный бокал, очевидно, граппы, полбутылки которой стояло рядом на журнальном столике.

Пить в такую рань не хотелось, но и быть совсем на разных волнах с таким пьяным человеком – сущая бессмыслица. Потому я достал бутылку холодной Франчакорты[25] и налил себе почти до краев большой винный бокал.

– Рад встрече, Марк Моисеевич! Спасибо, что пригласили домой!

– Ой, ну хорош уже вот этих своих ритуальных приседаний, Славик! Тебе ни на что меня не надо разводить, я и так знаю, что ты можешь, а что нет. Жулик ты первостатейный, как без тебя, такого, обойдешься. Давай уже на «ты», можно Марк, не трать слова понапрасну…

Он говорил тихо и хрипло, слова давались ему с трудом.

– Смотри. Проблема вот в чем. В компании нашей все офигели от того, что случилось с Андреем. Мы без него – средней руки торговая фирма. Да и чтобы сохраниться в этом виде, надо убедить всех в том, что то, что случилось, никак не связано ни с политикой, ни с экономикой. Что это бы-то-ву-ха! Бытовуха, понял? Иначе от нас все разбегутся, и на рынке нас больше не будет.

– Понимаю. Эту версию вбросить несложно. Но мне самому хотелось бы понимать, что все-таки произошло. Может, мне тоже нужно уже вставать на лыжи и валить куда-то. В Киев вот на кампанию мэра зовут.

– Славик! Вот ты же не ребенок. Ты же не первый день дедушку вашего областного знаешь. Как вы там его зовете – Бабай? Ты же знаешь, что мы с ним работали?

– Да, конечно.

– И знаешь, что мы налик[26] для него через себя прокачивали? Весь его налик на все дела, где таковой был нужен, весь был от нас.

Я впервые об этом слышал, но на всякий случай кивнул, чтобы не сбить говорливый настрой обычно скрытного Каца.

– И вот незадолго до известного тебе решения Андрея возник такой мексиканский вариант – это когда, как в фильмах Тарантино, все стоят и друг другу в голову целятся. Бабайский сын Рахим закинул нам ха-арошую сумму. Мы кинули в офшор. А по ходу начался какой-то форсмажор. Прокуратура на хвосте. И здесь, и в офшоре. Не случайно, конечно. Кто-то слил схему. Все стали всех подозревать. Денег куча ушла. Никто не хотел, чтобы затраты пошли на его счет. Теперь Рахим считает, что мы его сдали и кинули. Мы считаем, что это сдал и кинул нас офшор, мы ждали, что они вернут, тогда отдали бы Рахиму.

Кац поморщился и сделал большой глоток граппы.

– Так это Рахим его, что ли?

– Ну, не обязательно.

Из уст бухого Каца ответ на вопрос, кто убил его друга и партнера, прозвучал так, будто он отвечает на вопрос, обязательно ли нужно смешивать виски с яблочным соком.

Кац увидел мой диссонанс и попытался объяснить:

– Если тебе кто-то должен много денег, убить его – довольно тупое решение, согласись?

– Д-да, соглашаюсь…

– Ну! Отдавать-то кто будет??? Хотя… Если ты уже знаешь, что точно не отдаст… А тут еще и в губернаторы Андрей на кой-то хер полез… Ммммм…

Кац снова поморщился, как от зубной боли. Я вдруг вспомнил, что он точно так же морщился, когда Бобр говорил нам о намерениях стать губернатором Бабаестана. Оказывается, это не просто денег он жалел, все было куда сложнее… Да и Бобр, оказывается, не из-за одних эмоций шел на войну с Бабаем. Очевидно, это была некая игра ва-банк… И Кац прекрасно понимал, что Бобр рискует ни много ни мало – своей жизнью.

– Тогда Андрея… Эти, из офшора? Чтобы не отдавать?

– Вариант. Но есть еще интересный аспект. Когда начался наезд прокуроров всех стран, которые соединились не хуже пролетариев, к Андрею подошли о-очень серьезные, прямо федерального уровня люди… И сказали, что Андрей должен кое-что сделать, чтобы закрыть эту историю с обналом и отвести удар от Бабая…

– А Андрей не согласился, и они его убили?

– Так. Ты дотерпи и дослушай. Это ни хера не конец истории. Потому что после этого появились вот вааа-ще серьезные, ну, б…ть, планетарного уровня люди… Про которых «Нью-Йорк таймс» часто любит писать в разделе «Главные мировые кровопийцы». И сказали, что, наоборот, он схему обнала должен слить ментам, чтобы у них появился компромат на Бабая с Рахимом… Андрей взял паузу на подумать. А пока он думал – у него родилась идея, что он должен стать политической фигурой. Чтобы вот эти все серьезные пацаны, которые рубились: одни – за Бабая и за его нефтянку, а другие – против Бабая, но тоже за его нефтянку, – чтобы они воспринимали его всерьез, а не просто использовали как мальчика на побегушках.

Я слушал Каца и понимал, что вообще не хочу быть ни большим, ни малым олигархом, не хочу никаких денег и никакой власти – лишь бы не попадать в такие вот жернова. Кац тоже явно жалел, что залез в это все сам и позволил погибнуть в замесе[27] лучшему другу:

– Ну вот, а потом мы с тобой поехали в «Дружбу». И Андрюша, типа, стал политической фигурой. Что, почему-то, ни хрена не помешало кому-то его загасить. И только мы с тобой уже сегодня знаем о четырех группах замечательных людей, которые преспокойненько могли принять решение замочить человека при таких-то ставках. На выходе-то – лавка с двумя ярдами чистой прибыли по году. Тут кто хочешь замочил бы, кого хочешь.

– И ты?

Да, глупый был вопрос. И никакой другой реакции Каца, кроме вспышки ярости, этот вопрос вызвать не мог.

– Ах е…ть-колотить! Ну да, ты же у нас, сука, хороший?! Ты же любишь про демократию поговорить… Про справедливость… Путаник, б…ть, в розовых очках. Хочешь демократии? Так х…ли ты тогда живешь, как мы? Ешь в тех же ресторанах, ездишь на тех же машинах, живешь в тех же отелях, клеишь тех же телок на тех же тусовках?! Хочешь демократии – иди в нищеброды! Потому что если поделить всё, что в мире есть, на всех, кто в мире живет – то знаешь, сколько каждый получит?

Мне эта мысль никогда не приходила в голову:

– Нет, а сколько, кстати?

– Ни х…я никто не получит, в том-то и дело!!! Нищебродами будут все 7, б…ть, миллиардов!!! А самое страшное, что ни х…я никто не создаст! Не будет ни айфонов ваших, ни тачек, ни бензина, ни заводов, ни фабрик!!! Потому что нищеброд, по определению, не может ни хера создать!!! А вот такие, как Андрей, умеют взять на себя ответственность! Умеют наладить что-то большое, что движет вперед эту долбаную страну и эту долбаную планету, понял? В белых перчатках – х…й получится это сделать, понял? Особенно в странах типа нашей, когда все бурлит и все делится каждые десять лет по новой! А перераспределяется всё из-за мудаков вроде тебя!!! Демократию им подавай, олигархию им разгони. А что бы ты делал без олигархов? Где бы ты работал? Где бы родители твои работали? Вам олигархов, б…ть, на руках носить надо!!!

С этим постулатом лично мне спорить было сложно. Да и в остальных логика была. Поэтому я не стал лезть в бутылку и попытался этот, непонятно, зачем спровоцированный мной философский диспут как можно скорее прекратить, заверив Каца, что олигархов я обожаю и что сам при этом хочу есть в тех же ресторанах, но олигархом становиться не хочу, да и не смог бы как раз потому, что не готов брать на себя ответственность.

Услышав слово «ресторан», Кац оживился:

– О! Слушай, жрать хочу. Пошли в «Ривьеру».

Правда, в «Ривьере», самом пафосном ресторане города, нам ожидаемо сказали, что накормить в четвертом часу дня они нас уже не могут, надо было раньше приходить.

Кац увидел в этой явной, на его взгляд, дискриминации, прямое подтверждение своего про-олигархического философского концепта:

– Вот видишь, что происходит, когда власть подбирают нищеброды?! Люди хотят есть, у них есть деньги – но нет, пошли вон!

Я попытался возразить, что это просто старое европейское правило – сервировать обеды-ужины в определенное время, за рамками которого рестораны не работают.

Но апологета олигархического концепта, увы, уже «пробило на бычку», как говорят в таких случаях. Он твердо решил, что должен быть обслужен, и его не смущали нелепые объяснения на ломаном английском, что ресторан клозед[28] и приходите в сэвэн фёрти[29], когда он снова будет оупэн[30]. Ломаным английским Кац владел в совершенстве, что и было продемонстрировано:

– Ай эм рашн олигарх! Ай вонт ресторан оупэн НАУ[31]!!!

– Ноу, – коротко ответил администратор и демонстративно продолжил готовить зал к закрытию до ужина.

Кац выхватил из кармана пачку банкнот в 500 евро, что, безусловно, относило его автоматически к классу рашн олигархов, поскольку никто, кроме них, такими банкнотами в Европе не пользуется, и, приподняв «котлету[32]», как американская статуя свободы свой факел, провозгласил на весь ресторан и его окрестности:

– Ай бай ресторан[33]!

На этот рев пришли два почему-то темнокожих бугая совершенно не венецианского вида, видимо, служивших тут охранниками. Один из них жестко захватил субтильного Каца со спины за шею, второй подхватил за ноги, и Кац совершил с крыльца ресторана полет, в точности повторивший исход Паниковского из мэрии города Удоева в «Золотом теленке».

Любопытно, что даже в ходе этих гимнастических упражнений Кац не выпустил из жилистой ладони свою котлету пятихаток[34]. Еще я с ужасом ждал, что сейчас Кац пойдет звонить какой-нибудь русской мафии, чтобы расстрелять охранников и администратора. Но Кац, похоже, ни о чем таком и не думал – ведь ресторан не генерировал «два ярда зелени по году». Кац все еще тупо хотел есть, а воинственный настрой его снова сменился философским:

– А вот теперь я покажу тебе, как четко все работает, находясь в руках олигархов.

И, отряхнувшись, он торжественно привел меня в «Макдональдс», где американские туристы с любопытством разглядывали дядьку с огромной шишкой на лбу, который пожирал «Биг тэйсти» с таким видом, будто это какой-нибудь омар с фуа-гра, трюфелями и черной икрой. Запив все обильно пивом (со времен «Криминального чтива» ничего не изменилось – в Европе по-прежнему можно пить пивас в «Макдональдсе»), Кац вернулся наконец к делу, ради которого меня вытащил на тёрку[35]:

– Так. К нашим баранам. Мне надо, чтобы никто не говорил о нашей лавке, попавшей в самый дикий политический замес года с трупами, как о сборище камикадзе. Так что выкинь из головы все, что мы тут с тобой наобсуждали. Рассказываю, как все было на самом деле. У Андрея был роман с Аэлитой. Той самой, которая певица из «Голоса». А вот до него ее шпилил небезызвестный авторитетный предприниматель Корейчик. Его быки выходили на Андрея, просили не оказывать этой Аэлите знаков внимания. Само собой, были посланы. Так вот, расскажи всем знакомым журам[36], что близкие Андрея Бобровского уверены, что это Корейчик и заказал нашего шефа из мести за уведенную телку. Даже врать ничего не надо. Мы, правда, в это свято верим. Как в Иисуса, б…ять, Христа. Так что ходи и рассказывай всем про это. Само собой, по секрету. Близкие-то версию эту скрывают, это ж стыд какой – мутить с певичками при живой жене. Сделаешь штук 30 упоминаний этой версии в приличных СМИ – считай, что аванс честно отработал. Сделаешь 50 – добавлю еще столько же сверху. Усёк?

Усек, чего тут непонятного.

Почти никакого вранья, одни манипуляции правдой – все, как обычно. С Аэлитой-то этой роман у него и правда был, и Корейчик у нее в бойфрендах фигурировал. Так что включаю честное лицо инсайдера и сливаю по секрету только самым доверенным журам про то, во что хотят верить Марк Моисеевич и компания.

Отпуск революционеров

Вернулся в столицу нашей родины я в растрепанных чувствах.

С одной стороны, стало полегче от того, что Кац поручил мне деполитизировать жизнь и смерть Бобра, что было задачей несложной и безопасной, да еще и с перспективой хорошо заработать.

С другой – Кац так много рассказал мне спьяну о том блудняке[37], в самой сердцевине которого я, по своей дурости, оказался, что было понятно: одно неловкое движение – и, если помешаешь кому, можно разделить участь Бобровского. Или присесть[38], например, или еще что-нибудь в таком роде.

Василич и остальные члены нашего революционного кружка тоже прекрасно понимали, что после покупки Пентюшенковым бабайского нефтехима заруба[39] за него далеко не завершена, а мы – песчинки в этом водовороте, который вынесет нас неизвестно куда.

В довершение ко всему великий и ужасный серый кардинал Владислав Юревич стал как-то очень раздражительно относиться ко всему бабайскому:

– Прекрати заниматься Бабаестаном, – сказал он Василичу как-то безапелляционно, завершая беседу совсем на другую тему.

– Владислав Андарбекович, я им и не занимаюсь, – хотел было объяснить Василич.

Сама по себе, мол, ситуация, отчасти созданная Юревичем, когда кто-то устоял под прессингом Бабая и осел на хорошей позиции в Кремле, заставляет бабайские элиты идти к Василичу и плести вселенские интриги на пустом месте…

Но темпераментный мужчина Юревич уже успел завестись:

– Окружил себя нукерами, сидишь, заговоры плетешь! Когда я поручу тебе заговор против кого-то организовать – будешь выполнять, а сейчас прекрати, понял?

Василич никому обычно не позволял так с собой разговаривать, но Юревич имел право на подобную постановку вопроса. Он явно не хотел получить билет на эту войну за выше упоминавшиеся 2 миллиарда долларов в год. Понимал он и то, что Василич тоже в этой войне всерьез поучаствовать не может, но запросто может оказаться в чьей-то игре фигуркой, которой могут и пожертвовать.

Да и Василич был многим обязан именно принципиальности Юревича, который не дал Бабаю съесть подчинённого только за то, что заподозрил того в желании сесть в его кресло. Поэтому Юревич, вне всяких сомнений, имел право требовать от сотрудника участия только в одобренных им заговорах.

Поэтому вечером Василич объявил нам, что «наигрались, мальчишки, теперь работаем и живем себе дальше, без попыток оторвать башку Желтому и сменить Бабая на кого-то, нам более подходящего».

Ну, сказал, ок.

– Это нам что, теперь объявление в «Коммерсанте» разместить, что мы, мол, ОПГ Василича, выходим из бабайской войнушки, не надо больше к нам ездить в «Кофейницу» тёрки тереть? Как мы джинна-то обратно в бутылку загоним? – спросил я.

– А вот сегодня приезжал полковник Энский, которому поручено очередное дело на нас возбудить. Сказал, что пособирает материал с полгодика, так ничего не обнаружит и дело схоронит. Пожелал нам удачи и сказал – обращаться, если что. Мне что – позвонить ему и сказать – нет, возбуждай дело, мы капитулировали? – задал еще более острый вопрос наш координатор по вопросам взаимодействия с силовиками Рудик.

Таких однотипных вопросов возникло много.

Например, только вчера Бабай и Желтый собрали в Тришурупе всех депутатов парламента страны от Бабаестана. Собрали для того, чтобы повозить мордой об асфальт одного из них – того, кто писал депутатские запросы в прокуратуру и прочие органы с просьбой проверять публикуемый на Желтого компромат. Парень просто ответил: «Не надо меня агитировать за советскую власть, я из окопа в окоп не бегаю».

Ему теперь сказать, чтобы он отозвал свои запросы, объяснил прокурорам, что ошибся и забегал из окопа в окоп?

Кто-то вспомнил эпизод, когда Желтый собрал региональный актив Партии Власти, которому было велено единогласно проголосовать за позорное изгнание Василича из организации. По команде голосовать взметнулись ввысь все руки, кроме одной. Партиец по имени Ахмад Нуров голосовать не стал. После чего рингтоном на телефон Василич поставил песню Высоцкого «Был один, который не стрелял». И как вот скажешь ему, что он сделал неверную ставку?

Василич ведь не был на самом деле лидером заговора. Он был просто символом того, что Бабаю и Желтому не обязательно сразу сдаваться. Можно настоять на своем и не погибнуть. Ни политически, ни в реальности. Заговорщики теперь плодились сами по себе со скоростью кроликов на каждом участке бабайской политической поляны. Бабайская власть была десакрализована, сопротивляться ей стало не страшно.

Василич заслушал доводы и решил, что так-то оно так, но лично он ко всему происходящему не будет иметь никакого отношения:

– Ладно, джинна обратно в бутылку загонять, наверное, действительно не наше дело. Но я любые встречи с любыми бабайскими оппозиционерами заканчиваю, даже о погоде и о молодежной моде говорить не буду. А если вы с кем-то трёте – то не надо от моего имени говорить и тем более обещать что-то. В общем, задача у вас теперь очень простая – живите, радуйтесь жизни и не мешайте Бабаю с Желтым себе шеи свернуть. Ход они набрали хороший, их летящий в пропасть бронепоезд уже никто не развернет. А родине мы рано или поздно снова пригодимся…

Одним словом, революционеров отправили в отпуск.

Мы объявили ближнему кругу общения, что сворачиваем активные боевые действия, потому что цель достигнута. Якобы, Михал Иваныч уже принял решение об увольнении Бабая, Желтый – кастинг на его место не прошел, а значит, мы спокойно ждем указа об увольнении-назначении, занимаясь пока своими делами.

Мы свято верили заветам героя Челентано из фильма «Блеф» и в свой блеф верили, как в «Отче наш», вид при его оглашении имея таинственный и снисходительный. Многие собеседники считали, что мы действительно что-то знали. Хотя не знали мы, разумеется, ни черта – что там и когда решит про Бабая Михал Иваныч.

Мы продолжали на всякий случай поддерживать наш «независимый» медиахолдинг, который развлекал аудиторию прогнозами скорого ухода Бабая и Желтого, анализировал признаки их скорого ухода и публиковал шорт-листы претендентов на их кресла.

Шорт-листы эти оказались забавной штукой. Одни околобабайские деятели были готовы серьезно вкладываться, чтобы в них попасть. Другие полцарства отдали бы, чтобы никогда в них не фигурировать.

– Уберите меня христа ради из этих переборов! Сижу, починяю свой примус, руковожу федерацией гольфа, у меня все хорошо, не привлекайте, так вас и разэтак, ко мне внимание!!! – кричал наш земляк Юрис Лукманскас, служивший министром в одной соседней большой области, про которого мы насочиняли, что он – на короткой ноге с Самим Михал Иванычем и вот-вот, уже на днях, приступит к руководству Бабаестаном, даже приезжал осмотреться. Он, и правда, приезжал, по семейным каким-то делам, но кто уже верил в это? Все верили в любую теорию заговоров, потому что сильно хотели перемен.

Самый забавный эпизод с шорт-листами, который, правда, не очень хорошо нас характеризует, случился, когда на нас вышел человек-«правая рука» Желтого и заказал попадание в шорт-лист человека-«левой руки» Желтого. Просьбу свою правая рука сопроводил прилагавшейся прямо к переданному посланию довольно круглой суммой все в тех же убитых енотах.

Нам, бывшим руководителям идеологического блока «революционного кружка», а именно – мне и Слону, было хорошо понятно, для чего чиновнику нужно было зашортлистить конкурента.

Ну и понятно, на секунду мелькнула героическая мысль – отправить грязные деньги обратно. Но секунда эта быстро прошла, и мы решили, что очень даже благородно будет, таким образом, хотя бы немного из свежестыренного желтовцами «отжать» обратно. А чтобы не слишком об эти грязные деньги испачкаться, было принято мудрое решение их пропить. В этот же вечер и полностью, без остатка.

Пропивали вчетвером, с еще двумя сочувствующими бабайской революции.

Сначала, естественно, сходили в «Националь», поели пельменей, попили водки. Потом двинулись в «Молли», там как раз начиналась программа с гоу-гоу девчонками, которые очень уж зажигательно плясали, прямо как настоящие революционерки. Потом переместились в «Калину», хотя это уже и было излишними понтами, да и делать там особенно нечего, если ты не иностранец, решивший наконец познать особенности развития древнейшей профессии в этой части земного шара. Особенности эти, несмотря на литры выпитого и полные все еще карманы долларов, мы познавать отказались и поехали, разумеется, на дискотеку, вот вообще непонятно зачем, ведь не то что плясать – ходили уже с трудом. Ладно, хоть на диско встретили нашего коллегу, такого же прохвоста Федота Стрельцова, который просветил нас знанием, что не все казино в столице закрылись, что в посольстве Бурбундии в соседнем переулке одно очень даже исправно функционирует. Двинулись туда.

Посольство этой дивной африканской страны только на вид было мрачным и облезлым. Внутри кипела жизнь. Кроме блек-джека, рулетки, автоматов и всего такого, игрокам полагался безлимитный алкоголь. По общему впечатлению участников концессии, именно этот факт нас и подкосил. Воспоминания о последнем часе африканских игорных страстей стерты из сознания всех пятерых практически полностью.

Проснулись все пятеро на дебаркадере «Иван Барков», навечно припаркованном на грязной реке в центре столицы. Вообще-то, корабль называется именем другого поэта, большого романтика. Но этому вертепу имя матерщинника и скабрезника Баркова, на наш взгляд, подходит куда больше.

День был в разгаре. Тела наши были раскиданы по большому номеру беспорядочно и в разной степени одетости. Открыв глаза, я увидел какую-то африканскую женщину средних лет, спешно удалявшуюся в сторону душа. Ее внешний вид не оставлял никаких сомнений о роде ее занятий и цели пребывания на «Иване Баркове».

Внешние же ее данные заставляли сердце бешено биться и надеяться: «Боже, только бы не со мной!»

«Не помню – значит, не было», – по-женски подумал я и натянул одеяло на уши, пережидая, пока ночная гостья нас покинет.

– А… Эт я ее? Или ты ее? – услышал я из-под одеяла сдавленный хрип одного из товарищей.

– Какая разница? – ответил всегда бодрый Федот Стрельцов, – лишь бы не мы с тобой друг друга!

Политтаджики

Домой я попал хорошо за полдень. Жена, довольно долго довольно ангельски относившаяся к тому, что в жизни у меня было только три важных вещи – революция, революция и еще раз революция, похоже, потеряла терпение.

Слово за слово, все как обычно – в общем, собрал я чемодан галстуков и ушел от нее навсегда к политтаджикам.

Политтаджики сами называли себя так, поскольку ассоциировали себя с этим славным народом. Так же, как его представители, жили многие из них вдалеке от любимых родных аулов. Так же были, в основном, чернявы. Так же жили в столице, прямо скажем – небогато. Занимались какой придется работой, в основном, правда, связанной с политикой, потому и полит-, а не просто таджиками было их самоназвание.

В те годы довольно много народу уезжало из Бабаестана по причине поражения представляемого ими клана в политической борьбе.

Первым политтаджиком стал Василич, который, приехав из Тришурупа, снял квартиру неподалеку от моего дома на юго-западе столицы. Оперативки мы проводили в довольно бестолковом, но всегда пустом ресторане «Дворкович» аккурат между нашими домами.

Желтый продолжил, тем временем, на нашей малой родине свои бурю и натиск по выдавливанию всех «не своих» со всех рабочих мест, и народ продолжал прибывать. Приезжал, в основном, контингент мужской. Селились по 3–4 человека все на том же юго-западе, благо там отстроили несколько огромных домов под социальное жилье. Ветеранские квартиры ушлые внучки ветеранов сразу же сдали, в том числе и политтаджикам.

После переезда у всех политтаджиков даже самого что ни на есть славянского происхождения вдруг просыпался сильный бабаестанский акцент. Видимо, так начинала проявляться наша региональная идентичность.

Каждый приезжающий «из дома» обязательно вез с собой то, что в столице нигде и никак нельзя было найти, и без чего, как выяснилось, жизнь нам всем была не мила – а именно без наших кумыса, меда, конской колбасы.

Заходившие время от времени столичные жители смотрели на нас, как на дикарей, когда мы уничтожали с урчанием наши передачи из дома:

– Вы что, правда, едите лошадей?!

Но, распробовав, даже самые гламурные из столичных штучек заражались нашим вирусом необъяснимой любви ко всему бабаестанскому:

– Ну что, доставайте ваши мясные таблетки. И это, медку с собой завернете жене дать попробовать?

– Завернем, конечно, как же гостя без гостинца из дому можно выпускать?

Вновь прибывающие селились поначалу в тех же блатхатах на всевозможных тюфяках. Те, кому удавалось найти хорошую работу, съезжали потом в отдельные квартиры, потому как студенческое общежитие, когда студентам всем хорошо за 30, а ты – бывший замминистра финансов, например, вещь неуютная.

Уезжали очень разные люди, и устроиться у всех получалось по-разному. Показательной получилась история отъезда двух полицейских, которых новые бабайские власти сочли про-василичевскими и зачистили. В Тришурупе они служили в одном подразделении, карьеры развивались примерно одинаково. Уровень жизни тоже не сильно отличался.

В столице я встретил одного из них через пару лет. Мы вместе взрослели на малой родине, он был нормальным парнем. Я с трудом узнал его в растолстевшем боярине на лексусе. Когда я рассказал ему о проблемах, которые мне создает в жизни и в бизнесе некий рейдер Артур Бычков, он отреагировал буднично:

– А давай мы его убьем?

Я выпучил в ответ глаза, будучи не в состоянии скрыть своего ужаса от глубины морального разложения бывшего товарища. Да и не считал нужным скрывать своего отношения к подобным видам «решения вопросов».

– Ну, я имел в виду не до смерти, – попытался как-то сгладить ситуацию он, – а че, ты не понимаешь? Девяностые вернулись, щас вопросы решаются проще. Самое легкое – вон, у меня чечены кенты, прессанули, кого надо, и всё. Все, откуда надо, спрыгнули, че надо – отдали…

Ну да, понял, чувак. Спасибо за предложение. Чем занимаешься – можешь не рассказывать. Говорить нам было не о чем. Через пару минут он сообщил, что поехал «брать наркобарона одного». Удачи ему я желать не стал. Вечером жена спросила, почему взгляд у меня стеклянно-отрешенный:

– Да, ничего особенного. Потерял веру в человечество, – ответил я машинально.

А второй бывший мент работает охранником в школе. Дети любят его очень.

Самолет из Тришурупа в столицу воскресными вечерами был похож на понедельнично-утреннюю маршрутку из спальника в центр. Люди ехали на работу, встречались, здоровались, обсуждали, кто, где и как. В пятницу – с работы, посмотреть, как там дети. Такая работа – вахтовым методом, жизнь – на два города.

Политтаджики встретили меня, вместе с моим чемоданом галстуков, на одной из своих блатхат, как родного. Я считался забуревшим, потому как жил в столице давно, имел стабильные источники дохода, поэтому не имел права появиться иначе, как на знаменитой картине советского художника «Брат с Севера приехал». Так и было сделано – на блатхате вместе со мной появилось много виски, вина, пива, всевозможных колбас, сыров и прочего, что составляет рацион холостых мужчин.

Вечером со всем этим на кухне засели сотрудники среднего и выше среднего звена администрации президента, двух министерств, центризбиркома, пары госкорпораций. Обсуждался, естественно, только один вопрос – когда же, наконец, мы сможем уже вернуться домой.

– Интересно, – думал я, – понимает ли Желтый, что если бы он всего лишь предложил работу паре десятков политтаджиков, то в столичных коридорах власти моментально умолкли бы разговоры о том, что Бабай довел Бабаестан до ручки, что его преемник – мудило и так далее? Ведь самим местным обитателям этих коридоров, между нами говоря, Бабаестан этот был глубоко до лампочки, особенно с тех пор, как Бабай отдал свои нефтезаводы.

Когда все дальнейшие направления нашей политической судьбы были обсуждены, работник одного из министерств одолжил мне свой диван, а сам улегся на древнем матрасе на полу.

Отстояв утром 40 минут в пробке в душ, я понял, что пора возвращаться к семье. Там поворчали, но приняли обратно, под обещание больше собрания революционного кружка ночами напролет в клубах не проводить.

Кто хочет не стать миллионером?

Слухи о смерти Бобра от рук бандита Корейчика из ревности к певичке Аэлите я распространил вполне себе эффективно. Вследствие чего и увидел впервые в жизни, как Кац расстается с деньгами без своей знаменитой вселенской скорби на челе.

Марк Моисеевич вернулся в столицу, рулил компанией, мутил[40] новые проекты, все у него было хорошо. Никаких следов пьянства на физиономии, никаких философских бредней. Для меня у него уже было припасено новое задание:

– Смотри, я имею отношение к новому большому инвестпроекту. Строим в регионах объекты инфраструктуры. От региональных властей денег не просим, своих хватает. С них – только административное содействие, но быстрое и полное. Нужно раскрутить тему, чтобы регионы пошли к нам проситься на реализацию. Сделай позитивный фон вокруг проекта. Рисуй смету, скажи к завтрему – обо что мне это обойдется.

На момент этого разговора государевой службы я не нес, а потому имел все права придумать себе новый бизнесок. Обратился я к Кацу, как и раньше, на «Вы», поскольку не был уверен, помнит ли он наш венецианский брудершафт:

– Вы знаете, я про этот проект уже слышал, мне он очень интересен. Настолько интересен, что я уже без сметы начал, честно говоря, его продвигать. Но у меня есть предложение – давайте начнем с моей малой родины. Я обеспечу там максимальное благоприятствование, а Вы возьмете меня по Бабаестану младшим партнером. Ну и сделаем мы из Тришурупа витрину – покажем, как круто может быть Ваш проект реализован. Что скажете?

Кац приподнял брови, глядя на меня насмешливо, но в то же время уважительно:

– Так мы же на «ты» переходили, ты чего завыкал опять? Я что хотел уточнить – а в тебе сколько процентов еврейской крови?

Упс. Он все помнит. Хорошо, что не хамил в ответ на его разглагольствования в Венеции. А на вопросы о моей еврейскости у меня заготовлена универсальная байка в ответ:

– Однажды наш раввин поздравлял одного моего друга, тришурупского олигарха, с очередным еврейским праздником. Когда друг ответил, что «спасибо, конечно, но максимум, в чем могу Вам признаться, – это 25 процентов еврейской крови», уважаемый Дан ответил ему: «Что Вы, что Вы, догогой Игогь Владимигович, у некотогых всего один пгоцент, они и этому рады!» Так вот – один процент, вроде, есть.

– То, что есть – понятно. Ты еще поройся, там явно больше одного. Ну, ок. Сделай внятное предложение. Какую хочешь долю, что сделаешь взамен. А вообще – у тебя же конфликт там со всеми в Бабаестане? Как ты там нам адмресурс включишь?

– Бог с Вами, Марк Моисеевич!..

– С тобой. И всуе мы его не поминаем, раз уж хоть один процент есть и в подельники набиваешься.

– С тобой, Марк! Так вот – упаси меня тот, кого мы не упоминаем! Ко мне имеют какие-то претензии Бабай и Желтый, но таки не они принимают конкретные решения. А те, кто их принимает, относятся ко мне так же хорошо, как и я к ним. Я найду волшебные слова, чтобы их убедить в том, что они должны подписать у Желтого все необходимые для нас бумажки, можешь не сомневаться!

На том и порешили. Я полетел в Тришуруп. Договориться о взаимовыгодном взаимодействии с нужными подчиненными Желтого, как я и прогнозировал, не составило ни малейшего труда. Война – войной, а деньги – деньгами.

Уже в столице мне позвонил человек, звонка которого я не ожидал. Это был мой близкий родственник, с которым мы тогда не общались. Причина была прозаической – я работал с Василичем, а он – с Желтым. Злые языки даже называли его «кассиром» премьер-министра.

Ну, позвонил и позвонил, не говорить же «не звони мне больше никогда, сатрап режима»? Я был рад его слышать. Мы договорились попить кофе. Так обычно говорят в столице, когда хотят накоротке обсудить какой-то срочный важный вопрос. Вопрос действительно был очень интересным.

– Чувак! Я по просьбе Романа Семеновича с тобой щас говорю и от его имени. Это по инвестпроекту Каца. Ты там что имеешь?

– Осваиваю часть бабла в Тришурупе своей строительной лавкой. А что? Желтый против?

– Да с чего ты взял-то?! Я вообще не знаю, с чего ты взял, что он против тебя.

Родственник поднялся и торжественно вручил мне какую-то коробку и бархатную зеленую папку. Ну да, у меня ведь был день рождения всего неделю назад, вполне в тему. В коробке была какая-то хрень из той, что чиновники дарят друг другу, когда показать уважение надо, но нельзя, чтобы это было воспринято как мелкое взяточничество – какой-то письменный набор из яшмы с пузатыми орлами по бокам.

Но самое важное было сказано в «поздравительном адресе»[41], содержавшемся в бархатной зеленой папке. Опытный чиновник может сказать в поздравлении все, что угодно. Высказать угрозу. Предложить денег за содействие. Послать ко всем чертям (это совсем легко).

Тут были заверения в уважительном ко мне отношении, неудовольствие от нахождения по разные стороны баррикад, предложение к взаимовыгодному сотрудничеству.

О-фи-геть. Кажется, меня собираются перевербовать. А я думал, что Желтый наш – тупица. Ан нет, смотри-ка, понимает, что не получилось уничтожить все живое вокруг и стоять гордо одному на вершине горы.

– Охренеть! Тронут! Такое замечательное поздравление! Так, а чего делать-то надо?

– Так вот – по проекту Каца. Роман Семенович мне вчера говорит, зачем вот Слава будет мучиться, организовывать не свойственный ему строительный бизнес? Мы ему и так благодарны, что он затаскивает к нам в регион такие серьезные деньги из федерального центра. Так что пусть он возвращается домой. Подберем ему хорошую работу. Строительством заморачиваться не надо, мы ему и так выплатим премию за то, что он притащил, в размере…

И родственник взял у официантки ручку и написал на салфетке сумму в рублях.

– Ого. Это ж почти лимон баксов, – зачем-то произвел в уме обмен я.

– Чувак, поверь моему опыту – это сильно больше, чем то, что ты бы заработал собственной строительной фирмой за весь проект. А тут – все наликом и вперед. Ну, глупо отказываться.

Под ложечкой засосало.

Меня покупают, и дорого. А главное, предлагают вернуться домой. Пусть не на белом коне, а, скорее, через черный ход, но домой. Там хорошо. Там спокойно. Там нет бешеных столичных жителей. Там никто никуда не торопится. Даже в денежных делах. Там у всех, кроме Артура Бычкова, есть ПОНЯТИЯ, которые в центре полностью замещены прибыльностью. Там, в конце концов, есть холм, на котором похоронены мои отец, дед, бабушка и остальная родня.

Чёрт!

– Дополнительные условия есть какие-то? – зачем-то спросил я, прекрасно понимая, что они есть.

– Чувак, ну ты ж все понимаешь. Если ты будешь работать с Романом Семеновичем – то с Василичем надо работать прекращать. Общайтесь, пожалуйста! Дружите! Он ведь понимает, что вы близкие люди. Но в заговор ты больше не играешь. И ребят своих уводишь. Можно и их трудоустроить в Тришурупе.

Ну да, очень по-желтокнязевски. Вывесил, бл…ть, объявление: «Покупаю друзей, дорого!». Не желаешь, Славик, Василича своего продать? Миллион предложил. А вот что ж не миллиард? Какая разница, от чего отказываться…

Хотелось сказать все это, но было понятно, что нужно быть спокойным и гибким. Поэтому ответ был дипломатичным:

– Старик, да нет и у Романа Семеновича никакой проблемы со мной. Ни в какие заговоры я давно не играю. Да, помогал Василичу поначалу, потому что они несправедливо на него наехали, а он не чужой мне человек. Но сейчас – работать надо, деньги зарабатывать. Приложу все усилия, чтобы инвестпроект Каца развивался активно в Бабаестане. А что касается стройбизнеса – он не так уж мне и не свойственен, у моей семьи строительная компания уже 8 лет, опыта накопили много, хотим развиваться. Поэтому – спасибо за предложение, очень тронут, крайне признателен, всегда к вашим услугам, бла-бла-бла…

Все это давало родственнику повод, вернувшись в Тришуруп, сказать, что задание выполнено, враг обещал больше не вредить Вам, будет тихонько свой примус починять, в политику играть не будет.

Желтый, правда, тоже не дурак и поймет: несмотря на то, что взаимовыгодные проекты должны идти и отказываться от них смысла нет – топор войны отнюдь не зарыт. И что при первой же возможности кинжал в спину ему я воткну и вернусь-таки на родину, как нам, чуркам провинциальным, и полагается – на белом коне, а не через черный ход.

Домой

И все же желтокнязевскому мастерству интригана надо отдать должное – цели своей он отчасти добился.

В какой-то момент он действительно понял, что этот столичный кружок надо разбивать и тащить обратно в Тришуруп, чего бы это ему ни стоило. Напрямую, в лоб, купить часть кружка во главе со мной не получилось. Но он вполне преуспел в решении задачи окольными путями.

Виновата, как всегда, женщина. И какая! Ни дать ни взять – Миледи из баек Дюма про мушкетеров. Внешне она выглядела именно так. А в интригах Миледи оригинальная выглядела бы на фоне нашей дамы лохушкой из Прованса.

Дама была вице-президентом той самой корпорации «Дефинитив» олигарха Пентюшенкова, который, как уже запомнил внимательный читатель, к этому моменту владел бабайской нефтянкой.

Пентюшенков, несмотря на обидное прозвище, приклеившееся за ним в тусовке, никаким Пентюхом не был. Он сумел остаться в числе самых богатых и влиятельных людей страны при всех режимах в последние лет 20. И всегда был вхож к первым лицам, всегда влиял на ключевые назначения в многочисленных сферах, где простирались его интересы.

Сейчас, отобрав у Бабая нефтянку, олигарх хорошо понимал, что война за нее отнюдь не закончена. «Генеральское» лобби отнюдь не собиралось признавать поражение. Следующий акт вполне мог начаться с назначения вместо Бабая кого-то от генералов.

Поэтому, как это ни странно, Пентюшенков был кровно заинтересован в том, чтобы сдавшийся на его милость Бабай, у которого тот изъял самое дорогое в его жизни, сидел-дремал в своем кресле как можно дольше, чтобы ситуация успела законсервироваться.

А когда смена все же произойдет, ему было важно, чтобы сменщик был направлен в Бабаестан не со стороны генералов. Для этого нужно было мониторить всех выходцев из Тришурупа, находящихся на сколько-нибудь заметных позициях и хоть как-то влияющих на ситуацию в регионе.

Наш революционный кружок, безусловно, был ему интересен. Именно поэтому Дама однажды появилась на нашей традиционной вечерней оперативке в ресторане «Старая лошадь».

Даму звали Эвелина. Она была натуральной блондинкой с будоражащей воображение фигурой. Бывает так: женщина вроде ни в чем не виновата, а фигура ее своими сильно выдающимися выпуклостями заставляет даже самого стойкого из подкаблучников думать о самой мерзкой дряни из всех возможных видов кооперации мужчины и женщины. Довершало ансамбль чуть восточное, яркое и чуть презрительное лицо дамы высшего света. Роковым для нас оказалось еще и наличие у нее звериной интуиции и незаурядных актерских данных. Переговорщица – что надо, одним словом.

Уже к середине ужина с ней мы пребывали в счастливом заблуждении, что вся корпорация «Дефинитив» во главе с Пентюшенковым засыпает и просыпается с именем Василича на устах, ждут, не дождутся, когда сей благородный муж сменит наконец замучивших всех ненавистных Бабая и Желтого.

На каждой встрече, коих стало несколько в неделю, Эвелина расспрашивала нас обо всем, интересовалась всеми перипетиями нашего долгого противостояния, во всем поддерживала и обещала поддержку своего босса.

Эмоционально она нас тоже вскрыла, как орех, уже на втором ужине четко зная, кто чего из нас хочет. Как-то она невзначай закинула нам идею:

– Хорошо бы устроить в Тришурупе плацдарм такой… Засесть там части из вашей рабочей группы и начать готовить почву к переменам, как думаете? Вид у нее был заговорщицким.

О, что мы еще могли подумать об идее вернуться домой? Хотим! Хотим, хотим! Не хуже Маши из «Маши и медведя».

Василич, пожав плечами, переезд части нашего отряда акцептовал. Эвелина, не откладывая дела в долгий ящик, утащила, как питон в свою нору, сначала Слона в свой тришурупский офис, потом там же оказались еще пяток верных идеалам революции бойцов. Последним в офис прибыл я, получив сразу же кабинет, бронированный джип, громадную зарплату и приказ мне и остальным бойцам даже не задумываться о политике, по крайней мере, до тех пор, пока она не издаст обратного приказа. Тогда же нам были даны графики, планы по отчетам, отчеты по планам и тому подобная шелуха, занимавшая нас 24 часа в день, семь дней в неделю.

Поначалу мы успокаивали себя тем, что это такая военная хитрость, да и компании новой надо помочь на старте. Потом, когда мы узнали все детали общения Элеоноры с другими участниками концессии, стало понятно, кому и зачем нужно было, чтобы мы с утра и до вечера «продували макароны» (есть такое занятие для салаг в армии, чтобы без дела не сидели).

Желтому Элеонора рассказывала, как ловко она обезвредила Василича, обезглавив его пиаровский штаб. Василичу рассказывала, закатывая глаза, что Слава и его бойцы сочли, что всего уже добились. Воевать ни с кем не хотят, хотят к бабаевцам на поклон. Мне говорила, как Василич забурел в столице и как навсегда бросил идею вернуться домой, предал нас и отдал на съедение Желтому.

Надо сказать, что поначалу, случалось, ей верили, даже, бывало, выясняли отношения друг с другом. Потом, довольно скоро, все вскрылось – ведь слишком многими пуповинами были связаны все в этой истории, как враги, так и друзья. Я быстренько свалил от роковой красотки. Правда, вытащить остальных моих бойцов от жен, детей, больших зарплат, соцобеспечения, страховок и тому подобного обратно в бараки столичных политтаджиков у меня не было никакого морального права.

Так они и просидели в засаде до тех пор, пока красные не пришли.

Последняя спецоперация. Ну ок, одна из последних

Итак, часть штаба переехала на продувание макарон, оставшимся в столице было строжайше запрещено «заниматься Бабаестаном», все замерло в тоскливом ожидании.

Даже Желтый умерил свой пыл, приостановил чистку рядов, перестал нарезать круги по столице в поисках всякого жулья и гимнасток, сосредоточившись на выполнении своих прямых обязанностей.

Вдруг, откуда ни возьмись, Желтому счастье привалило, откуда он его совсем не ждал.

Влиятельный ферзь из-за кремлевской стены – Наружкин вдруг решил «присмотреться»[42] к Роману Семенычу.

Сложно сказать, откуда вдруг у него возникло такое желание. Возможно, в какой-то момент генералы подумали, что раз Бабая и Желтого так не любят либералы во главе с Митей и Юревичем – то они, стало быть, априорно должны Бабая и Желтого любить. А эта парочка тоже должна у кого-то искать спасения от либералов, а у кого еще, как не у генералов?

Надо сказать, что к тому моменту спеси у Желтого поубавилось, и он готов был искать спасения хоть у черта лысого, лишь бы ему, как минимум, дали еще покомандовать в Бабаестане, а как максимум – сменили на него Бабая.

Поэтому Желтый, как говаривают среди чинуш, долго «гладил галстук»[43] перед встречей с Наружкиным, продумывал, что ему сказать, изучал, как можно ему понравиться, готовился дать все существующие в природе клятвы на крови и произнести слова любви.

Мы (чисто по инерции, не подумайте, что нарушили приказ, а Василич вообще был не в курсе) продолжали присматривать за Желтым и знали, на какую высоту он приглашен пообщаться.

Эта новость нас сильно опечалила, и мы стали думать, что бы такого противопоставить Наружкину в его вполне здравых рассуждениях, что Желтый будет ему по гроб жизни обязан, сделай кремлевский деятель ставку на него.

Были мысли, конечно, перед самым визитом Желтого вылить какую-нибудь новую порцию компромата на оппонента. Но Наружкин – тертый калач, и прекрасно понял бы, что случайно такие выхлопы перед такими смотринами не происходят, и не придал бы «черносливу»[44] особого значения. К тому же, полагаю, Наружкин ни секунды не сомневался в достоверности многих сведений о фигуранте. И как настоящий разведчик, полагал, что если на контрагента есть что-то, то вербовать его несоизмеримо легче и соскочить у такового шансов почти нет.

А вот чего кадровый разведчик никогда бы не простил – так это пустой болтовни о секретных переговорах – продолжали креативить мы. А мы знали Желтокнязева как существо, в высшей степени амбициозное. Мы знали ровно на все сто процентов наперед, что буквально в первые секунды после выхода из кабинета Наружкина – особенно если там пройдет хоть мало-мальски приятная для него беседа – знать об этом будет каждая секретарша тришурупского Белого дома. Ну а значит, и мы сразу же все будем знать.

Решение родилось само собой. Нужно просто будет каким-то образом продемонстрировать бигбоссу, насколько болтлив наш Роман.

Встреча состоялась. Судя по всему, Наружкин действительно не более чем присматривался к Желтому. Ничего ему не обещал, ничего не советовал. Разговор шел весьма пустой – о посевной, о жилищном строительстве, о темпах роста рождаемости и о прочей чепухе, мало интересующей настоящих бигбоссов, но всегда составляющей львиную долю их бесед почему-то.

Выйдя от кремлеобитателя, Желтый светился как масленичный блин. Мысленно он уже занял вожделенное старое кресло Бабая и уже даже думал, какой сделает ремонт в его морально устаревшем кабинете…

В этом месте придется признаться в большой подлости, которую мы ему организовали.

В Бабаестане и раньше было, и сейчас есть несколько государственных газет. Их особенно никто не читает, но Бабай считал важным атрибутом государственной власти, когда есть при нем несколько своих газет «Правда», сообщающих об успехах партии и правительства.

Большую часть первой полосы таких газет обычно составляли официальные сообщения. Это как «от советского информбюро: враг будет разбит, победа будет за нами».

Приходили эти сообщения с одного и того же электронного адреса типа pressa@babaestan.rf. Для солидности приходили релизы с красивой шапкой правительства региона, внизу стояли исходные данные, фамилия автора, его телефон на случай уточнения чего-то.

Мы избрали жертву. Ей суждено было стать главреду газеты с нехитрым названием «Бабаестан». Этот достойный мужчина по имени Мустаким Ралифов был выходцем из одного дальнего горного аула. Мы как-то сразу догадались, что вряд ли он обратит внимание на такую мелочь, что письмо пришло с доменного адреса pressa@babaiestan.rf. Подумаешь, одна маленькая лишняя «и с точкой» перед «с как доллар», как у нас в крае говорят.

Домен Babaiestan.rf был специально у нас зарегистрирован на черный день. Тут таковой, очевидно, настал. Правительственная «шапка», разумеется, у нас тоже была.

Наутро в официальном органе возглавляемого Желтым правительства вышла новость на первой, естественно, полосе, гласившая:

В столице состоялась встреча Р. С. Желтокнязева с С. Е. Наружкиным

обсужден широкий круг вопросов взаимодействия по ряду политических и кадровых аспектов

Ну и дальше, разумеется, много слов о том, что «Наружкин выразил уверенность… выступил в поддержку инициатив Желтого…» и куча всего другого, что действительно мог бы надиктовать Желтокнязев, будучи уверенным в поддержке Наружкина.

Свежеотпечатанную газету мы стащили еще со станка в типографии – на случай, если кто-то хватится и начнет уничтожать повсюду тираж (мы бы так и сделали). Еще пахнущий типографской краской экземпляр доставили до стола Наружкина этим же утром (не спрашивайте, пожалуйста – как, все равно не скажем!).

Наружкин, глядя на это произведение эпистолярного жанра, проронил только одно слово:

– Идиот.

Перспектива избраться губернатором от партии генералов на этом у Желтого закрылась, так толком и не замаячив.

А мы с тех пор, иногда встречая этого дядьку – Мустакима Ралифова на тришурупском колхозном рынке в очереди за кумысом, всегда прямо душим его в объятиях, радуемся, как лучшему другу. Теперь он будет понимать, почему…

«Снащала дурака этого уберите!»

Дмитрий Зайцев, госсекретарь и правая рука Михал Иваныча, старых губернаторов не любил. Сам он был молод, и ему комфортнее работалось со сверстниками. К тому же губернаторы, хлебнувшие вольницы перестроечных времен, всегда держали фигу в кармане, пытаясь манипулировать столичным руководством и торпедировать его планы.

В один прекрасный день очередь дошла и до Шарипа Минтимерова, главы соседней с Бабаестаном – Шаймиевской области.

Область эта была во всех отношениях примечательная.

В ней не совсем действовали законы великой страны. А были времена, когда, как и в Бабаестане, законы великой страны в области не действовали вообще.

Эти области, вообще, близнецы-братья и похожи очень многим. Про людей, которых в них жили, обычно в округе говорят, что бабаестанцы – они как шаймиевцы, только дикие. Это сравнение сполна перенеслось и на политику.

Усмирял две области Михал Иваныч одинаково. Приезжали из столицы визири, начинали прижимать всех к ногтю.

В одной области грозный большой Бабай начинал в ответ ругаться, обещал показать всем кузькину мать, про визирей говорил, что они «и тремя курицами не командовали», грозил народным бунтом, кричал, что вверенный ему народ ничего федералам не отдаст.

А в другой – маленький интеллигентный Минтимеров любил повторять:

– У нас тактика мягкого вхождения в состав федерации.

Имел он в виду, что регион, мол, не слишком требователен к федеральному центру и даже где-то скромен, самодостаточен. Но на практике вскрывался второй смысл фразы – что шаймиевцы, как бы это помягче сказать, овладевают всем, что может дать федеральный центр, но без шума, криков и насилия, а так, что дающим, вроде бы, даже все нравится.

Минтимеров всегда был хитрее своих политических оппонентов. Он почти никогда не грубил им в ответ на просьбы и тем более не отвечал прямыми угрозами, однако обволакивал требующего такими многослойными восточными «но» и «однако», что тот уже и сам был не рад, что требовал чего-то.

А еще шаймиевцы были и остаются непревзойденными мастерами схематоза[45]. Они никогда не приезжали в федеральный центр с пустыми руками и никогда не отправляли интересных им гостей обратно в столицу ни с чем. В итоге почти у каждого, кто хоть что-то решал в федеральном центре, в минтимеровской губернии был свой интерес.

Речь вовсе не идет о банальных взятках, хотя, когда надо – успешно решались и подобные вопросы. Шаймиевцы всегда охотно делали бизнес с коммерсантами, связанными пуповинами с заметными представителями власти страны. Минтимеров поощрял любые схемы, ведущие к росту. Формальное соблюдение законов его, как и многих других фигурантов этого повествования, при этом абсолютно не волновало. «Воруйте не с убытков, воруйте с прибылей!» – этот лозунг вполне мог бы красоваться на гербе региона, жаль, не принято на таковых писать столь правдивые тексты.

Директор шведской ИДЕИ до сих пор пребывает в состоянии когнитивного диссонанса от того, что с момента его встречи с областным главой до открытия мегамагазина в областном центре прошли жалкие 8 месяцев. В любой другой стране мира это было бы невозможно.

В «цивилизованной» стране до сих пор шли бы общественные слушания. Где строить, как строить. Сколько нужно парковочных мест, и не навредит ли кому-то такое скопление машин в этой части города.

В стране третьего мира чиновники еще только приступили бы к вымогательству взяток у менеджеров ИДЕИ за выделение земли, а впереди еще было бы проектирование, подведение инфраструктуры, выдача всевозможных разрешений на деятельность и тому подобное.

Здесь же все сработало как часы. Все выделения и отведения случились за считанные недели, разрешения стремительно выписались уже в процессе строительства. Чиновникам во главе с губернатором нужна была новая точка роста. И они ее получили. Инвариативно, не забыв при этом себя и свои семейные и клановые интересы.

Естественно, при всем этом у передовой во всех смыслах области были возможности в чем-то отказывать и федеральной власти, и даже самому Михал Иванычу. Того поначалу смущало это некоторое выпадание области из правового поля страны, но потом он решил, что, если бы у нас все регионы были такими – насколько меньше головной боли было бы лично у него. Экономика области растет как на дрожжах, за власть голосуют чуть ли не сто процентов населения на любых выборах, дисциплина и порядок…

Да Бог с ним, с этим правовым полем…

В соседнем Бабаестане все было не совсем так. Уровень жизни населения тоже был выше среднего по стране, но не благодаря коммерческой жилке всех и вся, начиная с чиновников, а благодаря все той же бабайской нефтянке, каждый рубль с которой распределял лично Бабай, внимательно следя за уровнем воровства при освоении. Дисциплина у Бабая тоже была, но лишь до тех пор, пока все силовики были у него в руках.

А шаймиевские силовики, кстати, до сих пор все как один – выходцы из этой же самой области, то есть те самые люди с ПОНЯТИЕМ о том, что есть закон, а есть польза для региона и для разных групп людей, и нечего одно с другим путать.

Однако Госсекретарь тем не менее все же решил объявить Минтимерову, что им пора вместе, со всеми ритуальными танцами, уважением и почетом, начать подбирать бессменному главе преемника. Тут же, в кабинете Зайцева, состоялось единственное и неповторимое представление в жанре театра одно актера.

Шарип Шаймиевич закрыл глаза. Из них заструились слезы. Зайцев смущенно смотрел на плачущего старика. Человеческое из него власть пока не выхолостила окончательно, ему было неудобно так расстраивать старших. Минтимеров это прекрасно понимал. Глаза он не открывал, на Зайцева никак не реагировал, на его вопрос не отвечал, лишь схватился еще за левую сторону грудной клетки, как при начале сердечного приступа.

Госсекретарь уже жалел, что затеял этот разговор:

– Так… Вам… Воды, может? Врача?..

– Нет, все в порядке.

Было видно, что губернатор титаническим усилием воли подавил в секунды и слезы, и сердечный приступ, и эмоции.

– Дмитрий Александрович! Я должен Вам признаться…

Зайцев насторожился, ожидая каких-то обычных в таких случаях отмазок а-ля «позвольте довершить начатые реформы» и прочую чушь, но таковой не последовало:

– Это – правильное решение. Как государственник и патриот, я Вас категорически поддерживаю!

Госсекретарь, уже пребывая в шоке, все ожидал какого-нибудь подвоха. Потому как никто вот так просто, как сейчас этот мастодонт, съевший стаю собак на таких делах, не соглашался, что «да, мы старые, нас надо менять, работать должна молодежь, такие люди, как Вы, которые знают современные реалии, технологии и т. д.».

От волнения у старика появился сильный региональный акцент:

– Одним словом, я готов любой динь и щяс написат заявлиний!

Но тут подвох все-таки последовал:

– Но снащала дурака этого уберите!

Дмитрий Александрович осекся, не сразу поняв, о ком речь.

Минтимеров говорил про соседа, главу Бабаестана. У него с ним были свои счеты. Он считал, что своим демаршем последних лет Бабай навлек гнев федерального центра на всех старожилов губернаторского корпуса. К тому же Бабай потерял свою нефтянку, что автоматически ставило вопрос о передаче и шаймиевского нефтехимического комплекса, хоть и поменьше, но тоже неплохого генератора прибылей, под контроль федерального центра. А ведь он говорил Бабаю сто раз – давай скоординируем защиту вместе, давай сольем два нефтехимкомплекса в один и притащим иностранных или федеральных партнеров, чтобы ни одна собака не понимала, как к этому всему подкопаться, не взбудоражив сразу два мощных региона и не устроив скандал на весь мир. Бабай отказался, и сосед считал его по этому поводу ревнивым и глупым.

Разумеется, в объяснении сказанного Дмитрию Александровичу слово нефть не прозвучало:

– Прошу Вас, поймите меня правильно! – лицо Большого Актера было преисполнено мужества и раскаяния, – Я считаю, что у меня нет ни малейшего права диктовать Вам что бы то ни было о региональной политике. Вы – опытный человек. Но здесь Вам просто может быть не видно из центра. Ни в Бабаестане, ни у нас не поймут ведь люди, если Вы меня уберете, а его оставите. Он ведь против Вашей власти пошел, вызов Вам бросил…

Госсекретарь на это ответил, что Вы, мол, не беспокойтесь, с соседом Вашим я разберусь. Но в целом ход мысли старого хитрого лиса ему понравился. И вплоть до ухода Бабая его соседа никто не трогал.

Отбив первую атаку с помощью небольшого спектакля, Минтимеров начал активно готовить собственную операцию «преемник». И провел ее, надо сказать, блистательно, на зависть бабайцам, оставив и преемника – своего протеже, и силовиков – выходцев из области, и нефть – в своих руках.

Нефтянка была аккуратно припрятана между акционерами. Главным из которых было, само собой, государство. А в составе владельцев долей присутствовали, как говорят злые языки, и некоторые очень серьезные люди из города-героя, столицы нашей родины. Любопытно, что, в принципе, сделано с нефтехимом было примерно то же, что в Бабаестане – по сути, защита от недружественного поглощения с помощью контролируемой приватизации с сохранением управления в руках близких главы региона.

Но шаймиевцы все делали как бы «гласно», «открыто», под хороший пиарчик, с торгами, оценкой, внесением в план приватизации и тому подобным. В итоге основные активы и по сей день находятся под контролем у региональных, а не столичных элит.

Региональные элиты контролируют и областные представительства федеральных ведомств. Скольких бочек меда, отвезенных в город-герой, это стоило – никто теперь не подсчитает, но ни полицейский, ни прокурор не делают здесь ничего, что противоречило бы интересам региональных элит.

Автор этих строк своими глазами видел, как шаймиевцы работают с федеральным центром. Мы с Кацем ездили к ним с нашим инвестпроектом. Минтимеров, трепетно относящийся к любому прохиндею, везущему в регион живые деньги, лично приехал в аэропорт и встречал нас у трапа.

Я был сражен наповал, когда старенький и благообразный на вид дедушка, прощаясь, долго тряс мне руку («И чего это он так растрогался», – думал я, глупый), в конце концов проронив на местном наречии, которое я прекрасно понимаю, поскольку от нашего оно почти не отличается:

– Дрёс эшлисес! Василичка салям айт![46]

Он откуда-то знал меня (маленького жулика – меня!) в лицо и знал, что я работаю с Василичем!

Естественно, привет я передал сразу по прилету, Василич и Минтимеров после этого регулярно встречались и очень сблизились. Кремлевский обитатель очень оценил моральную поддержку политического тяжеловеса, который своим авторитетом как бы убеждал Василича, что он поступил правильно, откопав топор войны с Бабаем, вместо того чтобы сдаться.

Ну а Минтимеров – он всего лишь с помощью нехитрого рукопожатия и пары добрых слов приобрел еще одного влиятельного и надежного друга в федеральном центре.

Записка Демиургу и дембельский аккорд Бабая

Поручение Василича написать записку с руководством по снятию Бабая появилось вовремя. Мы как раз совсем было впали в отчаяние. Были уверены, что от нас ни черта не зависит, да и не зависело, что все наши трепыхания были пустой тратой времени.

Мы до сих пор не знаем, кто хозяин ящика demiurg@president.rf, ответивший нам «принято». То есть мы понятия не имеем, для кого ту записку писали. Стала ли она действительно руководством к действию при операции по увольнению деда, или этот «демиург» – всего лишь какой-нибудь помощник Василича, который решил нас растормошить немного таким образом.

Совпадений нашего плана с реальностью в итоге оказалось много. Но знания наши эксклюзивными вовсе не были, так что, возможно, просто кто-то знал всё то же, что знали мы, и предпринял то, что и мы считали нужным предпринять.

Так или иначе – отнеслись мы к делу тогда со всей серьезностью. План содержал: предложения по замене некоторых, все еще лояльных Бабаю руководителей областных управлений федеральных ведомств; силовую защиту от возможных провокаций лояльных деду групп молодежи; пиар-поддержку в федеральных СМИ; предварительное десантирование в регион будущего преемника Бабая с группой помощников для подготовки быстрого решения оргвопросов и так далее.

Одним словом, там было все то, что обычно бывает в ситуациях, когда из богатых регионов выковыривают кого-то, кто 20 лет там командовал и кто вообще никуда не собирался уходить.

«Ни одна ковылинка не шелохнется в зауральской степи, ни один баран не заблеет на заднем дворе у хайбуллинского крестьянина при известии об уходе Бабая», – сообщал в качестве эксперта в этой записке неизвестному ее заказчику мощный бабайский политолог Слон. Это было ответом на поручение неизвестного заказчика текста: «особенный упор» сделать на освещение вопросов возможности народного бунта в поддержку деда.

Там же объяснялось, что бунт стихийным быть не может, а вот отдельные, специально организованные отряды «бунтарей», скорее всего, могут и появиться в Тришурупе напротив Белого дома или в других присутственных местах.

Нам было известно, что такие отряды Желтый сотоварищи готовят, хотя и сами при этом побаиваются вступать на зыбкую почву такой совсем уж антисоветчины. Готовили они отряды, в основном, чтобы попугать столицу их наличием и, может быть, разовым где-то появлением, не особенно радикальным. Поскольку Желтый наш, может быть, и не Махатма Ганди, но и в террористы, думается, у него тоже мало желания податься.

Москву пугали потешными боями, которые время от времени проводились на публике. Собирались в Тришурупе какие-нибудь хмурые личности из отдаленных уездов и держали грозные речи о том, что «Бабаестан должен отстоять свои завоевания», «мы не пустим к себе варягов», «Бабай – гарант прав жителей региона», «Бабаестану – преемственность власти» и тому подобное.

Выглядело все это забавно. Возникало стойкое ощущение, что не все говорящие понимают, что это такое они моросят с трибуны по чужим тезисам, и тем более совсем никто не верит в осуществление некоего «отпора» неким «варягам», который вдруг случится в Тришурупе.

Далее, как написал бы неопытный писатель, «события развивались стремительно». Но ваш покорный слуга – писатель опытный, не первую книгу все же пишет, а уже вторую, потому надо честно признать, что никакой стремительности в дальнейших событиях не было.

События, как телега с несмазанными колесами, медленно, но верно приближались к эндшпилю, который просматривался сильно заранее.

Ничем особенным не занимался после отправки упомянутой супер-записки и наш революционный отряд, то ли поучаствовавший в революции, то ли нет.

Редкие события будоражили кровь, как, например, неожиданное предложение (не приказ, а именно так, с возможностью отказаться) Юревича Василичу – съездить в Тришуруп на выходные, поучаствовать в каком-нибудь празднике. Торжественно примириться с Бабаем, выглядеть под камеры с ним лучшими друзьями.

Некоторые из нас решили, что это такой новый вид дисциплинарного взыскания со стороны демиурга, мол, скажу не заниматься Бабаестаном – отойдешь от него на миллион километров. Предложу помириться с заклятым врагом – помиришься.

Но мне казалось, что Юревич преследовал совсем другую цель. Вероятнее всего, Юревичу было нужно, чтобы его сотрудник не находился больше в конфликтном поле, тогда и акции Владислава Андарбековича на околобабайском рынке серьезно подросли бы, как у человека влиятельного, информированного, но не вовлеченного в конфликт.

Выросли бы, как это ни странно, и акции Василича в торге за кресло Бабая, потому как Михал Иваныч не любит конфликтных персонажей назначать на и без того искрящие позиции, ему надо, чтобы везде все было тихо.

Василич понимал, что выйти из конфликтного поля было бы полезно, но ему просто по-человечески неприятно было ехать обниматься с человеком, который совсем недавно поручил его сгноить в тюрьме за здорово живешь. Я орал и требовал, чтобы он поехал, он как будто соглашался, но всякий раз говорил что-то вроде:

– Эх, не получится и на эти выходные! Пригласили на юбилей депутата от коммунистов Юрия Афанасьевича, смертельно обидится, если не приду…

Он так никуда и не поехал. Прекрасно понимая, что таким образом упускает свой последний, пожалуй, в этом розыгрыше шанс на победу. Понимая, что со стороны влиять на ситуацию получаться будет плохо и недолго. Отдавая себе отчет в том, что по-прежнему не хочет жить нигде, кроме родного аула.

Случается в политике и такое – помните, я говорил еще в первых главах этой книжки, что эмоции решают в политике, как это ни странно, многое, потому что политика – это отражение реальной жизни, в которой эмоциям отведена одна из ведущих ролей.

После отказа Василича мириться с Бабаем фаворит у гонки остался один. Это, разумеется, был протеже Наружкина Хамид Рустамов. Изъянов, коими были переполнены остальные кандидаты, в нем не было. Идеальный послужной список. Отсутствие каких бы то ни было конфликтов. Отсутствие аффилированности с какими бы то ни было бизнесово-политическими группировками.

Когда его кандидатура была внесена Михал Иванычу, не нашлось никого, кто мог бы что-то возразить. Фамилия Рустамова утекла в СМИ сильно заранее, но никакого негатива о нем заблаговременная утечка не вызвала, хотя обычно это так и происходит.

Антибабайские силы говорили о нем журналистам только хорошее. Как уже было сказано выше, нам было все равно кто, лишь бы не Желтый. Тоже, в принципе, эмоциональный подход. Ведь Желтый в какой-то момент отправил к нам гонцов с предложением закончить войну, договориться, разделить и вместе властвовать. Но договариваться с теми, кто все это устроил: а) не хотелось, б) Желтому, как тому мальчику из легенды про волков, уже никто и ни в чем не верил.

А то, что говорили про-бабайские силы, давно уже никого не интересовало, кому вообще нужно мнение «сбитого летчика»[47]?

Бабай с Желтым попытались натравить на Рустамова своих страшных-престрашных консерваторов, тех самых, что пугали столицу «народным бунтом». Они попытались что-то разогнать на тему «Рустамов – не настоящий бабаестанец, а вовсе даже выходец из шаймиевской области, о чем есть исторические свидетельства».

Но на этот случай у нас был сильно заранее приготовлен ответный ход. Одна из этих самых консервативных организаций контролировалась на самом деле никаким не Желтым, а подельником вашего покорного слуги, по прозвищу Турист. Эти консерваторы ходили на все сборища Желтого по запугиванию столицы народным восстанием, но, когда нам нужно было – всегда были готовы перекраситься[48]. Опять же – не спрашивайте, что за волшебное слово такое мы для них знали, ну, знали и знали, пусть останется для вас хоть пара секретов о нашей внутренней политике.

Эти самые злые консерваторы в эти же самые дни обрушились, как всегда, с гневной филиппикой к властям по поводу притеснения коренного населения края подлыми варягами-колонизаторами. На сей раз притеснения выражались в существовании в Тришурупе улиц, названных в честь всевозможных деятелей, в том числе таких, которые отродясь и слова Тришуруп-то в жизни не слышали. Ну, типа Фрунзе или Свердлова.

Консерваторы потребовали незамедлительно переименовать такие улицы и дать им имена исконно бабаестанских героев. Например, Пупкина, Зюськина и – па-бам – чье же еще? Разумеется, отца нашего Хамида Рустамова, а именно, Загита Рустамова. Которого они вскользь назвали одним из ярчайших в прошлом ученых Бабаестана.

Эта новость, разумеется, вышла в российских СМИ куда ярче мяуканья о том, что Рустамов – ненастоящий бабаестанец. Рустамов же оказался не только настоящим бабаестанцем, но еще и выходцем из семьи великого, почитаемого в народе ученого.

Но, так или иначе, мы не можем утверждать, что именно это сыграло ключевую роль при назначении преемника Бабая. Мы вообще не можем утверждать, что именно и как повлияло на это назначение. В нашей политической традиции – принимать ключевые решения без какого бы то ни было общественного обсуждения. Принято считать, что зависимость от общественного мнения – это признак слабости и нерешительности власти. Так оно на самом деле или нет – Михал Иваныч принимал это решение в одиночку, мне лично не звонил, не советовался. Так что только он и знает, что на него повлияло. Спросите, при случае, если вам интересно.

Уже буквально за несколько дней до отставки Бабай, который помалкивал себе все время, пока фронтменом региона был Желтый, вдруг выдал эдакий «дембельский аккорд».

После очередного сборища консерваторов, пугающих стольный град народным бунтом, Бабай вышел к прессе, и его вдруг прорвало:

– Государством управляют люди, которые тремя курицами не командовали! Они делают губернаторами людей, которые тремя курицами не командовали!!! Народ не простит им этого!!!

Информированные люди за зубцами говорят, что этим ляпсусом Бабай на несколько месяцев ускорил свою отставку, потому что вроде как Михал Иваныч о заявлении этом тотчас узнал и тотчас же дал команду готовить операцию по смене начавшего чудить тяжеловеса.

Эндшпиль

А потом появился указ о снятии деда. И в разных частях страны и мира несколько бывших революционеров вышли на улицу танцевать скайп-дэнс. За этим исключением, Бабай был смещен уныло и буднично, безо всяких народных восстаний, как, впрочем, и без народных гуляний по этому поводу. Вежливые же зеленые человечки так и сидели без дела в санатории, откуда напрасно погнали Доцента с его семьей.

За пару часов до появления Указа, когда по центральному телевидению пошли зубодробительные сюжеты о нехорошем Бабае, которого немедленно надо уволить, Желтый в отчаянии предложил Бабаю «дать приказ», чтобы «ребята» выступили со своими демонстрациями протеста.

Но Бабай сам был частью системы и хорошо знал, что одно дело – пугать федералов восстанием. И совсем другое – это восстание реально пытаться организовать. Да и понимал он, что никакого восстания в любом случае не будет, будет такой же пшик, как после вылетевшего из него заявления про «трех куриц».

Бабай обложил Желтого четырехэтажным отборным матом-перематом, которым он вкратце объяснил, куда должен идти Желтый со своими колхозниками, которые Бабая до этой ручки и довели. Это была последняя их встреча.

Зато после, когда в кабинете Бабая уже поселился Рустамов, Желтый набрался наглости зайти к нему и спросить вежливо, с надеждой, не нужно ли продолжить руководить правительством до формирования нового кабинета? На что Рустамов, разумеется, сухо ответил, что в услугах Романа Семеновича не нуждается.

Мы же в это время все ждали каких-нибудь секретных заданий от партии и правительства, но так и не дождались. Если не считать некоторых не слишком значительных эпизодов.

Например, Туриста дернули чекисты и сказали, что собираются на всякий случай присмотреть за консерваторами в дни смены власти, и попросили предупредить «хороших» консерваторов, с которыми мы на связи, чтобы особенно не высовывались нигде, дабы не попасть под раздачу.

Слону позвонили с центрального телевидения и попросили посоветовать, как им лучше расставить акценты в сюжете, у кого взять интервью. То есть кто-то неизвестный кому-то неизвестному таки дал наши телефоны и примерно расписал, про что с каждым из нас можно проконсультироваться.

Было понятно, что раз уж наши телефоны кто-то кому-то раздал, то уже можно начинать и мечтать о будущих карьерных свершениях:

– Я министром лесного хозяйства пойду, – серьезно сказал Слон, когда, уже под утро, мы допивали различные напитки не кофейного содержания в кофейне «Кофе-там», единственном открытом по ночам в бабаевские времена заведении Тришурупа.

– Ты чо, попух? Где лес, а где ты? Может, все-таки в «Бабайинформ»?

– Не, Минлесхоз. Доказывать никому ничо я больше не хочу. Хочу джип и по лесу гулять долго-долго, каждый день. А тут как раз работа в том и заключается – на джип сел и в лес уехал. Ну а сам ты – куда хочешь?

– А мне по фигу куда, главное – прямиком во дворец на белом коне. Я уже даже присмотрел одного хаа-рошего такого коня у одного знакомого. Въехать на нем в город, саечку всем сделать и сказать – ну чо, бл…, съели нас?! Ааааа?! – зарычал я смачно, как рестлер после победы супер-кровавым захватом с отрывом башки.

Немногочисленные посетители кафе обернулись на нас. В одном из них, который в закутке сидел до того, уткнувшись в разложенные перед собой бумаги, мы узнали Рудика – одного из наших «революционеров», который приехал вместе с Рустамовым в Тришуруп и первым же указом оформился его помощником.

Бумажки, лежавшие рядом с чашкой кофе перед Рудиком, были ничем иным, как заготовками под второй, третий и так далее указы. Он вносил с бумаги какую-то правку в ноутбук. Некоторые фамилии в указах были перечеркнуты, и вместо них были надписаны другие. Подглядывать мы не стали, поскольку это было не комильфо, да и Рудик, будучи хранителем чужих секретов, бумажки при нашем появлении перевернул:

– Ну чо, вам-то звонили уже? – спросил он.

– Звонили, – глупо улыбаясь, ответили мы.

– Ну, увидимся! – сказал эту банальную, но переполненную смысла фразу Рудик, улыбаясь широко и многозначительно.

Наутро мне предложили должность заместителя главы бабайской администрации по все той же внутренней политике. Мне, как я уже признался вам, дорогой читатель, было все равно, чем командовать, и я лишь уточнил новому начальнику, что мне нужно съездить в столицу, закончить там пару дел за день-два – и готов приступить.

– Очень хорошо. Николай Андреич покажет Вам прямо сейчас Ваш кабинет, – произнес строго Хамид Рустамов, – номер 401. К Вашему приезду он его подготовит.

Управляющий делами, доставшийся пока еще в наследство от Бабая, почему-то погрустнел и отвел глаза, но спорить не стал. Я подумал, что управделами присматривал этот, видимо, неплохой кабинет для кого-то еще, возможно, для себя, потому расстается с ним без энтузиазма.

От всей души поблагодарив Хамида Загитовича за доверие, я отправился вслед за Николаем Андреевичем осматривать кабинет.

Он был хорош. На фоне обычных аскетичных кабинетов Белого дома – просто дьявольски хорош. Огромный, с большими приемной и комнатой отдыха, со свежей мебелью, большим столом для совещаний и десятком телефонов, начиная с супермегавипсвязи – селекторов для самых избранных.

Из небольших минусов – в кабинете не было кресла. Но мне сказали, что уже несут моё же, на котором я сиживал до тех пор, пока не пришлось свалить из администрации в прошлый раз, с появлением Желтого. Это было совсем сказкой.

Кресло принесли быстро. Я плюхнулся в него, пребывая в состоянии неземного блаженства. Вдруг за спиной раскрылась дверь и из комнаты отдыха вышла, нагруженная коробкой с чем-то, Элеонора.

Дама, интересная во всех отношениях, она была моим давним боевым товарищем. Она работала личным ассистентом Бабая много лет, вплоть, очевидно, до вчерашнего дня.

Я был рад ее видеть:

– О, привет! А ты чего тут делаешь? Ты где сейчас трудишься?

– Привет, – это слово прозвучало несколько неприветливо на самом деле, – а ты не в курсе?

– Чего не в курсе?

– Так тут еще час назад Бабай сидел, в своем старом заводском кресле. Ему, вроде, обещали, что он останется советником нового. Этот кабинет он под себя и подготовил. А сейчас ему объявили, что работать он тут не будет. Он кресло забрал и уехал. И ты вот появился тут, довольный собой такой.

Упс.

То есть я, получается, выжил дедушку из кабинета и прогнал с новой должности. А он, как обычно при всех переходах, забрал свое старое заводское кресло и свалил.

Вот что-что, а этого он мне точно не простит. Я уже представлял, какую отравленную стрелу мне отправит между лопаток старый кочевник.

Вдруг зазвонил селектор первой крутости. Странным образом на нем светилось «14», такой же номер селектора был у меня до прошлого увольнения.

Я нерешительно поднял трубку и услышал на том конце:

– Привет, это Бабай! Ну что, поздравляю с назначением!

Я офигел от счастья второй раз за последние полчаса. Дед не в обиде, значит – будем жить в мире, значит – нам будет куда легче тут со всем справляться, потому что каким бы он ни был – Бабай есть Бабай, с его авторитетом надо считаться, в случае вражды крови он нам бы попил порядком, еще неизвестно, устояли бы мы или нет.

Я начал торопливо говорить, как я жалею, что оказался в его кабинете, что отказался бы, знай я, что это – его, что вообще переживаю обо всем, что случилось, что его обманули и Василич не плел никаких заговоров, что не за что было его преследовать и так далее, и тому подобное…

Бабай довольно быстро меня прервал:

– Ладно, что было – то было, жизнь продолжается. А кабинет – ну что кабинет. Вам, молодым, надо работать, это правильно. Я рад за тебя, всегда знал, что далеко пойдешь… Заходи в гости, чаю попьем…

Я радостно доложил о вменяемом поведении Бабая вновь обретенному руководителю, но на мой эмоциональный доклад он отреагировал весьма сухо, сообщив мне, что с Бабаем мы общаться не должны ввиду соответствующей позиции вышестоящего руководства…

Не должны – так не должны, что же делать…

Через несколько часов я улетел в столицу. Вихрем оббежав там пару мест, где нужно было закончить пару дел, прыгнул за руль и помчался обратно в аэропорт, превышая скорость километров на 150, разумеется.

Остановивший меня гаишник был прямо счастлив:

– Да у Вас тут, Ростислав Рафкатович, превышение тысяч на 15! – сразу назвал он мне размер взятки.

– Не. Погоди, капитан. Вот ты по закону что должен был со мной сделать?

– Чего? Да прав лишить!!!

– Лишай. Вот тебе мои права.

– Вы что, шутите?

– Ты не понимаешь, капитан. Аллах позволил сбыться моей мечте, жившей в сердце несколько лет. И он же послал мне знак, что я должен дать тебе «хэейэр»[49]. Это что-то вроде жертвоприношения за его милость. Так что на, забирай права, – настаивал я, сам удивляясь, откуда во мне все это взялось, тем более что вообще-то я – православный, так уж получилось.

– Под наркотой, что ли? – раздосадованно буркнул капитан, уже предвкушавший, было, поступление 15-ти тысяч рублей, и пошел в свою «десятку» оформлять изъятие.

Расставшись с водительским удостоверением, я снова вдавил правую педаль в пол, примчал в порт и через пару часов был в Тришурупе.

Прямо на выходе из зала прилета меня ждал белый сверкающий кабриолет. Понятия не имею, зачем его купил мой товарищ для жизни в нашем краю вечнозеленых помидоров, но сейчас он был очень кстати.

Кабриолету было суждено сыграть роль того самого белого коня, и с ролью он блистательно справился.

Въезжал я в город как конченый дебил. В основном ехал стоя, обнимая поток ветра, врывающийся в грудную клетку. Мне было все равно, как я при этом выгляжу перед другими участниками движения. Мне было неважно, сколько я проработаю, въехав в новую должность на таких понтах (было ясно, что явно недолго).

Одним словом, мне были абсолютно по барабану заветы Джавахарлала Неру, предписывающие чиновнику не высовываться.

Я получил эту роль. И я ехал домой.

Эпилог

У меня часто спрашивают, на кой чёрт я пишу эти книжки, выношу сор из избы, лишаю себя возможных будущих клиентов, которые явно не в восторге от мысли, что их тайны могут быть раскрыты, как секреты, например, Бабая или Бобра.

Для ответа на этот вопрос надо сначала определиться: а стоило ли мне вообще делать в своей карьере и жизни все эти глупости, вроде участия в революционном кружке или совсем верха идиотизма с въездом в город на белом коне?

Как говорят в полицейских показаниях, «отвечая по существу заданных мне вопросов, поясняю», что, если бы в день совершения этих всех глупостей я встретился с собой сегодняшним, который рассказал бы мне, тогдашнему, что будет дальше – я сделал бы все точно так же. Мне все это было нужно, чтобы понять, как устроен этот мир. За что тут все со всеми воюют. Стоит ли оно того.

Насколько правы те, кто считает нашу власть «сатрапами режима» и «кровавыми палачами»? Насколько одно и то же происходит в нашей стране, других «развивающихся странах», «цивилизованном мире»? В чем, вообще, разница между теми, кого считают цивилизованными и кого считают варварами или изгоями? В чем разница между теми, кого в этих странах считают элитой и кто считается быдлом?

Ничего путного, кроме порции новых знаний, из своего героического камбэка на вице-губернаторскую позицию в мальчишеские 35 лет я не получил. Проработал всего 9 месяцев. Почти полностью проимел собственные небольшие свечные заводики, которые, было, построил до того. Почти лишился семьи и друзей, которые никак не хотели разделять моего упоения своим величием по поводу возвращения в дурацкий квадратный белый офисный центр, пропахший нафталином.

Изгнанный всего через девять месяцев после въезда в побежденный город на белом коне, само собой, я был страшно зол на весь мир. Точнее – на всю эту страну.

Я же, черт бы их всех подрал, весь свой политический гений бросил на алтарь бескорыстного служения обществу, а никто не собирался в этот гений верить и это служение ценить. Я думал, что одолею все проблемы и навсегда золотыми буквами впишу свое имя в историю родного края.

В результате же родной край просто поржал над маленьким, глупым мальчиком, который не по уму нагрузил на себя задач, не по силам набрал врагов и свернул себе шею, так никому ничего и не доказав.

Да и невозможно там изначально было что-то кому-то доказать. Так почему я бы сделал все то же самое?

Да как раз потому, что без всего унижения, самобичевания, осознания своей не-гениальности, а вполне себе обычности невозможно было пройти все пройденные жизненные циклы. Невозможно было понять, как же он все-таки устроен, этот мир. Не сочтите, пожалуйста, что автор сего страдает манией величия – разумеется, речь идет только о его персональном видении мироустройства, без претензии на мессианство.

После такого облома и обиды на всю страну, разумеется, оставалось только из этой страны уехать, что я и сделал. Сразу устроиться на работу где-то за границей, как оказалось, было невозможно. Не интересуют никого на западе ни наши дипломы, ни наши трудовые свершения.

А вот для поступления в университеты и бизнес-школы любопытный творческий путь в странах третьего мира вполне себе приветствуется, и как раз поэтому мне удалось проскочить на курс для взрослых политически озабоченных граждан, который в рэнкингах находится аж на 5-ом месте в мире, аккурат между Оксфордом и Кембриджем.

В Парижском институте политических исследований я год смотрел на людей из 38-ми стран мира, которые через десяток лет станут элитой своих стран и частью мировой элиты.

Для окончательного складывания паззлов в цельную картину мира не хватало только поработать где-нибудь в перекрестье интересов ключевых мировых игроков и посмотреть, для чего они все это делают? Уж не для того ли, случайно, чтобы люди жили лучше и все в мире было справедливее? Ну и поработал я после института в ООН, посмотрел, не для этого ли.

Не-а. Ни хрена не для этого.

Миром управляет не сто процентов его обитателей. И даже не 5, как думают некоторые. А примерно один. И в первую очередь для собственного блага этот золотой процент все и делает, отдавая что-то остальным, только чтобы они не бузили.

Во многих умных и не очень книжках подробно описано, как люди становятся вхожими в этот Клуб Номер Один. Даже в этой наивной книжке немного про это есть.

Было бы неплохо, если бы, как мечтают исследователи со времен Конфуция, в эту однопроцентную прослойку проникали действительно «достойные мужи». Ведь в любой точке планеты вся человеческая жизнедеятельность сводится в этом контексте к простейшей формуле: элита, достаточно формально разделенная на политическую и деловую, распределяет ресурсы между собственно элитой и остальными гражданами.

И в одних странах элита – полностью офигевшая и тупо ест людей на ужин, в других – средне и просто морит остальных голодом, а в третьих – и это для мира почти идеал – она немного прислушивается к мнению общества. А общество имеет каналы доставки своих хотелок до элит, а в случае, если какие-то группы элит делают что-то не то – могут на выборах сменить их на новые, подступающие к элитарным группы.

Старик Черчилль тоже как-то размышлял на эту тему и пришел, помнится, к выводу, что для решения этой задачи демократия – паршивая система, но лучше пока никто ничего не придумал.

Боюсь, что раз не удалось ничего лучше найти даже Черчиллю, то автору этих строк нечего и пытаться. Так и придется повторить за многочисленными великими, что было бы неплохо, если бы выборы вдруг стали честными. Если бы медиа вдруг стали свободными. Если бы граждане вдруг стали активными в отстаивании своих прав.

Понятно, что все это «вдруг» не происходит. Сами элиты редко отдают свои завоевания, пусть и неправедные. Это происходит чаще всего под давлением общества. Но общество может это давление организовать – особенно, если у него есть информация.

Чувствуете, сейчас подойду к ответу на вопрос: зачем пишу эти создающие самому себе проблемы книжки?

Информации о том, как устроено закулисье нашей власти, в обществе нет никакой. Вот совсем никакой. Иногда даже матерые журналисты, работающие в ведущих политических СМИ десятилетиями, демонстрируют на моих глазах ужасающую наивность в понимании процессов, чаще всего говоря о следствиях раньше, чем о причинах. Например, фокусируясь на таких частностях, как «кто же был более позитивен для Бабаестана – авторитарный Бабай или более либеральный Рустамов?»

Тогда как в действительности не так уж и важно, насколько плох был Бабай и насколько хорош оказался Рустамов. Или наоборот, насколько недотягивает нынешний глава Бабаестана до величия предыдущего – это кому как кажется. Все они, представители элит, примерно одинаковы и поступают так, как им позволяют в тот или иной исторический период их начальники, коллеги или другие люди, которых они называют «обычными».

Система формируется такой, какой ее формирует активная и информированная часть общества.

Штука в том, что мы живем в интересное время. Информация, если уж она вышла за пределы круга, за который ее раньше не выпускали, распространяется сейчас стремительно. А информированный «обычный» человек довольно быстро становится «необычным». Таких трансформаций видеть приходилось много, взять хотя бы многочисленных односельчан Желтого, которые многое узнали, поняли, пообтесались и стали вполне себе элитарными персонажами, многие из которых держатся на плаву даже сейчас, через много лет после ухода Желтого.

Так что информацией друг с другом надо делиться.

Именно с этой целью автор рассказал в своей книжке о бывших работодателях все, что о них знает. И всех, кто еще что-то о них знает, призывает сделать ровно то же самое.

Кто-то что-то мычал о том, что интересоваться деталями жизнедеятельности тех, кто нами правит, нельзя?

Чушь собачья.

Интересоваться деталями жизнедеятельности тех, кто нами правит – необходимо. Для того чтобы заставить их учитывать наше мнение.

Займитесь, наконец, ими.

Они Вами давно уже занялись.

Продолжение – следует.

Сноски

1

Дорогие профессора МГУ, я помню, что правильно – в «элитарном», что «элитные» – это собачки и злаки, но пытаюсь просто быть понятным читателю!

2

Удон – китайская лапша.

3

G.R. – Government relations. Связи с правительственными организациями (англ.).

4

I.R. – Investor relations. Связи с инвесторами (англ.).

5

Общественно-политической группы.

6

В совладельцы.

7

Организовывать взамодействие.

8

Губернатор.

9

Так чиновники называют трудовую биографию, которая может или дать, или не дать «пройти» на высокие позиции.

10

Too much – слишком много, часто используемое чиновниками клише (англ.).

11

«Конторой» на чиновничьем сленге называют Службу Государственной Безопасности описываемой страны.

12

Ооошка – маленькое ООО (общество с ограниченной ответственностью).

13

Имитация.

14

Знакомился с информацией сетевых поисковых систем.

15

Пустопорожние громкие слова.

16

Мозговой штурм.

17

Брифовать – готовить руководителя к переговорам, погружать в тематику.

18

Сомнительные дела.

19

Искать новых покровителей.

20

Обналичивание денег с банковского счета.

21

Тусовку.

22

Прирожденный. (англ.).

23

Запрещенный, понятное дело, и в описываемой стране, и в России, где издана эта книжка.

24

Пьянства.

25

Игристое итальянское вино.

26

Наличные деньги.

27

Череда неприятностей.

28

Closed – закрыт (англ.).

29

Seven firty – 19:30 (англ.).

30

Open – открыт (англ.).

31

I am Russian oligarch. I want restaurant open now! – Я русский олигарх. Я хотеть ресторан открыт сейчас (ломан. англ.).

32

Пачку денег.

33

I buy restaurant – Я купить ресторан (ломан. англ.).

34

Купюр по пятьсот евро.

35

Переговоры.

36

Журналистам.

37

Сомнительном деле.

38

Сесть в тюрьму.

39

Бескомпромиссная схватка.

40

Организовывал.

41

Красивая толстая папка со славословиями на вкладыше внутри.

42

Оценить претендента на профпригодность.

43

Тщательно готовился к важной встрече.

44

Размещенному за деньги негативному материалу.

45

Создания взаимовыгодных, обычно коррупционных, схем.

46

Правильно всё делаете! Василичу – привет передавай (татарск.).

47

Человека, сходящего с политической орбиты.

48

Сменить политическую ориентацию.

49

Магометанское обозначение милостыни.

Content

Ростислав Мурзагулов
Бабай всея Руси, или Операция «Осень Патриарха»

Обычный день Прохвоста Обыкновенного, политического

Десант вежливых зеленых человечков

Перспективный нацкадр и кастинг преемников Бабая

Конкурирующая фирма

По закону или по совести

Энергичные люди из провинции

Индеец в столице

Бобр – всё

«Что вы за народ, блатные – ни роду, ни племени, одни кликухи поганые»

Пункт приема в Красную Армию

Укротитель губернаторов

6 миллионов за голову федерала

Мертвые кабинеты

Иван Палыч и автобус проституток

«Ай бай ресторан», или философия олигархии

Отпуск революционеров

Политтаджики

Кто хочет не стать миллионером?

Домой

Последняя спецоперация. Ну ок, одна из последних

«Снащала дурака этого уберите!»

Записка Демиургу и дембельский аккорд Бабая

Эндшпиль

Эпилог

Сноски