Кен Фоллетт

Игольное ушко

С благодарностью Малкольму Халке за бесценную помощь, оказанную столь великодушно.

Пролог

В начале 1944 года немецкая разведка усердно собирала информацию об огромной армии, концентрировавшейся на юго-востоке Англии. Самолеты-разведчики возвращались с фотографиями казарм, аэродромов и целых флотилий судов в заливе Уош.

Генерал Джордж С. Паттон, которого трудно с кем-либо спутать из-за его прославленных розовых джодпур[1], был замечен выгуливающим своего белого бульдога. Шел беспрерывный радиообмен, эфир кишел кодированными сигналами между полками. Информация подтверждалась и германской агентурой в Великобритании.

На самом деле, разумеется, никакой армии не существовало. Корабли были надувными муляжами, а казармы – сколоченными наспех из фанеры декорациями, как в кино. Под командованием Паттона не числилось ни одного военнослужащего. Все сообщения по рациям не имели никакого смысла, а шпионов перевербовали и заставили гнать дезинформацию.

Все это делалось с целью внушить противнику, будто союзники готовят высадку в районе Па-де-Кале, и предоставить, таким образом, операции в Нормандии преимущество полной внезапности.

По сути, это был неправдоподобный обман огромных масштабов. Чтобы заставить поверить в него, неустанно трудились тысячи людей. И все равно стало бы настоящим чудом, если бы ни один из гитлеровских шпионов не пронюхал о нем.

А существовали ли они на самом деле, эти самые шпионы? В те годы общепринятым считалось мнение, будто представители так называемой «пятой колонны» засели повсюду. А после войны распространился миф, что МИ-5 сумела обезвредить их всех еще в 1939 году. Правда же, как нам представляется, заключалась в следующем: их вообще было очень немного, и МИ-5 действительно выловила почти всех.

Но ведь достаточно оказалось бы всего одного…

Известно, что немцы заметили то, что им решили продемонстрировать в восточной Англии. Не было тайной также, что они подозревали обман и прилагали неимоверные усилия для установления реального положения дел.

Вышесказанное – история. Изложенное ниже – вымысел.

Но при всем при том никто и никогда не сможет опровергнуть, что события развивались именно таким образом.

Камберли, графство Суррей

Июнь 1977 года

Часть первая

Немецкое командование было почти полностью введено в заблуждение, и только Гитлер обо всем догадывался и до последнего доверял своей интуиции…

А. Дж. П. Тэйлор. История Англии 1914—1945 годов

1

Зима выдалась самой холодной за последние сорок пять лет. Многие английские деревни оказались отрезанными снежными заносами от внешнего мира, и даже на Темзе встал лед. В один из январских дней экспресс Глазго – Лондон прибыл на вокзал Юстон с опозданием на сутки. Снег на дорогах в сочетании с затемнением сделал вождение автомобиля опасным занятием – количество аварий удвоилось, а в народе ходила шутка, будто гораздо труднее проехать на «остин-севен» ночью по Пиккадилли, чем преодолеть на танке «линию Зигфрида».[2]

Но зато потом весна пришла во всем своем волшебном цветении. Заградительные аэростаты величественно парили в ослепительно синем небе, а на улицах Лондона солдаты, получившие увольнительные, вовсю флиртовали с девицами в платьицах без рукавов.

Город ничем не напоминал столицу государства, вовлеченного в войну, хотя многие приметы все же бросались в глаза, и Генри Фабер, добираясь на велосипеде от вокзала Ватерлоо в сторону Хайгейта, отмечал их про себя: груды мешков с песком, сваленных у стен важных государственных учреждений, «андерсоновские» бомбоубежища[3] в садиках позади домов, пропагандистские плакаты с призывами к эвакуации и инструкциями на случай бомбежки. Ничто не укрывалось от взгляда Фабера – он был куда более наблюдателен, чем любой другой заурядный служащий железнодорожной компании. Он увидел толпы детишек в парках и пришел к выводу, что план эвакуации потерпел полный провал. Он прикидывал количество машин на улицах, которых становилось все больше, вопреки карточной системе распределения бензина, а в газетах печатались рекламные объявления производителей легковых автомобилей, предлагавших все новые модели. Он понимал, что стоит за введением ночных смен на многих заводах, где еще несколько месяцев назад едва хватало работы для одной лишь дневной смены, но самым внимательным образом отслеживал перемещение войск по британским железным дорогам. Вся связанная с этим документация проходила через его контору, а благодаря таким вот бумажкам можно очень многое выяснить. Сегодня, к примеру, он подшил к делу пачку накладных, из которых узнал о формировании нового экспедиционного корпуса. По его прикидкам, состоять он должен из примерно ста тысяч военнослужащих и предназначался для переброски в Финляндию.

Да, приметы военного времени были налицо, но над всем этим витал какой-то шутейный, несерьезный дух. По радио сатирики безжалостно издевались над бюрократическими правилами, введенными в военное время, в бомбоубежищах устраивали хоровое пение, а модницы носили личные противогазы в специальных сумочках, штучно изготовленных известными кутюрье. Войну называли «до скуки серо-бурой»[4], воспринимая ее не как нечто экстраординарное, а скорее как банальность или кино. Все без исключения воздушные тревоги оказывались ложными.

Фабер придерживался иной точки зрения, но ведь Фабер был совершенно другим человеком.

Он свернул на Арчуэй-роуд и немного привстал над сиденьем велосипеда, работая своими длинными ногами так же мощно, как работают поршни паровоза, поскольку улица пошла в гору. Для своего возраста Фабер находился в отменной физической форме, а было ему тридцать девять лет, хотя он лгал по этому поводу, как, впрочем, и по многим другим – предосторожности ради.

Добравшись до вершины холма, на котором располагался Хайгейт, он лишь слегка вспотел. Дом, в котором жил Фабер, был одним из самых высоких в Лондоне – собственно, поэтому он и решил в нем поселиться, и обитал в крайней секции кирпичного викторианского здания, состоявшего из шести частей. Каждая из секций – высокая, узкая и темная, как разум у людей, для которых все это построили. Имелся отдельный парадный вход. Каждая часть этого похожего на слоеный пирог дома была трехэтажной, с непременным «черным ходом» для прислуги через подвал – члены английского среднего класса девятнадцатого столетия настаивали на отдельном входе для слуг, даже если они оказывались им не по карману. Фабер вообще относился к англичанам с изрядной долей цинизма.

Номер шесть когда-то принадлежал мистеру Гарольду Гардену, владельцу небольшой фирмы «Чай и кофе Гардена», разорившейся в годы Великой депрессии. Всегда в своей жизни придерживавшийся принципа, что неплатежеспособность есть тяжкий моральный грех, обанкротившийся мистер Гарден оказался обречен на скорую смерть. Дом стал единственным наследством, доставшимся его вдове, которую нужда заставила пустить к себе постояльцев. Вообще говоря, ей понравилась роль хозяйки пансиона, хотя общественный статус требовал, чтобы она этого как бы немного стыдилась. Фабер снимал у нее комнату на самом верху, с мансардным окошком. Здесь он ночевал с понедельника по пятницу, объяснив миссис Гарден, что выходные проводит у матери в Ирите.

На самом же деле у него имелась другая хозяйка в Блэкхите, которая знала его как мистера Бейкера и считала коммивояжером, торговавшим канцелярскими принадлежностями, и проводившим в поездках по стране всю неделю.

Он вкатил свой велосипед по садовой дорожке под неприветливыми глазницами высоких окон первого этажа. Потом поставил его в сарай, прикрепив подвесным замком к газонокосилке, – законы военного времени запрещали оставлять без присмотра абсолютно любые транспортные средства. Картофельная рассада, расставленная в ящиках по всему сараю, уже начала давать ростки. Миссис Гарден превратила свои цветочные клумбы в огород, – это было ее вкладом в общие усилия во имя победы.

Фабер повесил кепку на вешалку в прихожей, вымыл руки и прошел к чаю.

Трое из прочих постояльцев уже ели: прыщавый юнец из Йоркшира, пытавшийся записаться в армию, торговец кондитерскими изделиями с редеющей песочного оттенка шевелюрой и отставной военно-морской офицер, который, по глубокому убеждению Фабера, являлся законченным дегенератом. Фабер кивком всех поприветствовал и сел за стол.

Торговец рассказывал анекдот.

– Командир эскадрильи говорит ведущему пилоту: «Что-то вы вернулись с задания слишком быстро». Тот отвечает: «Так точно, сэр. Мы сбрасывали листовки целыми пачками, не распаковывая. Разве это не правильно?» И командир, побледнев, восклицает: «Боже мой! Вы же могли так кого-нибудь убить!»

Отставной офицер закудахтал, а Фабер улыбнулся. Миссис Гарден вошла с чайником.

– Добрый вечер, мистер Фабер. Мы начали без вас. Надеюсь, вы не в обиде?

Фабер тонким слоем намазал маргарин на кусок хлеба из непросеянной муки, на мгновение ощутив тоску по хорошей толстой сардельке.

– Ваш картофель уже готов к посадке, – заметил он.

Фабер торопился покончить с ужином. Между остальными завязался спор: следует ли отправить в отставку Чемберлена и заменить его на Черчилля. Миссис Гарден тоже время от времени вставляла в дискуссию словцо, непременно посматривая каждый раз на Фабера в ожидании его реакции. Это была женщина в самом расцвете сил, разве что чуть располневшая. Примерно одного с Фабером возраста, она одевалась под тридцатилетнюю, и он догадывался, что хозяйка ничего не имела бы против второго замужества. Участия же в споре он не принял вообще.

Миссис Гарден включила радио. После шумов и тресков послышался голос ведущего: «Вы слушаете радиостанцию Би-би-си. В эфире программа «И это снова он!».

Фабер уже как-то прослушал одну из частей этого сатирического спектакля. Его главным героем являлся немецкий шпион по фамилии Фюнф. Извинившись, он встал из-за стола и поднялся к себе в комнату.

Когда спектакль закончился, миссис Гарден осталась в одиночестве: отставной моряк и торговец отправились в паб, а юноша из Йоркшира, – очень религиозный молодой человек – пошел к вечерней службе. Она уселась в гостиной с небольшим бокалом джина, глядя на светонепроницаемые портьеры на окнах и думая о мистере Фабере. Какая жалость, что он предпочитает так много времени проводить в своей комнате! Она нуждалась в компании, и как раз он и мог бы стать для нее самой подходящей.

Но эти мысли заставляли ее чувствовать себя виноватой. И, желая развеять это чувство, она стала думать о мистере Гардене. Ее воспоминания о нем были еще свежи, но несколько размыты, как старая копия киноленты – вся в царапинах и пятнах, с заезженным звуком. Она легко могла представить себе его сидящим рядом с нею в гостиной, но уже с трудом вспоминала лицо, одежду, которую он предпочитал носить, и уж тем более вообразить себе, какую реплику он отпустил бы, прослушав выпуск новостей сегодняшнего дня. Это был невысокого роста щеголь, у которого бизнес шел удачно, когда ему везло, и неудачно, если фортуна отворачивалась от него. Сдержанный на публике, он становился ненасытен и страстен в постели. Она очень его любила. Сколько еще женщин могли бы оказаться в ее положении, ведись эта война всерьез! Она снова наполнила свой бокал.

Вот мистер Фабер, похоже, совершенно лишен страстей – в этом и заключалась суть проблемы. Если посмотреть со стороны, этот человек не имел недостатков: не курил, ни разу не уловила она от него запаха алкоголя, и каждый вечер проводил в своей комнате, слушая по радио классическую музыку. Он читал много газет и уходил на долгие прогулки. Она подозревала, что он весьма умен, несмотря на свою скромную должность: те редкие реплики, которые он порой все же вставлял в общий разговор в столовой, всегда оказывались более продуманными, чем болтовня остальных постояльцев. Он наверняка мог бы найти себе более высокооплачиваемую работу, стоило лишь захотеть. Но он словно сознательно лишал себя шанса преуспеть в жизни, которого, несомненно, заслуживал.

Это же в полной мере относилось и к его внешности. Он обладал ладной мужской фигурой: высокий, длинноногий, с мускулистыми плечами и шеей, без всяких жировых складок. И в лице его читалась сила. Высокий лоб, удлиненный подбородок и ярко-голубые глаза. Не смазливый красавец из кинофильмов, но такое лицо не могло не нравиться женщинам. Портил его только рот, маленький и тонкогубый, отчего она порой подозревала его в некоторой жестокости. Мистер Гарден на жестокость способен не был.

И при всех этих достоинствах Фабер ухитрялся выглядеть так, что едва ли вообще привлекал внимание прекрасного пола. Вечно ходил в старом костюме с мятыми брюками – она бы с удовольствием привела их в порядок, но он не просил об этом, – а поверх накидывал такой же поношенный плащ и простую кепку портового грузчика. Усов не отпускал, а волосы коротко подстригал раз в две недели. Складывалось впечатление, будто он нарочно хочет выглядеть полным ничтожеством.

Он нуждался в женской руке – в этом не приходилось сомневаться. На секунду она задумалась: не из тех ли он, кого называют женоподобными[5], – но тут же отбросила эту мысль. Ему просто необходима жена, чтобы придать лоска и амбиций в жизни. А ей необходим мужчина для компании и… да, для любви.

Но он все никак не делал первого шага. Иногда ей хотелось взвыть от разочарования. В собственной привлекательности она была уверена. Наливая себе еще джина, она посмотрелась в зеркало. У нее миловидное лицо, светлые кудряшки, да и в остальном – мужчине есть за что подержаться… Подумав об этом, она хихикнула. Должно быть, уже немножко опьянела.

За рюмкой джина ей пришла в голову мысль о том, что, быть может, она сама должна сделать первый шаг. Мистер Фабер слишком застенчив, болезненно застенчив. Но он не чужд похоти – это она прочитала в его глазах, когда он пару раз случайно заставал ее в одной ночной рубашке. Не стоит ли помочь ему преодолеть робость, вести себя более дерзко? А что ей терять? Она попробовала вообразить наихудшее, только лишь желая ощутить, каково это будет. Предположим, он ее отвергнет. Что ж, ситуация окажется неловкой. А для нее даже унизительной. Тяжелый удар по самолюбию. Но ведь никому другому об этом знать необязательно. Ему просто придется съехать, вот и все.

Но перспектива унижения заставила ее напрочь отказаться от уже вырисовывавшегося плана действий. Она медленно поднялась думая: «Нет, я не рождена быть дерзкой с мужчинами». Пора ложиться спать. Еще порция джина в постели, и она сможет заснуть. Бутылку она прихватила с собой наверх.

Ее спальня располагалась как раз под комнатой мистера Фабера, и, раздеваясь, она могла слышать звуки скрипки по радио. Она облачилась в новую ночную рубашку, розовую, с вышивкой вдоль выреза – и никто не видит такой красоты! – а потом налила себе свою последнюю дозу. Интересно, подумала она, а как выглядит без одежды мистер Фабер? Наверняка у него плоский живот, а вокруг сосков на груди растут волоски. У него стройная фигура, а значит, по бокам виден рельеф ребер. А попка маленькая. Она снова хихикнула: как стыдно воображать все это!

Миссис Гарден улеглась с бокалом в кровать и взялась за книгу, но сосредоточиться на чтении оказалась не в состоянии. Кроме того, ей уже прискучили чужие амурные похождения. Истории об опасных любовных связях хороши, когда у тебя самой есть вполне безопасная любовная связь с мужем, но в ее положении женщина нуждалась в чем-то большем, нежели романы Барбары Картленд. Она отхлебнула джина. Ей хотелось, чтобы мистер Фабер выключил радио, поскольку трудно заснуть во время вечеринки с танцами.

Она, разумеется, могла попросить его выключить приемник. Миссис Гарден посмотрела на стоявший рядом с кроватью будильник. Одиннадцатый час. Она могла бы надеть свой халат, чудно гармонировавший с ночной рубашкой, чуть поправить прическу, вставить ноги в тапочки – тоже стильные, с узорами в виде роз, – а потом подняться на один лестничный пролет и постучать в дверь. Он откроет. На нем, вероятно, будут брюки и майка, и тогда он снова посмотрит на нее так, как смотрел, случайно застав в одной ночной рубашке по пути в ванную…

– Старая ты дура, – сказала она самой себе, но вслух. – Ты же просто ищешь предлог, чтобы подняться к нему.

А потом ей показалось странным, что она нуждается в каких-то там предлогах. Она – взрослая женщина, это ее дом, и за десять последних лет она не встретила ни одного мужчины, который бы ей подходил. Какого черта! Ей нужен некто сильный, возбужденный и волосатый, способный придавить ее как следует сверху, сжать груди и, пыхтя в ухо, раздвинуть бедра широкой ладонью, поскольку завтра из Германии прилетит бомба с газом, от которой они все умрут в отравляющем удушье. Вот и получится, что она упустила свой последний шанс.

Поэтому она опустошила свой бокал, встала с постели, надела халат, поправила волосы, вставила ноги в тапочки и прихватила свою связку ключей, на случай если он запер дверь, а ее стука не услышит из-за радио.

На лестнице не было никого. Подниматься ей пришлось, нащупывая ногами ступеньки в темноте. Она собиралась переступить через скрипучую половицу, но споткнулась о топорщившийся край ковровой дорожки, и ее следующий шаг получился довольно-таки громким. Похоже, это никого не потревожило, и она продолжила подъем, а потом постучала в дверь на самом верху. Осторожно попробовала открыть. Но дверь оказалась заперта.

Звук радио приглушили, и мистер Фабер спросил:

– Кто это?

У него было удивительно правильное произношение, без примеси кокни[6] или иностранного акцента – очень приятный, нейтральный говор.

– Можно вас на пару слов? – отозвалась она.

Он, похоже, колебался с ответом. Потом сказал:

– Но я не одет.

– Так и я тоже, – хихикнула она и отперла дверь своим дубликатом ключа.

Он стоял перед радиоприемником, держа в руке нечто, напоминающее отвертку. На нем действительно были брюки, а вот майку он уже снял. Его лицо побледнело, и он выглядел перепуганным насмерть.

Она вошла и закрыла за собой дверь, не представляя, что еще сказать. Внезапно ей на ум пришла фраза из какого-то американского фильма, и она произнесла:

– Не хотите угостить выпивкой девушку, которой одиноко?

Вышло глупо, это она поняла сразу, поскольку знала: спиртного он у себя не держал, а для прогулки в бар ее наряд точно не подходил, – но зато прозвучало чертовски обольстительно.

И, как ей показалось, произвело ожидаемый эффект. Ни слова не говоря, он медленно подошел к ней. У него в самом деле росли волоски вокруг сосков. Она тоже шагнула ему навстречу, а потом он обнял ее, она закрыла глаза, подставляя лицо, и он поцеловал ее. Она изогнула стан в его руках, а затем почувствовала острую, страшную, непереносимую боль в спине и открыла рот, чтобы закричать.

* * *

А ведь он слышал, как она споткнулась на лестнице. Дай она ему всего минуту, он успел бы спрятать передатчик на место, убрать шифровальные блокноты в ящик стола, и тогда ей не пришлось бы умереть. Но прежде чем он успел избавиться от улик, в замке повернулся ключ, а когда она открыла дверь, его рука уже сжимала рукоятку стилета.

Движение же ее тела в его объятиях означало, что с первого удара Фабер не сумел попасть в сердце, и ему пришлось засунуть пальцы ей в рот, чтобы не дать закричать. Он нанес второй укол, но она вновь пошевелилась, и острие угодило в ребро, лишь поверхностно ранив ее. А потом брызнула кровь, и он понял: убить ее чисто не получится. Чисто выходило только в том случае, если стилет пронзал сердце с первой же попытки.

Теперь же она корчилась слишком бурно, чтобы прикончить ее новым уколом. Все еще не вынимая пальцев изо рта, он прихватил ее челюсть, а тело прижал к двери. Она громко ударилась затылком о деревянную поверхность, и ему оставалось только пожалеть о том, что он приглушил музыку, но кто мог предвидеть подобное?

Он медлил с убийством, так как оказалось бы гораздо лучше, если бы она скончалась, лежа на кровати. Лучше с точки зрения плана сокрытия следов, который уже складывался у него в сознании. Вот только он сомневался, что сумеет дотащить ее туда без лишнего шума, поэтому, обездвижив ее окончательно и прижав голову к двери, стилетом описал широкий полукруг, практически полностью разорвав ей горло. Получилось неряшливо, поскольку стилет не режущее оружие, а горло не та часть тела, которую выбрал бы для убийства Фабер.

Он сумел вовремя отскочить, чтобы не попасть под первый, ужасающе мощный выброс крови из раны, но потом снова протянул руку, чтобы не дать трупу с грохотом упасть на пол. Стараясь не смотреть на ее шею, он доволок тело до постели и уложил.

Ему уже приходилось убивать, и собственная реакция не стала для него сюрпризом – так случалось, как только он ощущал себя вне опасности. Он подошел к раковине в углу комнаты и склонился над ней в ожидании. В маленьком зеркальце для бритья он видел свое лицо – побледневшее, с выпученными глазами. Бросив на себя еще один взгляд, он подумал: убийца! А потом его стошнило.

После этого он почувствовал себя намного лучше. Теперь можно браться за работу. Он досконально знал, что нужно сделать, еще до того как прикончил ее.

Он умылся, почистил зубы и привел в порядок раковину. Потом сел за стол рядом с рацией. Просмотрев страницу блокнота, нашел нужное место и взялся за ключ. Он заканчивал выстукивать длинное сообщение о войсках, готовившихся к отправке в Финляндию, которое оборвал на полуслове, когда ему помешали. Сначала он шифром записал его в блокнот. Передав текст до конца, он подытожил его словами: «Большой привет Вилли».

Затем аккуратно уложил передатчик в специально предназначенный для него чемодан. В другой чемодан поместились остальные пожитки Фабера. Сняв брюки, он губкой снял с них пятна крови, а потом протер все свое тело сверху донизу.

Только после этого он снова посмотрел на труп.

Теперь он уже мог сохранять хладнокровие. Идет война. На войне есть враги. Если бы он не убил ее, она стала бы причиной его собственной гибели. Она представляла собой угрозу, и все, что он чувствовал сейчас, – это облегчение. Угроза устранена. Ей не следовало застигать его врасплох.

Тем не менее заключительная часть работы вызывала у него отвращение. Он распахнул ее халат и задрал подол ночной рубашки, обмотав его повыше талии. На ней были трусики, и он порвал их так, чтобы обнажился волосатый лобок. Дурища несчастная! Ведь все, чего она хотела, это соблазнить его. Но он уже никак не мог выпроводить ее из комнаты, так чтобы она не заметила передатчика, а британская пропаганда привила этим людям повышенную бдительность к вражеским шпионам – просто до смешного. Если бы у абвера в Великобритании оказалось столько агентов, сколько насчитывали местные газетчики, Германия давно бы победила.

Он отошел на несколько шагов и вновь посмотрел на нее, склонив голову набок. Что-то выглядело явно не так. «Поставим себя на место сексуального маньяка. Будь я помешан на стремлении овладеть такой женщиной, как Юна Гарден, и убив ее, желая добиться своего, что бы я непременно сделал?»

Ну конечно! Насильник наверняка захотел бы увидеть ее бюст. Фабер склонился над телом, ухватился за ворот ночной рубашки и разорвал до пупка. Ее тяжелые груди свесились по обе стороны.

Полицейский патологоанатом сразу установит: изнасилования все-таки не было, – но Фабер не придавал этому значения, поскольку прошел курс криминалистики в Гейдельберге и знал, что многие нападения с целью изнасилования непосредственно половым актом не сопровождаются. Кроме того, даже ради собственной безопасности он не зашел бы в маскировке так далеко. Даже во имя фатерланда. Он же не эсэсовец какой-нибудь! Вот эти выстроились бы в очередь, чтобы изнасиловать труп… Но лучше выбросить подобные мысли из головы.

Он снова вымыл руки и оделся. Пробило полночь. Он выждет еще час, прежде чем уходить. Позже это станет сделать безопаснее.

Он сел и принялся анализировать, в чем заключалась его ошибка.

Он допустил промах, сомнений быть не могло. Если бы его «легенда» не имела недостатков, он никогда не попал бы в подобную ситуацию. А если бы он не попал в подобную ситуацию, никто не раскрыл бы его тайны. Миссис Гарден узнала его тайну, или, если быть точным, узнала бы, проживи на несколько секунд дольше, из чего следовало: он не обеспечил свою безопасность, а значит, в его «легенде» присутствовал изъян, который и привел к ошибке.

Прежде всего ему необходимо снабдить свою дверь засовом. Лучше прослыть хроническим трусом, чем позволять квартирным хозяйкам, пользуясь своими ключами, врываться к нему в нижнем белье.

Но это промах, лежавший на поверхности. Глубинная же причина заключалась в том, что он вызывал к себе интерес, будучи холостяком. Фабер подумал об этом без тени мужского тщеславия, а исключительно с раздражением. Ему было известно, что он привлекателен, и потому его одиночество, вероятно, кому-то могло показаться странным и необъяснимым. И он принялся обдумывать варианты, как сделать это естественным в глазах других людей и пресечь в будущем любые поползновения со стороны таких, как миссис Гарден.

В поисках версий лучше всего начать с попытки разобраться в своей реальной личности. Почему он оказался одинок? Он заерзал на стуле – заглядывать себе в душу ему не нравилось. Хотя ответ лежал на поверхности. Он жил один по профессиональным причинам. Если существовали скрытые психологические мотивы, он ничего не хотел о них знать.

Остаток нынешней ночи ему предстояло провести под открытым небом. Хайгейтский лес подойдет. Утром он сдаст чемоданы в вокзальную камеру хранения, а завтра к вечеру будет уже в своей комнате в Блэкхите.

Пока придется полностью переключиться на вторую «легенду». Именно поэтому он и не опасался быть пойманным полицией. Коммивояжер, снимавший на выходные комнату в Блэкхите, мало походил на железнодорожного клерка, убившего квартирную хозяйку в Лондоне. Индивидуум из Блэкхита был веселым, вульгарным и шумным. Он носил кричащих расцветок галстуки, угощал в пабах каждого встречного-поперечного, и даже прическа у него выглядела иначе. Полиция пустит в ход описание неряшливого и невзрачного извращенца, чурающегося женщин, пока им вдруг не овладеет бешеная похоть. Разве кому-нибудь придет в голову обратить внимание на смазливого разъездного торговца, носившего модные костюмы в полоску, и тоже, разумеется, не чуждого похоти, но которому нет нужды убивать женщин, чтобы увидеть обнаженную грудь?

Однако теперь ему нужно разработать еще одно прикрытие, поскольку он привык всегда иметь по меньшей мере два. Понадобится новая работа, новый набор документов: паспорт, удостоверение личности, продовольственные карточки, свидетельство о рождении. Добывать все это – рискованно. Проклятая миссис Гарден! Ну почему она и сегодня просто не допилась до крепкого сна в своей постельке, как делала это всегда?

Час ночи. Фабер последний раз окинул взглядом комнату. Его не беспокоили оставленные улики. Его отпечатки пальцев можно снимать здесь повсюду, а у полиции не будет никаких сомнений в том, кто именно совершил убийство. Им не овладела грусть при расставании с помещением, которое служило ему домом два года, – домом он его никогда и не считал. Настоящего дома у него никогда и нигде не было.

Если он и вспомнит об этой комнатушке, то только как о месте, где он на всю жизнь усвоил урок – нельзя обходиться без дверных засовов.

Он выключил свет, взял чемоданы, спустился по лестнице, вышел в дверь и растворился в ночи.

2

Генрих II был весьма неординарным королем. В эпоху, когда формулировка «с кратковременным срочным визитом» еще не вошла в политический обиход, он перемещался между Англией и Францией с такой скоростью, что ему даже стали приписывать некие магические способности, а он, по понятным причинам, не спешил такие слухи опровергать. И вот в 1173 году – либо в июне, либо в сентябре (это зависит от того, каким источникам вы доверяете больше) – он побывал в Англии и вернулся во Францию настолько молниеносно, что ни один летописец того времени даже не узнал об этом. Лишь много столетий спустя историки обнаружили финансовый отчет об этом визите в ежегодных сводках казначейства. А ведь как раз в это время его королевство подверглось одновременному нападению войск его сыновей на противоположных границах – северной и южной, со стороны Шотландии и с юга Франции. Так в чем же состояла цель визита? С кем встречался король? Почему это сохранили в тайне в те времена, когда молва о магических чарах могла оказаться сильнее целой армии? Чего удалось ему добиться?

Вот над какими вопросами бился Персиваль Годлиман летом 1940 года, когда гитлеровские войска серпом прошлись по пшеничным нивам Франции, а британцы пережили кровавую баню, выбираясь на родину через подобную бутылочному горлышку гавань Дюнкерка.

Профессор Годлиман знал о Средних веках больше любого своего современника. Его фундаментальный труд об эпидемии «Черной смерти» буквально перевернул взгляды ученых-медиевистов всего мира на эту проблему. Он стал так популярен, что его даже выпустили в серии бестселлеров издательства «Пингвин-букс». Не удовлетворившись этим успехом, он взялся за изучение еще более раннего и потому менее изученного исторического периода.

И вот в один прекрасный июньский лондонский день, ровно в половине первого пополудни, секретарь нашла Годлимана склонившимся над рукописной книгой: он переводил средневековую латынь, делая пометки в блокноте почерком, который выглядел еще менее разборчивым, чем у древнего летописца. Секретарю не терпелось отправиться на обед в саду на Гордон-сквер, и она вообще не любила хранилища манускриптов, поскольку там пахло смертью. К тому же, чтобы попасть туда, требовалось открыть столько замков…

Годлиман стоял за конторкой, по-птичьи подогнув одну ногу; лицо его было подсвечено отраженным сиянием лампы над головой, что придавало ему сходство с призраком монаха-летописца, автора книги, застывшим в многовековой страже над своим бесценным творением. Девушка громко откашлялась, желая быть замеченной. Она видела перед собой невысокого человечка лет пятидесяти с небольшим, с покатыми плечами и слабым зрением, одетого в костюм из твида. При этом она уже знала: он может быть даже приятен в общении, если только вытащить его из глубин Средневековья. Она снова откашлялась и окликнула его:

– Профессор Годлиман!

Он поднял глаза, увидел ее, и вмиг перестал напоминать привидение, а скорее стал похож на какого-нибудь чудаковатого папашу.

– О, привет! – воскликнул он так радостно и одновременно удивленно, словно только что неожиданно повстречал соседку из Лондона посреди пустыни Сахара.

– Вы просили напомнить, что обедаете в «Савое» с полковником Терри.

– Ах да, спасибо. – Он достал часы из жилетного кармана и долго всматривался в них. – Если я хочу успеть туда пешком, мне лучше выйти прямо сейчас.

Она кивнула.

– Я принесла ваш противогаз.

– Это очень мило с вашей стороны. – Он снова улыбнулся, и ей показалось, что он сейчас определенно выглядит намного лучше.

Взяв у нее противогаз, он спросил:

– А плащ надевать?

– Утром вы пришли без плаща. На улице теплынь. Мне запереть за вами хранилище?

– Да, спасибо еще раз. – Он сунул блокнот в карман пиджака и вышел.

Секретарь осмотрелась по сторонам, содрогнулась и последовала за ним.

Полковник Эндрю Терри был краснолицым шотландцем, тощим (по всей вероятности, потому, что почти всю жизнь был заядлым курильщиком), с редеющими темно-русыми волосами, покрытыми густым слоем бриолина. Годлиман разыскал его за угловым столиком ресторана «Савой-гриль». Полковник оказался одет в штатское. Три сигаретных окурка валялись в пепельнице. Он поднялся с места для рукопожатия.

– Доброе утро, дядюшка Эндрю, – обратился к нему Годлиман, поскольку Терри приходился братом его матери, хотя и был много моложе ее.

– Как жизнь, Перси?

– Пишу книгу о Плантагенетах, – ответил Годлиман, садясь за стол.

– И все твои рукописные сокровища до сих пор в Лондоне? Признаться, я удивлен.

– Почему?

Терри прикурил очередную сигарету.

– Перевези их куда-нибудь в провинцию. Подальше от бомбежек.

– Ты думаешь, это необходимо?

– Половина Национальной галереи зарыта в чертовски большой яме где-то в Уэльсе. Молодой Кеннет Кларк[7] куда проворнее тебя. Вероятно, разумнее и тебе убраться отсюда, пока еще есть возможность. Не думаю, будто у тебя сейчас много студентов, так ведь?

– Верно. – Годлиман взял у официанта меню. – Нет, аперитива не надо.

Терри в меню даже не заглянул.

– В самом деле, Перси, почему ты до сих пор в городе?

Глаза Годлимана засветились – так включается в темноте зала кинопроектор, – словно впервые с тех пор, как сюда вошел, ему понадобилось о чем-то задуматься.

– Это правильно, когда увозят детей и эвакуируют такие национальные достояния, как институт Бертрана Рассела. Но для меня уехать… это все равно что сбежать, позволив другим сражаться за меня. Я понимаю, моя логика несколько ущербна. Но здесь мы вступаем скорее в область ощущений, нежели логики.

Терри улыбнулся как человек, чьи ожидания полностью оправдались, и соизволил просмотреть меню.

– Боже милосердный! Что такое пирог Le Lord Woolton?

– Уверен: это все та же картошка, фаршированная овощами, – усмехнулся Годлиман.

Когда они сделали заказ, Терри поинтересовался:

– Что думаешь о нашем новом премьер-министре?

– Он законченный осел. Но Гитлер и вовсе дурак, а посмотри, кем стал. Сам-то как считаешь?

– Уинстон нас устраивает. По крайней мере он сторонник решительных действий.

– «Нас»? – удивленно вскинул брови Годлиман. – Ты что, вернулся к старым играм?

– А я, знаешь ли, никогда их и не бросал.

– Но ты же говорил…

– Перси, разве ты ничего не слышал о подразделениях, чьи офицеры дружно отрицают свою причастность к военной службе?

– Ух ты! Будь я проклят! И все это время?..

Им подали закуски и откупорили бутылку белого бордо. Годлиман ел своего вареного лосося в состоянии глубокой задумчивости.

– Все еще под впечатлением моей последней фразы? – прервал молчание Терри.

Годлиман кивнул.

– Да, вспомнил молодость, знаешь ли. Жуткие были времена.

Но в его тоне отчетливо звучала ностальгия.

– Нынешняя война совсем не похожа на ту. Мои парни больше не ходят по вражеским тылам, считая количество палаток, как ты когда-то. Впрочем, вру, ходят, конечно, но сейчас это уже не первостепенная задача. В наши дни мы все больше слушаем радио.

– Но разве радиообмен не зашифрован?

Терри только отмахнулся.

– Любые коды можно взломать. Проще говоря, так мы теперь узнаем обо всем, что нам необходимо.

Годлиман оглянулся по сторонам, но никто в зале подслушивать их не мог, да и не ему было напоминать Терри, что болтун – находка для шпиона.

Терри между тем заговорил:

– Но лично моя работа заключается в том, чтобы они не выведали у нас того, что им необходимо знать.

Как основное блюдо оба заказали пирог с курятиной. Говядина в меню не значилась. Годлиман отмалчивался. Разговор продолжил Терри:

– Канарис весьма забавный тип. Ну, ты понимаешь, что я говорю об адмирале Вильгельме Канарисе, главе абвера. Мне доводилось встречаться с ним еще до начала этой заварухи. Ему нравится Англия. И, как я подозреваю, не слишком нравится Гитлер. Насколько нам стало известно, ему поручено развернуть против нас масштабную разведывательную операцию с целью подготовки вторжения, но он не слишком усердствует. Их лучшего агента в Англии мы арестовали через день после объявления войны. Он и сейчас сидит в Уандсуортской тюрьме. В основном же шпионы Канариса для нас не опасны. Какие-то старухи из богаделен, свихнувшиеся фашисты, мелкое жулье…

– Остановись-ка на этом, старина, – перебил его Годлиман, которого начало слегка потряхивать от злости, смешанной с недоумением. – Ты некоторым образом переходишь грань дозволенного. Все это уже является секретной информацией. И мне ее знать ни к чему!

Терри его тирада ничуть не смутила.

– Хочешь чего-нибудь еще? – спросил он. – Я возьму шоколадное мороженое.

– Нет, мне и этого довольно, – возразил Годлиман поднимаясь. – Извини, но мне пора возвращаться к своей работе.

Теперь Терри посмотрел на него с холодной серьезностью.

– А тебе не приходило в голову, Перси, что наука пока может подождать с твоей новой интерпретацией правления Плантагенетов? В мире идет война, дорогой мой. Я хочу, чтобы ты работал у меня.

Годлиман какое-то время удивленно смотрел на него сверху вниз.

– И что же, черт возьми, ты поручишь мне делать?

Терри по-волчьи оскалился.

– Ловить шпионов.

Несмотря на превосходную погоду, Годлиман возвращался в свой колледж в подавленном расположении духа. Он примет предложение полковника Терри – в этом у него не было сомнений. Страна вела войну и воевала за правое дело. Он уже слишком стар, чтобы отправиться в окопы, но оказать помощь у него еще хватит сил. А вот мысль о необходимости оставить свою научную работу, причем бог весть на сколько лет, до крайности удручала его. Он любил историю и был полностью поглощен эпохой английского Средневековья с тех пор, как десять лет назад схоронил жену. Он обожал ломать голову над историческими загадками, искать и находить упущенные другими ключи к ним, прояснять причины противоречий в трактовках событий, разоблачать ложь, помогать отделить истину от наростов пропаганды и мифов. Новая книга Персиваля Годлимана станет лучшей из написанных на эту тему за последние лет сто, и еще столько же ни один автор не сумеет превзойти его. Этот труд являлся для него центром мироздания, и бросить его он считал чем-то абсолютно нереальным и таким же невыносимым, как, например, справиться с известием, будто ты сирота, а те, кого называл папой и мамой, оказались тебе неродными.

Сирена воздушной тревоги мгновенно вывела его из этих раздумий. Сначала он решил не обращать на нее внимания, как делали теперь многие – до колледжа оставалось минут десять ходу, – но у него не имелось причины спешить туда. Он понимал: сегодня возобновить работу уже не удастся, – а потому поторопился к ближайшей станции метро и присоединился к плотной толпе лондонцев, спускавшихся вниз по лестницам, чтобы укрыться на грязноватой платформе. Он встал у стены, упершись взглядом в рекламный плакат растворимых супов «Боврил», и подумал: «Дело ведь не только в том, что мне придется оставить любимую работу».

Мысль о необходимости вернуться к прежней службе сама по себе вызывала депрессию. Конечно, кое-что в ней ему всегда нравилось: важность любой мелочи, азартное желание переиграть противника, тщательность обработки данных, подсказки интуиции, – но он ненавидел шантаж, обман, тупиковые ситуации, а самое главное – наносить удар врагу всегда приходилось в спину.

Толпа на платформе становилась все гуще. Годлиман поспешил сесть, пока такая возможность еще оставалась, и обнаружил, что его прижало к плечу мужчины в форме водителя автобуса. Тот улыбнулся и громко продекламировал:

– «Быть сегодня в Англии, в этот летний день!» Знаете, кто это сказал?

– «Быть сегодня в Англии – в этот день апреля!», – поправил его Годлиман. – Это из Браунинга.[8]

– А мне передавали, будто это слова Адольфа Гитлера, – радостно закончил шутку шофер.

Сидевшая рядом женщина закатилась в смехе, и водитель переключил свое внимание на нее.

– А слышали, что беженец из Лондона сказал жене одного фермера?

Но Годлиман уже отключил слух, вспомнив один апрельский день, когда он сам очень скучал по Англии, лежа на высокой ветке платана и вглядываясь сквозь застланную холодной пеленой тумана французскую долину в ту сторону, где располагались германские позиции. Но, кроме неясных силуэтов, ничего не мог различить даже в бинокль и потому уже собирался слезть вниз и подобраться на милю поближе, когда откуда ни возьмись возникли три немецких солдата, уселись под деревом и закурили. Потом достали колоду карт и принялись играть. Молодой Персиваль Годлиман понял: эта троица нашла возможность сбежать в самоволку и расположилась здесь на весь день. Ему придется торчать на дереве, не смея пошевельнуться, пока его не проберет до костей холод, мышцы не сведет судорога, а мочевой пузырь в буквальном смысле не взорвется. И тогда он достал свой револьвер и застрелил всех троих – одного за другим, – целясь в макушки их коротко стриженных голов. Три человека, которые только что смеялись и переругивались, просаживая свое солдатское жалованье, просто перестали существовать. Он тогда убил впервые, и потом его преследовала неотвязная мысль: всего лишь из-за того, что ему захотелось отлить.

Годлиман поежился на холодном бетоне платформы, отгоняя от себя воспоминания. Из туннеля потянуло теплым воздухом, и на станцию прибыл поезд. Вышедшие из него люди нашли себе местечки и тоже уселись пережидать. Годлиман вслушивался в их разговоры:

«Слышали Черчилля по радио? Мы как раз включили его в «Герцоге Веллингтоне»[9]. Старик Джек Торнтон просто обрыдался, старый кретин…»

«Не ел хорошего говяжьего бифштекса так давно, что уже и вкус забыл… Хорошо хоть комитет по закупкам, предвидя войну, заготовил двадцать тысяч дюжин бутылок, благослови их Господь…»

«Да уж, свадьбу закатили на славу. И то верно: какой толк экономить, когда не знаешь, что с тобой будет завтра. Верно я говорю?»

«Нет. Питер из Дюнкерка так и не выбрался…»

Водитель автобуса предложил ему сигарету, но Годлиман отказался, достав свою трубку. Кто-то первым затянул:

Скоро немец бомбить начнет!»

А мы ему: «Цыц! Ты вообще кто такой,

Чтобы мешать нам смотреть, как вечерней порой

Мэри Браун Джону дает?»

Песню подхватили, и скоро уже пела вся станция. Годлиман тоже подпевал, до мурашек на коже ощущая себя частью нации, которая терпит поражение в войне и за разухабистыми куплетами прячет свой страх, подобно тому как начинает насвистывать человек, которому приходится одному ночью идти через кладбище. Он прекрасно понимал, насколько эфемерна эта его секундная вспышка любви к Лондону и его обитателям, похожая на истерию, переживаемую в любой толпе, насколько фальшива мысль: «Вот ради чего стоит идти сражаться и умирать!» Да, он все это отчетливо осознавал, но ему стало наплевать, так как впервые за многие годы он проникся до глубины своего естества духом товарищества, и неожиданно ему это понравилось.

Поэтому, как только дали отбой воздушной тревоги и толпа дружно ринулась вверх на улицу, Годлиман первым делом зашел в телефонную будку и позвонил полковнику Терри, желая узнать, когда сможет приступить к своим новым обязанностям.

3

Фабер… Годлиман… Две стороны треугольника, который однажды получит завершение в виде третьей, образованной еще двумя персонажами – Дэвидом и Люси.

А пока мы видим их всего лишь в роли главных действующих лиц во время церемонии, происходящей в небольшой сельской церкви. Она древняя и очень живописная. Позади нее тянется обнесенный каменной оградой и весь заросший полевыми цветами погост. А сама церковь… Будь я проклят, если она не стояла на этом же месте, когда Британия пережила последнее вторжение иноземцев почти тысячу лет назад! По крайней мере это событие точно помнила северная стена нефа – толщиной несколько футов и всего лишь с двумя маленькими окошками, она служила напоминанием о временах, когда храмы Господни предназначались не только для духовной, но и для физической защиты, а потому округлые окна-бойницы делались более удобными для стрельбы из лука, чем для проникновения вовнутрь божественного света. И даже теперь местный отряд самообороны имел самые серьезные виды на это здание, если враг вновь пересечет Английский канал и вторгнется в наши пределы.

Но в августе 1940 года солдатские сапоги еще не громыхали под ее сводами и солнце все-таки освещало ее сквозь витражи, которые пережили и богоборцев Кромвеля, и алчных чиновников Генриха VIII, а внутри звучали благородные аккорды органа, не поддавшегося пока ни плесени, ни древесному жучку.

Это было чудесное венчание. Люси, конечно же, вся в белом, а ее пять сестер – они же подружки невесты – в абрикосового оттенка платьях. На Дэвиде – парадный мундир пилота королевских военно-воздушных сил, совершенно новенький и сверкающий, поскольку надел он его впервые в жизни. Они пели Двадцать третий псалом «Господь – мой пастырь» на мотив «Кримонда».

Отец Люси не скрывал гордости человека, выдававшего замуж старшую и самую красивую из своих дочерей за прекрасного парня в военной форме. Он был фермером, но за руль трактора не садился давно, поскольку сдал свои пахотные земли в аренду, а остальные угодья стал использовать для разведения породистых скаковых лошадей. Хотя, конечно же, прошлой зимой и пастбища пришлось распахать под посадку картофеля. Но, несмотря на то что он в большей степени был джентльменом, чем крестьянином, кожа его огрубела от постоянного пребывания на воздухе и его отличали широкие плечи, могучая грудь, и мозолистые руки землепашца. Да и большинство мужчин, находившихся по одну с ним сторону от центрального прохода, во многом напоминали его – краснолицые здоровяки, которые всяким фракам и модным ботинкам предпочитали твидовые костюмы и крепкие башмаки.

И подружек невесты можно коротко описать как типичных сельских девиц. Но вот невеста… Та была вся в мать. Темные волосы с рыжеватым отливом. Длинные и густые, они просто сияли красотой. Широко посаженные янтарного оттенка глаза на овальном лице. И когда она посмотрела на викария своим ясным и прямым взором, а потом произнесла четко и громко «Я согласна!», бедный викарий даже вздрогнул и подумал: «Боже, да у нее это всерьез!» – что, согласитесь, весьма странно для священника, привыкшего подводить влюбленные пары к венцу.

И у семьи по другую сторону прохода тоже имелись свои характерные черты. Отец Дэвида под вечно хмурым и озабоченным видом профессионального юриста прятал добрейшую натуру. (Он сам дослужился до майора в Первую мировую, и считал всю эту новую военную дребедень, так же как и сына в форме летчика, всего лишь недолговечным недоразумением.) Но в его семье никто больше не был на него похож. Даже сын, стоявший сейчас у алтаря и клявшийся любить свою жену до самой смерти, которая, кстати, могла оказаться совсем недалека – не дай-то Бог, конечно! Нет, все остальные члены его семьи уродились в мать Дэвида, сидевшую рядом с мужем, – черноволосую и смуглую женщину с изящной фигурой.

При этом Дэвид был ростом выше их всех. В прошлом году это помогало ему бить рекорды по прыжкам в высоту в Кембридже. Для мужчины он выглядел, пожалуй, даже чересчур смазливым. Его лицо тонкостью черт походило на женское, если бы нижнюю его часть не скрывала густая борода. Ее он подравнивал дважды в день. Еще бросались в глаза его длинные ресницы, а в целом он производил впечатление юноши умного и чувственного, и это полностью соответствовало действительности.

Все складывалось просто идиллически – два счастливых красивых человека, выходцы из вполне состоятельных и крепких семей, которые воистину служат настоящей опорой государства, сочетались браком в сельской церкви в один из самых погожих летних дней, о каком можно только мечтать при британском-то климате.

Когда их провозгласили мужем и женой, обе матери семейств и глазом не моргнули, а отцы дружно расплакались.

* * *

То, что каждый из присутствующих обязан поцеловать невесту, – варварский обычай, подумала Люси, когда очередная пара влажных от шампанского губ мазнула ее по щеке. Он, вероятно, являлся отголоском еще более варварских традиций темной древности, когда каждому мужчине племени дозволялось… Словом, она считала, что пора стать наконец цивилизованными людьми и отказаться от всей этой гадости.

Она заранее знала: ей не понравится эта часть церемонии. Шампанское она любила, а вот что касалось закусок в виде куриных ножек или крохотных капель икры на огромных кусках хлеба, а также речей, фотографий, пошлых шуток по поводу медового месяца… Что ж, могло быть и хуже. Не будь войны, отец не поскупился бы снять для них Альберт-Холл.

Уже девять человек пожелали, чтобы все ее проблемы были малютками, намекая на потомство, и только один, уже слегка подвыпивший, проявил хоть немного оригинальности, выразив ту же мысль иначе: «Желаю, чтобы не только кошки резвились в вашем саду». Люси пожала десятки рук, делая вид, будто не слышит реплик типа: «Я был бы не против оказаться сегодня ночью в пижаме Дэвида». Жених в своей речи благодарил родителей Люси за то, что они отдали за него такую замечательную дочь, а папаша Люси в ответ распинался, что не только не потерял дочь, но и приобрел сына. Все это выглядело безнадежной пошлостью, но ее полагалось терпеть – опять-таки в силу традиций.

Какой-то ее троюродный дядя, пошатываясь, возник со стороны бара – Люси при его появлении передернуло. Но она тем не менее представила его мужу.

– Дэвид, знакомься, это мой дядя Норман.

Дядя что было сил сдавил изящную руку Дэвида.

– Так-так, мой мальчик… И когда же на первое задание?

– Завтра, сэр!

– А как же медовый месяц?

– У меня увольнительная на двадцать четыре часа.

– Но, как я понял, ты только что закончил обучение?

– Да, но я умел летать и раньше. Начал еще в Кембридже. Кроме того, когда такое творится, пилотов хронически не хватает. Думаю, уже завтра придется подняться в воздух.

– Дэвид, довольно, – шепнула Люси, но дядя Норман уже захватил инициативу.

– А на чем будешь летать? – спросил он с любопытством школьника.

– На «спитфайере». Вчера уже видел свою машину. Славная «птичка». – Дэвид успел нахвататься жаргона военных летчиков. Он так и сыпал выражениями типа «птичка», «летающий гроб», «штопор», «бандит на два часа». – Восемь пушек, разгоняется до трехсот пятидесяти узлов, а вираж может выполнить в обувной коробке.

– Чудесно, чудесно! Вы, парни, должно быть, даете прикурить этим люфтваффе, а?

– Вчера сбили шестьдесят их асов, а сами потеряли только одиннадцать, – сказал Дэвид с такой гордостью, словно лично принимал в этом участие. – А днем раньше они пытались прорваться в Йоркшир, так мы заставили их убраться назад в Норвегию поджав хвосты. И у нас не оказалось ни одной потери!

Дядя Норман с пьяным восторгом обнял Дэвида за плечи.

– Как сказал недавно Черчилль, «никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим», – высокопарно процитировал он.

– Он, наверное, имел в виду поставщиков продовольствия для солдатских кухонь, – с улыбкой попытался изобразить скромность Дэвид.

Люси с отвращением слушала, как они превращали кровавую бойню в тривиальную болтовню.

– Дэвид, нам пора ехать переодеться, – сказала она.

В разных машинах они отправились домой к Люси. Помогая ей выбраться из свадебного платья, мать заметила:

– Не знаю, милая, чего ты ждешь от нынешней ночи, но тебе следует знать…

– Брось, мама, мы живем в 1940 году, в конце-то концов!

Ее матушка слегка покраснела.

– В таком случае все должно быть хорошо, дорогая моя, – произнесла она совсем тихо, – но все же если есть нечто, о чем бы ты хотела со мной поговорить, то позже…

Только теперь до Люси дошло: выдавить нечто подобное стоило ее матери немалых усилий, – и она пожалела о своей резкости.

– Спасибо, мама, – сказала она, касаясь ее руки. – Я непременно обращусь к тебе.

– Тогда на этом я оставляю тебя в покое. Позвони, если что-нибудь понадобится. – Она поцеловала Люси в щеку и удалилась.

В одной нижней юбке Люси уселась перед трюмо и принялась расчесывать волосы. Она в точности знала, чего ждет от нынешней ночи. На нее нахлынули воспоминания, которые сулили новые приятные ощущения.

Это случилось через год после их знакомства, на танцевальном вечере-маскараде. Скоро они уже начали встречаться каждую неделю, а часть пасхальных каникул Дэвид провел с семьей Люси. И мама, и папа одобрили выбор дочери – он был хорош собой, умен, по-джентльменски воспитан и происходил из одного с ними общественного класса. Отец, правда, посчитал его излишне высокомерным, однако мама возразила, сказав, что сельские землевладельцы уже шесть веков придерживаются такого мнения о выпускниках университетов. Сама она уже видела: Дэвид будет к своей жене добр, – а в длительных отношениях она считала это самым важным. И вот в июне Люси разрешили провести выходные дни в семейном доме Дэвида.

Они обитали в викторианской копии фермерского дома XVIII века – квадратной формы строении с девятью спальнями и террасой, откуда открывался замечательный вид на окрестности. Осматривая их сад, Люси больше всего поразилась мысли о том, что люди, посадившие все эти растения, прекрасно знали: они сами не доживут до того дня, когда можно будет полюбоваться их подлинным расцветом.

Они весело проводили время, пили пиво на террасе вдвоем и нежились в лучах послеполуденного солнца, когда Дэвид сообщил ей, что вместе с еще четырьмя приятелями по аэроклубу в Кембридже записался на курсы пилотов военно-воздушных сил. Он хотел стать настоящим летчиком-истребителем.

– Я уже и так неплохо умею водить самолет, – сказал он, – а эксперты предсказывают, что неизбежная теперь новая война будет вестись преимущественно в воздухе.

– И тебе не страшно? – спросила она.

– Ничуть, – отозвался он машинально, но потом посмотрел на нее и признался: – Да, страшновато.

Она подумала тогда, какой же он отважный, и крепко сжала его руку.

Чуть позже они переоделись в купальники и побежали к озеру. Вода оказалась чистая и прохладная, но солнце еще припекало, в воздухе разливалась жара, и потому они с удовольствием плескались у берега.

– Ты хорошо плаваешь? – спросил он.

– Да уж лучше, чем ты!

– Вот как? Тогда сплаваем наперегонки к острову?

Она приложила ладони козырьком ко лбу и посмотрела на солнце. Задержавшись в этой позе почти на минуту, она притворилась, будто даже не догадывается, как соблазнительна в своем мокром купальнике. Остров на самом деле был крохотным клочком земли, поросшим деревьями и кустарником, ярдах в трехстах от берега, как раз посреди озера.

Она опустила руки, при этом выкрикнув:

– Старт!

И пустилась быстрым кролем.

Дэвид, с его длиннющими руками и ногами, конечно же, победил, а Люси силы отказали, когда до острова оставалось еще ярдов пятьдесят. Она перешла на брасс, но и от этого легче не стало и ей пришлось перевернуться на спину, чтобы отдышаться. Дэвид, который уже давно сидел на берегу, отфыркиваясь как морж, снова вошел в воду и поплыл ей навстречу. Поднырнув под нее сзади, он подхватил ее под руки классическим захватом спасателя и медленно стал подтягивать к берегу. Его ладони лежали под самой ее грудью.

– Мне это нравится, – заметил он, а Люси хихикнула, хотя все еще тяжело дышала.

Через какое-то время он лукаво сказал:

– Наверное, мне лучше все же тебе признаться?

– В чем? – Внутренне она затрепетала.

– Глубина озера всего четыре фута.

– Ах ты ж!.. – Она вырвалась из его рук, смеясь и плескаясь, а потом ощутила под ногами дно.

Он взял ее за руку и вывел на берег прямо в заросли деревьев, мимоходом показав ей старую перевернутую лодку, наполовину сгнившую под кустом боярышника.

– Мальчишкой я уплывал сюда на ней, прихватив одну из папиных трубок, коробок спичек и щепотку табака, завернутую в старую газету. Здесь я научился курить.

Они оказались на поляне, со всех сторон окруженной кустарником. Мох под их босыми ступнями был чист и слегка пружинил. Люси уселась на землю.

– Обратно поплывем очень медленно, – сказал Дэвид.

– Пока мне не хочется даже думать об этом, – отозвалась Люси.

Он сел рядом, поцеловал ее, а потом нежно стал прижимать вниз, пока она не откинулась полностью на спину. Он гладил ее бедра, прикасался губами к шее, и скоро ее нервная дрожь стихла. А когда его рука осторожно и немного нервно легла на мягкий треугольник у нее между ног, она выгнулась всем телом, чтобы лучше чувствовать его прикосновение. Она прижала его лицо к своему и стала целовать жадно и влажно. Он дотянулся до лямок ее купальника и стянул их вниз.

– Не надо, – сказала она.

Он зарылся лицом между ее грудями.

– Люси, ну пожалуйста!

– Нет.

Он очень серьезно посмотрел на нее.

– Для меня это может стать последней возможностью.

Она откатилась в сторону и поднялась. А потом из-за того, что надвигалась война, из-за умоляющего взгляда его раскрасневшегося юного лица, из-за желания, которое уже зажглось в ней самой и не хотело гаснуть, она одним движением скинула с себя купальник и стянула резиновую шапочку, позволив волне темных, с рыжим отливом, волос расплескаться по своим плечам. Встав перед ним на колени, она взяла его лицо в ладони и сама прижала его губы к груди.

Так она лишилась невинности: безболезненно, радостно, только, быть может, чуточку раньше, чем полагалось бы.

Но легкий и пряный привкус чувства вины нисколько не делал эти воспоминания менее приятными.

Она начала облачаться в свой бальный наряд. Тогда, на острове, она, пожалуй, несколько удивила его. Сначала – когда ей захотелось, чтобы он целовал ее груди, а потом еще раз – когда она пальчиками помогла ему войти в нее. Такого явно не происходило в романах, которые он читал. Она же, подобно большинству своих подруг, черпала информацию о сексе из книг Д.Г. Лоуренса[10]. Ей нравилась хореография его любовных сцен, но она не принимала их «звукового сопровождения». То, как люди у него доставляли наслаждение друг другу, выглядело красиво, но она ни на секунду не поверила, будто сексуальное пробуждение женщины сопровождается чем-то вроде трубных звуков, раскатов грома и звона цимбал.

Дэвид в этом смысле был менее искушенным, чем она, но оказался нежен и получал удовольствие, только если его получала она, а это, по ее мнению, было очень важно.

С той самой первой близости это случилось у них всего лишь еще один раз. Ровно за неделю до свадьбы они занялись любовью опять, что и послужило причиной их первой размолвки.

На этот раз все произошло в доме ее родителей утром, после того как все разъехались. Он пришел к ней в спальню в халате и забрался в постель. Было очень хорошо, и она почти изменила свое мнение относительно труб и цимбал Лоуренса, но Дэвид сразу же собрался уходить.

– Останься, – попросила она.

– Но сюда могут войти.

– Мы мало чем рискуем. Вернись в постель. – Она разомлела в тепле и неге, ей хотелось полежать с ним рядом.

– Мне это действует на нервы, – сказал он, подпоясывая халат.

– Еще пять минут назад ты не нервничал. – Она протянула к нему руку. – Приляг ко мне. Я хочу изучить твое тело.

Ее прямота откровенно смутила его, и он отвернулся.

Она откинула одеяло, обнажив свои чудные груди.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя какой-то дешевкой! – Сидя на краю кровати, она разразилась слезами.

Дэвид обнял ее и взмолился:

– Прости меня. Прости, прости. Ты у меня тоже первая, и потому я не всегда знаю, чего ожидать, веду себя неловко… Ведь этому же никто не научит, верно?

Она хлюпнула носом и кивнула, соглашаясь с ним. До нее не сразу дошло, что на самом деле он нервничал, поскольку знал – через восемь дней ему придется подняться в воздух в хрупком самолетике и сражаться за свою жизнь в облаках. Поэтому она сразу простила его, а он осушил ее слезы, и они вернулись в постель, и он был с нею особенно нежен…

Она почти собралась. Встала и изучила свое отражение в большом зеркале. В ее вечернем наряде присутствовал слегка милитаристский дух – прямые плечи с погончиками, – но равновесие сохранялось благодаря очень женственной блузке. Ее волосы ниспадали завитками из-под кокетливой высокой шляпки. Появляться в свете пышно разодетой выглядело бы бестактностью – особенно в этом году! – но она чувствовала, что ей удалось добиться практичности в сочетании с элегантностью, а это соответствовало стилю, который стремительно входил в моду.

Дэвид дожидался ее в холле и поцеловал со словами:

– Вы, как всегда, восхитительны, миссис Роуз.

Их снова отвезли к месту гулянья, чтобы они смогли со всеми попрощаться. Ночь они собирались провести в номере отеля «Клариджес» в Лондоне, а потом Дэвиду предстояло отправиться в Биггин-Хилл, а Люси – вернуться домой. Она пока поживет с родителями в коттедже, которым можно пользоваться во время увольнений Дэвида.

Последовали еще полчаса рукопожатий и поцелуев, после чего они уселись в машину. Один из кузенов Дэвида снабдил их ради такого случая своим «эм джи» с откидной крышей. Как и полагалось, к заднему бамперу привязали пустые консервные банки и старый башмак, крылья густо усыпали конфетти, а слово «Молодожены!» вывели ярко-красной губной помадой.

Помахав всем на прощание, они укатили прочь от высыпавших на улицу гостей. Проехав ровно милю, остановились и очистили машину от всей мишуры.

Когда они снова тронулись в путь, уже наступили сумерки. Хотя фары автомобиля были снабжены фильтрами затемнения, Дэвид все равно гнал очень быстро. Люси чувствовала себя абсолютно счастливой.

– В «бардачке» лежит бутылка шипучки, – сообщил Дэвид.

Люси открыла перчаточный отсек и достала бутылку шампанского с двумя аккуратно завернутыми в бумагу бокалами. Вино все еще оставалось достаточно холодным. С громким хлопком вылетела пробка и исчезла в темноте. Дэвид закурил сигарету, пока Люси наполняла бокалы.

– Мы опоздаем к ужину, – сказал он.

– Ну и пусть. – Она подала ему бокал.

Но сама Люси слишком устала, чтобы почувствовать удовольствие от напитка. Казалось, машина несется на ужасающей скорости. Она позволила Дэвиду выпить большую часть вина. После чего он начал насвистывать «Блюз Сент-Луиса».

Езда на автомобиле по Англии периода затемнения оставляла странное ощущение. Водитель не видел огней, которые были так привычны перед войной: света из окон коттеджей и фермерских домиков, подсветки куполов церквей и ярких вывесок гостиниц, – но более всего бросалось в глаза отсутствие туманного сияния тысяч фонарей расположенного неподалеку города. И еще – водителю не встречалось никаких дорожных указателей, специально снятых, чтобы дезориентировать немецких парашютистов, выброски которых ожидали чуть ли не завтра. (Всего несколько дней назад фермеры в Мидландсе наткнулись на парашюты, рации и карты, но, не обнаружив больше никаких следов высадки, пришли к выводу, что десантирование не производилось, а снаряжение сбросили просто для того, чтобы посеять панику среди местного населения.) Впрочем, дорогу до Лондона Дэвид и так хорошо знал.

Они въехали на вершину крутого холма. Легкая спортивная машина преодолела подъем без усилий. Сквозь прищуренные глаза Люси всматривалась в темноту впереди. На спуске с холма дорога уходила вниз резко и извилисто. До нее донесся надрывный рев двигателя встречного грузовика. Покрышки «эм джи» издавали скрежет каждый раз, когда Дэвид вписывался в очередной поворот.

– Мне кажется, ты едешь слишком быстро, – вяло заметила Люси.

На следующем левом вираже автомобиль стало заносить. Дэвид перешел на пониженную передачу, опасаясь тормозить, чтобы избежать нового заноса. Узкие пучки света фар выхватывали только участки живой изгороди по обе стороны от дороги. На следующем повороте, резко уходившем вправо, Дэвид снова не справился с управлением. Вираж казался бесконечным, маленький автомобиль сначала развернуло на сто восемьдесят градусов, и он некоторое время продолжал стремительно двигаться задом наперед. Потом вращательное движение возобновилось.

– Дэвид! – закричала Люси.

Из-за облаков внезапно показалась луна, и они увидели грузовик. Он с черепашьей скоростью полз вверх по склону, выпуская через выведенную наверх трубу густые столбы выхлопных газов, казавшиеся серебристыми при лунном свете. Люси успела разглядеть не только лицо водителя грузовика, но и его тряпичное кепи, усы и отвисшую от страха челюсть, когда он начал тормозить.

Их «эм джи» теперь снова неслась капотом вперед. Места, чтобы разминуться с грузовиком, было достаточно, но при условии, если Дэвид сумеет взять свою машину под контроль. Он вывернул руль и нажал на газ. Но это стало ошибкой.

Легковушка и грузовик сошлись лоб в лоб.

4

Как известно, шпионами могут быть только иностранцы. У британцев их называют военными разведчиками. И словно это само по себе звучит недостаточно смягченно, военную разведку именуют еще и сокращенно – МИ[11]. В 1940 году МИ являлась частью министерства обороны. Департамент разрастался как на дрожжах (и это никого не удивляло), а его отделы стали различать по номерам. МИ-9 разрабатывала маршруты бегства военнопленных из немецких концлагерей в нейтральные страны. МИ-8 занималась прослушиванием вражеских переговоров по радио и одна заменяла несколько пехотных полков. МИ-6 засылала лазутчиков во Францию.

Но осенью 1940 года профессор Персиваль Годлиман присоединился к подразделению, именовавшемуся МИ-5. Он явился на службу в здание военного ведомства на Уайтхолле холодным сентябрьским утром после ночи, проведенной за тушением зажигательных бомб в восточном Лондоне, – налеты немецкой авиации становились все более интенсивными, и, как многие другие, он стал добровольным помощником пожарных бригад.

В мирное время военной разведкой занимались профессионалы, хотя в такие периоды, с точки зрения профессора, шпионаж терял всякий смысл. Однако сейчас в нее толпами устремились дилетанты, и, к своему удивлению, Годлиман обнаружил, что знаком с доброй половиной сотрудников МИ-5: в первый же день он встретил там юриста, с которым состоял в одном клубе, искусствоведа – они вместе заканчивали колледж, архивиста из его собственного университета и еще автора своих любимых детективных романов.

В десять утра его провели в кабинет полковника Терри. Тот уже находился здесь несколько часов, судя по двум пустым пачкам из-под сигарет, валявшимся в мусорной корзине.

– Мне теперь величать тебя «сэр»? – сразу же спросил Годлиман.

– Мы здесь обходимся без особых церемоний, Перси. Зови меня дядей Эндрю, если хочешь. Присаживайся.

Однако в глаза бросалась военная выправка Терри, на которую Годлиман обратил внимание при их последней встрече в «Савое». Он больше не улыбался и, как заметил Годлиман, время от времени беспокойно посматривал на кипу непрочитанных сообщений на своем столе.

Терри посмотрел на часы и сказал:

– Сейчас я коротко обрисую тебе картину, то есть закончу ту небольшую лекцию, которую начал тогда за обедом.

– И на этот раз у меня хватит терпения тебя выслушать, – улыбнулся Годлиман.

Терри закурил еще одну сигарету.

– Шпионы Канариса в Великобритании оказались в большинстве своем людьми совершенно никчемными – Терри действительно возобновил разговор так, словно они прервались на пять минут, а не на целых три месяца. – Типичный пример – Дороти О'Грейди. Ее поймали, когда она перерезала военные телефонные кабели на острове Уайт. Свои донесения, написанные симпатическими чернилами вроде тех, что продаются в магазинах шутейных товаров, она отправляла в Португалию.

Новая волна агентов стала прибывать в сентябре. Перед ними ставилась задача провести разведку местности перед высадкой немцев в Великобритании – нанести на карту участки побережья, удобные для причаливания; поля и дороги, где могли бы приземлиться планеры с войсками; линии противотанковых заграждений; дорожные посты проверки документов и участки, обнесенные колючей проволокой.

Все эти люди оказались небрежно подобранными, наспех обученными, неверно проинструктированными и снабженными никуда не годным снаряжением. Характерной оказалась четверка, высадившаяся в ночь со второго на третье сентября: Мейер, Кибоом, Помс и Вальдберг. Кибоом и Помс приземлились в районе Хита, где их тут же задержал рядовой Троллеруэйем из Сомерсетского пехотного полка, наткнувшийся на эту парочку в песчаных дюнах, где они копошились в грязи во время высокого прилива.

Вальдберг оказался единственным, кто успел послать в Гамбург радиограмму:

ПРИБЫЛ БЛАГОПОЛУЧНО. ДОКУМЕНТЫ УНИЧТОЖИЛ. АНГЛИЙСКИЙ ПАТРУЛЬ В 200 МЕТРАХ ОТ БЕРЕГА. ПЛЯЖ ОБТЯНУТ КОРИЧНЕВОЙ ЗАГРАДИТЕЛЬНОЙ СЕТКОЙ. ПАССАЖИРСКИЕ ВАГОНЫ В 50 МЕТРАХ. МИН НЕ ОБНАРУЖЕНО. СОЛДАТ МАЛО. НЕДОСТРОЕННЫЙ ДЗОТ. НОВАЯ ДОРОГА. ВАЛЬДБЕРГ.

Из этого послания явствовало, что он не только понятия не имел, где находится, но даже не имел кодированных позывных. О качестве его подготовки говорил тот факт, что он даже не знал правил продажи спиртного в Англии. Заявившись в паб в девять утра, он потребовал налить ему кварту сидра.

Годлиман при этом захихикал, но Терри жестом остановил его – мол, то ли еще будет!

– Хозяин паба, не будучи дураком, попросил его вернуться к десяти. Причем посоветовал потратить час на осмотр местного собора. И, что самое удивительное, ровно в десять Вальдберг как штык вернулся в паб, где его уже поджидали два местных полицейских на велосипедах.

– Как анекдот из радиопрограммы «И это снова он!» – заметил Годлиман.

– Мейера задержали несколько часов спустя. В течение следующих двух недель подобным образом обезвредили еще одиннадцать таких же агентов, причем большинство – сразу после приземлении на британской земле. Почти всех ожидает теперь виселица.

– А почему почти всех? – спросил Годлиман.

– Потому что двоих передали в нашу секцию Б1А. Я еще вернусь к этой теме, – ответил Терри. – Еще несколько человек немцы направили в Ирландию. Одним из них оказался Эрнст Вебер-Дроль, хорошо известный цирковой артист, у которого в Дублине осталось двое незаконнорожденных детишек, – он когда-то выступал там в шоу «Самый сильный человек в мире». Его арестовали ирландские пограничники, оштрафовали на три фунта и передали нам в секцию Б1А.

Германа Гетца по ошибке забросили в Северную Ирландию, где его сначала до нитки обчистили бойцы Ирландской республиканской армии, потом ему пришлось в теплом нижнем белье переплыть реку Бойн, а закончил он тем, что добровольно принял пилюлю с цианистым калием, которую ему выдали на случай ареста. При нем нашли фонарик с надписью «Изготовлено в Дрездене».

– Ты спросишь: если этих клоунов так легко ловить, то зачем мы привлекаем к этому делу таких башковитых людей, как ты? По двум причинам. Во-первых, мы не можем установить, скольких агентов нам выявить не удалось, и во-вторых, чтобы заниматься с теми, кого мы не отправляем на виселицу. Именно здесь мы и затронем тему секции Б1А. Но начать свой рассказ мне придется с того, что произошло в 1936 году.

Альфред Джордж Оуэнз был инженером-электриком, работавшим на компанию, выполнявшую в том числе и государственные заказы. В 1930-х годах он несколько раз побывал в Германии и добровольно поделился с Адмиралтейством кое-какой технической информацией, которую собрал там. Военно-морская разведка передала его дело в МИ-6, где Оуэнза стали использовать как агента. Примерно в это же время его завербовал абвер, о чем МИ-6 вскоре узнала, перехватив его письмо на известный нам подставной адрес в Германии. Стало очевидно: этому человеку просто не знакомо такое понятие как «преданность», ему просто хотелось быть шпионом. Мы дали ему оперативный псевдоним Снежок, а немцы называли его Джонни.

В январе 1939 года Снежок получил письмо, в котором содержались: 1) инструкция по пользованию радиопередатчиком; 2) квитанция из камеры хранения на вокзале Виктория.

Его арестовали на следующий день после объявления войны и вместе с передатчиком, который он получил на вокзале по багажной квитанции, поместили в Уандсуортскую тюрьму. Оттуда он продолжал поддерживать связь с Гамбургом, но только теперь все его радиограммы писались под диктовку секции Б1А подразделения МИ-5.

Абвер вывел его на связь с еще двумя германскими агентами в Англии, которых мы немедленно взяли под стражу. Он также получил коды и все необходимое для выхода на связь, и это, само собой, оказалось для нас очень ценно.

За Снежком последовали Чарли, Радуга, Лето, Бисквит, а в конечном итоге целая небольшая армия агентов, поддерживавших регулярный контакт с Канарисом и пользовавшихся его полным доверием, хотя все они находились под контролем британской контрразведки.

И в какой-то момент в МИ-5 начали подумывать о почти невероятном, но весьма перспективном проекте: взять под свой контроль и манипулировать всей сетью германской агентуры в Великобритании.

Превращение шпиона в двойного агента, вместо того чтобы просто вздернуть его на виселице, дает два важнейших преимущества, – продолжал развивать свою мысль Терри. – Поскольку враг считает своих шпионов действующими, он не пытается засылать вместо них новых, которых нам, возможно, не удалось бы перехватить. И, учитывая качество информации, поставляемой нами агентам для передачи, у нас появляется возможность водить противника за нос и снабжать его стратегической дезинформацией.

– Неужели все так просто? – удивился Годлиман.

– Конечно же, нет. – Терри открыл окно, чтобы выпустить наружу облака сигаретного и трубочного дыма. – Для того чтобы такая система эффективно работала, она должна быть поистине всеохватывающей. Если у нас в стране останется хоть сколько-нибудь значительное число неизвестных нам шпионов, информация от них будет противоречить данным наших «двойников», и тогда абвер почует неладное.

– Звучит весьма впечатляюще, – признал Годлиман. Его трубка успела погаснуть.

Терри улыбнулся, впервые за все это утро.

– Наш персонал будет жаловаться тебе, какой это тяжкий труд – ненормированный рабочий день, огромное напряжение, неизбежные разочарования, но если разобраться, ты прав – прежде всего это весьма увлекательное занятие.

Он посмотрел на часы.

– А теперь я хочу познакомить тебя с одним нашим молодым, но очень способным сотрудником. Пойдем, я провожу тебя к нему.

Они вышли из комнаты, поднялись и спустились по нескольким лестницам, миновали длинные коридоры.

– Его зовут Фредерик Блоггз, но учти: он терпеть не может, когда по этому поводу отпускают шутки[12], – продолжал на ходу Терри. – Мы переманили его из Скотленд-Ярда, где он служил инспектором особого отдела. Если тебе понадобится рабочая лошадка, используй его. По званию ты, конечно, будешь выше, но не стоит это подчеркивать – такие вещи у нас не приняты. Впрочем, зная тебя, мне едва ли стоило давать подобный совет.

Они вошли в небольшую, почти пустую комнату, окно которой упиралось в какую-то стену напротив. Комнату украшала только фотография хорошенькой молодой женщины, да пара наручников болталась на вешалке у двери.

– Фредерик Блоггз. Персиваль Годлиман, – предельно лаконично представил Терри. – А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь.

За письменным столом сидел плотный низкорослый блондин. «Будь он дюймом ниже, и его не приняли бы на службу в полицию», – подумал Годлиман. На нем был галстук раздражающей глаз расцветки, но это компенсировалось открытым и приятным лицом с обаятельной улыбкой. И рукопожатие оказалось крепким.

– Знаете что, Перси, – тут же сказал он, – я как раз собирался заскочить домой пообедать. Почему бы вам не поехать со мной? Жена готовит замечательные колбаски с жареной картошкой.

Он говорил с заметным акцентом кокни.

Вообще-то колбаски с картошкой не входили в число любимых блюд Годлимана, но он согласился. Они дошли до Трафальгарской площади, где сели на автобус в сторону Хокстона.

– Я женился на очаровательной девушке, но готовить она не умеет совершенно. Приходится жрать эти колбаски каждый день, – признался Блоггз.

Восточный Лондон все еще дымился после ночной бомбардировки. Они проезжали мимо групп пожарных и добровольцев, разбиравших завалы, гасивших последние очаги пожаров, очищавших улицы от обломков. Какой-то старик выносил из полуразрушенного дома свою последнюю драгоценность – радиоприемник.

– Стало быть, будем вместе ловить шпионов? – спросил Годлиман, чтобы поддержать разговор.

– По крайней мере мы попытаемся, Перси.

Блоггз жил в доме, рассчитанном на две семьи, типичном для этого квартала. В крохотных садиках при входе росли овощи. Миссис Блоггз, естественно, оказалась той самой красавицей с фотографии на стене кабинета мужа. Выглядела она усталой.

– Во время налетов она водит машину «скорой помощи», – объяснил Блоггз, который откровенно гордился супругой по имени Кристина.

– Каждое утро, возвращаясь домой, я думаю, цел ли он, – сказала она.

– Заметь, ее волнует судьба дома, а не моя, – добродушно усмехнулся Блоггз.

Годлиману сразу бросилась в глаза медаль в выставочном футляре, стоявшем на каминной полке.

– За что такое отличие? – спросил гость.

– Отнял ружье у бандита, грабившего почтовое отделение, – ответила за мужа Кристина.

– Вы удивительная пара, – заметил Годлиман.

– А вы женаты, Перси? – поинтересовался Блоггз.

– Я вдовец.

– Весьма сочувствую.

– Моя жена умерла от туберкулеза в 1930 году. Детей мы так и не завели.

– И у нас пока нет отпрысков, – сказал Блоггз. – Стоит ли их заводить, пока в мире такой кавардак?

– О, Фред, нашему гостю это совсем не интересно, – вмешалась Кристина и ушла в кухню.

Ели они за квадратным столом в самом центре комнаты. Годлимана растрогала эта пара, атмосфера уюта в их доме, и он невольно вспомнил Элеанору. Это было необычно. Уже несколько лет, как у него выработался иммунитет ко всяким сантиментам. Странные штуки вытворяет с людьми война!

Стряпня Кристины оказалась поистине ужасной: колбаски она ухитрилась почти сжечь, – но Блоггз невозмутимо проглотил свою порцию, щедро поливая кетчупом, и Годлиман с удовольствием последовал его примеру.

Когда они вернулись на Уайтхолл, Блоггз показал Годлиману досье на невыявленных немецких шпионов, которые, как предполагалось, все еще активно работали в Великобритании.

Информация о таких людях поступала из трех источников. Во-первых – списки иммиграционной службы министерства внутренних дел. Паспортный контроль на границе уже давно сотрудничал с разведкой и предоставлял списки лиц, прибывших в страну еще со времен прошлой войны, и впоследствии ее не покинувших, не получивших гражданства или не почивших в бозе. В самом начале войны все подобные индивидуумы предстали перед специальной комиссией, которая разделила их на три группы.

На первой стадии только иностранцы из категории А были интернированы, однако к июлю 1940 года (не без помощи шумихи, поднятой в прессе) под стражу взяли также представителей групп B и C. Но существовало также и некоторое количество иностранцев, исчезнувших бесследно. Вот они-то в первую очередь и подозревались в шпионаже.

Блоггз вел на них картотеку.

Вторым источником стали данные радиоперехвата. Секция C МИ-8 постоянно прослушивала радиоэфир, отмечая все передачи, источник и содержание которых они не имели возможности распознать, и передавали затем записи в Государственное училище кодировщиков и шифровальщиков. Это заведение, переведенное не так давно с Беркли-стрит в Лондоне в загородную резиденцию Блетчли-парк, вовсе не являлось училищем. Там собрали лучших шахматистов, музыкантов, математиков и мастеров разгадывания кроссвордов, каждый из которых придерживался мнения, что, если один человек способен придумать шифр, другому всегда под силу подобрать к нему ключ. Любые сигналы, передаваемые с территории Британских островов неизвестными источниками, считались работой шпионов.

Все, что удалось расшифровать, хранилось в досье Блоггза.

И, наконец, существовали двойные агенты, чья эффективность, впрочем, не отвечала всем ожиданиям. Сообщения, полученные ими от абвера, вовремя навели на след нескольких вновь засланных шпионов и помогли разоблачить по меньшей мере одну резидентку – миссис Матильду Крафт из Борнмута, которая по почте снабжала Снежка деньгами и вскоре оказалась в камере холлоуэйской тюрьмы. Но даже «двойникам» не было ничего известно о наиболее глубоко законспирированных и самых профессиональных агентах – «сливках» германской разведки в Англии. А в их существовании никто не сомневался. Об этом говорили многие факты. К примеру, кто-то же доставил из Германии и положил в камеру хранения вокзала передатчик для Снежка? Но либо абвер, либо сами эти шпионы оказались слишком осторожны, поэтому информация о них не дошла до «двойников».

Тем не менее кое-какие улики в папках Блоггза имелись.

Велась работа и по другим направлениям. Постоянно совершенствовались пеленгаторы, позволявшие с высокой точностью определять место, откуда ведется радиопередача, а МИ-6 прилагала большие усилия для восстановления своей сети европейской агентуры, по которой в начале войны катком прошлись гитлеровские ищейки.

Любые крупицы информации накапливались у Блоггза.

– Иногда просто выходишь из себя, – сказал он Годлиману. – Взгляни, например, вот на это.

Он достал из одной папки перехваченное и расшифрованное длинное радиосообщение о британских планах направить экспедиционный корпус в Финляндию.

– Это удалось добыть в начале года. Информация на удивление точна. И наши уже почти запеленговали его, когда он вдруг оборвал передачу на самой середине. Вероятно, ему помешали. Связь возобновилась через несколько минут, но все равно он успел свернуться, прежде чем его местонахождение сумели определить.

– Что это значит – «Большой привет Вилли»? – спросил Годлиман.

– Ты попал в самую точку. Это действительно важно, – заметил Блоггз, загоревшись энтузиазмом. – Вот отрывок из другого сообщения, перехваченного совсем недавно. Видишь, тоже подписано «Большой привет Вилли»? На него из Германии поступил ответ, адресованный человеку по кличке Die Nadel.

– Игла.

– Это точно один из их высочайших профессионалов. Прочитай его сообщение: изложено сжато и кратко, но при этом с мельчайшими подробностями и совершенно четко.

Годлиман просмотрел второе сообщение.

– Он докладывает об эффективности бомбардировок Лондона.

– И заметь: очевидно, он основательно осмотрел восток города. Говорю же тебе, настоящий профессионал.

– Нам известно об агенте Игла что-либо еще?

Энтузиазма в выражении моложавого лица Блоггза сразу поубавилось.

– Боюсь, это пока все.

– Кодовое имя Die Nadel, завершает сообщения фразой «Большой привет Вилли» и обладает доступом к информации… Негусто.

– Согласен.

Годлиман присел на край стола и вперил взор в окно. Под лепным карнизом стены дома напротив свила гнездо ласточка.

– И если основываться на имеющихся данных, каковы наши шансы поймать его?

Блоггз пожал плечами.

– Я бы сказал, сейчас они равны нулю.

5

Вероятно, при виде именно таких мест люди впервые нашли для них определение «унылое».

Скалистый остров, формой напоминавший букву J, мрачно вырастает прямо из вод Северного моря. На карте он похож на верхнюю часть сломанной трости для ходьбы и лежит параллельно экватору, но только значительно севернее. Изогнутый конец рукоятки трости указывает в сторону Абердина, а если провести прямую от сломанного конца до ближайшей суши – это окажется пугающе далекая Дания. Сам же остров всего десять миль длиной.

Почти по всему берегу пляж отсутствует. Волны тысячелетиями бьются здесь в бессильной ярости о скалы, но остров выдерживает их злобный нрав с невозмутимым спокойствием.

Зато в изгибе буквы J море заметно спокойнее, поскольку здесь остров встречает прибой более благосклонно. А потому волны нанесли сюда достаточно песка, водорослей, гальки, плавника[13] и раковин, в результате чего между скалой и кромкой воды образовался полумесяц отмели, или, если угодно, подобие пляжа.

Каждое лето растительность с вершины скалы сбрасывает на пляж горсти семян со скупостью богача, кидающего жалкую мелочь попрошайке. Если зима выдается не слишком холодной, а весна приходит рано, здесь местами появляются робкие ростки зелени, но они настолько чахлые, что сами уже давать потомство не способны, и каждый год пляж ненадолго покрывается зеленью лишь за счет подачек сверху.

А вот на твердой земле, на вершине скалы, куда не в силах добраться никакой прибой, растительность процветает. Конечно, это в основном жесткая трава, которой хватает только для прокорма нескольких тощих овец, но обладающая достаточно мощной корневой системой, чтобы удерживать на камне слой плодородной почвы. Растут здесь и кусты, по большей части колючие, в которых обитают кролики, а в восточной части острова, с подветренной стороны, отважно держится сосновый бор.

На возвышенных участках царит вереск. Каждый год обитатель острова – а здесь живет-таки один человек – выжигает вереск, чтобы на какое-то время здесь тоже выросла трава на прокорм овцам. Но проходит год-другой и вереск непостижимым образом отвоевывает свои владения, и овцы уходят пастись в другие места, пока человек снова не соберется пустить пал.

Кролики живут здесь, поскольку они в этих местах и родились, а овец сюда завезли, и, собственно, человек поселился тут только для того, чтобы ухаживать за отарой. А вот птицы – другое дело. Птицам остров просто нравится. Их здесь сотни тысяч: длинноногие щеврицы, кричащие «пи-и-п, пи-и-п», когда взмывают вверх, и переходящие на грозное «пе-пе-пе», при резком пикировании, подобно «спитфайерам», атакующим «мессершмиты», неожиданно появляясь со стороны слепящего солнца; коростели, которых человек редко видит, но догадывается об их присутствии, так как своими отрывистыми, как лай, звуками они мешают спать по ночам; вороны, сороки, маевки и огромное количество чаек. Водятся здесь и золотистые орлы, в которых человек стреляет, стоит ему завидеть их, поскольку, вопреки мнению высоколобых натуралистов из Эдинбурга, питаются эти хищники вовсе не падалью, а охотятся на живых овец.

Самый частый гость на острове – ветер. Он дует в основном с северо-востока, откуда-то из действительно студеных мест, из страны фьордов, ледников и айсбергов, часто принося с собой совсем нежеланные подарки в виде снега, дождя и промозглого холода вместе с сырыми туманами. Но иногда он является с пустыми руками, чтобы завывать и свистеть, рвать кусты и клонить к земле сосны, и тогда море в пароксизме ярости начинает пениться и волноваться еще больше. Он неутомим, этот ветер, и здесь – его главная ошибка. Если бы он налетал лишь по временам и внезапно, то мог бы наделать немало бед, а под его постоянным напором остров научился благополучно выживать. Трава стала пускать корни глубже, кролики научились прятаться в широких расщелинах, а деревья вырастали, заранее изогнувшись в нужную сторону. Птицы вили гнезда в надежно укрытых от ветра местах, а уж дом человека и вовсе приземист и крепок, так как построен с накопленным веками знанием обычаев этого древнего ветра.

Дом возведен из серого камня и таких же серых плит – под цвет моря. У него крошечные окошки, плотно закрывающиеся двери и заслонка в каминной трубе. Он стоит на вершине холма с восточной стороны, где обрывается небрежно сломанный отросток трости. И венчает он вершину холма не из гордости и желания бросить вызов стихии, а лишь для того, чтобы человеку отсюда были видны пасущиеся овцы.

Есть здесь и еще один дом, почти в точности такой же. Его построили в десяти милях от первого, у противоположной оконечности острова, где располагается то, что мы назвали почти пляжем. Но сейчас там никто не живет. Обитал здесь когда-то другой мужчина, которому взбрело в голову, будто он может пойти наперекор природе острова. Он посеял здесь овес, стал выращивать картофель и даже обзавелся парой коров. Три года он сражался с ветром, холодом и скудной почвой, прежде чем признал свое поражение. А когда уехал, его дом никому не понадобился.

Это действительно суровое место, и только все самое стойкое выживает здесь: крепкий камень, жесткая трава, неприхотливые овцы, дикие птицы, дома с толстыми стенами и сильные люди.

Именно для таких мест лучше всего подходит определение «унылое».

– Остров называется Штормовой, – сказал Альфред Роуз. – Мне кажется, вам там понравится.

Дэвид и Люси сидели на носу рыбацкого баркаса и смотрели поверх ряби волн. Для ноября день выдался прекрасный – прохладный и ветреный, но ясный и сухой. Сквозь пелену облаков даже пробивались порой лучи солнца.

– Я купил его в 1926 году, – продолжал Роуз-старший, – когда мы ожидали, что вот-вот грянет революция, и хотели запастись убежищем от гнева пролетариев. Для поправки здоровья лучшего места и не придумаешь.

Люси сначала показалось, что говорил он с несколько фальшивым энтузиазмом, но потом ей тоже стал нравиться остров – продуваемый всеми ветрами, но излучающий свежесть и первозданность природы. И в этом их переезде заключался глубокий смысл. Им нужно было пожить вдали от родителей и попытаться начать свою семейную жизнь заново. Лондон для этой цели не годился. Поселиться в городе, который подвергался бомбардировкам в то время, когда они оба оказались еще совершенно не готовы хоть чем-то быть полезными, едва ли стало бы хорошей затеей, поэтому, когда отец Дэвида вдруг вспомнил о принадлежавшем ему островке у берегов Шотландии, у них, похоже, появилась поистине отличная возможность.

– Овцы здесь тоже мои, – сказал Альфред Роуз. – Стригалей доставляют с материка каждую весну, а вырученных за шерсть денег едва хватает на жалованье для Тома Макавити. Старина Том – мой пастух.

– Он действительно старый? – спросила Люси.

– Бог ты мой! Даже не знаю точно… Но ему лет под семьдесят.

– Он, должно быть, со странностями? – Баркас взял курс в глубь залива, и Люси увидела причал, а на нем две фигуры – человека и собаки.

– Со странностями? Проживите двадцать лет в полном одиночестве, и они появятся у вас тоже. Он ведь разговаривает только со своим псом.

Люси повернулась к шкиперу баркаса.

– Часто вы сюда наведываетесь?

– Раз в две недели, миссис. Привожу Тому припасы, а ему нужно немногое, и почту, которой еще меньше. Готовьте для меня свой список каждый второй понедельник, и я привезу вам все, что пожелаете, если только это продается в Абердине.

Он заглушил мотор и бросил Тому конец швартова. Собака залаяла и забегала кругами, вне себя от возбуждения. Люси поставила ногу на борт, а потом спрыгнула на причал.

Том пожал ей руку. Его лицо казалось сшитым из грубой кожи. Зубами он сжимал мундштук длинной курительной трубки. Невысокого роста, ниже ее, но широкий в кости, он производил впечатление необыкновенно здорового для своего возраста человека. Его твидовый пиджак выглядел самым мохнатым из всех, которые ей доводилось видеть, а шерстяной свитер могла ему связать, например, младшая сестра. На голове он носил клетчатую кепку, а на ногах – военные башмаки. Нос его был огромен, красен и испещрен выступившими на поверхность кожи кровеносными сосудами.

– Очень рад встрече, – произнес он вежливо, причем так, словно она сегодня оказалась уже его десятой гостьей, хотя на самом деле он четырнадцать дней не видел человеческого лица.

– Вот, Том, забирай, – сказал шкипер, подавая Тому через борт две картонные коробки. – Яиц в этот раз не достал. Зато для тебя есть письмо из Девона.

– Верно, моя племяшка прислала весточку.

«Не она ли связала и свитер?» – подумала Люси.

Дэвид все еще оставался на баркасе. Шкипер встал позади него и спросил:

– Вы готовы?

Том и Роуз-старший перегнулись через борт, втроем они сумели поднять Дэвида в инвалидной коляске и перенести на причал.

– Что ж, если не уеду сейчас, следующего автобуса придется ждать две недели, – с улыбкой заметил Альфред Роуз. – Дом подготовили для вас на совесть – скоро сами увидите. Все ваши вещи уже там. Том вас проводит и покажет, где что найти.

Он поцеловал Люси, обнял за плечи сына и пожал руку Тому.

– Побудьте несколько месяцев вдвоем и отдохните как следует. Выздоравливайте поскорее, а потом возвращайтесь. На войне для каждого найдется полезное занятие.

Но они не вернутся, Люси была в этом уверена. По крайней мере, пока не закончится война. Однако своими мыслями она ни с кем не собиралась делиться.

Отец Дэвида взошел на борт баркаса, лодка описала широкий полукруг и стала удаляться. Люси махала на прощание, пока они не скрылись за кромкой мыса.

Том покатил инвалидное кресло, и Люси пришлось нести доставленные старику коробки. От пирса к вершине скалы вел узкий и крутой настил из досок, возвышавшийся над пляжем как мост. Самой Люси едва ли удалось бы вкатить коляску наверх, но Том это сделал без видимых усилий.

Коттедж оказался превосходным жильем.

Небольшой, сложенный из серого камня, он был укрыт от непогоды невысоким холмом. Все деревянные детали дома только что заново покрасили, а рядом с крыльцом рос куст диких роз. Из каминной трубы поднимались завитки дыма, которые тут же подхватывал и уносил с собой бриз. Крошечные окна выходили на залив.

– Мне здесь так нравится! – воскликнула Люси.

Внутри тоже оказалось прибрано, проветрено и подновлено, а каменные полы застланы толстыми циновками. Коттедж имел четыре комнаты – кухня и гостиная с камином на первом этаже и две спальни – на втором. Часть дома недавно тщательно перестроили и снабдили самыми современными водопроводом и канализацией, оборудовав наверху ванную.

Их одежда уже находилась в шифоньере, в ванной висели свежие полотенца, а в кухонных шкафах обнаружился запас продуктов.

– В амбаре есть еще кое-что, и мне надо это вам показать.

То, что он назвал амбаром, оказалось обыкновенным сараем, располагавшимся позади дома, зато внутри стоял сверкающий новенький джип.

– Мистер Роуз сказал, что его изготовили специально для молодого мистера Роуза, – заявил Том. – У машины автоматическая коробка передач, а рукоятки акселератора и тормоза расположены на руле. Так он сказал.

Том сделал это сообщение, явно попугайски повторяя чужие слова, поскольку сам имел лишь приблизительное представление о том, что такое коробка передач или акселератор.

– Ну разве это не отличная идея, Дэвид? – спросила Люси.

– Супер-пупер. Но только куда мне на нем ездить?

– Вы можете всегда наведаться ко мне, чтобы выпить стаканчик виски и выкурить трубку-другую, – проговорил Том. – Мне давно хотелось снова иметь соседа.

– Спасибо, – отозвалась за мужа Люси.

– А вот здесь у вас генератор, – повернувшись, показал Том. – У меня в точности такой же. Топливо надо заливать вот сюда. Он вырабатывает переменный ток.

– Странно, – заметил Дэвид. – Небольшие генераторы обычно дают постоянный ток.

– Ага, я тоже слышал об этом, – кивнул старик. – Но, говорят, так оно безопаснее.

– Что верно, то верно. От удара таким током вас просто отшвырнет через всю комнату, а постоянный убивает наповал.

Они вернулись в коттедж.

– Что ж, устраивайтесь на новом месте, – сказал Том, – а мне пора к моим овцам. Так что пока я откланяюсь. Да, чуть не забыл! Если возникнет что-то срочное, у меня есть связь с большой землей по радио.

– У вас есть передатчик? – удивился Дэвид.

– А то! – с гордостью подтвердил пастух. – Я состою наблюдателем за вражескими самолетами при королевском корпусе противовоздушной обороны.

– И много уже отнаблюдали? – спросил Дэвид.

Люси устыдилась явного сарказма в голосе мужа, но Том оказался нечувствителен к подобным вещам.

– Пока ни одного, – честно признал он.

– Отличная служба!

Когда Том удалился, Люси с упреком сказала:

– Он всего лишь пытается внести посильный вклад.

– Нас таких много, кто хотел бы внести посильный вклад, – с горечью заметил Дэвид.

«В этом-то и заключается твоя проблема», – подумала Люси, но не стала продолжать разговор, а лишь вкатила кресло с мужем в их новое жилище.

Когда Люси позвали для беседы с больничным психиатром, она восприняла приглашение с испугом, решив, что у Дэвида сильно поврежден мозг, но все обстояло иначе.

– С головой у него порядок, если не считать сильного ушиба в области левого виска, – заявила женщина-врач, но потом добавила: – Однако, сами понимаете, потеря обеих ног – нешуточная травма, и невозможно предсказать, насколько сильно это отразится на его душевном состоянии. Он действительно очень хотел стать летчиком?

Люси ответила не сразу.

– Он испытывал определенный страх, но все равно мечтал им стать. Да, несомненно.

– В таком случае ему теперь понадобится от вас как можно больше поддержки и внимания. А вам надо набраться терпения. Если и можно что-то предвидеть, так это то, что на какое-то время он может замкнуться в себе и стать раздражительным. Он нуждается в любви и отдыхе.

Тем не менее в первые несколько месяцев их жизни на острове Дэвиду, казалось, не требовалось ни того ни другого. Любовью он с ней не занимался, вероятно, дожидаясь, пока полностью затянутся раны, но и отдыхать тоже не собирался. Он увлеченно занялся овцеводством, мотаясь по острову на джипе, уложив на заднее сиденье свое кресло-каталку. Он возводил ограды у наиболее опасных кромок скал, отпугивал стрельбой орлов, помогал Тому натаскивать новую овчарку, когда старушка Бетси стала слепнуть, и жег вереск. Весной он почти каждую ночь пропадал в овчарне, помогая принимать новорожденных ягнят. А однажды завалил самую большую сосну, росшую неподалеку от коттеджа Тома, и потом неделю обдирал кору, чтобы получить бревна на топливо для камина. Ему пришелся по душе тяжелый физический труд. Он научился накрепко привязывать себя к креслу, фиксируя тело так, чтобы легко орудовать топором или кувалдой. Кроме того, он вырезал для себя из дерева две булавы и мог часами упражняться с ними, если у Тома не находилось для него другой работы. При этом мышцы его рук и спины развились до почти невероятных пропорций, подобных тем, что демонстрируют публике культуристы.

Люси было грех жаловаться. Она-то опасалась, что он будет целыми днями просиживать у камина, предаваясь печальным мыслям о своей участи. Пыл, с которым Дэвид относился к работе, тоже немного пугал ее, но он по крайней мере не вел растительный образ жизни.

О ребенке она сообщила ему на Рождество.

Утром она преподнесла ему в подарок бензопилу, а он ей – отрез шелка. К ужину пришел Том, и Люси подала к столу дикого гуся, подстреленного стариком. Когда было покончено с чаем, Дэвид отвез пастуха домой, а вернувшись, увидел, как Люси открывает бутылку бренди.

– У меня есть для тебя еще один подарок, но только ты не сможешь развернуть его до мая, – сказала она.

– О чем ты? – рассмеялся Дэвид. – Успела основательно приложиться к бутылке, пока меня не было?

– Я беременна.

Он уставился на нее уже без тени улыбки на лице.

– Боже милостивый! Этого нам только и не хватало.

– Дэвид!

– О, ради всего святого!.. Как и когда, черт возьми, это могло случиться?

– Подсчитать не так уж трудно, верно? – заметила она. – За неделю до нашей свадьбы. Просто чудо, что плод остался невредим при аварии.

– Ты показывалась врачу?

– Каким образом я могла это сделать?

– Тогда откуда такая уверенность?

– О, Дэвид, не будь занудой! Я уверена, так как у меня прекратились месячные, болят соски, тошнит по утрам, а в талии я стала на несколько дюймов шире, чем прежде. Если бы ты обращал на меня хотя бы немного внимания, то и сам все заметил бы.

– Вот как?

– Да что с тобой такое? Где твоя радость?

– Ах да, конечно, я должен быть в восторге, не так ли? Предположим, у нас родится сын, и я буду подолгу гулять с ним, играть в футбол, а вырастет он с желанием стать таким же героем войны, как его отец – безногий паяц хренов!

– О, Дэвид, Дэвид, – прошептала она, становясь на колени перед его креслом. – Прошу тебя, не надо думать об этом так. Он всегда будет уважать тебя. Он будет восхищаться тобой, поскольку ты сумел вернуться к полноценной жизни и в этом кресле работаешь за двоих, а свое увечье переносишь мужественно, с достоинством и даже с чувством юмора.

– Только не надо всей этой снисходительности, – резко отозвался он. – Ты читаешь проповедь, словно какой-нибудь лицемерный святоша.

Она поднялась.

– Тогда не вини во всем меня. У мужчин тоже есть способы предохраняться, если ты не забыл.

– Только не от невидимых грузовиков на затемненной дороге!

Они вздорили на пустом месте, и оба понимали это, поэтому Люси больше не сказала ничего. Просто вся идея рождественского праздника вдруг показалась ей совершенно неуместной: эти гирлянды из цветной бумаги по стенам, елка в углу, остатки гуся в кухне, которые пойдут теперь на помойку, – какое все это имело отношение к ее жизни? И впервые ей в голову закралась мысль о том, что она вообще делает на этом угрюмом острове с человеком, который, кажется, больше ее не любит, вынашивая ребенка, ему не нужного. А что, если ей… Она ведь может… Почему бы и нет, собственно? Но потом она поняла: ей некуда уехать, нечего делать со своей жизнью, кроме как продолжать оставаться миссис Дэвид Роуз.

После долгого молчания Дэвид заявил:

– Как хочешь, а я отправляюсь спать.

Он выкатился в прихожую, вытянул свое тело из кресла и втащил спиной вперед по ступеням лестницы. Она слышала, как под его тяжестью скрипели доски пола, как дернулась кровать, когда он взобрался на нее, как полетела в угол спальни его одежда и, наконец, как застонали пружины матраца, когда он улегся и укрылся одеялами.

Она готова была заплакать, но не заплакала.

Посмотрев на бутылку с бренди, она подумала о том, что, если сейчас выпьет ее до дна и примет горячую ванну, вероятно, к утру от беременности не останется и следа.

Она долго размышляла над этим, но потом все же решила – ее жизнь без Дэвида, этого острова и ребенка станет только хуже, поскольку окончательно потеряет смысл.

Поэтому она не стала плакать, не притронулась к бренди и прекратила строить планы покинуть остров. Она просто поднялась наверх и улеглась в постель, где лежала потом без сна рядом со спящим мужем, вслушиваясь в завывания ветра и стараясь ни о чем не думать. И пролежала так до первых криков чаек, до прихода со стороны Северного моря проблесков серого и дождливого утра, подсветившего их маленькую спальню холодным и бледным светом. Только тогда она наконец заснула.

Весной же на нее снизошло своего рода полное умиротворение, словно теперь, до самого рождения ребенка, никаких проблем не могло существовать вовсе. Когда в конце февраля сошел снег, она посадила цветы и овощи на узком участке земли между задней дверью из кухни и сараем, не особенно надеясь, что у нее все это вырастет. Потом сделала генеральную уборку в доме, предупредив Дэвида, что если ему захочется теперь чистоты до августа, то наводить порядок придется самому. Она написала матери письмо, много вязала и заказала по почте пеленки. Ей предложили отправиться рожать домой, но она знала и боялась, что в таком случае уже не вернется. Она много гуляла по пустошам с определителем птиц под мышкой, но скоро ее тело слишком отяжелело, чтобы забредать далеко от дома. Бутылку с бренди она держала в шкафу, куда Дэвид никогда не заглядывал, и каждый раз, когда ею овладевала тоска, открывала створку и смотрела на бутылку, напоминая себе, чего могла сама себя лишить.

За три недели до срока она на баркасе отплыла в Абердин. На причале ее провожали Дэвид и Том. В тот день так штормило, что и шкипер, и она сама всю дорогу опасались внезапного начала родов прямо в море. Но она благополучно добралась до больницы в Абердине, а через четыре недели вернулась тем же путем с младенцем на руках.

Дэвид воспринял все как должное. Он, вероятно, думал, будто женщины рожают с такой же легкостью, как овцы, решила Люси. Ему были неведомы боли схваток, эта мучительная, разрывающая плоть пытка, послеродовые осложнения и снисходительный, командирский тон всезнающих медсестер, не позволявших ей даже притронуться к малышу, поскольку она была не столь ловка, обучена и стерильна, как они сами. Дэвид видел лишь отъезд беременной жены и ее возвращение с красивым, завернутым в белое крохой сыном. Вместо приветствия она услышала:

– Мы назовем его Джонатаном.

К этому имени прибавились Альфред в честь отца Дэвида, Малкольм, чтобы не обидеть отца Люси, и Томас – в знак привязанности к старику Тому. Но звали они ребенка просто Джо, так как он был еще слишком мал, чтобы величаться Джонатаном, не говоря уже о полном имени – Джонатан Альфред Малкольм Томас Роуз. Дэвид быстро научился кормить сына из бутылочки, помогать срыгивать, менять пеленки. Он даже иногда сажал его к себе на бедра, играя с ним в скачки на лошадке, но при этом его интерес к собственному отпрыску оставался все же слегка поверхностным и отчужденным. Его отношение сводилось к решению практических задач, как у медсестер. Ребенок не стал для него тем, кем он был для Люси. Даже Том испытывал к маленькому Джо больше нежности. Люси не позволяла Тому курить в комнате сына, и старик убирал свой бриар на длинном мундштуке в карман, готовый часами угукать над малышом, смотреть, как он дрыгает ножками, или помогать Люси купать его. Как-то Люси спросила, не слишком ли надолго он бросает своих овец, но Том заверил, что ему куда важнее посмотреть, как кормят Джо, а животные наедятся и сами. Из куска найденного на берегу дерева он вырезал погремушку, которую наполнил мелкими камешками, и сам радовался как дитя, когда Джо ухватился за игрушку и встряхнул ее, хотя никто его этому не учил.

Любовью Дэвид и Люси по-прежнему не занимались.

Сначала это было из-за его ран, потом – из-за ее беременности и необходимости оправиться после родов, но настало время, когда никаких предлогов больше не осталось.

Однажды вечером она сказала:

– Я уже вполне здорова.

– О чем ты?

– Я оправилась от родов. Внутри все зажило. Там все в порядке.

– А, теперь понял. Это очень хорошо.

Она старалась ложиться спать одновременно с ним, раздеваясь у него на глазах, но он неизменно отворачивался.

И когда они лежали рядом, постепенно погружаясь в сон, она часто делала нечаянные с виду движения, задевая его рукой, бедром, грудью, и делая вполне недвусмысленные намеки, но с его стороны это не вызывало ответа.

Люси твердо знала: с ней в этом смысле все в порядке, она не нимфоманка – ей не просто хотелось секса, а хотелось секса только с Дэвидом. И она нисколько не сомневалась: будь на острове другой мужчина их возраста, она не испытала бы ни малейшего соблазна. Она была не изголодавшейся по сексу самкой, а мучительно желавшей любви женой.

Кульминация же наступила однажды ночью, когда они оба лежали на спине и не спали, вслушиваясь в шум ветра и едва слышные писки Джо в соседней комнате. В этот момент Люси решила наконец, что он должен либо сделать это, либо начистоту объяснить, почему не делает. Он явно не собирался затрагивать эту проблему сам. Его необходимо вынудить, и Люси набралась смелости пойти на выяснение отношений прямо сейчас.

Поэтому она провела рукой повыше его бедер и уже открыла рот, чтобы заговорить, но почти задохнулась от шока, обнаружив у него полноценную мужскую эрекцию. Она едва не закричала. Значит, он не только мог, но и хотел! Ее пальцы триумфальным движением сомкнулись вокруг этого столь очевидного свидетельства его желания, она придвинулась к нему, шепнув:

– О, Дэвид!

– Ради Бога, оставь меня в покое! – Он взял ее руку за запястье, отбросил от себя и отвернулся.

Но только на этот раз она не собиралась смиренно принимать отказ.

– Но почему, Дэвид?

– Господь всемогущий! – Он отбросил одеяло, свалился на пол, прихватив с собой покрывало, и подполз к двери.

Люси села в кровати и теперь уже громко повторила:

– Почему, Дэвид?

До них донесся плач Джо.

Дэвид потянул на себя пустые штанины пижамных брюк, показывая на культи, на белесую кожу, стянутую под коленями швами.

– Вот почему! Вот!

Потом он скатился вниз по лестнице и улегся на диване в гостиной, а Люси пошла успокаивать Джо.

Прошло немало времени, прежде чем ребенок угомонился и снова заснул, больше обычного – быть может потому, что сейчас она сама так нуждалась в утешении. Младенец почувствовал слезы на ее щеках, и ей подумалось, может ли он иметь хотя бы малейшее понятие о значении этой влаги. И не слезы ли становятся для малышей тем, что они начинают осознавать раньше всего остального? Она не могла заставить себя спеть ему колыбельную или хотя бы прошептать, что все будет хорошо. Она лишь крепко прижимала Джо к себе и тихо покачивала, а он снова заснул только после того, как сам успокоил ее теплом своего тельца, мягкими объятиями маленьких ручек.

Положив его в колыбель, она какое-то время стояла и смотрела на него. Возвращаться в постель уже не имело смысла. Снизу доносилось громкое дыхание спящего Дэвида – он принимал сильное снотворное, так как не мог заснуть вообще из-за фантомных болей в ногах. Люси же сейчас хотелось убежать как можно дальше, чтобы не видеть и не слышать его. Куда-то, где он не нашел бы ее несколько часов, даже если бы очень захотел. Она надела брюки, свитер, плотный плащ, сапоги, а потом тихо спустилась по лестнице и выскользнула из дома.

Вокруг клубился сырой и до костей пронизывающий туман, который мог служить символом острова. Люси подняла воротник плаща и подумала, не стоит ли вернуться в дом за шарфом, но отказалась от этой идеи. Она пошла, оскальзываясь, на грязной тропе, не без удовольствия ощущая холодный воздух, обжигающий горло, поскольку этот мелкий дискомфорт немного помогал заглушить гораздо более сильную боль, снедавшую ее изнутри.

Дойдя до края скалы, она стала спускаться вниз по узкому настилу, осторожно переставляя ноги на мокрых досках. Добравшись до пирса, она спрыгнула вниз и по песку дошла до кромки прибоя. Ветер и море продолжали здесь свою извечную ссору. Бриз налетал постоянными порывами, словно дразня волны, а те отвечали шипением и грохотом, обрушиваясь на берег.

Люси шла по плотному песку, позволяя шуму моря и ветра оглушить ее, пока не достигла оконечности пляжа, где волны разбивались уже о голую скалу, а потом повернула назад. Она мерила берег шагами всю ночь. И ближе к рассвету ее осенила непрошеная мысль: конечно, это был его способ доказать свою силу!

Сначала сама по себе эта мысль мало ей помогла, поскольку полностью ее значение она поняла не сразу, и лишь обдумав все, сумела извлечь рациональное зерно, как жемчужину достают из раковины. Демонстративную холодность к ней Дэвида надо рассматривать в одном ряду с его остальными поступками – рубкой деревьев, вождением джипа, отказом принимать ее помощь при раздевании, метанием булав да и вообще с согласием уединиться на этом холодном и неприветливом острове в Северном море…

Как это он сам сказал? «…Стать таким же героем войны, как его отец – безногий паяц хренов!» Он что-то хотел доказать, но только это выглядело бы слишком банально, выразись он обычными словами. Хотел совершить нечто такое, что совершил бы, став летчиком-истребителем, а теперь вынужден ограничиваться валкой деревьев, сооружением стен, игрой с булавами и виртуозным обращением со своим инвалидным креслом. Ему не дали шанса подвергнуть себя проверке, и теперь он словно хотел бросить всем в лицо: «Я выдержал бы любое испытание. Видите, с каким мужеством я умею страдать!»

Жизнь обошлась с ним крайне жестоко и несправедливо. У него хватало мужества, он получил жутчайшие раны, но не имел при этом права гордиться ими. Если бы его лишил ног пилот «мессершмита», кресло-каталка стало бы для него медалью, знаком отличия, свидетельством смелости. А теперь же до конца дней своих он сможет лишь объяснять всем: «Да, это случилось со мной во время войны, но не в бою. Обычная автомобильная авария, знаете ли. Я уже прошел подготовку и должен был вылететь на первое задание на следующий день. Успел даже осмотреть свою «птичку». Это была настоящая красавица, боевая машина, но…»

Верно! Это оказалось его способом показать свою силу. И ей, вероятно, стоило последовать его примеру. Тоже проявить силу. Собрать по кусочкам свою расколовшуюся жизнь. Дэвид был когда-то хорошим, добрым и любящим. Ей просто необходимо научиться терпеливо ждать того момента, когда он победит в борьбе с самим собой и снова станет прежним Дэвидом. Она обязана обрести новую надежду, новый смысл в жизни. Ведь хватало же другим женщинам сил справляться с горем потерь, когда в дом попадала бомба или муж оказывался в фашистском плену.

Она подобрала с берега голыш, отвела руку за голову и что было сил швырнула камень в море. Как он упал в воду, она не увидела и не услышала. С таким же успехом он мог теперь лететь вечно, огибая всю планету, как ракета из фантастических рассказов.

– Я тоже могу быть очень сильной, черт вас всех побери! – во всю глотку закричала она. А потом повернулась и быстро пошла по мосткам вверх. Приближалось время первого утреннего кормления Джо.

6

Постройка выглядела как частная усадьба, и до известной степени ею и была – огромный дом на собственном участке земли в зеленом городке Вольдорф, расположенном в непосредственной близости от Гамбурга. Такие угодья могли бы принадлежать владельцу шахты, крупному торговцу или промышленнику. На деле же здесь хозяйничал абвер.

И всему виной стал климат. Не в этих краях, а в двухстах милях к юго-востоку, в Берлине, где атмосферные помехи мешали поддерживать устойчивую радиосвязь с Англией.

Особняк был обыкновенным домом только внешне; в его двух нижних уровнях располагались железобетонные бункеры, напичканные радиоаппаратурой стоимостью несколько миллионов рейхсмарок. Всю эту систему разработал майор Вернер Траутманн, который в своем деле был большим докой. Каждый из бункеров был разбит на двадцать звуконепроницаемых кабинок для прослушивания, где сидели опытнейшие радисты, способные отличить любого шпиона по «почерку» передачи так же легко, как мы распознаем в письме руку собственной матери.

При выборе принимающего оборудования упор делался на качество, а вот для передающих устройств оказывалась еще важна и портативность. Большинство передатчиков, умещавшихся в небольшой чемодан, разработала компания «Телефункен» по спецзаказу адмирала Вильгельма Канариса, шефа абвера.

В эту ночь в эфире царила относительная тишина, и потому, когда на связь вышел Die Nadel, об этом тут же узнали все. Сообщение принял один из опытнейших операторов. Он послал в ответ подтверждение приема, расшифровал содержимое, поспешно вырвал листок из блокнота и взялся за телефон. Зачитав послание по прямой линии в штаб-квартиру абвера на Софиен-террас в Гамбурге, он вернулся к себе в отсек, чтобы перекурить.

Предложил сигарету молодому сотруднику из соседней кабинки, и они вдвоем встали, опершись о стену и наслаждаясь ароматным дымом.

– Что-нибудь важное? – поинтересовался юнец.

Пожилой коллега пожал плечами.

– Когда на связь выходит ОН, пустяков не бывает. Но не сказал бы, что сегодняшние сведения содержали нечто выдающееся. Люфтваффе снова не смогла разбомбить собор Святого Павла.

– И что ему ответят?

– Не думаю, будто он станет дожидаться ответа. Эта сволочь делает что хочет. И он всегда был таким. Видишь ли, это ведь я обучал его радиоделу, но, едва пройдя курс, он вбил себе в голову, что знает теперь все лучше меня самого.

– Так Die Nadel вам знаком? Что он за человек?

– Примерно такой же веселый, как дохлая рыба. Но, как ни крути, а он – наш выдающийся агент. Многие считают его лучшим за всю историю немецкой разведки. Ходит легенда, будто он пять лет работал под прикрытием и делал карьеру в советском НКВД, став одним из приближенных Сталина… Не знаю, насколько это правда, но он способен на такое. Настоящий профи. Сам фюрер лично знает его.

– Он вхож к Гитлеру?

Старик кивнул.

– Было время, когда фюрер требовал, чтобы ему приносили каждое донесение Иглы. Возможно, так делают до сих пор, не могу сказать. Но тому это все без разницы. Его трудно удивить. Хочешь знать мое мнение? Die Nadel смотрит на всех одинаково. Он словно прикидывает, как убил бы тебя, случись тебе сделать одно неверное движение.

– Какое счастье, что не мне выпало обучать его!

– Но усваивает он все мгновенно. Здесь нужно отдать ему должное. Работал по двадцать четыре часа в сутки, а когда закончил, перестал со мной даже здороваться. Он едва ли отдает честь самому Канарису. Все сообщения заканчивает словами «Большой привет Вилли». Ему плевать, что тот адмирал и его босс.

Они докурили, бросили окурки на пол и затоптали. Потом пожилой тщательно подобрал их и спрятал в карман, так как, строго говоря, курить в бункере запрещалось. Приемники по-прежнему молчали.

– И он никогда не подписывается своим кодовым именем, – продолжал матерый радист. – Ему присвоил этот псевдоним фон Браун, но он никогда ему не нравился. Как, собственно, и сам фон Браун. Помнишь тот случай?.. Хотя нет, это произошло задолго до того, как ты к нам пришел. Так вот, фон Браун послал Игле приказ произвести разведку аэродрома Фарнборо в графстве Кент. И тут же получил ответ: «В Фарнборо, графство Кент, нет никакого аэродрома. Он есть в Фарнборо, графство Гэмпшир. К твоему счастью, мудак, у наших парней из люфтваффе с географией лучше, чем у тебя». И это дословно.

– Его можно понять. Иногда наши ошибки ставят под угрозу их жизни.

Старик нахмурился. Подобные сентенции он считал своей прерогативой, и ему не нравилось, когда сосунки влезали в его рассказ с подобными замечаниями.

– Так и есть, – буркнул он.

– А почему он все-таки не любит свой оперативный псевдоним?

– Говорит, будто он имеет четкое значение, а кодовое имя со значением может выдать агента. Но только фон Браун ничего не хочет слышать.

– Игла? Как такое слово может выдать?

Но как раз в этот момент приемник старика ожил и тот быстро вернулся к нему, так ничего и не объяснив.

Часть вторая

7

Радиограмма привела Фабера в бешенство, поскольку ему приказывали сделать то, чего он всегда стремился избегать.

И в Гамбурге постарались, чтобы он получил это сообщение. Он послал в эфир свой позывной, но вместо обычного: «Вы на связи, продолжайте», – тут же получил текст: «Отправляйтесь на рандеву номер один».

Он подтвердил получение приказа, передал свою шифровку и спрятал передатчик в чемодан. Затем выкатил велосипед из камышей среди болот Ирита (прикрытием ему сейчас служило типично английское пристрастие к наблюдению за птицами) и поехал по дороге в сторону Блэкхита. По пути в свою тесную двухкомнатную квартирку он размышлял, стоит ли выполнять распоряжение.

У него имелось две причины для неповиновения: одна профессиональная, другая – личная.

С профессиональной точки зрения это выглядело так. Термин «Рандеву номер один» Канарис ввел в обиход как кодовую фразу еще в 1937 году. Она означала необходимость явиться ко входу в некий магазин, расположенный между Лестер-сквер и Пиккадилли-серкус, для встречи с другим агентом. Узнать друг друга они должны были по экземплярам Библии, которые будут у обоих. Потом полагался обмен паролями: «Какая глава сегодня?» – «Тринадцатая из Книги Царств».

Затем, если оба оказывались уверены в отсутствии слежки, должны были дружно согласиться, что это «весьма вдохновляет». В противном случае один из них произносил: «Боюсь, еще не успел прочитать ее».

Во-первых, от магазина уже могли остаться одни руины, но не это больше всего беспокоило Фабера. Он опасался, что Канарис снабдил этими паролями всех тех тупиц и дилетантов, которые пересекли пролив в 1940 году и попали прямиком в лапы к МИ-5. Фабер знал о многочисленных провалах, поскольку сообщения о казнях немецких шпионов периодически появлялись в газетах. Делалось это, несомненно, с целью убедить британскую общественность в том, что против «пятой колонны» принимаются надлежащие меры. Перед смертью эти люди наверняка выдавали все, им известное, а потому вероятность, что англичане знают о рандеву номер один, была весьма высока. И если они перехватили и расшифровали приказ, вход в тот магазин уже наверняка окружен молодыми англичанами с Библиями под мышкой, которые вовсю практикуются в произношении выражения «весьма вдохновляет» с правильным немецким акцентом.

К сожалению, в те дни, когда вторжение на Британские острова казалось вопросом нескольких недель, в абвере совсем забыли о профессионализме. С тех пор Фабер окончательно перестал доверять Гамбургу. Он не давал им домашнего адреса, отказывался от любого общения с другими агентами в Великобритании и менял свою радиочастоту, нимало не заботясь о том, что может подавить сигнал с какого-нибудь другого передатчика.

Но если бы он всегда выполнял приказы своих начальников, ему не удалось бы продержаться так долго.

Въехав в Вулидж, Фабер влился в поток велосипедистов, многие из которых были женщинами, поскольку только что закончилась смена на заводе по производству боеприпасов. И чуть утомленная веселость этих рабочих напомнила Фаберу о личной причине для неповиновения: он понимал, его страна терпит в войне поражение.

Ни о какой победе уже не могло быть и речи с тех пор, как в дело вступили русские и американцы. Африка была потеряна. Итальянцы сдались, а союзные войска наверняка вторгнутся во Францию уже в нынешнем, 1944 году.

И Фабер не собирался рисковать своей шкурой совершенно бессмысленно.

Он доехал до дома и спрятал велосипед, но, стоя перед раковиной и умываясь, вдруг отчетливо осознал: вопреки всякой логике он хочет явиться на это рандеву.

Глупо подвергать себя опасности без особой необходимости, но им овладело стремление сделать это, пусть и по одной только причине – он скучал без настоящего дела. Обычные сеансы радиосвязи под видом наблюдения за птичками, катание на велосипеде, вечерние чаи в пансионе – уже почти четыре года минуло с того дня, когда он в последний раз предпринял нечто по-настоящему решительное. Он не ощущал ни малейшей реальной опасности, но это только действовало на нервы, заставляя порой пугаться воображаемых угроз. А он бывал полностью доволен собой, только когда ему удавалось выявить подлинную опасность и устранить ее.

Хорошо, он явится на свидание. Но не так, как они ожидают.

Несмотря на войну, лондонский Вест-Энд заполняли толпы прохожих. «Интересно, а как сейчас выглядит центр Берлина?» – подумал Фабер. В книжном магазине «Хэтчфордз» на Пиккадилли он купил Библию, но спрятал пока в карман плаща, чтобы ее не было видно. Стоял теплый, но сырой денек, то и дело начинал моросить дождь, и Фабер прихватил с собой зонт.

Эта встреча должна состояться либо между девятью и десятью часами утра, либо между пятью и шестью вечера. Причем каждый из них должен являться в условленное место каждый день, пока там не окажутся они оба. Если же контакт в течение пяти дней не происходил, предписывалось проводить проверки через день еще на протяжении двух недель. Только после этого попытки встретиться окончательно прекращались.

Фабер вышел к Лестер-сквер в десять минут десятого. Его связной уже стоял у порога табачной лавки с Библией в черном переплете под мышкой, делая вид, будто пережидает дождь. Фабер заметил его краем глаза и быстрым шагом с опущенной головой прошел мимо. Молодой мужчина носил белесые усики и вид имел весьма откормленный. На нем был двубортный плащ-дождевик, он читал «Дейли экспресс» и жевал жвачку. Фабер его не знал.

Когда же Фабер прошел мимо во второй раз по противоположной стороне улицы, то заметил «хвост». Низкорослый, плотного сложения мужчина в пальто и шляпе-котелке, которые так популярны у английских полицейских в штатском, стоял в холле офисного здания, глядя через стеклянную дверь на расположенную напротив лавку и человека на ее пороге.

Могло быть два варианта развития событий. Если агент не подозревал за собой слежки, Фаберу необходимо всего лишь увести его с места встречи, а потом избавиться от шпика. Но существовала вероятность, что настоящего агента поймали, а в дверях табачника находилось подставное лицо. В этом случае никто не должен узнать, как выглядит Фабер.

Он, по своему обыкновению, подготовился к худшему из вариантов и мгновенно разработал план дальнейших действий.

На площади стояла телефонная будка. Фабер зашел в нее и запомнил номер. Затем вырвал из Библии заглавную страницу тринадцатой главы Книги Царств и на полях написал: «Зайдите в телефонную будку на площади».

Пройдя проулком позади Национальной галереи, он высмотрел подходящего мальчишку лет десяти-одиннадцати, сидевшего на ступеньках и развлекавшегося тем, что бросал мелкие камешки в лужу.

– Знаешь табачную лавку на площади? – спросил Фабер.

– Ну?

– Жвачку любишь?

– А то!

Тогда Фабер отдал ему вырванную страницу.

– В дверях лавки стоит мужчина. Если передашь ему это, получишь жвачку.

– Идет, – кивнул паренек поднимаясь. – А что, тот тип – янки?

– А то! – ответил Фабер.

Мальчишка побежал, а Фабер последовал за ним. Когда мальчик приблизился к агенту, Фабер неожиданно заскочил в дверь офисного здания напротив. Соглядатай находился еще там, по-прежнему ведя наблюдение сквозь стекло. Фабер остановился прямо в дверях, заслонив собой обзор улицы для шпика, и стал открывать зонт. Он сделал вид, будто механизм не поддается. При этом заметил, как мужчина что-то дал мальчишке и отошел от двери. Тогда он прекратил возню с зонтом и двинулся в сторону, противоположную той, куда направился агент. Через плечо он успел заметить, как переполошившийся шпик выскочил на улицу, отыскивая глазами внезапно пропавшего агента.

Фабер дошел до следующего общественного телефона и набрал номер будки на площади. Ответили не сразу, но через какое-то время в трубке раздался тихий голос:

– Алло!

– Какая глава сегодня? – спросил Фабер.

– Тринадцатая из Книги Царств.

– Весьма вдохновляет.

– Да, вдохновляет, не правда ли?

«Этот идиот и не подозревает, что попал в беду», – подумал Фабер, а вслух произнес:

– Ну так что?

– Мне необходимо встретиться с вами.

– Это невозможно.

– Но у меня приказ! – В его голосе Фаберу послышались нотки, близкие к отчаянию. – Сообщение исходит с самого верха, понимаете?

Фабер сделал вид, будто обдумывает положение.

– Хорошо. Я встречусь с вами ровно через неделю в девять утра под аркой на вокзале Юстон.

– А нельзя ли ускорить встречу?

Но Фабер уже повесил трубку. Быстрым шагом он свернул за угол и увидел телефонную будку на площади. Агент уже уходил от нее в сторону Пиккадилли. На этот раз никаких признаков слежки за ним не оказалось. Тогда Фабер незаметно пошел за агентом.

Молодой человек спустился на станцию подземки «Пиккадилли-серкус» и купил билет до Стоквелла. Фабер сразу же сообразил, что может добраться туда гораздо более коротким маршрутом. Он поднялся наверх, поспешно вернулся на Лестер-сквер и сел в поезд Северной линии метро. Агенту предстояла пересадка на станции «Ватерлоо», а поезд Фабера шел по прямой, следовательно должен прибыть к нужному пункту раньше или же в крайнем случае одновременно с агентом.

На деле же Фаберу пришлось проторчать у выхода на Стоквелле целых двадцать пять минут, пока агент наконец не появился. Фабер продолжил следить за ним. Усатый зашел в кафе.

Рядом не оказалось абсолютно ничего, где человек мог бы простоять хоть сколько-нибудь длительное время, не привлекая к себе внимания, – ни витрин магазинов, чтобы глазеть на них, ни лавочки, чтобы присесть, ни сквера, пригодного для неспешной прогулки, ни хотя бы автобусной остановки, стоянки такси или какого-нибудь учреждения, поэтому Фаберу просто пришлось ходить взад-вперед по улице с озабоченным видом. Удалившись от кафе на достаточное расстояние, он возвращался по противоположной стороне улицы, в то время как агент сидел в тепле, поглощая свой тост с чаем.

Вышел он только через полчаса. Фабер последовал за ним через несколько жилых кварталов. Агент явно знал, куда направляется, и не торопился. Он шел походкой человека, которому нечем себя занять до конца дня. И за все время он ни разу даже не обернулся. Еще один дилетант.

Наконец он вошел в один из домов. Это оказался бедноватый с виду, совершенно заурядный доходный дом, какие во всем мире используют шпионы и неверные мужья. В крыше виднелось мансардное окно. Наверняка там и обитал агент – на самой верхотуре, где радиосигнал был сильнее всего.

Фабер прошел мимо, внимательно вглядываясь в противоположную сторону улицы. И, конечно, вот оно! Движение в окне наверху – мелькнул пиджак и галстук, – но разглядеть лицо наблюдателя оказалось невозможно. Вероятно, агент уже ходил на рандеву вчера и позволил МИ-5 выследить его до своего жилища (если, конечно, он сам не являлся сотрудником МИ-5).

Фабер свернул за угол и прошел по следующей параллельной улице, отсчитывая дома, и почти в точности позади дома, куда вошел агент, обнаружил разбомбленный остов коттеджа на две семьи. Отлично!

К метро он возвращался энергичным пружинистым шагом. Его сердцебиение несколько участилось, а по сторонам он теперь оглядывался с живейшим любопытством. Все шло хорошо. Началась новая игра.

В тот вечер он облачился во все черное – шерстяная шапочка, свитер-водолазка под короткой кожаной пилотской курткой, брюки, заправленные в носки, ботинки на мягкой резиновой подошве – все это было черным. В затемненном Лондоне это сделает его почти невидимым.

Он проехал на велосипеде по лабиринту мелких улочек, избегая оживленных магистралей, и до места добрался уже после полуночи. Вокруг не было ни души. Велосипед он оставил неподалеку от своей цели, пристегнув его на цепь у ограды паба. А потом направился не к дому агента, а к руинам позади него. Осторожно пробравшись через груды битого кирпича перед фасадом, он прошел в зияющий пустотой дверной проем и пересек дом до выхода в сад на заднем дворе. Вокруг стояла непроницаемая темень. Толстый слой тяжелых и низких облаков полностью скрыл и луну, и звезды. Фаберу пришлось передвигаться очень медленно, вытянув перед собой руки.

Так он добрался до конца сада, перемахнул через ограду и миновал потом еще два садика. При этом лишь однажды в одном из домов вдруг тявкнула собака.

Сад доходного дома был неухоженный и запущенный. Фабер наткнулся на куст ежевики и споткнулся. Колючки царапнули по лицу. Потом он поднырнул под веревку, на которой сушилось белье, – чтобы разглядеть его, света оказалось достаточно.

Найдя окно кухни, он достал из кармана инструмент с лезвием в виде плоской лопатки. Замазка, на которой держалось оконное стекло, оказалась старой, потрескавшейся и местами уже сама по себе отвалилась, но все же ему потребовалось минут двадцать, чтобы аккуратно вынуть стекло из рамы и положить на траву рядом. Он посветил в образовавшуюся дыру своим тонким фонариком, желая убедиться в отсутствии препятствий, задев которые он мог наделать шума, отодвинул изнутри запор, поднял окно и проник в дом.

В темном доме пахло вареной рыбой и морилкой от тараканов. Фабер отпер заднюю дверь, это было необходимой предосторожностью на случай внезапного бегства, и только потом вошел в холл. Здесь он тоже включил фонарик, но буквально на секунду. За это мгновение он успел разглядеть прихожую с овальным столиком, который ему предстояло обойти стороной, ряд плащей на вбитых в стену крючках, а справа – лестницу, покрытую ковровой дорожкой.

Он стал подниматься по ней совершенно беззвучно.

Фабер находился уже на полпути к площадке второго этажа, когда увидел под одной из дверей свет. Секундой позже донесся кашель астматика и звук спущенной в унитазе воды. Двумя широкими шагами Фабер достиг двери и прижался рядом с ней к стене.

Когда дверь открылась, площадку лестницы залил яркий свет. Фабер позволил стилету скользнуть вниз из рукава себе в ладонь. Из туалета вышел старик и пересек площадку, оставив включенным свет. Уже дойдя до двери своей комнаты, он вдруг крякнул с досады, повернулся и пошел обратно.

«Теперь он точно заметит меня», – подумал Фабер, крепче обхватив пальцами рукоятку оружия, но полузакрытые глаза старика смотрели в пол. Он поднял взгляд, только подойдя к шнурку выключателя, – в этот момент Фабер приготовился прикончить его, но увидев, как слепо шарит тот рукой в поисках шнура, понял, что бедняга ничего не видит, перемещаясь подобно лунатику.

Свет погас. Старик прошаркал к себе в спальню, а Фабер снова смог нормально дышать.

На площадке третьего этажа оказалась всего одна дверь. Фабер слегка дернул ручку. Заперто.

Он достал из кармана куртки другой инструмент. Шум наполнявшегося водой бачка в туалете очень кстати заглушил все звуки, пока Фабер орудовал отмычкой. Открыв дверь, он вслушался.

До него донеслось только ровное глубокое дыхание. Он вошел в комнату. Звук доносился из ее противоположного конца, но видеть он по-прежнему ничего не мог. Очень медленно он пересек совершенно темную спальню, каждым шагом ощупывая пространство перед собой, пока не добрался до кровати.

В левой руке он держал фонарик, стилет снова загнал повыше в рукав, оставив правую руку свободной. Включив фонарик, он схватил спящего мужчину за горло удушающим приемом.

Глаза агента распахнулись, но он не мог издать даже хрипа. Фабер взобрался на кровать и уселся на него верхом. Потом прошептал:

– Книга Царств, глава тринадцатая, – и ослабил хватку.

Агент пялился на свет фонарика, силясь разглядеть лицо Фабера. Потом стал тереть шею, где ее больнее всего сдавили пальцы ночного гостя.

– Не шевелитесь! – Фабер держал тонкий луч на лице агента, а в правую руку взял стилет.

– Разве вы не позволите мне встать?

– Я бы предпочел, чтобы вы оставались в постели. Так вам не причинить еще большего вреда.

– Вреда? Какого вреда?

– За вами следили на Лестер-сквер, потом вы сами привели меня к себе домой, хотя и здесь они за вами наблюдают. Как вы думаете, могу я вам хоть в чем-то довериться?

– О мой Бог! Мне очень жаль!

– Зачем они прислали вас сюда?

– Сообщение следовало передать вам устно. Приказ был отдан на самом верху, то есть самим… – Агент осекся.

– Хорошо. В чем смысл приказа?

– Мне… Я должен быть уверен, что вы – это вы.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Мне нужно увидеть ваше лицо.

Фабер некоторое время колебался, а потом ненадолго подсветил свое лицо.

– Удовлетворены?

– Die Nadel.

– А вы кто такой?

– Майор Фридрих Кальдор, сэр.

– Тогда, наверное, это мне следует называть вас «сэр»?

– О нет. За время отсутствия вас дважды повысили в звании. Вы теперь подполковник.

– Им что там, в Гамбурге, больше делать нечего?

– А вы не довольны?

– Я был бы очень доволен, если бы смог вернуться назад и назначить майора фон Брауна старшим по чистке сортиров.

– Могу я теперь встать, сэр?

– Нет, разумеется. Что, если настоящего майора Кальдора швырнули в Уандсуортскую тюрьму, а вы всего лишь подставное лицо, которому не терпится подать сигнал своим дружкам в доме напротив?.. Так, ближе к делу. Что за приказ вам велено мне передать командованием?

– У нас предполагают, что в этом году следует ожидать вторжения во Францию.

– Блестящая догадка! Продолжайте.

– Есть сведения, что генерал Паттон сосредоточивает первую американскую армию в восточной Англии. Если это и есть их ударная сила, то высадка союзников последует через Па-де-Кале.

– Логичный вывод. Но я пока не имею достоверных сведений о том, насколько реальна армия Паттона.

– Существуют сомнения на этот счет и в самых верхних эшелонах власти Берлина, сэр. Например, астролог фюрера…

– Кто?!

– Да, сэр, фюрер прибегает к услугам астролога, который советует ему готовиться к обороне в Нормандии.

– Господи! Я и не представлял, насколько там все скверно.

– Но он получает и множество вполне приземленных советов. Лично я думаю, что он использует астролога как предлог, когда генералы ошибаются, а найти другие аргументы для переубеждения ему не удастся.

Фабер вздохнул. Примерно таких новостей он и ожидал.

– Продолжайте.

– Ваше задание состоит в том, чтобы оценить боевую мощь американских сил Паттона: численность войск, количество артиллерии, авиационную поддержку…

– Я знаю, как оценивать военные группировки.

– Конечно. – Он сделал паузу. – Мне просто поручено подчеркнуть особую важность этой миссии, сэр.

– Считайте, вы это сделали. А теперь скажите, в Берлине действительно все очень плохо?

Агент задумался.

– Нет, вовсе нет, сэр. Моральный дух как никогда высок, производство вооружений растет ежемесячно, а на британские бомбардировки народ просто плевать хотел…

– Достаточно. Всю эту пропагандистскую чепуху я могу услышать и по радио.

Молодой человек замолчал.

– У вас есть для меня еще что-то? – спросил Фабер. – Я имею в виду, что-то официальное?

– Да. После выполнения этого задания для вас организовано специальное «окно» для ухода.

– Так. Значит, они на самом деле считают эту миссию крайне важной, – заметил Фабер.

– Вас будет ожидать подводная лодка в Северном море, в десяти милях к востоку от города, который называется Абердин. Вам достаточно вызвать их на своей обычной частоте, и они всплывут. Этот маршрут откроется, как только вы или я сообщим Гамбургу о получении вами приказа. Субмарина будет ждать каждую пятницу и понедельник с шести вечера до шести утра.

– Абердин – крупный порт. У вас есть координаты места?

– Так точно. – Агент продиктовал данные, и Фабер их запомнил.

– Теперь все, майор?

– Да, сэр.

– У вас есть план, как избавиться от внимания джентльменов из МИ-5, которые дежурят через дорогу?

Агент пожал плечами.

– Постараюсь ускользнуть от них.

«Плохо», – подумал Фабер.

– Какой приказ вам дали относительно действий после выполнения своего задания? У вас есть «окно» на границе?

– Нет. Мне приказано добраться до города Веймут и похитить катер, чтобы пересечь пролив и вернуться во Францию.

Едва ли это можно назвать продуманным планом. Значит, Канарис знал, чем это закончится, понял Фабер. Что ж, тем лучше.

– А что, если вас схватят британцы и подвергнут пыткам?

– На этот случай у меня есть пилюля для самоубийства.

– И вы ею воспользуетесь?

– Обязательно.

Фабер посмотрел на него.

– Да, думаю, вы сможете, – сказал он. Потом положил левую руку на грудь агенту и переместил на нее вес своего тела, словно собираясь подняться с постели. Так он сумел в точности определить, где заканчивалась грудная клетка и начинались мягкие ткани живота. Затем вонзил острие стилета под ребра и вверх, попав точно в сердце.

Глаза агента на мгновение округлились. Хрип стал подниматься изнутри, но застрял в горле. Тело дернулось. Фабер вонзил стилет еще на дюйм дальше. Глаза жертвы закрылись. Новых конвульсий не последовало.

– Ты видел мое лицо.

8

– Мне кажется, мы потеряли контроль над ситуацией, – сказал Персиваль Годлиман.

– Согласен, и это целиком моя вина, – сокрушенно кивнул Фредерик Блоггз.

Годлиман отметил до крайности изнуренный вид Блоггза. И так он выглядел уже почти год, с той самой ночи, когда раздавленное тело его жены извлекли из-под обломков дома в Хокстоне, в который попала бомба.

– Нам нет сейчас смысла искать виноватых, – заметил Годлиман. – Важен сам факт: в тот момент, когда ты на несколько секунд упустил Блондинчика из виду на Лестер-сквер, там что-то успело случиться.

– Ты считаешь, произошел контакт?

– Весьма вероятно.

– Но когда мы снова взяли его под наблюдение в Стоквелле, мне показалось, что он просто решил не тратить в тот день больше времени.

– В таком случае он снова отправился бы на рандеву вчера или сегодня. – Годлиман складывал на столе узоры из спичек, он делал это по привычке, когда предавался размышлениям. – У него в квартире по-прежнему тихо?

– Абсолютно. Он никуда не выходил уже сорок восемь часов, – констатировал Блоггз и упрямо повторил: – А все из-за меня.

– Перестань корить себя, старина, – успокоил его Годлиман. – В конце концов, это я решил оставить его пока на свободе в надежде, что он выведет нас на кого-нибудь еще. И мне этот ход до сих пор представляется правильным.

Блоггз сидел неподвижно, с непроницаемым выражением на лице, засунув руки в карманы плаща.

– Если контакт состоялся, нам нужно немедленно брать Блондинчика и выяснять, с каким заданием он прибыл.

– Но тогда мы потеряем последнюю возможность проследить за ним, чтобы он привел нас к кому-то гораздо более важному.

– Последнее слово за тобой.

Годлиман сложил из спичек силуэт церкви. Какое-то время смотрел на дело своих рук, а потом вдруг достал монету в полпенни и подбросил.

– Выпал орел, – заметил он. – Значит, дадим ему еще сутки.

* * *

Хозяином доходного дома был пожилой ирландский республиканец родом из Лисдунварны в графстве Клэр, втайне лелеявший надежду на победу немцев, благодаря которой Изумрудный остров[14] навсегда освободится от английского владычества. Он страдал от артрита и сильно хромал, обходя старый дом и собирая еженедельную квартплату с обычной мыслью о том, что ее давно пора разрешить повысить до уровня свободного рынка жилья. Он ведь не был богачом – ему принадлежали всего два дома: этот и еще один, совсем маленький, в котором жил он сам. Ирландец всегда пребывал в дурном расположении духа.

Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь старика. Тот почему-то всегда радовался встрече с ним. Впрочем, он, вероятно, радовался всякий раз, когда к нему хоть кто-нибудь приходил.

– Добрый день, мистер Рили! Не хотите ли чашечку чаю? – спросил он.

– Сегодня на чаепития нет времени.

– Очень жаль. – Старик протянул ему конверт с деньгами. – Я полагаю, вы уже обратили внимание на окно в кухне?

– Нет, я туда еще не заглядывал.

– Там не хватает одной из стеклянных панелей в окне. Я пока затянул его шторой для затемнения, но все равно сквозь дырку сквозит.

– Кто разбил его? – спросил хозяин.

– Странно, но его не разбивали. Стекло лежит целехонькое снаружи на траве. Мне кажется, старая замазка не выдержала его тяжести. Достаньте новой замазки, и я сам вставлю его на место.

«Еще как вставишь, старый дуралей», – подумал хозяин, а вслух спросил:

– И вам даже в голову не пришло, что нас могли ограбить?

– Признаться, нет, – ошеломленно признался старик.

– Ни у кого не пропало ничего ценного?

– Мне об этом никто не говорил.

Хозяин дома направился к двери.

– Хорошо, я зайду туда, когда спущусь вниз.

Старик вышел вслед за ним на лестничную клетку.

– По-моему, нового жильца наверху нет дома, – сказал он. – Я оттуда не слышал ни звука уже дня два.

Домовладелец принюхался.

– Уж не готовит ли он себе еду прямо в комнате?

– Чего не знаю, того не знаю, мистер Рили.

Наверх они поднялись вдвоем.

– Если он там, то ведет себя очень тихо, – заметил старик.

– Что бы он там ни готовил, я заставлю его это дело прекратить. Вонь жуткая.

Хозяин постучал в дверь. Ответа не последовало. И тогда он просто вошел. По пятам за ним шаркал старик.

– Так-так. Да у нас здесь труп, – почти радостно констатировал немолодой уже сержант полиции.

Он стоял на пороге, оглядывая комнату.

– Надеюсь, ты ни к чему не прикасался, Пэдди[15]? – спросил он.

– Нет, – ответил хозяин дома. – И меня зовут мистер Рили.

Но полицейский и бровью не повел.

– Судя по запашку, умер не так давно, – сказал он. – Мне встречались случаи и похуже.

Он бегло осмотрел старенькое бюро с выдвижными ящичками, чемодан на низком столике, выцветший квадрат ковра на полу, грязноватые шторки на вырезанном в потолке окне и кровать в углу. Никаких признаков борьбы.

Полисмен подошел к постели. Лицо молодого человека выглядело умиротворенным, руки сложены поверх груди.

– Я бы сразу заподозрил сердечный приступ, не будь он так молод.

Пузырьков из-под таблеток, которые могли бы навести на мысль о самоубийстве, нигде не было видно. Он взял лежавший поверх бюро кожаный бумажник и порылся в содержимом. В нем обнаружились удостоверение личности, книжка с отрывными купонами на продукты и достаточно приличной толщины пачка денег.

– Документы в порядке, и его явно не ограбили.

– Он поселился у меня всего неделю назад, не больше, – заявил домовладелец. – Я о нем мало что знал. По-моему, приехал с севера Уэльса и устроился работать на фабрику.

– Интересно, – заметил сержант. – Такой цветущий вид, странно, что он не в армии.

Он открыл чемодан.

– Мать честная! А это еще что такое?

Хозяин и старик уже успели войти в комнату.

– Это радио, – сказал хозяин.

– У него кровь, – почти одновременно с хозяином произнес старик.

– К телу не прикасаться! – рявкнул сержант.

– Но его точно пырнули ножом, – настаивал старик.

Сержант осторожно приподнял руку трупа, под которой расплылось небольшое пятно крови.

– Да, это рана, – согласился он. – Где здесь ближайший телефон?

– Пятая дверь вниз по улице, – подсказал домовладелец.

Сержант вышел наружу и постучал в один из соседних домов, где имелся телефон. Дверь открыла женщина.

– Доброе утро! Не мог бы я воспользоваться вашим телефоном?

– Входите. – Она указала ему на аппарат, стоявший на подставке в прихожей. – А что случилось? Что-нибудь чрезвычайное?

– В доходном доме рядом с вами умер жилец, – пояснил сержант, набирая номер.

– Его убили? – спросила дама, закатив от ужаса глаза.

– Это определят только специалисты. Алло? Старшего инспектора Джонса попросите, пожалуйста. Это Кантер. – Он обернулся к женщине. – Не могли бы вы побыть в кухне, пока я буду докладывать начальству?

Разочарованно хмыкнув, она удалилась.

– Привет, шеф. В теле обнаружено ножевое ранение, а в чемодане – радиопередатчик.

– Напомните-ка мне, где это случилось, сержант.

Кантер продиктовал адрес.

– Так. Значит, это тот, за кем они следили. Этим делом займется МИ-5, сержант. Зайдите в дом номер 42 и сообщите парням, которые там дежурят, о своей находке. И как можно быстрее. А я свяжусь с их руководством.

Кантер поблагодарил соседку и пересек улицу. Он был чрезвычайно взволнован. За тридцать один год службы в столичной полиции он только во второй раз столкнулся с убийством. А тут еще явно замешан шпионаж! Быть может, его все-таки повысят до инспектора?

Он постучал в дверь. Она открылась, и сержант увидел перед собой двух мужчин.

– Не вы ли будете секретными агентами из МИ-5? – спросил полисмен.

Блоггз прибыл на место одновременно с офицером особого отдела, детективом-инспектором Харрисом, с которым был знаком еще по Скотленд-Ярду. Кантер показал им тело.

Они некоторое время стояли молча, глядя на спокойное лицо молодого покойника со светлыми усиками.

– Кто он такой? – спросил Харрис.

– Мы присвоили ему кодовое имя Блондинчик, – ответил Блоггз. – Насколько нам известно, его сбросили на парашюте пару недель назад. Потом мы перехватили радиограмму, в которой он назначал встречу другому шпиону. Нам был известен код, и потому мы смогли установить наблюдение за местом встречи. Надеялись, он выведет нас на резидента – куда более опасного субъекта, чем он сам.

– Так что же произошло здесь?

– Будь я проклят, если понимаю!

Харрис осмотрел рану на трупе.

– Стилет!

– Похоже на то. Чистая работа. Под ребра и прямо в сердце. Мгновенная смерть. Хотите взглянуть на место проникновения?

Кантер проводил их вниз на кухню. Они осмотрели окно и совершенно целое стекло, лежавшее на траве в саду.

– Кроме того, я обнаружил, что дверь комнаты вскрыли отмычкой.

Они расселись за кухонным столом. Кантер заварил чай.

– Это произошло в ту же ночь, когда я упустил его на Лестер-сквер, – сокрушенно вздохнул Блоггз. – И вот к чему это привело.

– Не суди себя слишком строго, приятель, – подбодрил его Харрис.

Некоторое время они молча потягивали чай. Потом Харрис спросил:

– Как ты вообще поживаешь, старина? В Ярде вообще перестал появляться.

– Дел по горло.

– А как Кристина?

– Погибла под бомбежкой.

– Какое несчастье!

– А у тебя все в порядке?

– Потерял брата в Северной Африке. Ты знал Джонни?

– Нет.

– Парень был своеобразный. Крепко зашибал. Тратил на выпивку столько денег, что на женитьбу уже не хватало. Что, впрочем, как кажется теперь, даже к лучшему.

– Должно быть, каждый из нас пережил утрату.

– Если ты сейчас один, приезжай поужинать с нами в воскресенье.

– Спасибо, но по воскресеньям я теперь тоже работаю.

Харрис понимающе кивнул.

– Тогда заглядывай в любое время, когда будет настроение.

В дверь просунулась голова констебля, обратившегося к Харрису:

– Можно начинать упаковывать улики, шеф?

Харрис вопросительно посмотрел на Блоггза.

– Я закончил, – сказал тот.

– Да, сынок, приступайте, – разрешил Харрис.

Блоггз рассуждал вслух:

– Предположим, когда я упустил его из виду, у него состоялся-таки контакт с резидентом, и они условились встретиться здесь. Резидент заподозрил ловушку – это объясняет, почему он проник в дом через окно и вскрыл замок.

– Для этого надо быть дьявольски подозрительным типом, – заметил Харрис.

– Да, но как раз именно поэтому мы никак не можем выйти на его след. Ладно. Но что случилось дальше? Он проникает в спальню Блондинчика и будит его. Но ведь теперь он уже знает, что никакой ловушки нет, так?

– Верно.

– Тогда зачем ему понадобилось убивать Блондинчика?

– Они могли поссориться.

– Но нет никаких следов борьбы.

Харрис хмуро посмотрел в пустую чашку.

– Вероятно, он понял, что Блондинчик под наблюдением и, если вы его арестуете, у того быстро развяжется язык.

– Тогда это совершенно безжалостная сволочь, – сказал Блоггз.

– Вот тебе еще одна причина, почему вы никак не можете вычислить его.

* * *

– Заходи. Присаживайся. Мне только что звонили из МИ-6. Канариса отправили в отставку.

– Это для нас хорошо или плохо? – спросил Блоггз, усаживаясь.

– Очень плохо, – ответил Годлиман. – Тем более это произошло в самый неподходящий для нас момент.

– Могу я поинтересоваться почему?

Годлиман пристально посмотрел на него, а потом сказал:

– Думаю, тебе в любом случае необходимо об этом знать. В данный момент сорок перевербованных нами нацистских агентов передают в Гамбург дезинформацию относительно плана вторжения союзников во Францию.

Блоггз невольно присвистнул.

– Не мог себе даже представить таких масштабов. Значит, «двойники» сообщают, будто мы высадимся в Шербуре, а на самом деле операция намечается в районе Кале. Или наоборот.

– Что-то в этом роде. Сам понимаешь, даже меня не посвящают во все детали, да мне это и не нужно знать. Но теперь весь план подвергается новой опасности. Мы хорошо знали Канариса и были уверены, что сумели одурачить его. И могли продолжать водить его за нос сколько угодно. А «новая метла» вполне может не поверить агентуре предшественника. Есть еще кое-что. В последнее время с той стороны к нам перебежали несколько агентов, которые могут выдать нам шпионов абвера, если бы мы уже не знали их всех. Это даст немцам дополнительный повод не слишком доверять нашим двойникам.

Кроме того, всегда возможна утечка информации у нас. Теперь уже буквально тысячи человек осведомлены о нашей системе агентов-двойников. Они ведь есть у нас в Исландии, в Канаде, на Цейлоне. Существует целая сеть на Ближнем Востоке.

А в прошлом году мы сами допустили огромную ошибку, когда репатриировали немца по имени Эрих Карл. Только позже выяснилось, что он являлся агентом абвера – причем не из последних – и, находясь в лагере для перемещенных лиц на острове Мэн, мог узнать о существовании двух наших двойников – Мутта и Джеффа, или даже трех, если считать Тейта.

Поэтому мы сейчас идем по очень тонкому льду. Если хотя бы один по-настоящему профессиональный агент абвера в Великобритании узнает об операции «Стойкость» – это кодовое название плана дезинформации, – вся наша стратегия полетит к черту. А если не стесняться в выражениях, то мы можем потерпеть поражение в этой б…й войне.

Блоггз с трудом сдержал улыбку – еще совсем недавно профессор Годлиман ни за что не воспользовался бы таким словцом.

Тот тем временем продолжал:

– Руководство дало мне недвусмысленно понять: моя главная задача – обезвредить всех до единого агентов абвера в нашей стране.

– Еще неделю назад мы могли с чистой совестью докладывать им, что с этой задачей справились, – сказал Блоггз.

– Но теперь мы точно знаем, что есть по крайней мере еще один.

– И мы позволили ему буквально просочиться у нас сквозь пальцы.

– Значит, необходимо вновь обнаружить его.

– Легко сказать, – мрачно отозвался на это Блоггз. – Мы не знаем, в какой части страны он базируется, понятия не имеем, как он выглядит. И он слишком искусен, чтобы поймать его путем пеленга сеансов связи, – иначе он был бы давно схвачен. Нам неизвестен даже его кодовый псевдоним. Так с чего же начинать?

– С нераскрытых преступлений, – сказал Годлиман. – Пойми, шпион не может не нарушать законов. Он подделывает документы, вероятно, вынужден красть бензин и боеприпасы, он обходит посты проверки документов, он проникает в запретные зоны, он тайком фотографирует, а если кто-то встает у него на пути, он не останавливается перед убийством. Шпион действует на нашей территории довольно давно, и полиции наверняка известны какие-то совершенные им преступления. Если мы разберем досье по нераскрытым делам с самого начала войны, то, вполне вероятно, найдем, где он наследил.

– Но ты же понимаешь: нераскрытыми остается большинство преступлений, не так ли? – спросил удивленный Блоггз. – Папками с такими делами можно до отказа забить Альберт-Холл.

На что Годлиман лишь пожал плечами.

– Тогда сузим зону поиска пока только до Лондона. И в первую очередь займемся убийствами.

Они обнаружили то, что искали, уже в первый день работы. Досье попалось на глаза Годлиману, но и он не сразу понял, с чем столкнулся.

Это оказалось дело об убийстве некой Юны Гарден, совершенном в Хайгейте в 1940 году. Ей перерезали горло и подвергли сексуальным издевательствам, хотя и не изнасиловали. Ее труп с высоким содержанием алкоголя в крови обнаружили в спальне жильцы ее собственного пансиона. На первый взгляд картина вырисовывалась совершенно ясная: она затеяла с жильцом флирт, тому захотелось пойти дальше, чем она была готова ему позволить, они поссорились, он ее убил, после чего ему стало уже не до секса. Разыскать жильца полиции не удалось.

И Годлиман уже собирался отложить папку в сторону – шпионы обычно не рискуют пускаться в столь опасные любовные игры, – но дотошность ученого взяла верх. Профессор не поленился прочитать досье внимательнее и обнаружил, что несчастная миссис Гарден, умершая с перерезанным горлом, получила также удар стилетом в бок.

Годлиман и Блоггз сидели по разные стороны деревянного стола в архиве Скотленд-Ярда. Годлиман кинул папку через стол и сказал:

– Думаю, это то, что нам нужно.

Блоггз просмотрел записи и произнес лишь одно слово:

– Стилет.

Забрав под расписку дело, они быстро дошли до расположенного неподалеку военного министерства. К тому времени, когда они вошли в кабинет Годлимана, на рабочем столе у него лежала только что расшифрованная радиограмма. Он быстро пробежал ее глазами и в возбуждении грохнул по столу кулаком:

– Это точно он!

Блоггз прочитал текст вслух:

– «Приказ получен. Большой привет Вилли».

– Помнишь его? – спросил Годлиман. – Это Die Nadel.

– Да, – задумчиво ответил Блоггз. – Агент Игла. Но здесь слишком мало информации, чтобы делать выводы.

– Думай, думай же! Стилет в известном смысле подобен игле. Это тот человек. Все складывается – убийство миссис Гарден, радиограммы, перехваченные в 1940 году, источники которых мы не смогли отследить, рандеву с Блондинчиком…

– Весьма возможно, – все еще с сомнением отозвался Блоггз.

– Хорошо. Я могу доказать это, – сказал Годлиман. – Помнишь шифровку по поводу Финляндии, которую ты мне показал в первый день нашей совместной работы? Ту передачу, которая почему-то прервалась?

– Конечно. – Блоггз тут же подошел к полке, чтобы найти текст перехвата.

– И, если память мне не изменяет, это произошло в тот же день, когда было совершено убийство. Я голову даю на отсечение – время убийства совпадет со временем сбоя в сеансе связи!

Блоггз просмотрел содержимое папки.

– Ты абсолютно прав.

– Вот видишь!

– Он орудует в Лондоне по меньшей мере пять лет, а мы только сейчас поняли, что он где-то рядом, – с грустью заметил Блоггз. – Поймать его будет нелегко.

На лице Годлимана внезапно появилось подобие волчьего оскала.

– Он, быть может, и умен, но до меня ему далеко, – жестко сказал он. – Я прижму мерзавца к ногтю.

Блоггз невольно рассмеялся.

– Бог ты мой! Как же ты изменился, профессор.

– А ты хоть понял, что впервые за год смеешься? – парировал Годлиман.

9

Баркас с припасами обогнул мыс и, пыхтя дымком в ясное сегодня небо, вошел в залив Штормового острова. На борту находились только две женщины: жена шкипера, взявшая на себя его работу, после того как моряка призвали на войну, и мать Люси.

Ее матушка выбралась на берег, одетая в мужского покроя куртку, но при этом в юбке, не доходившей ей до колен. Люси крепко обняла мать.

– Мама! Вот так сюрприз!

– Но я же предупредила тебя в письме.

Письмо прибыло вместе с ними – мать Люси напрочь забыла, что почту на остров тоже доставляют только раз в две недели.

– А это мой внучек? Какой большой мальчик!

Джо, которому исполнялось три года, застеснялся и спрятался за спиной матери. Он был темноволосый, хорошенький и ростом значительно опережал своих сверстников.

– Как же он похож на своего отца, верно? – сказала мама Люси.

– Да, – ответила та. – Но ты, должно быть, продрогла. Пойдем скорее в дом. И где ты достала такую юбку?

Они взяли коробки с покупками и стали подниматься по мосткам к вершине скалы. Мать щебетала без умолку.

– Такие юбки теперь вошли в моду, дорогая моя. Прежде всего так можно сэкономить много ткани. К тому же на материке не так холодно, как здесь. Какой ветер! Надеюсь, не страшно, что я оставила в лодке свой чемодан? Его ведь никто не украдет? Представляешь, Джейн помолвлена с американским солдатом – слава Богу, он хотя бы белый. Он из тамошнего графства, которое называется Милуоки, и не любит жвачку – забавно, правда? Теперь мне осталось выдать замуж всего четырех дочерей. Твоего отца назначили капитаном сил гражданской обороны. Не помню, писала ли я тебе об этом. Так что он теперь почти каждую ночь дежурит по городу, поджидая немецких парашютистов. У дяди Стивена склад разбомбили. Даже не знаю, что он теперь будет делать. Быть может, ему возместят убытки по законам военного времени, как считаешь?

– Не торопись с новостями, мама. У тебя впереди целых четырнадцать дней, чтобы обо всем мне рассказать, – со смехом сказала Люси.

Они дошли до коттеджа.

– Ну разве это не замечательный дом? – восхитилась мать Люси. – По мне, так он просто очаровательный.

Они вошли внутрь. Люси усадила мать в кухне и приготовила чай.

– Том принесет твой чемодан. Он скоро придет сюда обедать.

– Это пастух?

– Да.

– Стало быть, он находит чем занять Дэвида?

Люси улыбнулась.

– Все как раз наоборот. Впрочем, он сам тебе скоро все расскажет. Я только одного не поняла пока – зачем ты приехала?

– А тебе не кажется, дорогая моя, что нам настала пора повидаться? Я знаю, тебе не с руки пускаться в дальние поездки, но ни разу не выбраться к нам за четыре года – это все же чересчур, согласна?

Снаружи донеслось урчание мотора джипа, и через минуту в дом вкатился в своей каталке Дэвид. Он поцеловал тещу и представил ей Тома.

Люси сказала:

– Том, тебе придется сегодня заработать свой обед, доставив сюда чемодан моей мамы. А она уже принесла твои продукты.

Дэвид грел руки у очага.

– Сегодня холод собачий, – заметил он.

– Как я поняла, ты серьезно занялся овцеводством? – спросила мать Люси.

– Поголовье за три года увеличилось вдвое, – сообщил ей Дэвид. – Мой отец ведь никогда не пытался всерьез освоить этот остров. Я соорудил шесть миль ограды вдоль края скалы, посеял более сочную траву, ввел самые прогрессивные методы скрещивания пород. Так что у нас не просто стало больше овец, а с каждого животного мы теперь получаем больше шерсти и мяса.

– Как я предполагаю, всю физическую работу делает Том, а ты лишь даешь указания? – осторожно поинтересовалась матушка Люси.

Дэвид рассмеялся.

– Нет, мы с ним равноправные партнеры, мама.

К обеду подали бараньи сердца, а мужчины к тому же уничтожили гору картофеля. Мать Люси сделала комплимент по поводу застольных манер Джо. Покончив с едой, Дэвид закурил сигарету, а Том набил трубку.

– У меня на языке так и вертится вопрос, – сияя улыбкой, начала матушка. – Когда вы с Люси собираетесь подарить нам еще внуков?

Воцарилось тягостное молчание…

* * *

– Что ж, мне показалось, Дэвид держится молодцом, – заявила мать Люси.

– Да, – отозвалась Люси.

Они шли по верхней кромке скалы. На третий день пребывания гостьи на острове ветер утих и погода позволила им отправиться на прогулку. Джо они взяли с собой, нарядив его в матросский свитер и пальтишко на меху. На самом гребне остановились, чтобы понаблюдать, как Дэвид и Том управляются с овцами. Люси читала на лице матери отражение внутренней борьбы между обеспокоенностью и сдержанностью, и потому решила помочь ей.

– Он больше не любит меня, – сказала она.

Мать быстро оглянулась, желая убедиться, что их не слышит внук.

– Но все не может быть так уж плохо, дорогая, правда ведь? Каждый мужчина проявляет свою любовь по-разно…

– Мама, мы не живем как настоящие муж и жена с самой нашей свадьбы.

– Но как же тогда… – кивнула она в сторону Джо.

– Это произошло за неделю до свадьбы.

– О Боже милостивый! Но ведь это все из-за аварии, ты же понимаешь?

– Из-за аварии, но не так, как ты думаешь. Не в физическом смысле. Он просто… не делает этого. – Люси тихо заплакала, и слезы медленно поползли по ее уже основательно обветренным щекам.

– Ты пыталась разговаривать с ним об этом?

– Да.

– Возможно, со временем…

– Но уже прошло без малого четыре года!

Наступила пауза. Они стали спускаться к вересковой пустоши под слабыми лучами послеполуденного солнца. Джо увлеченно гонял чаек.

– И я однажды чуть не ушла от твоего отца, – неожиданно призналась матушка.

Теперь настала очередь Люси испытать настоящий шок.

– Когда?

– Вскоре после рождения Джейн. Мы тогда были далеко не так обеспечены, как сейчас. Твой отец все еще работал на своего отца. И в наших отношениях случился серьезный кризис. Я вынашивала третьего ребенка за три года, и будущая жизнь начала представляться мне как сплошная беременность и попытки свести концы с концами без малейшего светлого проблеска впереди. А потом я узнала, что он стал встречаться со своей прежней возлюбленной Брендой Симмондс. Ты с ней никогда не виделась. Она потом уехала в Басингсток. И внезапно я задалась вопросом: что мне делать? Но никак не могла найти мало-мальски разумного ответа.

У самой Люси о тех временах остались лишь смутные и отрывочные воспоминания: ее дедушка с седыми усами; очень похожий на него, но только более стройный отец; долгие семейные трапезы на просторной кухне фермерского дома; много смеха, солнца и домашних животных. Тогда супружеская жизнь родителей представлялась ей образцом счастья, постоянства и основательности.

– И почему же ты не ушла? – спросила Люси.

– В те дни это было совсем не так просто. Поди получи развод! Да и на работу женщин не брали.

– Но сейчас-то женщины работают почти везде.

– В прошлую войну так было тоже, но потом все изменилось. Без работы оставались даже мужчины. Думаю, и в этот раз случится то же самое. Мужчины всегда возьмут свое, если ты понимаешь, о чем я.

– А теперь ты рада, что осталась. – Это был уже не вопрос.

– Вообще-то людям моего возраста уже не стоит делать громких заявлений о том, как надо жить, но лично моя жизнь почти всегда оказывалась борьбой за спасение семьи, и то же можно сказать о большинстве моих знакомых женщин. Стойкость всегда похожа со стороны на самопожертвование, но на самом деле это не так. И советов от меня ты не дождешься. Во-первых, ты им все равно не последуешь, а последуешь – так потом свалишь все свои проблемы на меня.

– Мама! – с протестующим смехом воскликнула Люси.

– Не пора ли нам возвращаться? – спросила мать. – Мне кажется, для одного дня мы проделали большой путь.

Однажды вечером в кухне Люси сказала Дэвиду:

– Мне бы хотелось, чтобы мама задержалась у нас еще на две недели, если она того сама захочет.

Мать в этот момент наверху укладывала Джо спать, рассказывая ему сказку.

– Вам не хватило четырнадцати дней, чтобы перемыть все мои косточки? – спросил в ответ Дэвид.

– Не говори глупости!

Он подкатился ближе к ее креслу.

– Ты хочешь заставить меня поверить, будто вы не говорили обо мне?

– Конечно, разговаривали. Ты ведь мой муж.

– И что же ты ей сказала?

– А чего ты вдруг так встревожился? – не без мстительности в тоне поинтересовалась Люси. – Тебе есть чего стыдиться?

– Нет, черт тебя побери, стыдиться мне совершенно нечего. Но никому не понравится, если о его личной жизни начнут судачить две заправские сплетницы…

– Мы не сплетничали о тебе.

– Так что ты сказала?

– Какие мы, оказывается, чувствительные!

– Отвечай на мой вопрос!

– Сказала, что хочу уйти от тебя, а она пыталась меня отговаривать.

Он резко развернулся к ней спиной и отъехал в дальний угол комнаты.

– Передай ей, чтобы не тратила ради меня усилий.

– Ты это серьезно? – спросила она.

– Мне никто не нужен, поняла? Я прекрасно справлюсь один.

– А как же я? – тихо произнесла она. – Быть может, кто-то нужен мне, – ты не думал об этом?

– Зачем?

– Чтобы любить меня.

В этот момент в кухню вошла мать и сразу почувствовала витавшее в воздухе напряжение.

– Заснул мгновенно, – сказала она. – Золушка еще даже не успела попасть на бал. Думаю, мне лучше начать укладывать вещи, чтобы не оставлять всего на завтра.

И она снова оставила их вдвоем.

– Как ты считаешь, в наших отношениях когда-нибудь наступит перемена? – спросила Люси.

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Мы будем снова… Мы станем снова относиться друг к другу как до свадьбы?

– Ноги у меня не отрастут, если ты этого ждешь.

– Боже мой, Дэвид, ты прекрасно знаешь: для меня это не так важно, – я всего лишь хочу немного любви.

Дэвид пожал плечами.

– Это твои проблемы.

И он выкатился из дома, не дожидаясь, когда она заплачет.

Мать не осталась еще на две недели: уже на следующий день Люси проводила ее на пирс. Лил дождь, и они обе кутались в плащи. Женщины стояли молча, дожидаясь прибытия катера и наблюдая, как крупные дождевые капли врезаются в воду, образуя подобия кратеров на поверхности моря. Мать держала Джо на руках.

– Со временем все обязательно придет в норму, – снова сказала она. – Для супружеской жизни четыре года – ничто.

– Не уверена в этом, – возразила Люси, – но от меня сейчас мало что зависит. Есть Джо, есть Дэвид с его увечьем, идет война – я просто не могу все бросить.

Прибыл баркас, и Люси, получив три коробки с продуктами, вручила матери пять писем. Слегка штормило, и мать укрылась в крохотной каюте на палубе катера. Они махали друг другу на прощание, пока суденышко не скрылось за мысом. Люси почувствовала себя мучительно одинокой.

А тут еще Джо заскулил:

– Не хочу, чтобы ба уезжала!

– Я тоже, – только и сказала Люси.

10

Годлиман и Блоггз бок о бок шли по тротуару основательно поврежденной бомбардировками торговой улицы Лондона. Странной они выглядели парой: чуть горбившийся, нахохленный как воробей профессор в очках с толстенными стеклами, который шел мелкими шажками, не особо глядя себе под ноги, и плотно сбитый плоскостопый молодой блондин с походкой целеустремленного человека, одетый как классический полицейский в штатском – плащ и шляпа-котелок. Рядом они смотрелись карикатурой, не нуждавшейся в подписи.

– Думаю, Die Nadel обладает связями на самом верху, – предположил Годлиман.

– Почему ты так считаешь?

– Только при таком условии можно откровенно и безнаказанно плевать на субординацию. Все эти приветы Вилли – ведь они должны быть адресованы Канарису.

– Значит, они с Канарисом приятели?

– У него точно есть дружки в руководстве рейха. Быть может, даже более влиятельные, чем Канарис.

– Чутье мне подсказывает, что это может нам дать необходимую зацепку.

– Люди со связями обычно обзаводятся могущественными покровителями из числа тех, с кем когда-то ходили в школу, учились в университете или в военной академии. Нам надо рыть в этом направлении.

Они прошли мимо универсального магазина, у которого вместо прежних огромных стеклянных витрин теперь зияли дыры. К одной из рам гвоздем было прибито написанное от руки объявление: «Мы теперь открыты для вас так, что шире некуда!»

Блоггз хохотнул.

– А я видел такой же плакат, вывешенный у разбомбленного полицейского участка: «Только не вздумайте распускаться. Мы по-прежнему присматриваем за вами».

– Это постепенно превращается в одну из малых форм изобразительного искусства.

Они пошли дальше.

– Мы, стало быть, можем предположить, что Die Nadel учился с кем-то, кто сейчас верховодит в вермахте?

– А во время учебы люди часто фотографируются. В подвале Кенсингтона, где до войны базировалась МИ-6, Миддлтон собрал коллекцию из тысяч фотографий немецких офицеров: студенческие группы, гулянки в ресторанах, репетиции парадов, рукопожатия с Адольфом, вырезки из газет – у него есть все.

– Понятно, – кивнул Блоггз. – Если ты прав и Die Nadel учился в германском аналоге Итона или Сэндхерста[16], то действительно есть шанс найти его фото.

– Почти наверняка. По понятным причинам шпионы избегают объективов камер, но ведь они становятся шпионами не со школьной скамьи. Так что у Миддлтона мы скорее всего отыщем снимок, где Die Nadel еще совсем молоденький.

Они обогнули огромную воронку рядом с парикмахерской. Помещение уцелело, но традиционный знак цеха цирюльников – красно-белый шест – валялся на мостовой. Плакат в окне гласил: «Нас почти «отбрили». Теперь ваша очередь».

– Но как мы его узнаем? Его же никто не видел в лицо, – заметил Блоггз.

– Ошибаешься, видели. В пансионе миссис Гарден в Хайгейте его успели разглядеть очень хорошо.

Викторианской эпохи дом стоял на холме, возвышаясь почти над всем городом. Он был построен из красного кирпича, и Блоггзу подумалось: уж не побагровел ли он от гнева при виде того, что Гитлер сделал с Лондоном? Место на возвышении – идеально для радиосвязи. А Die Nadel наверняка снимал комнату на самом верхнем этаже. Интересно, размышлял Блоггз, какие секреты передавал он отсюда в Гамбург в темные ночи 1940 года. Наверняка это были координаты заводов, производивших боевые самолеты и сталь для танков, описания организации береговой охраны, политические слухи, сведения об использовании противогазов, бомбоубежищ, мешков с песком, о настроениях среди населения, отчеты об успехах бомбардировок. «Отличная работа, парни! Вам наконец удалось угробить Кристину Блоггз…» О, к черту такие мысли!

Дверь им открыл пожилой мужчина в черном пиджаке и полосатых брюках.

– Доброе утро! Я инспектор Блоггз из Скотленд-Ярда. Мне бы хотелось побеседовать с домовладельцем.

Блоггз отчетливо заметил страх, промелькнувший в глазах старика, но почти сразу у того за спиной появилась молодая женщина.

– Проходите, пожалуйста!

В холле с кафельным полом пахло полиролем. Блоггз повесил плащ и шляпу на вешалку при входе. Пожилой мужчина исчез где-то в глубине дома, а женщина провела инспектора в гостиную, обставленную дорогой антикварной мебелью. Передвижной столик украшала целая батарея бутылок с виски, джином и хересом, но ни одна из них не была початой. Женщина уселась в кресло с обивкой в цветочек и скрестила ноги.

– Почему этот старик так боится полиции? – спросил Блоггз.

– Мой тесть – немецкий еврей. Он перебрался сюда еще в 1935 году, спасаясь от Гитлера, но в 1940-м вы поместили его в концентрационный лагерь. Узнав об этом, его жена покончила с собой. Его самого совсем недавно отпустили с острова Мэн. Он даже получил письмо от короля с извинениями за причиненные неудобства.

– У нас нет концентрационных лагерей, – заметил Блоггз.

– Мы, англичане, их и изобрели. Во время войны в Южной Африке. Вы разве не знали об этом? Когда нам преподают историю, кое-какие детали упускают. Мы нация, которая превосходно научилась закрывать глаза на неприятные факты о самих себе.

– Быть может, это даже к лучшему. Такая мысль не приходила вам в голову?

– Нет.

– В 1939 году мы закрыли глаза на тот неприятный факт, что в одиночку не сможем победить Гитлера, но тем не менее ввязались в войну.

– Я лишь повторила то, что говорит мой тесть. Он не такой циничный, как я сама. А теперь скажите, чем мы можем помочь Скотленд-Ярду.

Блоггзу уже начал нравиться их спор, и теперь он с некоторой неохотой переключился на свою непосредственную работу.

– Я пришел по поводу убийства, которое было совершено здесь четыре года назад.

– Так давно!

– Да, но с тех пор вскрылись некоторые новые улики.

– Я, конечно, знаю об этом. Предыдущая владелица была убита одним из своих квартирантов. Мой муж купил пансион у ее поверенного. Наследников у нее не оказалось.

– Мне необходимо разыскать других постояльцев, которые жили здесь в то время.

– Поняла. – От враждебности молодой леди не осталось и следа, а на ее умном лице читалась теперь попытка сосредоточиться. – Перебравшись сюда, мы застали трех жильцов, поселившихся еще до убийства: отставного военно-морского офицера, коммивояжера и совсем юного паренька из Йоркшира. Мальчишка добровольцем записался в армию – он нам до сих пор шлет письма. Торговца призвали на флот, и он погиб. Мне это известно, так как после его смерти с нами связались две из пяти его бывших жен. А командор[17] до сих пор здесь.

– Все еще здесь! – Это была удача. – Я бы хотел поговорить с ним, если позволите.

– Нет проблем. – Она поднялась. – Он, правда, уже совсем старенький. Я провожу вас в его комнату.

По устланной ковровой дорожкой лестнице они поднялись на второй этаж. Хозяйка сказала:

– Пока вы будете беседовать, я поищу последнее письмо от того паренька с фронта.

Потом она постучала в дверь, и Блоггз с грустью подумал, что его собственная квартирная хозяйка и наполовину не была бы столь любезна.

– Открыто, – донесся голос изнутри.

Блоггз вошел.

Командор сидел в кресле у окна, закутав ноги одеялом. На нем был китель со свежим воротничком и галстук, на носу – очки. Волосы его совсем поредели, усы поседели, кожа на лице, прежде, вероятно, приятном и волевом, обвисла и сморщилась. Комната же явно принадлежала человеку, который целиком жил только своим прошлым. По стенам висели картины с изображением парусников, на столе расположились секстант, подзорная труба и фотография хозяина на борту крейсера его величества «Винчестер».

– Только взгляните на это, – проговорил старик не оборачиваясь, – и объясните мне, почему этот парень до сих пор не на флоте.

Блоггз подошел к окну.

На углу улицы рядом с домом стоял фургон булочника на конной тяге, и запряженная в него тощая кляча погрузила морду в мешок с кормом, пока шла разгрузка. «Здоровяком» оказалась женщина с коротко стриженными светлыми волосами и в брюках. У нее действительно имелся внушительных размеров бюст. Блоггз рассмеялся.

– Это всего лишь женщина в брюках, – объяснил он.

– Разрази меня гром, а ведь так и есть! – Командор повернулся. – В наши дни уже и не отличишь. Тетки стали носить штаны, подумать только!

Блоггз представился.

– Мы возобновили расследование убийства, совершенного в этом доме в 1940 году. Насколько мне известно, вы жили здесь в то время и главным подозреваемым являлся некий Генри Фабер.

– Так и есть. Чем могу вам помочь?

– Вы хорошо помните этого Фабера?

– Превосходно. Рослый, темноволосый, правильная речь и очень тихий. Правда, одевался неряшливо, и если бы я относился к тем, кто принимает людей по одежке, он бы мне не понравился. Но на самом деле он меня интересовал. Я был не против сойтись с ним поближе, но он держал всех на расстоянии. Как мне кажется, он примерно ваших лет.

Блоггз подавил улыбку. Он уже привык, что люди считали его старше только потому, что видели перед собой инспектора полиции.

– Я уверен: он не убивал, – продолжал командор. – Уж я-то разбираюсь в людях, иначе мне бы не доверили командовать боевым кораблем. И если Фабер был сексуальным маньяком, то я Герман Геринг.

До Блоггза внезапно дошла связь между блондинкой в брюках и ошибкой относительно своего возраста, причем вывод оказался для него неутешительным.

– Между прочим, впредь советую вам всегда проверять удостоверение личности, когда к вам приходят из полиции, – посоветовал он.

Командор слегка удивился, но тем не менее внял совету.

– Что ж, позвольте взглянуть на ваше.

Блоггз достал бумажник и сложил его так, чтобы стала видна фотография Кристины.

– Извольте.

Командор некоторое время всматривался в снимок, а потом кивнул:

– Я вполне удовлетворен вашим удостоверением. Сходство на фото несомненно.

Блоггз тихо вздохнул: старик оказался совершенно слеп.

– Это пока все, – сказал Блоггз. – Спасибо.

– Обращайтесь в любое время. Чем смогу – помогу. Англии теперь от меня не много пользы. Надо же было дожить до того, что меня комиссовали по здоровью даже из сил гражданской обороны!

– До свидания, – откланялся Блоггз и вышел.

Женщина дожидалась его в холле. Она подала Блоггзу конверт.

– Это письмо от того мальчика с номером полевой почты, – сказала она. – Его фамилия Паркин. Не сомневаюсь: вы сумеете с ним связаться.

– Вы ведь знали, что от командора не будет никакого толку? – поинтересовался Блоггз.

– Знала. Но к нему так редко теперь кто-нибудь приходит. – Она распахнула дверь на улицу.

Под воздействием странного импульса Блоггз повернулся к ней.

– Не хотите ли поужинать со мной?

Тень пробежала по ее лицу.

– Мой муж все еще на острове Мэн.

– Простите. Я просто подумал…

– Ничего. Это даже лестно.

– Хотел показать вам, что мы совсем не похожи на гестапо.

– Я и так это знаю. Одинокая женщина поневоле становится злой.

– Я потерял жену при бомбежке, – признался Блоггз.

– Тогда вам понятно, откуда берется ненависть.

– Да, – отозвался Блоггз. – Я это знаю.

Он спустился по ступенькам. За спиной хлопнула дверь. Снова начался дождь…

Точно так же дождило в тот вечер, когда Блоггз припозднился домой. Вместе с Годлиманом они тогда засиделись над вновь поступившими материалами, и он торопился, чтобы побыть с Кристиной хотя бы полчаса, прежде чем она сядет за руль машины «скорой помощи». Кругом была темень. Начался новый налет немецкой авиации. Кристина по ночам сталкивалась с такими ужасными сценами, что они давно перестали обсуждать их.

Блоггз гордился своей женой. Гордился искренне. Люди, которые работали с ней, говорили, что она одна способна заменить двух мужчин. Рассказывали, как она находила дорогу в затемненном Лондоне лучше любого ветерана, как гнала изо всех сил, ставя машину на виражах чуть ли не на два колеса, посвистывая и отпуская шутки среди рушившегося вокруг и горящего города. Они считали ее бесстрашной. Но Блоггзу-то было виднее: она отчаянно трусила, но умела подавить в себе страх. Он знал об этом, так как видел ее глаза по утрам, когда он сам поднимался с постели, а она только ложилась, снимая с себя покров защиты от посторонних и зная, что впереди у нее несколько спокойных часов. Это не бесстрашие, это смелость. И муж восхищался ею.

Когда он вышел из автобуса, дождь усилился. Он поднял воротник и натянул котелок поглубже. В табачной лавке хотел купить для Кристины пачку сигарет – подобно многим женщинам она с недавних пор пристрастилась к курению, – но владелец лавки вместо целой пачки продал ему только пять штук – курева на всех не хватало. Он аккуратно уложил сигареты в купленный в «Вулворте» бакелитовый портсигар.

Без особой на то причины его остановил полицейский и потребовал предъявить документы. Еще две минуты оказались потрачены впустую. Мимо него проехала «скорая помощь», очень похожая на ту, которую водила Кристина, – бывший фруктовый фургон, реквизированный у владельца, переоборудованный и перекрашенный в серый цвет.

Чем ближе он подходил к дому, тем больше нервничал. Разрывы бомб слышались все ближе, и отчетливо доносился рев моторов бомбардировщиков. По Ист-Энду нынче ночью опять наносили массированный удар, и ему, вероятно, придется ночевать в убежище у Моррисона. В этот момент произошел действительно оглушительный взрыв, где-то совсем рядом, и он еще ускорил шаг. Ужинать тоже придется в убежище.

Потом, свернув на свою улицу, он увидел кареты «скорой помощи», пожарные машины в отдалении и побежал.

Теперь он знал: бомба угодила в их сторону улицы. Вероятно, очень близко от их дома. «Боже милостивый! Только не в наш, только не…»

Это оказалось прямое попадание в крышу, и дом в буквальном смысле сровняло с землей. Он подбежал к стоявшей рядом толпе, в которой смешались соседи, пожарные, добровольцы сил гражданской обороны.

– Моя жена цела? Она успела уйти? Кто-нибудь видел ее?

– Из этого дома никто не успел выбраться, приятель, – сказал пожарный, покачав головой.

Спасатели начали разбирать завал. Внезапно один из них крикнул:

– Сюда! – А потом уже тише добавил: – Боже, да это же наша бесстрашная Кристина.

Фредерик рванулся к тому месту, где стоял мужчина. Кристина лежала под огромным куском кирпичной стены. Было видно ее лицо. Глаза закрыты.

– Домкрат сюда срочно, парни! Пулей! – закричал спасатель.

Кристина застонала и пошевелилась.

– Она жива! – заорал Блоггз.

Он встал рядом на колени и подсунул руки под обломок стены.

– Тебе не осилить этого, сынок, – сказал спасатель.

Но обломок чуть приподнялся.

– Господи, так он и тебя придавит тоже. – И спасатель склонился в желании помочь.

Когда кусок кирпичной кладки оторвался от земли на два фута, они сумели подставить под него плечи. Стена теперь не давила на Кристину всей своей тяжестью. К ним присоединился третий спасатель, потом четвертый. Вместе они приподняли обломок стены достаточно высоко, чтобы под нее можно было подлезть.

– Я сам достану ее! – выкрикнул Блоггз.

Он на четвереньках забрался внутрь и обнял жену.

– Дьявол, стена скользит! – завопил кто-то.

Но Блоггз уже выбрался наружу, прижимая к себе Кристину. И едва они оказались на свободе, как спасатели бросили стену и отскочили в стороны. Она обрушилась на землю с ужасающим грохотом. Услышав его, Блоггз осознал, какой чудовищный груз придавил его жену, и понял: она умрет.

Он донес ее до «скорой», которая немедленно рванулась с места. Прежде чем ее жизнь оборвалась, Кристина успела только один раз открыть глаза и сказать:

– Теперь тебе придется воевать без меня, мальчик мой.

И вот годы спустя он шел вниз с вершины хайгейтского холма в огромную чашу Лондона, и снова слезы на его лице смешивались с крупными каплями дождя, а он вспоминал ту женщину в доме, где когда-то жил немецкий шпион. Они оба хорошо знали, откуда берется ненависть.

На войне мальчики становятся мужчинами, мужчины – солдатами, а солдаты получают повышения по службе. Вот почему в полку считали, что восемнадцатилетнему Биллу Паркину, недавнему набожному ученику школы-интерната в Хайгейте, который должен был сейчас помогать отцу в кожевенной мастерской, расположенной в Скарборо, уже исполнился двадцать один год, а значит, его можно произвести в сержанты и доверить командовать отделением, пробиравшимся этим жарким днем через лес, чтобы захватить пропыленную итальянскую деревушку, состоявшую из покрытых белой штукатуркой домиков.

Сами итальянцы уже капитулировали, но немцы сдаваться не хотели и именно они обороняли Италию от совместного вторжения британских и американских войск. Целью союзников являлся Рим, а это значило, что сержанту Паркину и его отделению предстояло проделать еще немалый путь.

Они вышли из леса на вершину холма и залегли, осматривая расположенную у его подножия деревню. Паркин достал бинокль и сказал:

– Чего бы я только, б…ь, не дал, б…ь, за чашку хорошего б…кого чая.

Он уже пристрастился к выпивке, сигаретам и женщинам, а говорил на языке, которым изъясняются все солдаты. На молитвенные собрания его больше не тянуло.

Некоторые из итальянских деревень немцы обороняли, другие – нет. И Паркин понимал: это, с их стороны, очень грамотная тактика. Ты никогда не знаешь, наткнешься ли на сопротивление, и к каждой самой захудалой деревушке должен приближаться с осторожностью, а значит – неизбежно теряя время.

При спуске с холма укрыться будет почти негде – на склоне росли лишь редкие кусты, а внизу сразу начиналась деревня: несколько беленых домов, потом речка с перекинутым через нее деревянным мостом, а дальше – еще дома вокруг небольшой пьяццы со зданием местного совета, украшенного башенкой с часами. Из башенки открывался прекрасный вид на мост, и если враг здесь вообще был, то именно в башне он и засел. В окрестных полях виднелись несколько согбенных фигур за работой. И только одному Богу известно, кто это: обычные крестьяне или представители одной из многочисленных местных фракций – фашисты, мафиози, корсисты, партизаны, коммунисты… Это могли оказаться даже немцы. Словом, на чьей стороне эти люди, выяснится, только когда начнется стрельба.

– Так. Капрал, за дело! – скомандовал Паркин.

Капрал Уоткинс снова скрылся в лесу, а уже через пять минут показался внизу на проселочной дороге, ведущей в деревню. На нем была соломенная шляпа, а поверх мундира он набросил старое грязное одеяло. Он шел, странно подпрыгивая при ходьбе, а на плече нес нечто, издали напоминавшее то ли мешок с луком, то ли тушу убитого животного. Добравшись до крайнего дома, он пропал внутри этой приземистой постройки.

Через какое-то время он появился снова. Стоя вплотную к стене, чтобы его нельзя было увидеть со стороны деревни, он посмотрел на своих товарищей и махнул рукой: один, два, три раза.

Тогда все отделение поспешно скатилось с холма и вошло в деревню.

– Дома по эту сторону реки пусты, сержант, – доложил Уоткинс.

Паркин кивнул, зная, что это ровным счетом ничего не значит.

Миновав еще несколько хижин, они остановились на берегу реки.

– Твоя очередь, Зубоскал, – сказал Паркин. – Переплыви-ка здешнюю Миссисипи.

Рядовой Хадсон по кличке Зубоскал аккуратно сложил свое снаряжение, снял каску, китель, башмаки и нырнул в узкий поток. Вынырнув уже на противоположном берегу, взобрался вверх и растворился среди домов. На этот раз ждать пришлось дольше – Хадсону пришлось разведывать более обширную территорию. В конце концов он вернулся назад через мост.

– Если они здесь, то хорошо спрятались, – доложил Хадсон.

Он подобрал свою амуницию, и отделение по мосту вошло в центральную часть деревни. Все они держались у стен, приближаясь к пьяцце. С крыши вспорхнула птица, основательно напугав Паркина. По пути солдаты ногами распахивали двери некоторых хижин. Внутри действительно никого не оказывалось.

Стоя на краю площади, Паркин кивком указал на здание с башенкой.

– Ты заглядывал туда, Зубоскал?

– Так точно, сэр!

– Тогда, похоже, деревню мы взяли?

– Так точно.

Паркин сделал шаг вперед, чтобы пересечь пьяццу, и тут началось. Треск винтовочных выстрелов, и пули, которые, казалось, летели в них отовсюду. Кто-то вскрикнул. Паркин побежал зигзагом, залег, снова вскочил. Перед собой он увидел Уоткинса, орущего от боли и держащегося за ногу. Паркин взвалил его себе на плечи. Пуля скользнула по его каске. Он добежал со своей ношей до ближайшего дома, пинком открыл дверь и бросился внутрь.

Стрельба прекратилась. Паркин рискнул высунуться наружу. На площади лежало только одно тело – Хадсон. Он еще пытался двигаться, но потом грохнул одинокий выстрел и рядовой затих.

– Ублюдки хреновы! – громко выругался Паркин.

Уоткинс возился со своей ногой, тоже в голос выкрикивая проклятия.

– Пуля осталась в ране? – спросил Паркин.

Уоткинс вдруг издал вопль, затем ухмыльнулся и показал сержанту кусок металла на ладони.

– Теперь уже нет.

Паркин снова выглянул наружу.

– Они засели в часовой башне. Места там почти нет, а значит, их не может быть много.

– Зато позиция для ведения огня отличная.

– Да. Они нас тут накрыли будь здоров, – нахмурился Паркин. – У тебя хлопушки есть?

– А как же!

– Дай-ка посмотреть.

Паркин открыл вещевой мешок Уоткинса и достал пачку динамита.

– Этого хватит. Отрежь мне бикфордова шнура на десять секунд.

Остальные его солдаты укрылись в доме напротив.

– Эй, вы там! – окликнул Паркин.

В двери показалось лицо.

– Приказывайте, сержант.

– Я собираюсь метнуть в них пасхальное яичко. Как только крикну, прикройте меня огнем.

– Слушаюсь.

Паркин прикурил сигарету. Уоткинс протянул ему снаряженную пачку взрывчатки.

– Огонь! – выкрикнул Паркин. От сигареты он поджег шнур, выскочил из двери на улицу, размахнулся и швырнул свою бомбу в башенку с часами. Потом тут же нырнул назад в укрытие, почти оглохнув от пальбы своих товарищей. Пуля вонзилась в деревянный косяк двери, и мелкая щепка занозой застряла у него в щеке. Потом раздался мощный взрыв.

И прежде чем он успел посмотреть сам, кто-то крикнул:

– В самое «яблочко»!

Паркин вышел наружу. Старинная башня полностью обрушилась. Среди ее руин непостижимым образом начали бить часы.

– Вы когда-нибудь играли в крикет? – поинтересовался Уоткинс. – Это был бросок что надо, скажу я вам!

Паркин прогулялся до центра площади. Валявшихся там оторванных конечностей хватило бы, чтобы собрать примерно трех немцев.

– Башня и так на ладан дышала, – сказал он, словно оправдываясь. – Могла рухнуть сама, если бы мы всем отделением дружно чихнули.

Он отвернулся со словами:

– Что ж, сегодня мы свой доллар заработали.

Эту фразу часто употребляли американцы, и Паркину она пришлась по душе.

– Сержант! Вас вызывают, – доложил радист отделения.

Паркин подошел к нему и взял трубку.

– Сержант Паркин слушает!

– Говорит майор Робертс. Вас немедленно отзывают с фронта, сержант.

– Но почему? – Естественно, его первой мыслью оказалась: «Они сумели установить мой настоящий возраст».

– Командование распорядилось отправить вас в Лондон. Не спрашивайте зачем, так как этого я не знаю. Оставьте за себя капрала и возвращайтесь на базу. За вами уже выслали машину.

– Слушаюсь, сэр!

– В переданном мне приказе также говорится, чтобы вы ни в коем случае не подвергали свою жизнь опасности. Поняли?

Паркин криво ухмыльнулся, вспомнив о динамите и часовой башне.

– Так точно, понял!

– Отлично. Тогда немедленно выдвигайтесь, счастливчик вы наш.

«Его все называют мальчиком, хотя были знакомы с ним еще до того, как он попал в армию», – подумал Блоггз. Теперь же сомнений не оставалось: он превратился в настоящего мужчину. Уверенная, чуть небрежная походка, острый взгляд, умение вести себя со старшими по званию уважительно, но без робости и подобострастия. Блоггз понимал: Паркин завысил себе возраст, – но выдавали его не внешний вид или манеры. Просто, как только речь заходила о возрасте, Блоггз – опытный следователь – подмечал мелкую нервозность, незаметную для менее наметанного глаза.

Паркина поначалу даже позабавило, что его вызвали в Лондон просматривать фотографии, но на третий день сидения за столом в пропыленном подвале кенсингтонского архива мистера Миддлтона забава ему уже заметно наскучила и больше всего раздражал строжайший запрет на курение.

Но еще больше скучал Блоггз, которому приходилось всего лишь сидеть и наблюдать за ним.

Наконец настал момент, когда Паркин не выдержал.

– Вы не отозвали бы меня с фронта, чтобы помочь в расследовании убийства четырехлетней давности. С этим точно можно было подождать до конца войны. К тому же на всех этих снимках – немецкие офицеры. Так что если вы занимаетесь делом, о котором мне лучше помалкивать, так сразу и скажите.

– Это дело, о котором вам лучше помалкивать, – с готовностью подтвердил Блоггз.

И Паркин снова занялся просмотром.

В большинстве своем фотографии были старые, потемневшие или, наоборот, выцветшие от времени. Иногда Паркин брал в руки лупу, предусмотрительно предоставленную Миддлтоном, чтобы ближе всмотреться в мелкие лица на групповых снимках, и каждый раз пульс Блоггза в волнении и надежде учащался, но ненадолго, так как сержант опять откладывал увеличительное стекло в сторону и брался за следующее фото.

Обедать они ходили в ближайший паб. Эль там подавали слабенький, каким стало все пиво военного времени, но Блоггз все равно ограничивал Паркина двумя пинтами – дай ему волю, парень выдул бы целый галлон.

– Мистер Фабер был человеком тишайшим, – рассказывал Паркин. – Никогда бы на него не подумал. Но учтите: наша хозяйка выглядела внешне очень даже ничего. И ей этого хотелось. Задним числом я теперь думаю, что и сам бы от нее не отказался, если бы знал, с какой стороны подкатиться. Но мне тогда было всего восемнадцать.

Они ели хлеб с сыром, а Паркин проглотил с дюжину маринованных огурчиков. На обратном пути они остановились у порога архива, чтобы сержант смог высадить очередную сигарету.

– Странным остается то, – сказал он, – что Фабер – такой рослый красавец с виду и явно образованный – казался нам полным ничтожеством, поскольку плохо одевался, ездил на велосипеде, да и денег у него не водилось. Теперь я догадываюсь: с его стороны это была просто хитрая маскировка.

Он посмотрел на Блоггза, ожидая подтверждения своей догадки.

– Вполне возможно, – уклончиво ответил полисмен.

И в тот же день ближе к вечеру Паркин обнаружил не один, а сразу три снимка Фабера. Причем последнее фото оказалось сделано всего одиннадцать лет назад.

А у мистера Миддлтона нашелся даже негатив.

Генрих Рудольф Ганс фон Мюллер-Гюдер (известный также как Фабер) родился 26 мая 1900 года в городке Ольн в Западной Пруссии. Семья его отца на протяжении нескольких поколений владела в тех краях огромными земельными угодьями. Его отец был вторым сыном, как и сам Генрих. А всем вторым сыновьям на роду написана армейская карьера. Его мать – дочь высокопоставленного чиновника Второго рейха – родилась и воспитывалась, чтобы стать женой аристократа, что и случилось.

В тринадцать лет Генриха отправили в кадетский корпус в Карлсруэ, а через два года перевели в значительно более престижное военное училище Гросс-Лихтерфельде, находившееся рядом с Берлином. Оба этих заведения славились своей железной дисциплиной, которую будущим офицерам прививали шпицрутенами, ледяными ваннами и отвратительным питанием. Но именно там Генрих в совершенстве овладел английским и французским, основательно изучил историческую науку и сдал выпускные экзамены с наивысшими оценками, каких не получал никто еще с предыдущего века. В его школьном личном деле значилось только три из ряда вон выходящих события. Однажды в одну из самых суровых зим он взбунтовался против произвола командиров и ночью сбежал из училища, пешком проделав путь в сто пятьдесят миль до дома своей тетки. Потом во время занятий борьбой сломал руку инструктору. И как-то раз его подвергли публичной порке за неповиновение приказу.

В 1920 году он недолго прослужил прапорщиком-кадетом в нейтральной зоне Фридрихфельд близ Везеля; завершил же офицерское образование в училище в Меце в 1921 году, а в 1922-м получил звание младшего лейтенанта.

– Как это ты сказал? – спросил Годлиман Блоггза. – Немецкие аналоги Итона и Сэндхерста? В самую точку.

В последующие несколько лет он сменил с полдюжины мест службы, нигде не задерживаясь, – обычный способ подготовки для будущего офицера Генштаба. Все это время он показывал отличные спортивные результаты, выбрав своей специализацией бег на длинные дистанции. Близких друзей не заводил, жениться упорно не желал и отказался вступить в Национал-социалистическую партию. Звание лейтенанта ему присвоили с опозданием, только в 1928 году, и это оказалось связано со скандалом – от него забеременела дочь подполковника из министерства обороны. А вот привычку общаться с вышестоящими офицерами на равных ему прощали как прусскому аристократу и молодому офицеру, которому прочили блестящую карьеру.

В конце 1920-х годов адмирал Вильгельм Канарис подружился со старшим братом отца Генриха, его дядей Отто, и несколько раз проводил отпуск в семейном имении в Ольне. В 1931 году там же гостил Адольф Гитлер – в то время еще не канцлер Германии.

В 1933 году Генриха произвели в капитаны и направили в Берлин, не указав, на какую должность и в какое ведомство. Этим же годом датирована и его последняя фотография.

С того времени он не упоминался ни в одном документе, словно перестал существовать…

– Остальное мы можем реконструировать сами, – сказал Персиваль Годлиман. – Он проходит обучение в школе абвера, где усваивает приемы радиопередачи, кодирования, составления карт, взлома, шантажа, диверсионной работы и, разумеется, убийства. В Лондоне он появляется приблизительно в 1937 году, имея достаточно времени в запасе, чтобы обосноваться здесь под надежным прикрытием, а возможно, и двумя. Его инстинкты волка-одиночки только обостряются на шпионском поприще. И когда начинается война, он уже считает, что получил лицензию на убийства.

Профессор бросил взгляд на снимок, лежавший на столе.

Вполне привлекательный мужчина, ничего не скажешь.

Коллективная фотография команды бегунов на пять тысяч метров Десятого ганноверского батальона горных егерей. Фабер запечатлен в самом центре с кубком в руках. У него высокий лоб, короткая стрижка, удлиненной формы подбородок и тонкогубый рот, украшенный сверху узкой полоской усиков.

– Он сильно изменился с тех пор? – спросил Годлиман, снова показывая снимок Паркину.

– Мне он казался намного старше, но это, вероятно, потому… как он себя вел. – Паркин вгляделся в фотографию внимательнее. – Волосы он тогда отращивал длиннее, а усы сбрил. Но это точно он.

Паркин вернул фото профессору.

– В нашем досье на него имеется еще два документа, но оба носят спекулятивный характер, – продолжал Годлиман. – Согласно одному из них, он перешел на работу в разведку в 1933 году, но такой вывод делают почти всегда, если открытое офицерское дело без видимых причин обрывается или засекречивается. Другой вариант на первый взгляд выглядит чистым вымыслом, не подтвержденным ни одним надежным источником: якобы в течение нескольких лет наш Генрих являлся тайным советником у самого Сталина, пользуясь кодовым именем Василий Занков.

– Абсолютно невероятная история, – заметил Блоггз, – в нее невозможно поверить.

Годлиман пожал плечами.

– Но ведь кто-то убедил Сталина казнить своих лучших военачальников, когда Гитлер начал приготовления к войне.

Блоггз покачал головой и сменил тему.

– Хорошо. Как мы будем действовать дальше?

После некоторых раздумий Годлиман сказал:

– Мы пошлем запрос о переводе сержанта Паркина в наше распоряжение. Он единственный, кому Die Nadel знаком лично. Кроме того, он теперь слишком много знает, чтобы отпускать его на фронт, где он может попасть в плен и подвергнуться особым методам допроса. Затем мы должны изготовить первоклассные копии этой фотографии. Пусть над ней поработают лучшие ретушеры, добавят ему волос и уберут усики. Потом мы пустим эти снимки в оборот.

– Вы хотите объявить его в общенациональный розыск? – спросил Блоггз с сомнением в голосе.

– Нет. Начнем исподволь. Если мы поместим фото в газетах, он об этом узнает и исчезнет. Пока мы раздадим эти снимки только полицейским.

– И это все?

– Думаю, да. Если только у тебя нет каких-то своих соображений.

– Сэр! – откашлявшись, обратился к нему Паркин.

– Слушаю.

– Мне бы очень хотелось вернуться в свое подразделение. Только не поймите меня превратно, но я не очень-то гожусь для бумажной работы.

– Простите, сержант, но выбора у вас нет. В данный момент не имеет решающего значения, возьмем мы еще одну итальянскую деревушку или нет. А вот этот человек – Фабер… Из-за него мы можем потерпеть в войне поражение. И поверьте, я нисколько не преувеличиваю.

11

Фабер отправился на рыбалку.

Он разлегся на палубе тридцатифутовой парусной яхты и наслаждался весенним солнцем, пока лодка двигалась по каналу со скоростью не более чем в три узла. Одна его рука лениво лежала поверх румпеля, а в другой он держал удочку, леска от которой тянулась вслед за лодкой.

За весь день он не поймал ничего.

Наряду с рыбалкой он занимался наблюдением за птицами – не столько из реального интереса (хотя теперь он знал о пернатых чертовски много), сколько для того, чтобы иметь предлог возить с собой бинокль. Нынче утром ему даже попалось гнездо зимородка.

Он совершенно осчастливил владельцев дока в Норидже, когда арендовал у них яхту на две недели. Дела у них шли совсем плохо – в хозяйстве осталось всего два судна, причем одно из них стояло на приколе еще со времен Дюнкерка. Фабер поторговался о цене, но больше проформы ради. А закончилось тем, что в придачу ему на борт погрузили еще и целый ящик консервов в подарок.

Наживку он купил в соседнем магазинчике, а все снасти привез с собой из Лондона. Хозяева не преминули отметить, как ему повезло с погодой, и пожелали вернуться с большим уловом. Никому и в голову не пришло попросить у него удостоверение личности.

Так что пока все шло отлично.

Но самое трудное было еще впереди, так как оценка численности армии противника сама по себе сложная задача. Для начала ее – эту армию – нужно хотя бы обнаружить.

В мирное время военные ничего не имели против того, чтобы помочь местным жителям, расставляя на дорогах свои знаки. Теперь же с шоссе сняли не только военные, но и вообще всякие указатели.

Простейшим решением проблемы стало бы взять машину и следовать за первым же попавшимся армейским грузовиком до места его назначения. Однако машины у Фабера не имелось, а нанять ее гражданскому лицу едва ли удалось бы. Но даже при наличии автомобиля возникала еще одна проблема – приобретение бензина. К тому же непонятный гражданин, преследующий армейское транспортное средство, неизбежно вызвал бы подозрения и его задержали бы.

Другое дело лодка.

Еще несколько лет назад, до того как продажа географических карт попала под запрет, Фабер заметил, что Великобритания буквально опутана тысячами миль внутренних водных путей. Реки в XIX веке были соединены целой паутиной искусственно прорытых каналов. Местами сеть водных маршрутов казалась чуть ли не гуще дорожной сети. И одним из таких районов как раз и являлось графство Норфолк.

Пользование яхтой давало множество преимуществ. Если человек ехал по дороге, то следовал в определенном направлении, двигаясь же по реке, он просто совершал прогулку. Проводить ночь в машине выглядело неестественным, а спать на борту пришвартованной к берегу лодки можно было, не вызывая лишних вопросов. Водные пути в такое время оставались совершенно свободными. И разве могло кому-то прийти в голову установить на реке пост для проверки документов?

Конечно, у такого способа разведки имелись и недостатки. Военные аэродромы и армейские казармы обязательно располагались рядом с шоссе, но никак не были привязаны к водным артериям. Поэтому Фаберу приходилось оставлять свое судно и совершать по ночам сорокамильные марш-броски, изучая окрестности при скудном лунном свете. Причем в таких условиях он легко мог пропустить то, что искал, из-за темноты и практической невозможности исследовать всю территорию графства квадрат за квадратом.

Вернувшись на яхту часа через два после восхода солнца, он до полудня отсыпался, а потом трогался дальше, по временам останавливаясь, чтобы взобраться на ближайший холм и в бинокль изучить окрестности. На шлюзах, у фермерских домов и в деревенских пабах он вступал в разговоры с местными жителями в надежде услышать хотя бы намек на присутствие поблизости военных, но до сих пор эти надежды не оправдывались.

И он уже начал задумываться, а в нужном ли районе он ведет поиски. Ставил себя на место генерала Паттона и размышлял примерно так: «Если бы я планировал вторжение во Францию восточнее Сены с базы в Восточной Англии, где бы я разместил такую базу?» Норфолк казался для этого наиболее подходящим местом: обширные малозаселенные пространства с множеством равнинных участков для аэродромов и близость к морю для быстрой посадки на суда. А залив Уош просто создан для концентрации огромной флотилии десантных кораблей. Тем не менее вся эта логика пока опровергалась практикой по неясным для него причинам. Вероятно, ему уже скоро придется оперативно переместиться чуть севернее и обследовать Фенс.

Впереди показался шлюз, и он убрал парус, чтобы замедлить ход. Яхта плавно вошла в наполненную камеру и мягко уткнулась носом в стальные ворота. Домик дежурного стоял тут же, на берегу. Фабер сложил ладони рупором и выкрикнул приветствие, а потом сел и приготовился ждать. Он уже знал: шлюзовальщики – это особая порода людей, которых не стоит подгонять. Кроме того, наступило время вечернего чая, а уж в такой час их лучше вообще не беспокоить.

На пороге показалась женщина и махнула ему рукой. Фабер помахал в ответ. Выпрыгнув на берег, он привязал лодку и направился к домику. Дежурный по шлюзу в рубашке с короткими рукавами сидел за кухонным столом.

– Торопитесь или не очень? – спросил он.

– Вообще не тороплюсь, – улыбнулся Фабер.

– Вот и хорошо. Чай только что заварился.

– Спасибо, – сказал Фабер присаживаясь.

В маленькой кухне было чисто и светло, а чай разлили по красивым фарфоровым чашкам.

– Отдыхаете на рыбалке? – поинтересовался дежурный.

– Да, рыбачу и наблюдаю за птицами, – ответил Фабер. – Подумываю скоро где-нибудь причалить и пару дней побродить по округе.

– Вот как? Тогда вам лучше держаться той стороны канала. По этому берегу – сплошная запретная зона.

– Неужели? А я понятия не имел, что тут где-то есть военные.

– Запретка начинается в полумиле отсюда. А военные там или нет – неизвестно. Мне об этом не докладывают.

– Да нам с вами и не надо этого знать, – заметил Фабер.

– Точно. Допивайте чай, и я пропущу вас через шлюз. Спасибо, что и мне дали спокойно чайку попить.

Они вышли наружу, Фабер поднялся на борт и отвязал яхту. Ворота позади него медленно закрылись, а потом дежурный открыл спусковые отверстия для воды. Лодка постепенно опустилась вниз, и ворота перед ней разошлись в стороны. Фабер поставил парус и направил яхту дальше вдоль канала. Дежурный помахал ему вслед с берега.

Мили через четыре Фабер сделал новую остановку, привязав яхту к толстому дереву, стоящему у самой кромки воды. Дожидаясь наступления темноты, он приготовил ужин, состоявший из консервированных колбасок, сушеных бисквитов и минеральной воды. Потом облачился во все черное, положил в рюкзачок бинокль, фотоаппарат и экземпляр справочника «Редкие птицы восточной Англии», а по карманам рассовал компас и свой миниатюрный фонарик. Теперь он был готов.

Погасив сигнальный фонарь на мачте и заперев каюту, он спрыгнул на берег. Сверившись с компасом при помощи фонарика, нырнул в лесополосу, тянувшуюся вдоль канала.

Ему пришлось пройти всего полмили к югу от места, где осталась его яхта, когда он наткнулся на ограду из проволочной сетки шести футов высотой и со спиралью колючей проволоки, протянутой поверху. Отойдя назад в лес, он забрался на высокое дерево.

Сквозь редкие облака на небе проникало достаточно лунного света. По ту сторону ограды пролегла равнина, плавно поднимавшаяся вверх. Фаберу уже доводилось прежде проделывать подобную работу в Биггин-Хилле, Олдершоте и еще вокруг нескольких военных баз по всей Южной Англии. Обычно приходилось сталкиваться с двумя уровнями системы охраны: передвижными патрулями, курсировавшими по периметру ограды, и наблюдательными вышками непосредственно на подходе к объекту.

Он по опыту знал: оба можно преодолеть, если набраться терпения и соблюдать осторожность.

Спустившись с дерева, Фабер вновь подошел к ограде. Спрятавшись рядом с ней за кустом, приготовился ждать.

Необходимо было выяснить, когда именно передвижной патруль проходит в этом месте. Если они не появятся до рассвета, ему просто-напросто придется вернуться на лодку и попробовать все повторить следующей ночью. Если повезет, обход пройдет уже скоро. Судя по величине территории, обнесенной оградой, они едва ли проверяли весь ее периметр чаще чем один раз за ночь.

И ему повезло. Вскоре после десяти часов вечера до него донесся звук шагов, и три солдата прошли мимо.

Выждав еще пять минут, Фабер легко перебрался через ограду.

Он продолжил двигаться на юг: когда ни одно из направлений не является по каким-то причинам предпочтительным, всегда лучше держаться ранее выбранного. Фонарик он больше не включал. По возможности использовал в качестве укрытий кусты и деревья, избегая возвышенностей, где его силуэт мог оказаться внезапно виден издалека при свете луны. Совершенно невыразительная местность выглядела абстракцией в черных, серых и серебристых тонах. Почва под ногами слегка сочилась влагой, давая понять, что где-то поблизости могли располагаться болота. Поле прямо перед ним перебежала лиса – быстрая, как гончая, грациозная, как кошка.

Только в половине двенадцатого он наткнулся наконец на первые признаки присутствия военных – и признаки эти выглядели довольно-таки странно.

Снова показалась полная луна, и примерно в четверти мили перед собой он разглядел несколько рядов одноэтажных строений, в которых по четкости планировки безошибочно угадывались казармы. Он мгновенно залег, но уже в следующую секунду ощутил сомнения в реальности увиденного, поскольку не заметил ни огонька и не услышал ни звука.

Так он пролежал минут десять, надеясь, что объяснение этой странности появится само собой, но ничего не произошло, если не считать того, что из норы поблизости показался барсук, заметил человека и тут же исчез.

Фабер пополз вперед.

Оказавшись совсем рядом, он понял, что казармы не только необитаемы, но даже не достроены до конца. Большая их часть состояла из одних только крыш, державшихся на подпорках по углам.

Его продвижение остановил внезапный звук: громкий мужской смех. Фабер затих и продолжил наблюдение. Вспыхнула и погасла спичка, после чего в темноте остались светиться две красные точки в одной из недостроенных казарм – охранники закурили.

Фабер проверил стилет в рукаве и пополз дальше к краю военного городка, но так, чтобы удалиться от места, где расположились дежурные.

Теперь он ясно видел: у недостроенных казарм отсутствовали не только полы, но даже фундаменты. И никакой строительной техники рядом – ни тачек, ни бетономешалок, ни лопат, ни груд кирпичей. От лагеря в поле вела проселочная дорога, но она так заросла травой, что стало очевидно – ею не пользовались очень давно. Складывалось впечатление, будто кто-то решил дислоцировать в этом месте по меньшей мере десять тысяч солдат, но передумал, едва начав строительство. Однако было здесь нечто не вписывавшееся в столь простое объяснение.

Фабер распрямился и бесшумно пошел вперед, постоянно вслушиваясь – не вздумается ли охране совершить еще один обход. В самом центре лагеря стояло несколько военных грузовиков. Это были старые и насквозь проржавевшие машины. Кроме того, их основательно «раздели». Ни у одного из грузовиков не было двигателя, отсутствовала также и вся начинка кабин. Но если это списанная техника, почему не сдали кузова на металлолом?

Еще он обратил внимание на то, что все казармы, имевшие хотя бы одну стену, располагались по внешнему периметру лагеря стенами наружу. В целом все это напоминало не стройплощадку, а декорации для киносъемок.

Фабер решил, что узнал об этом месте достаточно. Он дошел до восточной оконечности лагеря, опустился на четвереньки и прополз до ближайшей живой изгороди, где его уже не могли заметить. Пройдя затем еще с четверть мили в обход вершины холма, он обернулся. И перед ним опять открылся вид на вполне правдоподобный военный городок.

Понимание смысла увиденного начало складываться у него в голове. Оставалось дать этой мысли время оформиться окончательно.

Окружавшая его местность представляла собой преимущественно равнину, лишь местами образуя неглубокие впадины или пологие холмы. То и дело встречались заросли деревьев и болотных кустарников, которыми Фабер пользовался для скрытности передвижения. Только однажды ему пришлось обойти небольшое озерцо, гладкая поверхность которого сверкала под луной зеркальным серебром. Услышав уханье филина, он повернулся на звук, но увидел в отдалении лишь какой-то полуразрушенный амбар.

Еще через пять миль перед ним открылся вид на аэродром.

Казалось, на нем базировалось самолетов больше, чем числилось во всех королевских военно-воздушных силах. Здесь находились «пасфайндеры» для сброса осветительных ракет, «ланкастеры» и американские «Б-17» для массированных бомбардировок. «Спитфайеры», «харрикейны» и «москиты» – истребительная и разведывательная авиация. Словом – огромная сила для прикрытия вторжения с воздуха.

Однако у всех без исключения самолетов шасси утонули в болотистой почве, и каждый практически лежал по брюхо в грязи.

И опять-таки ни огонька, ни звука кругом.

Фабер повторил свой прежний маневр. Он подполз ближе к самолетам, пока не заметил, где расположилась охрана. Посреди летного поля была установлена простая палатка, сквозь брезент которой просвечивал тусклый фонарь. Два солдата, три – самое большее.

По мере того как Фабер приближался к самолетам, они на вид становились все более плоскими, словно приплюснутыми сверху.

Он добрался до стоявшего с самого края и с удивлением пощупал крыло. Это был кусок полудюймовой толщины фанеры, вырезанной в форме плоскости аэроплана, в данном случае – «спитфайера», выкрашенного в защитные цвета и привязанного к земле веревкой.

И таким оказался каждый второй самолет.

Всего же их здесь находилось не менее тысячи.

Фабер поднялся во весь рост, краем глаза непрерывно наблюдая за палаткой, готовый снова залечь при малейшем движении. Он обошел весь этот липовый аэродром, осматривая муляжи истребителей и бомбардировщиков, увязывая это с фальшивыми казармами и размышляя над смыслом увиденного.

Не составило труда догадаться: если он еще побродит по округе, то обнаружит не один такой «аэродром» и такие «казармы», возведенные словно для съемок кинофильма. А выйдя к заливу Уош, наверняка увидит целую флотилию крейсеров и десантных кораблей из той же фанеры. Стало быть, это крупномасштабный, тщательно подготовленный, дорогостоящий, неслыханный по дерзости обман. Конечно, одурачить с таким цинизмом находящегося рядом человека невозможно, но ведь трюк и не был рассчитан на наземных наблюдателей. Предполагалось, что всю эту постановку можно будет созерцать только с воздуха.

Даже летящий на небольшой высоте самолет-разведчик, оснащенный самым совершенным оборудованием для съемки, доставит в Германию фотографии, недвусмысленно показывающие огромную концентрацию в этом районе живой силы и техники противника.

Стоило ли удивляться, что в Генеральном штабе готовились отразить высадку к востоку от Сены?

Само собой, у подобной операции есть и другие составляющие, как теперь догадывался Фабер. Британцы упоминают о «первой американской армии» в многочисленных сообщениях по радио, используя коды, которые легко расшифровать. Фальшивые донесения от агентов поступают в Гамбург через дипломатические каналы в Испании. Возможности для дезинформации открываются поистине безграничные.

У союзников имелось четыре года для подготовки к вторжению. Основные силы германской армии сражались в России. И стоит англо-американскому десанту отвоевать себе плацдарм во Франции, остановить их будет уже невозможно. У Германии есть лишь одна возможность – встретить их на берегу во время высадки и уничтожить, сбросив обратно в море. Вот почему ошибка с местом вторжения стала бы роковой, лишив немцев даже этого шанса.

Планы врага открылись ему со всей очевидностью и оказались до крайности просты, но в своей простоте совершенно убийственны.

Фаберу необходимо информировать обо всем Гамбург.

Да, но поверят ли ему?

Стратегию войны лишь в исключительных случаях меняли из-за мнения одного человека. Его влияние очень сильно, но станет ли этого достаточно?

Идиот фон Браун не поверит ему ни за что. Он многие годы ненавидит Фабера, и конечно же, ухватится за возможность дискредитировать его. Канарис, фон Ренне… В этих людей уже не верил он сам.

Кроме того, существовала еще одна проблема: радио. Он не хотел доверять сообщение такой важности радиоволнам. Не первую неделю он кожей чувствовал: шифровки через передатчик уже не гарантируют секретности. А если британцы узнают, что их трюк разоблачен…

Оставался только один путь: он должен добыть доказательства и лично доставить в Берлин.

Необходимы фотографии.

Он сделает снимки этой гигантской липовой армии, а затем отправится в Шотландию к месту встречи с подводной лодкой. Он собственноручно вручит фото фюреру. Ни много ни мало.

Но для фотосъемки необходим свет. Придется дождаться рассвета. Он вспомнил о полуразвалившемся амбаре, который заметил по пути. Остаток ночи можно провести там.

Сверившись с компасом, он двинулся в нужном направлении. Амбар оказался дальше, чем он предполагал, и добрался он до него лишь час спустя. Это была старинная деревянная постройка с зиявшими в крыше дырами. За отсутствием пищи крысы давно покинули его, и лишь с потолка свисали несколько летучих мышей.

Фабер улегся на какие-то доски, но сон не шел к нему. Он просто не в состоянии оказался заснуть, зная, что теперь, вероятно, от него одного зависел исход войны.

Рассвет в тот день должен был наступить в 5 часов 21 минуту. В двадцать минут пятого Фабер покинул свое укрытие.

И хотя поспать не удалось, два часа отдыха благотворно подействовали на его тело, и он пребывал в приподнятом настроении. Западный ветер разогнал облака, но луна скрылась, сменившись тусклым светом звезд.

Он точно рассчитал время. Когда он добрался до «аэродрома», горизонт уже просветлел.

Охранники по-прежнему находились в своей палатке. Если повезет, они какое-то время еще будут спать. Фаберу и самому доводилось участвовать в таких дежурствах, и он по опыту знал: тяжелее всего бодрствовать именно в последние предрассветные часы.

Но если они выйдут патрулировать, придется их убить.

Он занял позицию и зарядил в свою «лейку» кассету с 35-миллимитровой пленкой «агфа», рассчитанной на тридцать шесть кадров. Оставалось только надеяться, что ее нежная эмульсия сохранила свои качества – кассета лежала в его чемодане еще с довоенных времен, – в самой же Великобритании купить сейчас пленку для фотоаппарата было совершенно невозможно. Но он держал кассету в надежно защищенном от света мешке и вдали от источников тепла – она не должна подвести.

Как только первые лучи солнца окрасили горизонт, Фабер начал снимать. Он сделал серию фотографий с нескольких точек и с различных дистанций, закончив тем, что снял практически в упор один из фанерных самолетов. На его фото можно будет увидеть и реальность, и иллюзию, созданную англичанами.

Заканчивая работу, он краем глаза уловил какое-то движение. Распластавшись на земле, заполз под фанерный «москито». Из палатки выбрался солдат, отошел на несколько шагов и помочился на землю. Потом сладко потянулся, зевнул и закурил сигарету. Оглядев летное поле, он поежился от холода и вернулся в палатку.

Фабер вскочил на ноги и побежал.

Через четверть мили он обернулся. «Аэродром» уже скрылся из виду. И теперь он направился на запад, к казармам.

Да, это будет далеко не рядовым шпионским заданием. Вся жизнь Гитлера состояла из эпизодов, когда он один оказывался прав. И человек, который доставит доказательства, что фюрер опять принял правильное решение, посрамив всех экспертов, может рассчитывать на куда большую благодарность, чем одобрительное похлопывание по плечу. Фабер знал: Гитлер и так считает его лучшим агентом абвера, – а этот триумф поможет ему занять место Канариса.

Если он сумеет довести дело до конца.

Он еще ускорился: пробегая футов двадцать, потом переходя на шаг и снова пускаясь бегом. В половине седьмого он оказался у казарм. Уже полностью рассвело, и подобраться слишком близко он не мог, поскольку здешние охранники к этому времени покинули палатку и расположились теперь в одной из построек без стен, где весь лагерь оказывался у них как на ладони. Тогда Фабер залег за полосой кустов и стал снимать издали. На отпечатках обычных размеров можно будет увидеть вполне правдоподобные казармы, но сильное увеличение вскроет все детали обмана.

Сделав всего примерно тридцать снимков, Фабер решил возвращаться к своей яхте. Ему приходилось торопиться, так как здесь он был слишком уязвим – человек, одетый в черное, с рюкзаком, набитым аппаратурой, бегущий через поле в запретной зоне…

Но через час он уже находился у ограды, не встретив по пути никого, кроме стайки диких гусей. Оказавшись по ту сторону, Фабер испытал огромное облегчение: внутри огороженного периметра он выглядел подозрительно. За его пределами – вполне натурально. Можно вернуться к своей роли наблюдателя за птицами, рыбака и яхтсмена. Самая серьезная из грозивших ему опасностей теперь миновала.

Он неспешно двинулся сквозь лесополосу, стараясь восстановить дыхание и стряхнуть с себя чрезмерное напряжение, сопровождавшее его на протяжении всей этой ночи. Он принял решение проплыть еще несколько миль вдоль канала, а потом сделать новую остановку, чтобы как следует отоспаться.

А вот и канал. Дело сделано. Его лодка выглядела так импозантно в утренних лучах солнца. Как только он тронется в путь, заварит себе хорошего чая, а потом…

Из каюты яхты вышел мужчина в мундире и посмотрел прямо на него.

– Так-так. И кто же вы, интересно, такой?

Фабер застыл на месте, пытаясь мобилизовать все свое хладнокровие и выработанные годами реакции. На незваном госте была форма капитана сил гражданской обороны. На поясе у него болталась застегнутая кобура с пистолетом. Но хотя выглядел он высоким и крепким, все же угадывалось, что ему глубоко за пятьдесят. Из-под фуражки выбивались пряди седых волос, и он пока не сделал ни одного движения, чтобы достать свое оружие. Оценив увиденное, Фабер возразил:

– Вы находитесь на борту моей яхты, так что, думаю, это я должен первым выяснить, кто вы такой.

– Капитан Стивен Лэнгэм, гражданская оборона.

– Джеймс Бейкер, – представился Фабер, продолжая оставаться на берегу. Капитан едва ли вышел в патруль один.

– И чем же вы здесь занимаетесь?

– Я провожу отпуск.

– Откуда вы пришли?

– Наблюдал за птицами.

– И начали еще ночью? Возьмите-ка его на мушку, Уотсон.

Слева от Фабера возникла фигура совсем молодого человека в синем мундире, который сжимал в руках ружье. Фабер осмотрелся. Справа стоял еще один мужчина. Четвертый маячил за спиной.

– Откуда он пришел, капрал? – выкрикнул капитан.

Ответ донесся с вершины раскидистого дуба.

– Со стороны запретной зоны, сэр.

Фабер прикинул расклад сил. Один против четверых, пока с дерева не спустился капрал. Но вооружены только двое: пистолет у капитана и ружье у его помощника. И они, конечно же, не были профессиональными военными. Наличие яхты тоже будет полезно.

– Запретной зоны? – переспросил он. – Я действительно видел какую-то ограду. Послушайте, не надо в меня целиться из своего мушкета. Так ведь можно и выстрелить ненароком.

– Никто не наблюдает за птицами в полной темноте, – заметил капитан.

– Если вы найдете себе хорошее укрытие, пока еще темно, птицы не заметят вас, когда проснутся. Это общепринятая тактика. А теперь послушайте. Я знаю, что силы гражданской обороны настроены патриотично и полны желания быть полезными, но не надо заходить в своем рвении слишком далеко. Почему бы вам просто не проверить мои документы и не составить протокол, если в этом есть необходимость?

На лице капитана промелькнуло выражение растерянности.

– Что у вас в рюкзаке?

– Бинокль, фотоаппарат и справочник. – Рука Фабера потянулась к рюкзаку.

– Остановитесь! – скомандовал капитан. – Уотсон, осмотрите его вещи сами.

Вот она – первая ошибка дилетанта.

– Поднимите руки вверх, – приказал ему Уотсон.

Фабер поднял руки над головой, держа правую как можно ближе к левому рукаву своей куртки. У него в голове уже сложился сценарий следующих нескольких секунд – допустить стрельбы он не мог.

Уотсон подошел к Фаберу слева, по-прежнему направляя на него ствол ружья, и откинул тряпичный верх рюкзака. В этот момент Фабер сделал шаг вперед, достал из рукава стилет и вонзил его Уотсону в шею по самую рукоятку. Другой рукой он выхватил у молодого человека ружье.

Двое других солдат, стоявших на берегу, устремились к нему, а ветви дуба затрещали под тяжестью начавшего спуск капрала.

Фабер вытащил стилет из шеи Уотсона, пока тот без признаков жизни заваливался на землю. Капитан возился с кнопкой своей кобуры. Фабер вскочил на борт лодки. При этом ее сильно качнуло, и офицер потерял равновесие. Фабер сделал выпад острием своего стилета, но мужчина стоял слишком далеко, чтобы удар получился разящим. Стилет пропорол воротник кителя и порезал подбородок. Капитан отдернул руку от кобуры и схватился за рану.

Фабер резко развернулся в сторону берега. Один из солдат прыгнул в лодку. Фабер шагнул в его сторону, жестко выставив вперед правую руку. И еще в прыжке бедолага сам напоролся на лезвие стилета.

При этом Фабера сбило с ног, и он выпустил рукоятку стилета. Его оружие оказалось под упавшим солдатом, и времени извлекать его не оставалось – капитан уже расстегнул кобуру. Фабер прыжком накинулся на него, выбросив руки к лицу. Пистолет наконец удалось извлечь, но пальцы Фабера с силой надавили на глазные яблоки капитана, который взвыл от боли, стараясь оттолкнуть Фабера.

Сзади донесся грохот – это четвертый патрульный приземлился на палубу. Фабер отвернулся от капитана, который теперь не смог бы сделать прицельного выстрела, даже если бы сумел снять предохранитель. Четвертый солдат был вооружен полицейской дубинкой, которую с силой обрушил на Фабера. Тот успел убрать голову, однако удар пришелся по левому плечу и его левая рука на какое-то время совершенно онемела. Тем не менее ребром другой ладони Фабер нанес ему мощный и точный удар по шее. Но, как ни странно, он не вывел противника из строя, и тот вновь занес дубинку вверх. Фабер стремительно сблизился с ним. Его левая рука обрела способность чувствовать, хотя теперь ее пронзала острая боль. Двумя руками он ухватился за голову патрульного, сдавил, резко вывернул и снова сдавил. Раздался достаточно громкий хруст, когда сломались шейные позвонки, но дубинка успела опуститься, и на этот раз точно на голову Фабера. Он отскочил в сторону, однако удар получился весьма ощутимый.

Пошатываясь, капитан попытался навалиться на него, но Фабер толкнул нападавшего – и сначала его фуражка, а потом он сам перелетели через борт яхты. Грузная фигура подняла фонтан брызг.

Только сейчас с дерева сумел наконец спуститься капрал. Фабер извлек стилет из трупа солдата и перебрался на берег. Уотсон еще подавал признаки жизни, но ему оставалось жить не долго – кровь ручьем текла из колотой раны на шее.

Теперь Фабер и капрал встали друг против друга. У капрала имелся пистолет, однако выглядел он перепуганным. Всего за несколько секунд, пока он спускался на землю, этот человек убил трех его товарищей и сбросил четвертого в воду.

Фабер мельком взглянул на его пистолет. Это оказалась старая модель – почти музейный экспонат. И если бы капрал был уверен в своем оружии, он бы уже попытался выстрелить. Но вместо этого капрал сделал шаг вперед, и Фаберу бросилась в глаза его хромота на правую ногу, которую он, возможно, повредил во время спуска. Фабер шагнул в сторону, заставив врага перенести тяжесть тела на больную ногу как раз в тот момент, когда тот начал поднимать пистолет и прицеливаться. Носком ботинка Фабер подцепил валявшийся на земле камень и подбросил его вперед и вверх. Этим он отвлек внимание капрала, получив возможность сблизиться с ним.

Капрал спустил курок пистолета, но выстрела не последовало. Эту рухлядь попросту заклинило. Но даже если бы он выстрелил, то почти наверняка промахнулся бы: его взгляд следил за летящим камнем, опора на поврежденную ногу лишала твердости стойку, а Фабер находился в движении.

Он убил капрала одним ударом стилета в шею.

Теперь оставался только капитан.

Фабер поднял глаза и увидел, как тот выбирается на противоположный берег канала. Он поднял с земли еще один камень, метнул его и попал капитану точно в голову. Тот покачнулся, но сумел выпрямиться и побежал.

Фабер бросился к воде, нырнул и, сделав несколько мощных гребков, переплыл узкую водную артерию. У капитана оказалась фора примерно в сто ярдов, но он был уже далеко не молод. Фабер быстро настигал его, и скоро услышал хриплое прерывистое дыхание беглеца. Капитан замедлил бег, а потом повалился под куст. Фабер подскочил и перевернул его лицом вверх.

– Вы… вы сам дьявол, – сумел выдавить капитан.

– Ты видел мое лицо, – сказал Фабер и прикончил его.

12

Трехмоторный транспортный «Ю-52» со свастиками на крыльях пробежался по мокрой от дождя посадочной полосе аэродрома в лесу близ Растенбурга в Восточной Пруссии и остановился. Низкорослый мужчина с крупными чертами лица – длинноватым носом, широким ртом и оттопыренными ушами – быстро спустился по трапу и пересел в поджидавший рядом «мерседес».

Когда машина покатила через мрачный сырой лес, фельдмаршал Эрвин Роммель снял фуражку и нервно провел рукой по редеющей шевелюре. Он знал: через несколько недель другой человек повторит тот же маршрут, но с бомбой в чемоданчике – бомбой, предназначенной для самого фюрера. А тем временем нужно продолжать достойно сражаться, чтобы новый лидер Германии (а им мог стать и он сам) имел возможность сесть за стол переговоров с союзниками хоть с какими-то козырями на руках.

Проехав около десяти миль, автомобиль прибыл в Вольфшанце – «Волчье логово», – где укрывался теперь Гитлер, окруженный еще более узким и все более терявшим самообладание кругом приближенных к своей особе генералов.

Мелкий дождь сеял беспрестанно, и его капли падали на землю сквозь ветви соснового бора, в котором находилась ставка фюрера. Когда «мерседес» оказался у ворот, Роммель снова надел фуражку и вышел наружу. Оберфюрер Раттенхубер, шеф подразделения личной охраны СС, молча протянул руку и забрал у фельдмаршала именной пистолет.

Совещание должно было проходить в подземном бункере – холодном, сыром, плохо проветриваемом железобетонном ящике. Роммель спустился по ступенькам и вошел внутрь. Примерно дюжина участников уже собралась в ожидании назначенной на полдень встречи: Гиммлер, Геринг, Риббентроп, Кейтель. Роммель кивком поприветствовал всех и уселся в жесткое кресло.

Когда вошел Гитлер, все вскочили на ноги. Он оказался облачен в серую гимнастерку и черные брюки. Как заметил Роммель, в последнее время фюрер стал горбиться еще сильнее. Он сразу прошел в дальний конец бункера, где к бетонной стене была прикреплена огромная карта северо-западной Европы. Выглядел Гитлер усталым, раздраженным и заговорил без околичностей, сразу перейдя к сути дела.

– Союзные войска вторгнутся в Европу. И это произойдет в нынешнем году. Нападение будет совершено с территории Великобритании совместными англо-американскими силами. Направление удара – Франция. Мы уничтожим их еще до высадки на берег. И это никакому обсуждению не подлежит.

Он оглядел присутствующих с таким видом, словно действительно ожидал возражений. Но все молчали. Роммель слегка поежился – в бункере было холодно как в могиле.

– Вопрос лишь в том, где именно пройдет высадка. Фон Ренне, каково ваше мнение?

Полковник Алексис фон Ренне, который уже фактически официально стал преемником Канариса, снова поднялся на ноги. Начавший войну простым капитаном, он особо отличился, выявив все слабости французской армии, а его доклад впоследствии признали решающим вкладом в быструю победу Германии. В 1942 году он возглавил так называемое бюро армейской разведки, которое теперь, с падением Канариса, поглотил бывший абвер. Роммель считал его человеком слишком тщеславным и говорливым, но не лишенным таланта.

– По этому поводу мы располагаем обширной информацией, но я не решился бы назвать ее абсолютно полной, – сказал фон Ренне. – Своей операции по вторжению в Европу союзники присвоили кодовое наименование «Оверлорд». Дислокация британских войск на данный момент такова.

Он взял в руку указку и пересек комнату, чтобы встать рядом с картой.

– Во-первых, вдоль всего южного побережья Англии. Во-вторых, в районе, известном как восточная Англия. И в-третьих, в Шотландии. Причем группировка в восточной Англии по численности превосходит все остальные. Мы пришли к выводу, что их операция будет иметь три стадии. Сначала последует отвлекающий маневр в направлении Нормандии. Затем – основной удар через Дуврский пролив на Кале. И в завершение – фланговое наступление путем переброски десанта из Шотландии через Северное море в Норвегию.

– Комментарии? – спросил Гитлер.

Роммель, командующий группой армий «Б», отвечавшей за северное побережье Франции, заметил:

– Могу привести только один факт в подтверждение сказанному – именно район Па-де-Кале подвергается сейчас наиболее интенсивным бомбардировкам.

– Из каких источников вы черпаете разведывательную информацию? – поинтересовался Геринг.

Фон Ренне снова оказался на ногах:

– Основных источников три: воздушная разведка, перехват вражеских сообщений по радио и донесения агентуры.

И он опять сел в кресло.

Гитлер сплел пальцы рук у самых своих гениталий, – нервная привычка, которая являлась верным признаком того, что он собирается произнести речь.

– А сейчас я расскажу вам, – начал он, – как бы я рассуждал на месте Уинстона Черчилля. У меня имелось бы два варианта – восточнее Сены или западнее Сены. Восток имеет одно преимущество – пролив там уже всего. Но на современной войне мы имеем дело только с двумя типами расстояний: в пределах зоны действий истребительной авиации и за ее пределами. Оба этих варианта относятся к первому типу. Следовательно, проблему расстояния можно не рассматривать вообще.

– На западе расположен крупный порт – Шербур. На востоке нет ничего подобного. И, кроме того, восточное побережье обладает гораздо более мощной линией укреплений, чем западное. Противник ведь тоже ведет разведку с воздуха.

– Таким образом, я бы выбрал запад. И как бы я поступил потом? Сделал бы все возможное, чтобы заставить нас, немцев, поверить в другой вариант. Я бы посылал в район Па-де-Кале вдвое больше ночных бомбардировщиков, чем в Нормандию. Я постарался бы уничтожить все мосты через Сену. Я отправлял бы шифрованные радиограммы с дезинформацией, подтасовывал донесения агентов и дислоцировал свои войска так, чтобы сбить врага с толку. И я обманул бы простаков вроде Роммеля и фон Ренне. Я бы даже посмел надеяться, будто мне удалось обвести вокруг пальца самого фюрера!

После продолжительного молчания первым взял слово Геринг.

– Мой фюрер! Мне кажется, вы льстите Черчиллю, наделяя его стратегическим гением, подобным вашему.

И в неуютном бункере атмосфера сразу заметно разрядилась. Геринг избрал абсолютно верную тактику, высказав свое несогласие с Гитлером в форме комплимента. Остальные последовали его примеру, причем каждый приводил все более сильные, с его точки зрения, аргументы. Союзники изберут кратчайший путь, чтобы ускорить высадку. Близость противоположного берега позволит их истребителям оперативно возвращаться на дозаправку и вновь вступать в бой. Высадка с юго-востока облегчалась наличием там многочисленных заливов и устьев рек. И потом, все-таки маловероятно, что все разведданные являются целенаправленной дезинформацией.

Гитлер терпеливо слушал эти доводы полчаса, а потом поднял руку, требуя тишины. Решительным жестом он взял со стола кипу пожелтевших документов и взмахнул ею.

– В 1941 году я издал свою директиву «О строительстве линии береговых оборонительных сооружений», в которой предсказал, что возможная высадка союзнических войск в Европе произойдет на выступающих в пролив участках Нормандии и Бретани, где есть прекрасные гавани и пляжи, идеальные для десантирования. Об этом моя интуиция говорила мне тогда, и это же она подсказывает мне сейчас!

Полоска пены образовалась на нижней губе фюрера.

Снова заговорил фон Ренне. «А у него смелости побольше, чем у меня», – подумал Роммель.

– Мой фюрер! Естественно, наши разведывательные операции не прекращаются, и есть один момент, на который я бы хотел обратить ваше внимание. Некоторое время назад я направил в Англию своего личного эмиссара с целью установить контакт с нашим агентом, известным как Die Nadel.

Глаза Гитлера оживились.

– Ах вот как? Мне он хорошо знаком. Продолжайте.

– Die Nadel получил приказ произвести оценку мощи Первой американской армии под командованием генерала Паттона, сосредоточенной в восточной Англии. Если он установит, что ее сила преувеличена, мы, безусловно, пересмотрим свой прогноз. Однако коль скоро в его донесении будет содержаться подтверждение информации о невероятно высокой концентрации войск, которую мы получаем из других источников, отпадут всякие сомнения в том, что высадка произойдет именно через Па-де-Кале.

– Кто такой этот Die Nadel? – обратился Геринг к фон Ренне.

Но за него ответил сам Гитлер:

– Единственный стоящий агент, которого за всю свою карьеру завербовал Канарис. Да и то лишь потому, что я рекомендовал ему эту кандидатуру. Я знаком с его семьей – это сильные духом и телом, преданные нам немцы. А сам Die Nadel наделен блестящими способностями. Блестящими! Я просматриваю все его донесения лично. Он ведь работает в Лондоне еще с…

– Мой фюрер! – посмел прервать его фон Ренне, решившийся поставить вопрос ребром.

– Что еще? – сердито посмотрел на него Гитлер.

– Означает ли это, что вы согласитесь с выводами, которые сделает Die Nadel?

Фюрер кивнул.

– Да. Этот человек сумеет установить истину.

Часть третья

13

Весь дрожа, Фабер прислонился к дереву, и его вывернуло наизнанку. Когда же он пришел в себя, первой его мыслью стала: следует ли ему похоронить пятерых убитых?

По его прикидкам, на это могло уйти до часа – в зависимости от того, насколько надежно он спрячет трупы. А если кто-нибудь пройдет мимо и застанет его за этим занятием?

Ему пришлось тщательно обдумать, стоил ли риск того выигрыша во времени, которого он достигнет, отсрочив обнаружение тел. Пропажа пяти человек раскроется очень скоро. Уже примерно в девять начнутся поиски. Их маршрут наверняка хорошо известен. Вероятно, сначала отправят летучий дозор, и если трупы просто бросить, их тут же найдут и поднимут тревогу. Если же будет доложено, что они пропали, придется организовывать крупномасштабную поисковую операцию с привлечением собак и большого числа людей для прочесывания местности. Тогда есть шанс, что тела отыщут только к концу дня. А к этому времени Фабер будет уже в Лондоне. Для него важно убраться отсюда еще до того, как местная полиция поймет, что имеет дело с убийцей. И он решил рискнуть, потратив на этом месте еще час.

Он снова переплыл канал, буксируя на плече труп пожилого капитана, бесцеремонно швырнул за куст, затем навалил на него два тела из яхты, а поверх всей груды легли Уотсон и капрал.

Могилу предстояло вырыть немалых размеров, а лопаты у него не имелось, зато в нескольких метрах чуть дальше в лесу обнаружилась впадина, где земля сама по себе просела, облегчив ему задачу. Среди скудного набора посуды на яхте ему попалась сковородка. Ею он и начал копать.

На два фута в глубину дно впадины покрывала опавшая листва, и дело продвигалось быстро. Но потом пошла глина, ковыряться в которой оказалось неимоверно трудно. Прошло полчаса, а он углубил яму всего лишь дюймов на восемнадцать. Этим пришлось и удовлетвориться.

Он подтаскивал трупы к впадине и один за другим сбрасывал вниз. Потом снял с себя грязную, запятнанную кровью одежду и швырнул туда же. Яму забросал комьями глины, слоем все той же прошлогодней листвы, к которой добавил свежую, ободрав росшие рядом кусты и деревья. Достаточно, чтобы с первого взгляда ничего не заметить, подумал он.

Ему пришлось тщательно закидать землей то место на берегу, где истек кровью Уотсон. Много крови осталось и на палубе яхты от напоровшегося на стилет солдата. Фабер нашел какую-то тряпку и отдраил доски дочиста. Потом переоделся, поставил парус и двинулся дальше.

Он уже не притворялся, что рыбачит или наблюдает за птицами, – времени на маскировку в виде приятного отдыха больше не оставалось. Фабер лишь поднял дополнительный парус, желая как можно скорее удалиться от места захоронения. Пока яхта скользила вдоль берегов канала, он обдумывал наилучший способ добраться до Лондона – угнать машину или сесть на поезд, – у каждого из них имелись плюсы и минусы. Конечно, на машине он доедет быстрее, если подвернется объект для похищения, но автомобиль уже скоро начнут искать, и не важно, свяжут они угон с пропажей пятерых патрульных или нет. С другой стороны, поиски ближайшей железнодорожной станции могут отнять много времени. Зато этот путь представлялся значительно безопаснее. Немного осторожности, и он вообще минует все заслоны на дороге.

И еще ему следовало решить, как поступить с лодкой. Идеальным вариантом стало бы сжечь ее, но дым будет виден издалека. Оставить в одном из затонов поблизости или просто бросить у берега тоже не годилось. Полиция быстро догадается о связи между яхтой и убийствами, и лодка подскажет им, в каком направлении он двигался. На время он отложил принятие решения.

К несчастью, он не знал в точности, где находится. С собой у него имелась только карта водных путей Англии с обозначением каждого моста, гавани и шлюза, но железнодорожная сеть на ней отсутствовала. По его расчетам, в часе-другом ходьбы от канала находились десятки мелких населенных пунктов, но далеко не в каждом городке была станция железной дороги.

А затем сразу две проблемы решились сами собой – над каналом проходил железнодорожный мост.

Он забрал с собой компас, кассету из камеры, бумажник и стилет. Остальные его пожитки пойдут ко дну вместе с яхтой.

Старые тягловые тропы по обоим берегам канала прикрывали в этом месте лесопосадки, а автодорог рядом не проходило. Он спустил паруса, отвинтил гайки у основания мачты и уложил ее вдоль палубы, потом открыл балластовые отверстия в днище рядом с килем и выбрался на берег с веревкой в руках.

Постепенно наполняясь водой, яхта вплыла под мост. Фабер натянул веревку, удерживая тонущее суденышко на месте под кирпичной аркой моста. Корма ушла под воду первой, за ней последовал нос, и, наконец, скрылась крыша каюты. Немного пузырьков, и больше ничего. Очертания затопленной яхты были надежно скрыты под мостом от взглядов случайных прохожих. И Фабер швырнул в воду конец веревки.

Железная дорога протянулась с северо-востока на юго-запад. Фабер двинулся вдоль насыпи в юго-западном направлении, где находился Лондон. Хотя ветка была двухколейной, скорее всего он попал на какое-то местное ответвление от основной магистрали. Поездов здесь проходило не много, но зато они останавливались на каждом полустанке.

Он шел быстро и был измотан, а потому ему сделалось жарко от начавшего припекать солнца. Сняв грязную одежду, он облачился в двубортный пиджак и плотные фланелевые брюки. Теперь же пиджак пришлось снять и просто набросить на плечи.

Минут через сорок до него донеслось характерное пыхтение, и он спрятался за ближайшим кустом. Старенький паровоз медленно прополз мимо, двигаясь на северо-восток, выпуская огромные клубы дыма и с трудом таща за собой несколько товарных вагонов с углем. Если бы такой же состав проследовал в противоположную сторону, он мог бы легко запрыгнуть в один из вагонов. Да, но стоило ли? Конечно, ему не придется в таком случае идти пешком еще неизвестно сколько. А с другой стороны, он весь покроется угольной пылью, и это привлечет к нему внимание, да и спрыгнуть в нужном месте незамеченным может оказаться затруднительно. Нет, гораздо безопаснее продолжить двигаться пешком.

Железная дорога протянулась через равнину прямо, как полет стрелы. Однажды Фаберу попался на глаза фермер, вспахивавший свое поле на тракторе. Спрятаться было негде. Крестьянин помахал ему рукой, не прерывая своей работы. И в любом случае он находился слишком далеко, чтобы разглядеть лицо Фабера.

Ему пришлось пройти не менее десяти миль, прежде чем в отдалении показалась станция. Когда до нее осталось полмили, он разглядел платформу и семафоры на входе. В этом месте Фабер отклонился от насыпи и, пользуясь деревьями, как укрытием, пошел в сторону, пока не уперся в шоссе.

Через несколько минут дорога привела его в городок. Вокруг не оказалось ничего, что позволило бы узнать его название. Теперь, когда угроза вторжения немцев в Англию давно миновала, дорожные указатели и названия населенных пунктов при въездах стали постепенно возвращаться на место, но у местных жителей, видимо, до этого руки пока не дошли.

На центральной площади располагались почта, булочная и паб с немудреным названием «Бык». Когда он проходил мимо памятника жертвам предыдущей войны, женщина с коляской приветливо пожелала ему доброго утра. Крохотное здание вокзала казалось мирно спящим под лучами весеннего солнца. Фабер зашел внутрь.

Расписание здесь просто прикрепили кнопками к доске объявлений. Фабер встал перед ним. Из небольшого окошка билетной кассы до него донесся голос:

– Я бы на вашем месте особенно не обольщался. Перед вами величайшее произведение художественного вымысла со времен «Саги о Форсайтах».

Фабер прекрасно понимал: расписание устарело, – ему лишь хотелось знать, ходят ли отсюда поезда прямо до Лондона. Они ходили. И он в ответ лишь спросил:

– А вы не знаете, когда ближайший поезд до Ливерпуля?

Клерк саркастически рассмеялся.

– Быть может, сегодня один и пройдет, но когда – это зависит от того, насколько вы удачливый человек.

– Я все равно куплю билет. В один конец, пожалуйста.

– С вас пять шиллингов и четыре пенса. Говорят, даже в Италии поезда приходят вовремя, – вздохнул кассир.

– Сейчас уже едва ли, – отозвался Фабер. – И вообще, по моему мнению, лучше пусть поезда опаздывают, но главное – победить.

Мужчина теперь посмотрел на него немного нервно.

– Вы, разумеется, совершенно правы, – сказал он. – Не хотите ли подождать в «Быке»? Прибытие поезда вы услышите, а нет – так я кого-нибудь за вами пошлю.

Фаберу меньше всего хотелось, чтобы его запомнили в лицо еще какие-нибудь люди.

– Нет, спасибо. У меня почти не осталось денег. – И, взяв билет, он вышел на платформу.

Через несколько минут за ним последовал кассир и пристроился рядом на лавочке, стоявшей на солнцепеке.

– Торопитесь? – спросил он.

Фабер покачал головой.

– Нет. День все равно уже пропал зря. Я проспал, а потом поссорился с начальником, и грузовик, который меня подвозил, как назло, сломался.

– Да, что и говорить, у всех случаются такие дни. Не стоит огорчаться. – Клерк посмотрел на часы. – Нынче утром в обратном направлении поезд прошел вовремя. А то, что прошло туда, непременно вернется – есть такая примета, ха-ха! Быть может, вам наконец повезет сегодня.

И он вернулся в свою кассу.

Фаберу действительно повезло. Поезд пришел всего через двадцать минут. В вагонах было тесно от фермеров, семей с детьми, бизнесменов и солдат, но Фаберу удалось найти для себя местечко на полу у окна. Как только состав дернулся и тронулся в путь, он подобрал двухдневной давности газету, одолжил у кого-то карандаш и стал разгадывать кроссворд. Он гордился своей способностью решать кроссворды по-английски, считая это наилучшей проверкой знания языка. Но уже скоро покачивание вагона стало действовать на него убаюкивающе. Он заснул и увидел сон.

Такое снилось ему уже далеко не впервые. Он видел день своего первого прибытия в Англию. Сюда он попал из Франции с бельгийским паспортом на имя Яна ван Гельдера – представителя фирмы «Филипс» (это объяснило бы наличие в чемодане радио, если бы таможенникам вздумалось открыть его). На тот момент он говорил по-английски свободно, но не вполне владел разговорным жаргоном. Таможня его не тронула – он ведь приехал из страны-союзника. Он сел в поезд на Лондон. В те времена в вагонах хватало свободных мест, а в пути можно было перекусить. Фабер заказал себе ростбиф и ломтик йоркширского пудинга. Его это даже позабавило. Потом со студентом-историком из Кардиффа они обсудили политическое положение в Европе. Сон мог показаться вполне реалистичным и невинным до того момента, когда поезд прибыл на вокзал Ватерлоо. Потом начинался кошмар.

Проблемы возникали у поста проверки билетов. Как всякий сон, этот тоже имел какую-то странно извращенную логику. Подозрения у дежурного вызвал не фальшивый паспорт, а совершенно подлинный железнодорожный билет.

– Это билет, выданный в абвере, – вдруг четко произнес проверяющий.

– Нет, это не есть правда, – возражал Фабер с неожиданно отчетливым немецким акцентом. Куда делись его безупречные английские гласные? Язык отказывался выговаривать их правильно. – Я гекауфт[18] его в Дувр.

Черт, он выдал себя с потрохами!

Но билетный контролер, который вдруг обратился в лондонского полисмена в характерном шлеме, казалось, даже не обратил внимания на его явно немецкие фразы. Он с вежливой улыбкой произнес:

– Мне, наверное, следует проверить ваши кламотте[19], сэр.

На станции густо толпился народ. Фабер подумал, что если нырнет в толпу, то сможет удрать. Он оставил чемодан с рацией и бросился бежать, расталкивая людей локтями. И только тут до него дошло: он оставил в вагоне брюки, а на его носках вышиты свастики. В первом же магазине ему нужно будет купить новые брюки, прежде чем кто-то успеет заметить, что по улице бежит мужчина без штанов, весь в нацистских символах. Потом кто-то в толпе сказал:

– Ваше лицо мне знакомо, – и поставил ему подножку.

Фабер грохнулся вниз и упал на пол железнодорожного вагона, в котором заснул.

Он часто заморгал, зевнул и огляделся. У него разболелась голова. Несколько секунд он не мог избавиться от счастливого ощущения, что все это ему только лишь приснилось, а потом чуть не расхохотался над потешной подробностью кошмара. Носки со свастиками… Привидится же такое!

– А вы недурно вздремнули, – сказал сидевший рядом мужчина в комбинезоне рабочего.

Фабер вздрогнул. Он всегда опасался, что заговорит во сне и выдаст себя.

– Но сон мне приснился пренеприятный, – отозвался он.

Мужчина промолчал.

Уже начало темнеть. Значит, спал он долго. В вагоне внезапно зажгли свет – единственную синюю лампу под потолком. Пассажиры стали опускать шторки на окнах. Лица людей мгновенно превратились в бледные овалы с почти неразличимыми чертами.

– Вы проспали самое забавное. – Рабочий снова стал разговорчивым.

Фабер нахмурился.

– А что произошло?

Не мог же он проспать, допустим, проверку документов?

– Мимо прошел один из этих поездов с янки. Он тащился примерно миль десять в час. Машинист у них был негр, он все время давал гудки. А видели бы вы, какой огромный скотоотбойник у их паровоза! Все в точности как на Диком Западе!

Фабер улыбнулся и снова вспомнил свой сон.

На самом деле его первое прибытие в Великобританию прошло совершенно гладко. Поначалу он поселился в лондонской гостинице все еще под видом бельгийца. Затем в течение недели посетил несколько кладбищ, списывая с надгробий имена мужчин, умерших примерно в его возрасте, и подал прошения о выдаче дубликатов свидетельств о рождении. Потом снял комнаты и нанялся на несложную работу, используя поддельные рекомендации от несуществующей фирмы в Манчестере. Еще до войны он даже попал в списки избирателей района Хайгейт, причем всегда голосовал за консерваторов. Когда же ввели ограничения на продажу продуктов питания, книжки с отрывными купонами стали раздавать через домовладельцев всем, кто ночевал у них в домах в определенную ночь. Фабер умудрился провести ту ночь по очереди в трех разных домах, получив тройной комплект талонов на питание. Свой бельгийский паспорт он сжег: по большому счету он был ему больше не нужен, – но на всякий случай обзавелся сразу тремя британскими.

Поезд остановился, и, судя по возникшей суете среди пассажиров, они прибыли в конечный пункт. Выйдя на платформу, Фабер вдруг понял, насколько голоден и хочет пить. В последний раз он ел консервы с сушеными бисквитами, запивая водой, почти сутки назад. Он миновал пункт проверки билетов и нашел станционный буфет. Там оказалось полно людей, в основном – солдат, которые спали или старались уснуть, сидя за столами. Фабер заказал бутерброд с сыром и чашку чаю.

– Еду продаем только военнослужащим, – отрезала стоявшая за стойкой буфетчица.

– Ну тогда дайте хотя бы чай.

– У вас есть чашка?

– Нет, – с удивлением ответил Фабер.

– Вот и у нас тоже, приятель.

Фабер подумал, не зайти ли поужинать в отель «Грейт истерн», но на это ушло бы слишком много времени. Он заглянул в ближайший паб, выпил две пинты водянистого пива и купил порцию жареной картошки в соседнем магазине. Картошку ел из кулька, свернутого из газетной страницы, стоя прямо на тротуаре. Покончив с едой, неожиданно почувствовал: он вполне сыт.

Теперь предстояло найти фотолабораторию, куда можно было бы проникнуть тайком.

Ему необходимо проявить пленку и убедиться, что фотографии получились. Возвращаться в Германию с испорченной и совершенно бесполезной кассетой он не мог. Если съемка не удалась, придется где-то украсть новую пленку и вернуться, хотя сама мысль об этом казалась непереносимой.

Причем Фаберу требовалась мелкая фотомастерская, а не один из приемных пунктов крупных фирм, выполнявших проявку и печать централизованно. Найти такую можно было только в одном из тех кварталов, где жили люди, которые могли позволить себе купить фотоаппараты (или по крайней мере имели средства для этого до войны). Та часть Лондона, где располагался вокзал, к таким районам не относилась. Фабер решил отправиться в Блумсбери.

На освещенных луной улицах стало безлюдно. Сирен воздушной тревоги в этот вечер пока не доносилось. На Чансери-лейн его остановил военный патруль и проверил документы. Фабер притворился слегка подвыпившим, чтобы избавиться от вопросов, с какой целью болтается по улицам в такой час.

Нужное заведение обнаружилось в северном конце Саутгемптон-роу. В витрине красовалась реклама фирмы «Кодак». Как ни странно, но аптека (она же фотомагазин) оказалась открыта. Фабер вошел внутрь.

За прилавком стоял сутулый раздражительный мужчина с редеющей шевелюрой, в очках и белом халате, который сразу же заявил:

– Мы открыты только для тех, у кого рецепты от врачей.

– Хорошо. Я только хотел узнать, делаете ли вы фотографии.

– Да. Только приходите завтра…

– Вы их печатаете прямо здесь? – спросил Фабер. – Понимаете, они будут нужны мне срочно.

– Да, если вы придете завтра…

– А я смогу получить отпечатки в тот же день? У меня брат в отпуске с фронта, и он хотел бы захватить снимки с собой…

– Минимальный срок у нас – двадцать четыре часа. Приходите завтра.

– Спасибо, непременно.

На выходе он заметил: до закрытия аптеки оставалось десять минут. Фабер пересек улицу, затаился в тени и стал ждать.

Ровно в девять часов хозяин вышел на улицу, запер дверь на замок и пошел по тротуару. Фабер двинулся в противоположном направлении, обогнув два угла подряд.

Оказалось, что прямого доступа к заднему двору аптеки нет, а вламываться через парадный вход Фабер не хотел – следы взлома мог случайно обнаружить любой патрульный полицейский и застукать его внутри, поэтому прошел по параллельной улице в поисках другого входа, но ничего не нашел. Однако, судя по пространству между домами, там не могло не быть какого-то внутреннего двора. Здания никак не могли стоять, упершись друг в друга задними стенами.

Наконец ему попался большой, старинной постройки дом, табличка на котором гласила, что в нем находилось общежитие расположенного рядом колледжа. Входная дверь оказалась открыта. Фабер скользнул в холл и быстро прошел сквозь коридор к коммунальной кухне. В ней за столом в полном одиночестве пила кофе и читала книгу девушка.

– Проверка затемнения, – пробормотал Фабер, но девица только кивнула, не отрывая взгляда от страницы, а он поспешно вышел через заднее крыльцо.

Фабер пересек двор, наткнувшись на груду пустых мусорных баков, за которыми обнаружилась калитка к соседям. И всего через несколько секунд он уже стоял у черного хода аптеки. Им явно не пользовались. Он перебрался через какие-то старые автомобильные покрышки и полусгнивший матрац, прежде чем смог надавить на дверь плечом. Ветхое дерево поддалось легко, и Фабер проник внутрь.

Найдя фотолабораторию, он заперся в ней изнутри и включил свисавшую с потолка тускловатую красную лампу. В целом лаборатория оказалась на редкость хорошо оснащенной: здесь имелись и фотоувеличитель, и даже глянцеватель для сушки отпечатков. Бутыли с химикатами были аккуратно помечены этикетками.

Фабер делал все быстро, но осторожно, добиваясь нужной температуры растворов, нежно взбалтывая бачок, чтобы пленка проявилась и отфиксировалась равномерно, следя за временем процесса по стрелкам крупных электрических часов на стене.

Негативы получились отменного качества.

Фабер высушил пленку, а потом, пропуская ее через увеличитель, отпечатал полный набор фотографий размером десять на восемь дюймов. Невозможно передать восторг, который охватывал его, когда на бумаге, помещенной в ванночку с проявителем, начинали проступать контуры изображения. Черт побери, он проделал великолепную работу!

Но теперь ему снова предстояло принять важное решение.

Эта проблема не давала ему покоя весь день, но только сейчас, когда он убедился, что снимки получились, она стала для него едва ли не главной.

А что, если ему не удастся добраться до Германии?

Предстоявшее путешествие можно назвать опасным, и это еще мягко выражаясь. Он был более чем уверен в собственной способности попасть к месту встречи с подводной лодкой, несмотря на ограничения в передвижении и особо строгую охрану береговой линии. Но где гарантии, что и лодка туда прибудет? Или что она потом благополучно проделает путь домой через все Северное море? И вообще, может ведь случиться и так, что завтра, выйдя на улицу, он попадет под автобус!

Вероятность того, что после обнаружения, несомненно, самой важной тайны всей этой войны он может погибнуть и унести ее с собой в могилу, наводила на него неведомый прежде ужас.

Ему требовался запасной вариант, который дал бы абсолютную уверенность, что так или иначе, но сведения о чудовищном обмане, подготовленном союзниками, поступят в распоряжение абвера.

Разумеется, прямого почтового сообщения между Великобританией и Германией не существовало. Вся корреспонденция пересылалась через нейтральные страны. И уж, конечно, она подвергалась многократной цензуре. Письмо он еще мог бы закодировать, но в данном случае это не годилось – он должен был отправить в Германию снимки, поскольку только они являлись прямыми и недвусмысленными доказательствами.

Правда, существовал один достаточно надежный маршрут, который ему давно известен. В посольстве Португалии в Лондоне работал некий чиновник, симпатизировавший Германии – отчасти по политическим мотивам, но в основном, как догадывался Фабер, эти симпатии хорошо оплачивались. У него имелась возможность отправлять корреспонденцию дипломатической почтой по адресу посольства Германии в нейтральном Лиссабоне. А дальше дело обстояло совсем просто. Этот маршрут функционировал еще с 1939 года, но сам Фабер воспользовался им лишь однажды, когда Канарис попросил переслать ему какой-то пустяк для проверки надежности канала.

Это сработает. Это обязано сработать.

Фабер злился. Он всячески избегал хоть в чем-то полагаться на других людей. Всех остальных он считал слабаками, но сейчас приходилось рисковать. Без запасного варианта никак нельзя обойтись. И этот был уж точно лучше, чем передача сведений по радио. А Германия без этих данных обречена на поражение.

И Фабер решился. Вариант с португальским дипломатом оказался наиболее предпочтительным.

Он сел и начал писать сопроводительное письмо.

14

Фредерик Блоггз никогда еще не проводил время на лоне природы так ужасно, как в этот день.

Когда пять обеспокоенных жен обратились в местное полицейское отделение с сообщением, что их мужья не вернулись домой, дедуктивного метода сельского констебля хватило лишь на следующее заключение: патруль сил гражданской обороны в полном составе подался в самоволку, – но потом ему показалось гораздо более вероятным, что они просто заблудились. Все эти парни были немного не в себе, иначе их призвали бы в армию. Однако для проформы он все же поставил в известность полицию графства. Сержант, принявший его звонок, оказался сообразительнее. Он сразу понял, что пропавшие патрулировали район рядом с запретной зоной, а потому немедленно доложил обо всем старшему инспектору. Тот связался со Скотленд-Ярдом, откуда к месту событий командировали офицера особого отдела, а потом вышли на МИ-5, и туда же немедленно выехал Блоггз.

Особистом из Скотленд-Ярда оказался все тот же Харрис, участвовавший в расследовании убийства в Стоквелле. С Блоггзом они встретились в поезде, который тянул тот самый американский паровоз, присланный союзниками из-за недостатка в Англии собственных локомотивов. Харрис вновь пригласил товарища к себе на ужин в воскресенье. Блоггз опять напомнил ему о работе без выходных.

Сойдя с поезда, они одолжили на станции велосипеды и по тягловой дорожке вдоль канала добрались до места, где находилась поисковая группа. Харрису, который был на десять лет старше Блоггза и на пятьдесят пять фунтов грузнее, поездка далась нелегко.

Часть поисковиков они застали у железнодорожного моста через канал. Харрис с огромным облегчением слез с велосипеда.

– Что удалось обнаружить? – спросил он. – Надеюсь, не трупы?

– Нет. Только яхту под водой, – ответил полицейский. – А вы, собственно, кто такие?

Новоприбывшие представились. Тем временем раздетый до исподнего констебль нырнул, чтобы осмотреть лодку. На поверхности он появился с затычкой в руке.

– Затоплена намеренно? – Блоггз посмотрел на Харриса.

– Похоже на то. – Харрис обратился к ныряльщику: – Заметили что-нибудь еще?

– Она пролежала на дне совсем недолго. Лодка в отличном состоянии. Кроме того, мачта не сломана, а всего лишь сложена.

– Немало информации за всего лишь минуту пребывания под водой, – заметил Харрис.

– А я и сам люблю в выходные дни ходить под парусом, – ответил констебль.

Харрис и Блоггз вновь оседлали велосипеды и тронулись в путь.

Ко времени, когда они добрались до места встречи с основной частью поисковой партии, трупы уже обнаружили.

– Вся пятеро убиты, – доложил инспектор в форме полицейского, который являлся старшим. – Капитан Лэнгэм, капрал Ли, рядовые Уотсон, Дэйтон и Форбс. У Дэйтона сломаны шейные позвонки, остальных закололи каким-то холодным оружием. Тело Лэнгэма побывало в воде. Но все трупы найдены в одной неглубокой могиле. Кровавое дело, – заключил он, заметно потрясенный увиденным.

Харрис внимательно осмотрел все пять тел, выложенных теперь в ряд.

– Мне уже попадались подобные раны, Фред, – сказал он.

Блоггз тоже вгляделся пристальнее.

– Бог ты мой, да ведь это…

– Стилет, – подтвердил его догадку Харрис.

– Вы знаете, кто совершил эти убийства? – изумленно спросил инспектор.

– У нас есть веские основания думать, что знаем, – ответил Харрис. – Этот человек прежде уже убил дважды. Если это тот же убийца, нам известно, кто он, но где он – это вопрос.

– С учетом того, что рядом запретная зона, а представители особого отдела и МИ-5 прибыли на место так оперативно, есть в этом деле то, о чем мне необходимо знать? – спросил инспектор.

– Вам всего лишь следует тщательно хранить все в тайне до тех пор, пока ваш начальник не переговорит с нашими людьми, – ответил Харрис.

– Удалось установить что-нибудь еще, инспектор? – спросил Блоггз.

– Мы все еще обследуем район, постепенно расширяя зону поиска, но пока больше ничего. Правда, в могиле найдена кое-какая одежда, – добавил он, немного подумав.

Блоггз брезгливо перебрал вещи. Черные брюки, черный свитер, короткая черная кожаная куртка, какие носят пилоты военно-воздушных сил.

– Облачение для ночной работы, – заключил Харрис.

– И размер не маленький.

– Какого роста подозреваемый?

– Выше шести футов.

– Вы встречались с людьми, обнаружившими затопленную лодку? – спросил инспектор.

– Да, – хмуро ответил Блоггз. – Где здесь ближайший шлюз?

– В четырех милях выше по течению.

– Если наш человек прошел его на яхте, дежурный не мог не видеть лодку, верно?

– Верно, – кивнул инспектор.

– Тогда нам следует с ним побеседовать, – заключил Блоггз, вновь берясь за руль велосипеда.

– Как? Еще четыре мили? – взвыл Харрис.

– Ничего, сбросишь лишний жирок после всех своих воскресных обедов, – съязвил Блоггз.

Чтобы одолеть четыре мили, им потребовался час. Старая тягловая тропа вдоль канала была рассчитана на лошадей, но никак не на велосипеды. На неровной и грязной дорожке то и дело попадались препятствия в виде крупных булыжников или толстых корней деревьев. Пока они добирались до шлюза, Харрис взмок и не переставая изрыгал проклятия.

Шлюзовщик сидел у порога своего домика, курил трубку и наслаждался приятным, хотя и не слишком жарким деньком. Это был немолодой уже мужчина, который и говорил, и двигался без спешки. Но приближение двух велосипедистов вызвало даже у него некоторый интерес.

Заговорил с ним Блоггз, так как Харрису требовалось время, чтобы отдышаться.

– Мы офицеры полиции, – начал он.

– Вот оно как! Из-за чего сыр-бор? – Он выглядел не более взволнованным, чем кот, свернувшийся в клубок у камина.

Блоггз вынул бумажник, достал фото агента Иглы и показал дежурному.

– Вы видели этого человека?

Тот положил снимок себе на колено, пока подносил к трубке новую спичку. Потом рассмотрел его и вернул Блоггзу.

– Ну, что скажете? – нетерпеливо вмешался Харрис.

– Да. Он был здесь примерно в это же время вчера. Даже зашел ко мне на чашку чаю. С виду приятный малый. Что он натворил? Забыл погасить сигнальный фонарь во время затемнения?

Блоггз тяжело опустился на стул.

– Что ж, это окончательно дополняет картину.

Харрис принялся размышлять вслух, но говорил тихо, чтобы его не мог слышать дежурный по шлюзу.

– Он пристал к берегу ниже по течению и с наступлением темноты проник в запретную зону. А когда вернулся, увидел, что его яхта заинтересовала патруль гражданской обороны. Он с ними разделался, потом добрался до железнодорожного моста, затопил лодку и… Скорее всего сел в поезд, ведь так?

Блоггз обратился к дежурному.

– Та железная дорога, что пересекает канал в нескольких милях отсюда, куда ведет?

– В Лондон.

– Вот проклятие! – только так и смог отреагировать на это Блоггз.

До военного ведомства на Уайтхолле Блоггз добрался только к полуночи, тем не менее Годлиман и Билли Паркин дождались его.

– Можно не сомневаться, это его рук дело, – сказал Блоггз и поведал им все подробности.

Паркина новости привели в возбуждение, Годлиман лишь чуть заметно напрягся. Когда Блоггз закончил свой рассказ, Годлиман подытожил:

– Значит, сейчас он уже снова в Лондоне, и мы по-прежнему обречены искать, уж простите за каламбур, иглу в стоге сена. – Он играл со спичками, складывая из них рисунок на столе. – А знаете, чем чаще я смотрю на этот снимок, тем больше убеждаюсь: я где-то встречался с этим ублюдком.

– Тогда, ради всего святого, вспоминайте! – воскликнул Блоггз. – Где вы могли его видеть?

Но Годлиман лишь раздраженно покачал головой.

– Это могло случиться только однажды и в каком-то необычном месте. Я словно бы видел это лицо среди студентов на лекции или в толпе гостей на званом вечере. Так, проблеск какой-то, случайное столкновение, не более того. Даже если я все вспомню, нам это едва ли поможет.

– А что расположено в той запретной зоне? – поинтересовался Паркин.

– Даже мне это не известно, а значит – нечто чрезвычайно важное, – ответил Годлиман.

Наступило молчание. Паркин прикурил сигарету, воспользовавшись одной из спичек Годлимана. Потом Блоггз решительно заявил:

– Мы могли бы распечатать эту фотографию миллионным тиражом и раздать по экземпляру каждому полисмену, каждому дежурному ПВО, всем добровольцам сил гражданской обороны, солдатам и офицерам, кассирам на вокзалах, поместить на досках объявлений по всей стране, опубликовать в газетах…

Годлиман покачал головой.

– Слишком рискованно. Вполне возможно, он уже успел доложить в Гамбург о том, что видел. Если мы устроим теперь на него вселенскую охоту, немцы поймут, его информация верна. Мы только добавим его сведениям достоверности.

– Но мы же должны хоть что-то предпринять!

– Пока мы распространим снимок только среди полицейских. Дадим его приметы прессе, но опишем как обыкновенного убийцу в розыске. Мы вполне можем снабдить их подробностями убийств в Хайгейте и Стоквелле, но только без намека на то, что это хоть каким-либо образом касается проблем государственной безопасности.

– По сути, вы сейчас просите нас выйти на ринг и драться с одной рукой, привязанной за спину, – с горечью заметил Паркин.

– В данный момент так и есть.

– Тогда я запущу пробный шар в Скотленд-Ярд, – продолжил Блоггз и взялся за трубку телефона.

Годлиман посмотрел на часы.

– Нам мало что остается сделать этой ночью, но я не пойду домой. Все равно не смогу заснуть.

Паркин поднялся.

– В таком случае я пойду и заварю чай, – сказал он и вышел.

Картинка, сложенная Годлиманом из спичек на столе, изображала лошадь, запряженную в телегу. Взяв одну из лошадиных ног, он с ее помощью раскурил трубку.

– Ты еще не завел себе подругу, Фред? – спросил он как бы невзначай.

– Нет.

– Но ведь прошло столько времени, что…

– Я сказал «нет».

– Невозможно горевать вечно, знаешь ли, – заметил Годлиман, попыхивая трубкой.

Блоггз промолчал.

– Послушай, давай без околичностей, а? Не мне тебя утешать, но я ведь тоже прошел через все это и понимаю твои чувства. Единственная разница в том, что мне некого винить в случившемся.

– Но ты же не женился во второй раз, – отозвался Блоггз, не поднимая взгляда.

– Нет, и как раз поэтому не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку. Ближе к старости одинокая жизнь начинает очень тяготить.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, что ее прозвали Бесстрашной Кристиной?

– Да, рассказывал.

Теперь Блоггз поднял на собеседника взгляд.

– И где же, по-твоему, я смогу найти другую такую девушку?

– А ей обязательно иметь геройскую натуру?

– После Кристины на меньшее я не согласен.

– Но в Англии сейчас много героических женщин, Фред…

В этот момент в комнату вошел полковник Терри.

– Прошу вас, не вставайте, джентльмены! – сказал он с порога. – Все это крайне важно, поэтому слушайте меня внимательно. Кто бы ни убил тех пятерых из сил гражданской обороны, он сумел выведать тайну, значение которой можно описать как судьбоносное для всей страны. Мы готовим вторжение, и об этом вам, вероятно, известно. Но вы не знаете, когда и где оно произойдет. Нужно ли говорить, что мы всеми силами стремимся держать в таком же неведении и немцев? Это особенно касается места нанесения нашего удара. Нами были предприняты чрезвычайные меры, чтобы ввести противника в заблуждение по этому поводу. Но теперь представляется вероятным, что враг узнает правду, если этому человеку удастся передать информацию. Уже точно установлено: он сумел понять, в чем состоит суть наших обманных действий. И если мы не сможем остановить его, вся операция по высадке в Европе, а в таком случае, не побоюсь этого слова, и судьба всей войны, выйдет из-под нашего контроля. Я уже сообщил вам больше, чем собирался изначально, но мне крайне важно донести до вас экстраординарный характер ситуации. Вы должны хорошо понимать, какие последствия будет иметь утечка подобной разведывательной информации.

Он не сказал им, что высадка намечена в Нормандии, а активность в районе Па-де-Кале являлась лишь отвлекающим маневром, хотя прекрасно осознавал: такой человек, как Годлиман, сумеет все понять, поскольку он уже обладал информацией об убийствах в восточной Англии.

– Простите, сэр, но откуда такая уверенность, будто их агент сумел обо всем узнать? – спросил Блоггз.

Терри подошел к двери.

– Можете войти, Родригеш.

Высокий красавец с шевелюрой цвета воронова крыла и удлиненной формы носом вошел в комнату, вежливо поприветствовав наклоном головы Годлимана и Блоггза.

– Сеньор Родригеш – наш агент в посольстве Португалии. Поделитесь с ними вашей информацией, Родригеш.

– Вы должны знать, – начал тот, все еще стоя в дверях, – что уже на протяжении длительного времени мы ведем наблюдение за неким сеньором Франсишку, состоящим в штате посольства. Сегодня у него в такси состоялась встреча с одним человеком, от которого он получил конверт. Как только такси отъехало, мы сумели изъять у него этот конверт. Нам, кроме того, удалось записать номер машины.

– Водителя скоро допросят, – вмешался Терри. – Спасибо за помощь, Родригеш, но теперь вам лучше вернуться к своим обязанностям.

Когда рослый португалец удалился, Терри подал Годлиману большой желтый конверт, адресованный Мануэлю Франсишку. Поскольку упаковка оказалась уже вскрытой, Годлиман просто достал из нее второй конверт, помеченный бессмысленным набором букв – явно кодированным адресом. Внутри второго конверта лежало несколько листков бумаги с письмом и набор фотографий. Первым делом Годлиман изучил письмо.

– Похоже, код не трудно будет взломать. Он совсем простой, – заметил он.

– Вам нет нужды утруждать себя этим, – нетерпеливо сказал Терри. – Взгляните лучше на снимки.

Годлиман подчинился. Всего фотографий было около тридцати. Он просмотрел каждую, а потом передал их Блоггзу со словами:

– Это настоящая катастрофа.

Блоггз тоже просмотрел снимки и положил на стол.

– Для него все это лишь запасной вариант, – констатировал Годлиман. – Уверен, у него остались негативы, которые он каким-то образом попытается вывезти из страны.

Все трое замерли в тесном кабинете в подобии немой сцены. Единственным источником света являлась небольшая настольная лампа на столе Годлимана. С затемненными окнами, кремовыми стенами, обшарпанной мебелью и казенным ковром на полу это место выглядело слишком прозаически для столь драматического эпизода.

– Мне придется обо всем доложить Черчиллю, – вздохнул Терри.

Зазвонил телефон. Полковник сам снял трубку.

– Слушаю! Хорошо. Доставьте его сюда немедленно… Да, но прежде выясните, где он высадил своего пассажира. Что? Спасибо. А теперь как можно быстрее сюда!

Он повесил трубку со словами:

– Таксист высадил подозреваемого рядом с университетской больницей.

– Возможно, он был ранен в схватке с парнями из сил гражданской обороны? – предположил Блоггз.

– Где расположена больница? – спросил Терри.

– В пяти минутах ходьбы от вокзала Юстон, – ответил Годлиман. – Оттуда отправляются поезда на Холихед, Ливерпуль, Глазго… И отовсюду можно на пароме отплыть в Ирландию.

– Из Ливерпуля в Белфаст, – принялся размышлять вслух Блоггз. – Потом на машине в Ирландию. И посадка на подводную лодку где-нибудь на Атлантическом побережье. Он не рискнет направиться из Холихеда сразу в Дублин: там тщательная проверка документов, – а смысла добираться до Глазго нет вообще.

– Фред, – обратился Годлиман к Блоггзу, – тебе нужно поехать на вокзал с фотографией Фабера и показать ее всем, кто мог видеть, в какой поезд он сел. Я позвоню начальнику вокзала и предупрежу о твоей миссии. Он же сможет сообщить мне, какие поезда отправились примерно с половины одиннадцатого.

– Считай, я уже в пути, – отозвался Блоггз, надевая плащ и шляпу.

– Да, поторопись. – И Годлиман взялся за телефон.

Даже среди ночи на вокзале Юстон было многолюдно. В прежние времена вокзал после полуночи закрывался, но сбои в расписании военной поры привели к тому, что поезда отправлялись и прибывали без всякой системы. Зал ожидания был заполнен людьми, которые спали, положив головы на свой багаж.

Блоггз показал снимок трем станционным полисменам, но ни один из них лица не узнал. Потом он обратился к десятку женщин, работавших носильщиками, – безрезультатно. Он обошел всех билетных контролеров, но, как выразился один из них, «мы смотрим на билеты, а не на лица». Опрос нескольких десятков пассажиров тоже ничего не дал. Наконец он зашел в билетную кассу и показал фото всем кассирам.

И тучный лысоватый клерк с плохо вставленными искусственными зубами неожиданно опознал лицо на снимке.

– Я просто от скуки играю в игру, – объяснил он Блоггзу. – Пытаюсь по внешности пассажира догадаться, зачем ему понадобилось садиться в поезд. К примеру, если он в черном галстуке, значит, едет на похороны, а если в грязных сапогах – это фермер, который возвращается домой. Или увидишь на ком-то форменный шарф колледжа. Бывает, на пальце у женщины заметно светлое пятно от снятого обручального кольца… Ну, вы понимаете, в чем смысл? В каждом случае что-нибудь да есть. Работа у нас не слишком веселая, но не подумайте, будто я жалуюсь…

– А что вам бросилось в глаза у этого мужчины? – нетерпеливо перебил его Блоггз.

– Ничего. В том-то и дело. Я не смог заметить в нем ничего особенного. Мне даже показалось, что он нарочно старается не иметь особых примет, понимаете?

– Прекрасно понимаю, – сказал Блоггз и сделал паузу. – А теперь мне нужно, чтобы вы сосредоточились и вспомнили, куда он хотел поехать. Можете?

– Конечно, – ответил толстый кассир. – В Инвернесс.

– Это вовсе не значит, что именно туда он и направился, – заметил Годлиман. – Он профессионал и понимает: мы будем вести поиски на вокзалах. Думаю, он купил первый попавшийся билет, чтобы сбить нас со следа.

Он посмотрел на часы.

– Полагаю, на самом деле он сел в поезд, отправившийся без четверти двенадцать. Сейчас он как раз подъезжает к Стаффорду. Я связался с руководством железной дороги, а они дали распоряжение диспетчерам. Этот состав задержат на подходе к Кру. А у меня уже готов самолет, и он быстро переправит вас двоих в Сток-он-Трент. Вы, Паркин, сядете в поезд, пока он будет стоять у Кру. Вам выдадут форму билетного контролера, и вы проверите каждый билет и каждую физиономию пассажиров этого поезда. Если заметите Фабера, просто начните следить за ним. Ваша задача, Блоггз, ждать у пункта проверки билетов в Кру, на тот случай если Фабер вздумает соскочить с поезда там. Если же нет, вы тоже сядете в этот поезд, но так чтобы в Ливерпуле сойти первым и ждать у барьера появления Паркина и Фабера. Половина личного состава полиции Ливерпуля будет прикрывать вас.

– Все это хорошо, но при условии, что он сам не узнает меня, – заметил Паркин. – Может вспомнить по пансиону в Хайгейте.

Годлиман выдвинул ящик письменного стола, достал пистолет и протянул Паркину.

– Если он вас узнает, просто пристрелите его.

Паркин молча положил оружие в карман.

– Не буду повторять слов полковника Терри, – напутствовал их Годлиман. – Вы должны сами понимать, насколько важное задание выполняете. Если мы не перехватим этого человека, вторжение в Европу придется отложить, возможно, на целый год. И кто знает: быть может, единственно верный момент для удара окажется безвозвратно упущен.

– А мы имеем право знать, на какое время намечена высадка? – спросил Блоггз.

И Годлиман решил, что они заслуживают не меньшего доверия, чем он сам. К тому же, вероятно, именно им скоро придется подставляться под пули.

– Скажу лишь то, что известно мне самому. До условленного дня осталось несколько недель.

– Стало быть, в июне, – подумав, произнес Паркин.

Зазвонил телефон, и Годлиман снял трубку. Мгновение спустя он поднял взгляд.

– Вас уже ждет машина.

Блоггз и Паркин поднялись.

– Погодите секунду, – остановил их Годлиман.

Они задержались в дверях, глядя на профессора. Тот говорил в трубку:

– Так точно, сэр. Разумеется. Сделаю. Всего хорошего, сэр.

Блоггз уставился на него в недоумении. Он еще ни разу не слышал, чтобы Годлиман называл кого бы то ни было «сэр».

– С кем это ты? – спросил он.

– С Черчиллем.

У Паркина отвисла челюсть.

– И что же он сказал?

– Он пожелал вам обоим удачи, а потом добавил: «Да поможет им Бог!»

15

В вагоне стояла непроглядная темень. Фабер вспоминал шутки, которые его соседи отпускали по этому поводу: «А ну убери руку с моего колена! Да не ты, а вот ты!» Англичане во всем ухитрялись видеть забавную сторону. Их железные дороги находились сейчас в самом плачевном состоянии, но никто не жаловался, поскольку все понимали причину. Самому же Фаберу темнота нравилась. Не было надежнее укрытия.

Чуть раньше пытались петь. Три солдата в проходе затянули, а весь вагон подхватил. Они исполнили «Чайник со свистком» и «Англия на вечные времена», а потом для соблюдения этнического баланса последовали шотландские песни «Глазго – мой город» и «Земля моих предков». В завершение грянули очень подходящую по смыслу «Я больше не хожу гулять, как прежде».

Потом объявили о возможном налете авиации, и машинист сбросил скорость до тридцати миль в час. Предполагалось, что пассажиры на всякий случай залягут на пол, но места, разумеется, оказалось на всех слишком мало. Чей-то женский голос громко произнес:

– О Боже, как же мне страшно!

На что, также невидимый, мужчина с заметным акцентом кокни ответил:

– Ты в самом что ни на есть безопасном месте, милочка! Им ни в жисть не попасть по движущейся цели.

Это почему-то всех насмешило. Страх пропал. Кто-то открыл чемодан и стал раздавать соседям сандвичи с крутыми яйцами.

Какой-то моряк предложил сыграть в карты.

– Как ты будешь играть в такой темени?

– Надо просто щупать края карт. У нашего Гарри они все крапленые, ха-ха!

В четыре часа утра поезд по необъяснимой причине вдруг остановился. Голос, принадлежавший, как показалось Фаберу, разносчику бутербродов, – заявил:

– По моим расчетам, мы совсем рядом с Кру.

– При наших-то порядках на дорогах мы можем быть где угодно от Болтона до Борнмута, – возразил «кокни».

Через какое-то время состав дернулся и снова пришел в движение, что обрадовало всех. Фабер гадал, куда же подевались все эти карикатурные англичане с их ледяным спокойствием и выдержкой при любых обстоятельствах? Здесь таких явно не оказалось.

А несколькими минутами спустя из дальнего конца коридора донеслось:

– Приготовьте билеты для проверки, пожалуйста! Всем приготовить билеты!

Фабер сразу обратил внимание на йоркширский выговор – они все-таки уже были на севере страны – и отыскал в кармане свой билет.

Он сидел на угловом месте в купе у двери, и ему открывался хороший вид на коридор. Контролер светил фонариком на билеты. В отраженном свете его силуэт показался Фаберу смутно знакомым. Он откинулся к стенке и стал ждать. Вспомнил свой сон: «Этот билет выдали в абвере!» – и в темноте улыбнулся.

Но затем сразу нахмурился. Поезд снова остановился, а лицо билетного контролера теперь тоже казалось странно знакомым… Это все могло ничего не значить, но ведь Фабер оставался до сих пор цел только потому, что обращал внимание на вещи, которые на первый взгляд ничего не значили. Он снова выглянул в коридор, но мужчина в этот момент зашел в одно из купе.

Остановка оказалась короткой. Они миновали станцию Кру, как дружно заключили знатоки из купе Фабера. Состав опять тронулся.

У Фабера появился шанс еще раз мельком взглянуть на лицо инспектора, и тут он все вспомнил. Точно! Пансион в Хайгейте. Мальчишка из Йоркшира, мечтавший попасть в армию!

Теперь Фабер не сводил с него глаз. Лучом фонарика контролер пробегал по лицам всех пассажиров. Он проверял не только билеты!

«Нет, остановись, – сказал себе Фабер. – Не надо скороспелых выводов. Как они могли добраться до меня? Они понятия не имели, что я сел именно в этот поезд. Они не могли найти одного из немногих живых людей, кто помнил мое лицо, переодеть в мундир железнодорожника и отправить по вагонам за такое короткое время…»

Паркин. Билли Паркин – так звали парня. Но только выглядел он теперь намного старше. И все ближе подходил к его купе.

Нет. Это все-таки его двойник. Или близнец. Совпадение, и не более того.

Теперь Паркин зашел в купе, соседнее с тем, в котором ехал Фабер. Времени почти не оставалось.

Фабер приготовился к худшему и стал обдумывать план действий.

Он встал, вышел из купе и пошел по коридору вагона, переступая через чемоданы, рюкзаки, вещевые мешки и тела пассажиров. Добрался до туалета. Свободно. Фабер вошел внутрь и заперся.

Так он выигрывал лишь немного времени – ни один билетный контролер не забывает проверять отхожее место. Он уселся на стульчак, лихорадочно соображая, как ему выпутаться из этой ситуации. Поезд уже набрал ход, и мчался теперь так быстро, что пытаться спрыгнуть стало бы безумием. К тому же его прыжок мог кто-то заметить, и если охота идет действительно на него, поезд тут же остановится.

– Ваш билетик, пожалуйста!

Паркин снова оказался близко.

И Фабера осенило. В переходах между вагонами были тесные тамбуры, закрытые по сторонам резиновыми «гармошками» и дверями вагонов, которые изолировали пассажиров от шума и сквозняков. Он покинул туалет, протиснулся в хвост вагона, вышел в тамбур и закрыл за собой дверь.

Здесь стоял собачий холод и неимоверный грохот. Фабер уселся на пол, свернулся и притворился спящим. Только умалишенный решился бы спать в таком месте, но в военное время люди порой совершали самые неожиданные поступки. Он изо всех сил сдерживал дрожь во всем теле.

Позади него открылась дверь.

– Ваш билет!

Он сделал вид, будто ничего не слышит. Дверь закрылась.

– Эй, спящая красавица, просыпайся!

Вот теперь он окончательно узнал этот голос.

Фабер притворился, что медленно приходит в себя, а потом поднялся на ноги спиной к Паркину. Когда же он повернулся, в руке его блеснул стилет. Он прижал Паркина к двери, уперев острие ему в шею, и тихо произнес:

– Ни звука, или умрешь.

Левой рукой он отнял у Паркина фонарик и осветил лицо молодого человека. Паркин, однако, выглядел далеко не таким перепуганным, каким должен был быть.

– Так-так, – сказал Фабер. – Тот самый Билли Паркин, которому очень хотелось в армию, а он попал на железную дорогу. Что ж, эта форма тоже тебе к лицу.

– Вы? – только и сумел выдавить Паркин.

– Ты, черт тебя возьми, прекрасно знаешь, что это я, малыш Билли. Ты же меня и искал. Зачем? – Он старался сделать свой тон как можно более зловещим.

– С чего бы мне вас искать? Я ведь не полицейский.

Для пущего эффекта Фабер слегка надавил на стилет.

– Только не лги мне.

– Честное слово, мистер Фабер. Отпустите меня. Я никому не скажу, что видел вас.

У Фабера появились сомнения. Паркин либо говорил правду, либо также переигрывал в своей роли, как сам Фабер.

Тем временем Паркин слегка подвинулся, его правая рука шевельнулась во тьме. Но Фабер успел железной хваткой стиснуть его запястье. Паркин несколько секунд пытался бороться, но когда лезвие стилета на дюйм вошло ему в горло, сразу же затих. Фабер нащупал карман, куда тот пытался сунуть руку, и достал пистолет.

– Простые билетные контролеры оружия при себе не носят, – сказал он. – На кого ты работаешь?

– Нам теперь всем выдали пистолеты. По ночам в поездах совершается много преступлений.

Паркин лгал смело и изобретательно, и Фабер понял: одними угрозами язык ему не развяжешь. Его следующее движение оказалось внезапным, быстрым и точным. Лезвие стилета в его руке взлетело чуть выше. Очень размеренно он погрузил его на полдюйма в левое глазное яблоко Паркина.

Свободной рукой он зажал ему рот, хотя отчаянный крик и так полностью заглушил шум поезда. Паркин ладонью зажал свой вытекший глаз.

– Если не хочешь лишиться и второго, Паркин, говори, на кого работаешь.

– На военную разведку. О Господи, не делайте этого!

– На кого именно? На Мезиса? На Мастермана?

– О Боже… На Годлимана, на Годлимана!

– Значит, на Годлимана? – Имя оказалось знакомо Фаберу, но сейчас он не мог себе позволить паузу, чтобы вспоминать подробности. – Что у них есть на меня?

– Ваше фото… Я нашел ваш снимок в архиве.

– Какое фото? Какой именно снимок?

– Спортивная команда… Бегуны… Где вы с кубком, еще в армии…

Фабер вспомнил этот снимок. Но как, черт бы их побрал, они достали эту фотографию? Это стало худшим из его кошмаров: у них есть фото. Теперь его лицо узнают все, кому не лень. Его лицо!

Он переместил острие к правому глазу Паркина.

– Откуда вы узнали, где меня искать?

– Не делайте этого, умоляю!.. Это посольство… Они перехватили ваше письмо… Таксист сказал про вокзал Юстон… Пожалуйста, только не второй глаз!

Проклятие! Этот Франсишку все-таки полный идиот… Как же он мог…

– Каков их план? Где расставлена ловушка?

– В Глазго. Они будут ждать вас в Глазго. Поезд к тому времени очистят от пассажиров.

Фабер опустил стилет на уровень живота Паркина и, желая отвлечь его внимание, спросил:

– Сколько там будет людей?

А потом вонзил лезвие вперед и вверх, к сердцу.

Оставшийся невредимым глаз Паркина наполнился неимоверным ужасом, но он не умер. Излюбленный способ убийства, к которому прибегал Фабер, дал сбой. Обычно одного лишь удара стилета хватало, чтобы сердце останавливалось. Но если сердце оказывалось здоровым, это не всегда срабатывало. Ведь и хирурги порой вкалывают адреналин пациентам прямой инъекцией стальной иглы в сердце. Однако, если сердце продолжало биться, легкое круговое движение лезвия расширяло повреждение, и человек истекал кровью. Так же смертельно, но только дольше.

Наконец, тело Паркина обмякло. Фабер удерживал его вертикально еще несколько мгновений, обдумывая, как поступить дальше. Он уловил в поведении жертвы какой-то проблеск мужества, тень улыбки на лице, прежде чем Паркин умер. Это что-то значило. Такое не происходит случайно.

Он позволил трупу сползти вниз, а потом пристроил в позе спящего человека, чтобы рану не заметили сразу. Кепи железнодорожника ногой отшвырнул в угол. Потом вытер кровь со стилета о брюки Паркина и устранил пятна липкой глазной жидкости с пальцев правой руки. Грязновато он на этот раз сработал!

Сунув лезвие в рукав, Фабер открыл дверь вагона. В почти полной темноте нашел свое купе. Когда он садился на место, «кокни» отпустил реплику:

– Долго же ты проторчал в сортире. Там что, очередь?

– Нет. Должно быть, съел какую-то гадость, – ответил Фабер.

– Не иначе как крутые яйца, – хохотнул сосед.

Но Фабер уже сосредоточенно думал о Годлимане. Он знал это имя. Более того – в связи с ним в памяти даже всплывали смутные черты лица: уже не молод, в очках, трубка и рассеянный, этакий профессорский вид… Вот оно! Преподаватель.

Теперь воспоминания начали возвращаться. Первые два года в Лондоне ему почти нечем было себя занять. Война еще не началась, и большинство вообще не верило, что она когда-нибудь разразится. (Сам Фабер среди этих оптимистов не числился.) Конечно, он всегда умел проводить время с пользой для дела – проверял точность старых карт абвера, посылал в центр донесения об общей обстановке, основанные на личных наблюдениях и чтении газет, но не слишком часто. Чтобы убить время, продолжал совершенствовать английский и поддерживал свою «легенду». Он часто совершал длительные праздные прогулки, посещая лондонские достопримечательности.

К числу таковых относился и его визит в Кентерберийский собор. Ему удалось купить там вид на эту часть Лондона с воздуха и отправить командованию люфтваффе (большого прока в том не оказалось – весь 1942 год немецкие асы пытались разбомбить собор, но безуспешно). Фабер тогда посвятил собору почти целый день. Он вчитывался в древние надписи, вырезанные в камне, знакомился с особенностями различных архитектурных стилей, прочитав путеводитель от корки до корки, пока медленно расхаживал по зданию.

Он как раз стоял в южной стороне хоров, рассматривая изящные арки окон, когда почувствовал присутствие рядом еще одного, столь же увлеченного человека, который был намного старше его.

– Занимательно, не правда ли? – заметил мужчина, и Фабер поинтересовался, что он имеет в виду.

– Все оконные арки округлые, и только одна вытянута вверх. Не могу понять почему. Ведь эта часть собора никогда не реконструировалась. Значит, кому-то изначально пришло в голову сделать форму окна именно такой. Интересно почему?

Фабер понял, о чем идет речь. Хоры были построены в романском стиле, а неф – в готическом, и тем не менее одно из глухих окон на хорах тоже имело отчетливые готические стрельчатые очертания.

– Вероятно, – предположил он тогда, – монахи захотели посмотреть, как будет выглядеть готическое окно, и архитектор просто выполнил их пожелание.

Пожилой мужчина воззрился на него.

– Какое интересное суждение! Конечно, причина вполне могла быть именно в этом. Вы историк?

– Нет, – рассмеялся Фабер. – Всего лишь мелкий чиновник, который иногда читает книги по истории.

– Но на основе подобных догадок люди пишут докторские диссертации!

– А вы сами историк?

– Да, есть такой грех. – Он протянул руку. – Перси Годлиман.

Могло ли случиться такое, размышлял Фабер, пока поезд мчался равнинами Ланкашира, что именно тот невзрачный человечек в твидовом костюме сумел вычислить его? Разведчики обычно выдавали себя за государственных служащих или вообще уходили от прямых ответов о своей профессии, но едва ли стали бы представляться учеными. Такую ложь не составило бы труда разоблачить. Однако до него уже дошли слухи, что британская военная разведка взяла на службу целую группу людей из академического мира. Фабер воображал себе их молодыми, спортивными, агрессивными, даже воинственными и при всем при том еще и умными. Годлиман был умен, но не обладал ни одним из прочих качеств, если только не изменился за эти годы.

Фабер видел его еще раз, но в разговоры больше не вступал. После краткой встречи в соборе ему на глаза попалась афиша лекции об эпохе короля Генриха II, которую читал профессор Годлиман в помещении своего колледжа. И он пошел на нее из чистого любопытства. Лекция оказалась насыщена фактами, интересна и убедительна. Годлиман при этом ухитрялся оставаться персонажем почти комическим, чуть ли не танцуя за своей кафедрой и порой переполняясь чрезмерным энтузиазмом, однако нельзя было не отметить его отточенный как бритва интеллект.

Итак, это все-таки он сумел выяснить, как выглядит Die Nadel.

Обыкновенный дилетант.

Что ж, он и ошибки совершал вполне дилетантские. Использование для поисков Билли Паркина стало одной из них. Фабер узнал мальчишку. Годлиману следовало послать в поезд человека, не знакомого немцу. Конечно, у Паркина было больше шансов найти Фабера, но остаться в живых, встретившись с ним, – едва ли. Профессионал знал бы об этом.

Поезд с резким толчком остановился. Снаружи донеслось приглушенное объявление по радио о прибытии состава в Ливерпуль. Фабер про себя выругался. Ему следовало использовать время на выработку плана дальнейших действий, а не предаваться воспоминаниям о Персивале Годлимане.

Они поджидают его в Глазго. Так сказал Паркин, прежде чем испустить дух. Но почему в Глазго? Если они провели опрос на вокзале Юстон в Лондоне, там должны были сказать, что он направился в Инвернесс, а если заподозрили, что билет до Инвернесса купил для отвода глаз, логичным, с их стороны, являлось бы предположение о том, что он сойдет здесь, в Ливерпуле, ближайшем портовом городе, откуда отходили паромы в Ирландию.

Фабер терпеть не мог спонтанных решений.

Но поезд ему в любом случае следовало покинуть.

Он встал, открыл дверь и вышел на платформу, двигаясь в сторону пункта проверки билетов.

Ему не давала покоя одна мысль, или, скорее, оставшееся у него впечатление – нечто странное, промелькнувшее в предсмертном взгляде Билли Паркина. Что это было? Не ненависть, не страх, не боль – хотя и они тоже присутствовали. Как такое описать? Что-то похожее на… уж не на торжество ли?

Фабер посмотрел вперед, в сторону барьера с контролерами, и понял, в чем дело: по другую сторону, одетый в те же плащ и котелок, стоял блондин, которого он уже видел на Лестер-сквер.

Умирая страшно и унизительно, Паркину удалось в последний момент обмануть Фабера. Засаду устроили здесь.

Полицейский в штатском еще не успел разглядеть Фабера в толпе, поэтому он резко развернулся и снова нырнул в один из вагонов. Внутри он первым делом поднял занавеску на окне и посмотрел на происходящее. Агент внимательно вглядывался в лица пассажиров. На человека, вернувшегося в поезд, он не обратил внимания.

Фабер вел наблюдение за пассажирами, проходившими контроль, пока платформа не опустела. Блондин со встревоженным лицом что-то сказал одному из билетных контролеров, который в ответ покачал головой, но агент настаивал на своем. Потом он сделал жест в сторону кого-то, пока невидимого. Из-под вокзальной арки показался офицер полиции в мундире и тоже стал разговаривать с контролером. К группе присоединился дежурный по вокзалу и еще один господин в штатском – видимо, кто-то из железнодорожного начальства.

Машинист и кочегар тоже сошли с паровоза и приблизились к барьеру. Все размахивали руками и оживленно что-то обсуждали.

Наконец те, кто представлял в этой группе железную дорогу, дружно пожали плечами, недовольно закатили глаза и отвернулись, всем своим видом показывая, что не согласны, но вынуждены подчиниться. Блондин и офицер в форме подозвали к себе еще целый взвод полицейских, и они двинулись по платформе.

Стало очевидно, что поезд подвергнут осмотру.

В это же время все железнодорожники, включая и паровозную бригаду, удалились в противоположном направлении. Они явно собирались найти место, где можно было бы перекусить и выпить чаю, пока эти сумасшедшие будут обшаривать все еще набитый пассажирами состав. И Фабер понял, что ему надо сделать.

Он открыл дверь и выпрыгнул из вагона с противоположной от платформы стороны. Скрытый от полицейских вагонами, он побежал вдоль поезда, спотыкаясь о шпалы и оскальзываясь на гравии, в сторону локомотива.

* * *

Новости, конечно же, теперь могли быть только плохими. С того момента как понял, что Билли Паркин не сошел с поезда, Фредерик Блоггз уже знал: Die Nadel снова сумел от них уйти. Пока полисмены, разбившись на пары, тщательно обыскивали каждый вагон, Блоггз прокручивал в уме несколько возможных объяснений исчезновения Паркина, и каждое из них заставляло его погружаться во все более глубокую депрессию.

Он поднял воротник плаща и принялся расхаживать по платформе. Ему очень хотелось схватить Иглу. И не только для спасения плана вторжения в Европу, хотя одной этой причины оказалось бы достаточно, но и ради Перси Годлимана, ради тех пятерых из сил гражданской обороны, ради Кристины, ради себя самого, в конце концов…

Он посмотрел на часы – четыре утра. Скоро рассветет. Блоггз провел на ногах всю ночь и ничего не ел с тех пор, как позавтракал вчера утром, и до этого момента жил на чистом адреналине. Неудача с ловушкой – а теперь стало ясно, что их план провалился, – выкачала из него остатки энергии. На него навалились голод и усталость. Ему стоило известных усилий отгонять от себя мысли о горячей пище и уютной постели.

– Сэр! – Из окна вагона высунулся полисмен и махнул ему рукой. – Сюда, сэр!

Блоггз пошел в его сторону, а потом бросился бежать.

– В чем дело?

– Возможно, мы обнаружили вашего человека.

Блоггз поднялся в вагон.

– Что, черт возьми, значит это «возможно»? – недовольно пробурчал он.

– Вам лучше взглянуть самому. – Полицейский открыл дверь в межвагонное пространство и посветил внутрь фонариком.

Это был Паркин. Блоггз понял сразу, увидев форму билетного контролера. Свернувшись в клубок, тело лежало на полу. Блоггз одолжил у полицейского фонарик, встал рядом с Паркином на колени и перевернул его.

Увидев лицо, Блоггз невольно отвел взгляд в сторону.

– О Боже милостивый!

– Как я понимаю, это и есть Паркин? – спросил полицейский.

Блоггз кивнул. Потом он очень медленно поднялся на ноги, больше не глядя на труп.

– Нам необходимо будет допросить всех пассажиров в двух смежных вагонах, – сказал он. – Если кто-то видел или слышал что-нибудь необычное, нам придется задержать этих людей для более детальной беседы. Хотя едва ли мы чего-то добьемся. Убийца, по всей видимости, спрыгнул с поезда еще до прибытия на вокзал.

Блоггз вернулся на платформу. Все участники поисков тоже уже закончили и собрались плотной группой. Он выбрал шестерых для помощи в опросе пассажиров.

– Стало быть, ваш подозреваемый сумел-таки сбежать? – спросил инспектор.

– Почти наверняка. Я ведь полагаю, ваши люди не забыли заглянуть в каждый туалет и проверить почтовый вагон?

– Да, мы осмотрели и крышу поезда, и пространство под ним, и паровоз, и угольный тендер.

Один из пассажиров вышел из вагона и приблизился к Блоггзу. Это оказался невысокий человек с сильно охрипшим голосом.

– Слушаю вас, сэр, – обратился к нему инспектор.

– Мне показалось, вы кого-то ищете, верно?

– А почему вас это заинтересовало?

– Видите ли, если это так, мне любопытно узнать, не высокий ли это мужчина крепкого сложения?

– Положим, да, а что?

– Как раз такой мужчина выбрался из поезда с противоположной стороны.

– Когда?

– Через минуту-другую после прибытия поезда на станцию. Он вроде бы только вошел в вагон, а потом спрыгнул на рельсы. Я еще подумал: странно, что он без багажа, – и решил…

– Вот дьявол! – смачно сплюнул инспектор.

– Он сумел распознать засаду, – сказал Блоггз. – Но как? Меня он в лицо не знает, а ваши люди находились в укрытиях.

– Что-то все же спугнуло его.

– Значит, он через пути выбрался на соседнюю платформу и ушел таким образом. Разве это могло остаться незамеченным?

Инспектор пожал плечами.

– В такой час люди не очень-то наблюдательны. А если бы его задержали, он мог просто ответить, что слишком торопится и не может стоять в очереди на билетный контроль.

– А на других платформах вы своих подчиненных не поставили?

– Понимаете, мне не пришло это в голову, – признал инспектор. – Что ж, мы прочешем весь прилегающий район, а позже будем патрулировать город. И, само собой, возьмем под наблюдение паромы…

– Да уж, пожалуйста, – мрачно кивнул Блоггз.

Но инстинкт уже подсказывал ему, что Фабера не найдут.

Прошло больше часа, прежде чем поезд снова тронулся. У Фабера свело судорогой левую голень, а нос оказался забит угольной пылью. Он слышал, как машинист и его помощник забрались в кабину, до него даже донеслись обрывки их разговора о трупе, найденном в поезде. Заскрежетала лопата кочегара, раздался свист пара, клацанье цилиндров в машине, а потом с легким рывком, выпустив облачко дыма, паровоз пришел в движение. С огромным облегчением Фабер позволил себе чуть сменить позу и даже чихнуть. Ему сразу стало лучше.

Он находился в самом конце тендера, глубоко зарывшись в уголь, и человеку с лопатой потребуется некоторое время упорного труда, прежде чем он доберется до него. Как он и надеялся, полицейский осмотр тендера ограничился лишь несколькими поверхностными взглядами.

Фабер подумал, не рискнуть ли ему выбраться из своего убежища прямо сейчас. Наступил рассвет. Не смогут ли его случайно заметить с какого-нибудь моста? Едва ли. Он весь покрылся угольной пылью, и при неясном утреннем свете в движущемся поезде издали его фигура будет выглядеть черным пятном на черном фоне. Да, можно попытаться. Медленно и осторожно он стал прокапывать себе путь наверх из своей угольной могилы.

Поднявшись, он полной грудью вдохнул свежий и прохладный воздух. Лопата забирала уголь из тендера через небольшое отверстие в его передней части. Вероятно, позже кочегару все же придется войти сюда, когда уголь перестанет сам ссыпаться в лопату, но какое-то время Фабер мог чувствовать себя в полной безопасности.

Становилось светлее, и он смог как следует оглядеть себя – весь черный с головы до пят, как горняк, только что вышедший из шахты. Любым путем нужно будет помыться и сменить одежду.

Подтянувшись на руках, Фабер посмотрел наружу. Поезд еще бежал через пригороды. Мимо мелькали фабрики, склады и ряды невзрачных маленьких домиков. Необходимо было обдумать дальнейшие действия.

По первоначальному плану он собирался сойти с этого поезда в Глазго, чтобы пересесть на другой, который довез бы его до Данди и дальше, к восточному побережью, где располагался Абердин. У него все еще оставалась возможность добраться до Глазго. Сойти на вокзале он, разумеется, не мог. Спрыгнуть придется либо до, либо после прибытия состава в этот город. Но этот вариант представлялся достаточно опасным. Поезд наверняка делал немало промежуточных остановок между Ливерпулем и Глазго, а там его вполне могли заметить. Нет, поезд ему необходимо покинуть как можно скорее и найти другое транспортное средство.

Идеальным местом оказался бы пустынный участок неподалеку от городка или крупной деревни. Место должно быть уединенным, чтобы никто не видел, как он прыгает из тендера, но не слишком удаленным от ближайшего жилья, где можно украсть одежду и попытаться угнать автомобиль. И поезд должен идти в гору, чтобы его скорость упала и облегчила прыжок.

Сейчас он разогнался примерно до сорока миль в час. Фабер улегся на уголь и стал ждать. Постоянно вести наблюдение за окрестностями он не решался, боясь быть замеченным. Разумнее всего выглядывать наружу всякий раз, когда состав будет сбрасывать скорость. А пока требовалось просто затаиться. Но уже через несколько минут он поймал себя на том, что, несмотря на все неудобства, его тянет в сон. Он подвинулся и положил голову на согнутую в локте руку – в таком случае, если его сморит сон, он тут же проснется от удара головой об уголь.

Пока что поезд мчался все быстрее и быстрее. Между Лондоном и Ливерпулем он дольше стоял на станциях, чем двигался, но теперь летел на всех парах по малонаселенным пространствам. И словно Фаберу мало оказалось неудобств, начался еще и дождь: холодная морось моментально пропитала его одежду и, казалось, ледяной коркой покрыла кожу. Появилась еще одна причина сбежать отсюда как можно скорее – до Глазго он мог попросту умереть от переохлаждения.

После того как прошло еще полчаса, а поезд все не замедлял ход, Фабер стал подумывать о том, чтобы прикончить паровозную бригаду и остановить состав самому. Жизнь еще двум людям спасла обыкновенная сигнальная вышка. Внезапно заскрежетали тормоза, и поезд стал постепенно замедлять бег. Поскольку это происходило медленно, Фабер догадался, что вдоль пути показались знаки, предписывавшие машинисту вести состав более осторожно. Он выглянул наружу. Они находились среди ровного поля, но ему стала понятна причина задержки. Они приближались к разъезду, и для их состава тот был пока закрыт.

Поезд остановился, но Фабер не торопился прыгать. И лишь стоило паровозу снова запыхтеть, он забрался на край тендера, помедлил мгновение и перевалился на другую сторону.

Прокатившись по насыпи, он замер, лежа лицом вниз в густо разросшейся траве. Только когда поезда уже не стало слышно, он поднялся на ноги. Единственным признаком цивилизации в пределах видимости оказалась та самая сигнальная вышка – двухэтажная деревянная постройка с большими окнами наверху, лестницей на второй этаж, пристроенной снаружи, и дверью на уровне земли. От противоположной стороны башни вдаль уходила покрытая шлаком дорожка.

Фабер описал широкий круг, чтобы подобраться к башне сзади, где не было окон. Он вошел в дверь первого этажа и с радостью обнаружил все необходимое ему сейчас: туалет, раковину умывальника и, как дополнительный приз, плащ, свисавший с вбитого в стену гвоздя.

Он сбросил промокшую одежду, вымыл лицо и руки, а потом яростно растер все свое тело грубым вафельным полотенцем. Маленький цилиндр свернутой фотопленки был по-прежнему накрепко примотан к его груди. Потом ему снова пришлось облачиться в свои вещи, но зато он смог поменять сырую куртку на теплый плащ железнодорожника.

Теперь ему оставалось лишь раздобыть транспорт. Ведь человек, отвечавший за систему сигналов, должен был как-то добираться сюда, верно? Выйдя наружу, Фабер тут же наткнулся на велосипед, прикованный цепочкой на замке к стойке перил. Открыть простой замок с помощью стилета не составило труда. Затем, двигаясь строго по прямой линии, чтобы не быть замеченным из окон башни, он, ведя велосипед за руль, дошел пешком до места, где деревянную постройку уже не стало видно. Оттуда, ускорив шаг, он попал на шлаковую дорожку, сел в седло и принялся усердно крутить педали.

16

Персиваль Годлиман принес из дома раскладушку. Он лежал на ней в своем кабинете, не сняв ни брюк, ни рубашки, и безуспешно пытался заснуть. Бессонницей он страдал в последний раз лет сорок назад, когда готовился к последним выпускным экзаменам в университете, и с радостью променял бы мелкие волнения тех времен на жгучую тревогу, снедавшую его сейчас.

Конечно, тогда он был другим человеком, это понятно. Не просто более молодым, а – как бы это сказать?.. – не таким односторонним, что ли. В студенческие годы его характер отличали открытость, агрессивность, целеустремленность – он серьезно собирался заняться политикой. От этого страдала его работоспособность как студиозуса – вот почему в канун экзаменов ему не спалось от волнения за грядущие результаты.

Тогда у него имелось два плохо совместимых увлечения – участие в дебатах и бальные танцы. За одну из речей, произнесенных в оксфордском студенческом союзе, он удостоился награды, а в журнале «Татлер» появилось фото: он, вальсирующий на балу дебютанток. За слабым полом он, однако, особо не ухлестывал. Ему, конечно, хотелось секса, но только с девушкой, которую он полюбит по-настоящему. Причем он не выводил из этого никаких высокоморальных принципов – просто так уж он оказался устроен.

А потому Перси оставался девственником до самой своей встречи с Элеанорой, не вальсировавшей, но зато блестящей выпускницей математического факультета, грациозной, исполненной обаяния молодой женщиной, у которой отец умирал от легочной болезни, заработанной за сорок лет в угольной шахте. Он привел ее как-то домой, желая познакомить с родителями. Его собственный отец был лордом-наместником графства, а их дом показался Элеаноре настоящим дворцом, но при этом она нисколько не комплексовала и вела себя с присущими ей естественностью и шармом. И стоило матери Перси ненароком отпустить в ее адрес снисходительное замечание, как Элеанора срезала ее безжалостно остроумным ответом, чем влюбила Перси в себя еще больше.

Ему удалось все же получить ученую степень, и после Первой мировой войны он стал учителем в средней школе, трижды выдвигая свою кандидатуру на местных выборах. Конечно же, их обоих сильно расстроило заключение врачей, что детей у них не будет, но они продолжали любить друг друга сильно и нежно, жили вполне счастливо, и потому смерть жены стала для Годлимана подлинной трагедией. После этого он утратил всякий интерес к реальному миру и полностью погрузился в эпоху Средневековья.

Именно это более всего и сближало его с Блоггзом – знакомое и тому и другому чувство невосполнимой утраты. И только война вернула его к действительности, возродила в нем отчасти ту смелость, ту агрессивность, тот задор, которые сделали его в свое время блестящим оратором, прекрасным преподавателем и надеждой партии либералов. Он всем сердцем желал Блоггзу обрести в жизни то, что избавит его в будущем от полной горьких воспоминаний одинокой старости.

И как раз в тот момент, когда Годлиман предавался подобным размышлениям, Блоггз позвонил из Ливерпуля с известием, что Die Nadel выскользнул из расставленной сети, а Паркин погиб.

Сидя на краю раскладушки с телефонной трубкой в руке, Годлиман закрыл глаза и вздохнул.

– Мне надо было отправить в тот поезд тебя…

– Вот уж спасибо! – саркастически отозвался Блоггз.

– Поскольку тебя он не знает в лицо.

– Теперь мне представляется вероятным, что знает, – сказал Блоггз. – Он заметил ловушку, а видеть он мог только меня, когда сошел с поезда.

– Да, но где же вы могли с ним пересечься?.. Ах, конечно, на Лестер-сквер.

– Не понимаю, как он мог… Хотя, быть может, мы его все-таки недооцениваем.

– Вы установили наблюдение за паромами? – нетерпеливо спросил Годлиман.

– Разумеется.

– Однако он вряд ли воспользуется одним из них: слишком легко отследить, – скорее угонит яхту. А с другой стороны, почему бы ему действительно не добраться до Инвернесса?

– Я уже привел в готовность полицию этого городка.

– Хорошо. Но ты должен осознавать, что мы не можем пока даже приблизительно определить, куда он направился. Нужно помнить обо всех имеющихся возможностях.

– Это я понимаю.

Годлиман встал и, не выпуская телефонного аппарата из рук, стал расхаживать по кабинету.

– Кроме того, не принимай за аксиому, будто это именно он выскочил из поезда по другую сторону. Исходи из того, что он сошел либо до, либо после Ливерпуля. – Мозг Годлимана снова заработал с полной отдачей, перебирая и отметая варианты, обдумывая самые невероятные предположения. – Как мне поговорить со старшим инспектором?

– Он как раз рядом.

После паузы в трубке послышался другой голос:

– Старший инспектор Энтони. Слушаю вас.

– Вы согласны с моим выводом, что подозреваемый спрыгнул с поезда где-то в вашем районе? – спросил Годлиман.

– Весьма похоже на правду, сэр.

– Отлично! Теперь первое, что ему потребуется, – это транспорт. Поэтому я попрошу вас немедленно обратить внимание на любой угон машины, яхты, велосипеда, даже увод осла, в конце концов, в зоне вашей ответственности в ближайшие сутки. Немедленно сообщайте обо всем мне, но в первую очередь держите в курсе событий Блоггза. Работайте с ним в самой тесной связке, отслеживая все версии.

– Слушаюсь, сэр.

– Отмечайте также любые другие преступления, к которым может иметь отношение наш беглец: кражи продуктов, одежды, вооруженные нападения любого рода, отсутствие надлежащих документов и так далее.

– Вас понял.

– А теперь, мистер Энтони, я хочу вас спросить: вы до конца прониклись сознанием, что мы имеем дело не с заурядным убийцей?

– До меня это дошло сразу, как только я узнал, что расследованием руководите вы, сэр. Хотя какие-либо подробности мне неизвестны.

– Вам достаточно знать одно: это вопрос национальной безопасности, который настолько важен, что мне практически каждый час звонит по этому поводу сам премьер-министр.

– Вот как… Гм… Мистер Блоггз просит дать ему трубку, сэр.

– Ты вспомнил, где видел его лицо? – спросил Блоггз. – Ты сам говорил, что…

– Да, вспомнил, но, как я и предполагал, это нам мало чем поможет. Я однажды случайно столкнулся с ним в Кентерберийском соборе, и мы немного поболтали об архитектуре. Помню, он показался мне чрезвычайно умным молодым человеком, судя по некоторым замечаниям, которые тогда сделал.

– О том, что он умен, мы и так осведомлены.

– Вот и я говорю: мои воспоминания нам ничего нового не прибавляют.

Старший инспектор Энтони – типичный представитель английского среднего класса, всю жизнь пытавшийся избавиться от провинциального ливерпульского прононса, пока не знал, злиться ему на то, что им помыкают люди из МИ-5, или же гордиться представившейся возможностью стать участником спасения нации.

От Блоггза его сомнения не укрылись. Он уже сталкивался с подобной внутренней борьбой при работе с полицией на местах и знал, как склонить чашу весов в свою пользу.

– Я чрезвычайно благодарен за вашу помощь, старший инспектор, – сказал он. – Поверьте, такие вещи не проходят незамеченными на Уайтхолле.

– Это всего лишь мой долг… – Энтони не был уверен, следует ли ему добавить к сказанному обращение «сэр».

– Но для меня существует большая разница между помощью по долгу службы и искренним желанием быть полезным.

– Да, понимаю, о чем вы. Что ж, теперь, вероятно, пройдет несколько часов, прежде чем мы снова нападем на след преступника. Не хотите ли пока немного отдохнуть?

– С удовольствием, – благодарно откликнулся на предложение Блоггз. – Если у вас найдется кресло где-нибудь в тихом уголке…

– Оставайтесь прямо здесь, – предложил Энтони, обводя рукой свой кабинет. – Мне все равно лучше находиться в общем зале для оперативного руководства. Разбужу вас, как только появятся хоть какие-то новости. Устраивайтесь поудобнее.

Энтони вышел, а Блоггз уселся в мягкое кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза. И почти сразу увидел перед собой лицо Годлимана, словно его спроецировали ему в мозг, как кадры из кинофильма. «Невозможно горевать вечно, – говорил профессор. – Мне бы не хотелось, чтобы ты повторил мою ошибку…» Блоггз вдруг со всей ясностью осознал: ему не хочется окончания войны. Ведь тогда перед ним встанут как раз те проблемы, о которых предупреждал Годлиман. Война все упрощала. Он знал, почему ненавидит врага, понимал, что и как должен делать. А потом… Сама мысль о другой женщине представлялась ему равносильной измене.

Он зевнул и еще глубже погрузился в кресло. В голове все слегка затуманивалось, по мере того как сон подкрадывался к нему. Если бы Кристина умерла еще до войны, он, наверное, воспринимал бы идею повторной женитьбы совершенно иначе. Конечно, он любил и уважал ее всегда, но после того, как она села за руль «скорой помощи», уважение превратилось в восхищение, а любовь – в обожание. У них сложились совершенно особые отношения, и оба знали – ничего подобного нет ни у одной другой влюбленной пары. А теперь, больше года спустя, Блоггз не сомневался, что сможет найти другую женщину, которую сумеет любить и уважать, но только теперь этого будет для него уже слишком мало. Обыкновенная семья, заурядная жена – все это неизбежно заставит его вспоминать, что когда-то он, ничем не примечательный мужчина, сжимал в объятиях самую восхитительную женщину во всем мире…

Он заворочался в кресле, стараясь стряхнуть с себя мысли, мешавшие заснуть. «В Англии сейчас полно героев» – так, кажется, сказал Годлиман. И все же Die Nadel от них ушел…

Дело прежде всего…

Кто-то тряс его. Он спал очень крепко, и ему снилось, будто он попал в одну комнату с Иглой, но не может опознать его, так как Die Nadel лишил его глаз с помощью своего стилета. И даже проснувшись, он несколько мгновений продолжал думать, что ослеп, поскольку не видел, кто именно трясет его, пока не догадался открыть наконец глаза. Над ним возвышалась рослая фигура в мундире полицейского – старший инспектор Энтони.

Блоггз привел тело в вертикальное положение и протер глаза.

– Есть что-нибудь? – спросил он.

– Много всего, – ответил Энтони. – Вопрос лишь в том, что считать важным. Кстати, вот ваш завтрак.

Он поставил на стол чашку с чаем и тарелку с бисквитом, а сам уселся на противоположной стороне.

Блоггз тоже перебрался из мягкого кресла на жесткий стул у стола и стал потягивать чай, который оказался слишком слабо заваренным и чересчур сладким.

– Давайте начнем, – предложил он.

Энтони передал ему пачку документов, состоявшую из пяти или шести листов.

– Вы хотите сказать, что это все преступления, совершенные в вашем графстве?

– Нет, разумеется, – покачал головой Энтони. – Но ведь нас не интересуют пьяные дебоши, драки между членами семей, нарушения постановления о затемнении или правил дорожного движения, как и те преступления, виновники которых уже арестованы.

– Простите, – произнес Блоггз. – Я все еще не до конца проснулся. Позвольте, я ознакомлюсь со списком.

Оказались зафиксированы три случая воровства из домов. В двух из них преступникам достались действительно ценные вещи – драгоценности и меха.

– Он мог забрать их, чтобы сбить нас со следа. Поэтому на всякий случай пометьте, пожалуйста, эти места на карте. Так у нас может появиться некая общая картина событий.

И он вернул Энтони два листка.

О третьем взломе сообщили совсем недавно, и подробности не были известны. Энтони сделал пометки на карте.

Из распределительной конторы в Манчестере похитили несколько сотен книжек продуктовых купонов.

– Талоны на питание ему ни к чему. Ему нужна сама еда, – заметил Блоггз и отложил листок в сторону.

Кроме того, докладывали об угоне велосипеда неподалеку от Престона и изнасиловании в Беркенхеде.

– Не думаю, что ему сейчас до изнасилований, но все равно сделайте пометку, – попросил Блоггз.

Похищение велосипеда и вторжение в третий дом случились приблизительно в одном месте.

– Диспетчерская вышка, откуда пропал велосипед, расположена у основной магистрали? – спросил Блоггз.

– Да, думаю, что так, – подтвердил Энтони.

– Предположим, Фаберу удалось спрятаться в поезде, а мы не сумели его обнаружить. В таком случае не у этой ли сигнальной будки состав сделал первую остановку после Ливерпуля?

– Вполне вероятно.

Блоггз еще раз просмотрел рапорт.

– Кроме того, украден плащ и брошена мокрая куртка.

– Это может не иметь никакого отношения к нашему делу, – пожал плечами Энтони.

– Машины не угоняли?

– Ни лодок, ни ослов, – ответил Энтони. – Угоны машин вообще стали сейчас большой редкостью. Автомобилей хватает. Крадут в основном бензин.

– Я был абсолютно уверен, в Ливерпуле он первым делом угонит машину, – сказал Блоггз, в сердцах с силой хлопнув себя ладонью по колену. – Велосипед для его целей не годится, это точно.

– Но, как мне кажется, на угон велосипеда нам все же стоит обратить внимание, – заметил Энтони. – Это пока самое существенное из того, что у нас есть.

– Хорошо. Но обязательно еще раз вернитесь к случаям ограблений домов и узнайте, не пропали ли продукты и простая одежда – жертвы могли поначалу не заметить этого. И еще я бы посоветовал показать фото Фабера изнасилованной женщине. Продолжайте отслеживать все преступления. А мне нужно в Престон. Можете организовать какой-нибудь транспорт?

– Я предоставлю вам машину, – ответил Энтони.

– Сколько времени потребуется для выяснения деталей третьего ограбления?

– Думаю, мои люди как раз сейчас этим занимаются, – сказал Энтони. – К тому времени, когда вы доберетесь до сигнальной будки, у меня наверняка уже будут все подробности.

– Постарайтесь, чтобы они не тянули резину. – Блоггз взялся за свой плащ. – Я свяжусь с вами, как только доберусь туда.

– Энтони? Это Блоггз. Я в диспетчерской.

– Не тратьте там время понапрасну. Третье ограбление совершил нужный вам человек.

– Уверены?

– Если только в наших краях не появились сразу два бандита, которые нападают на людей, угрожая стилетом.

– Кому он угрожал?

– Двум пожилым леди, живущим в отдельном маленьком коттедже.

– О Господи! Они мертвы?

– Нет, если только не умрут сами от перевозбуждения.

– Что?

– Приезжайте сюда. Сами все поймете.

– Уже еду.

Это был типичный коттедж, в котором могли жить две одинокие престарелые дамы. Маленький, квадратный, старый, при входе – огромный куст диких роз, удобренный, должно быть, тысячей порций использованной чайной заварки. В садике позади – аккуратно подстриженная живая изгородь и овощи на ровных грядках. Окна, составленные из мелких фрагментов стекла, скрепленных проволокой, прикрывали бело-розовые занавески. Калитка невыносимо скрипела. Парадная дверь была покрашена с большим старанием, но явно неумелой рукой одной из хозяек.

На стук Блоггза ее открыла древняя старушенция с ружьем наперевес.

– Доброе утро! – приветствовал ее Блоггз. – Я из полиции.

– Не врите, – удивила его она. – Полицейские здесь уже побывали. А теперь убирайтесь, пока я не снесла вам башку.

Блоггз оглядел ее. В бабульке оказалось не больше пяти футов роста, седые волосы собраны в пучок, лицо морщинистое и бледное. Несмотря на тонкие как спички руки, ружье она держала довольно-таки уверенно. Карман ее халата был набит бельевыми прищепками. Блоггз опустил взгляд и увидел на ее ногах грубые мужские башмаки.

– Утром к вам приезжала местная полиция, – терпеливо объяснил он. – А я из Скотленд-Ярда.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду? – все еще сомневалась она.

Блоггз обернулся и подозвал к себе полицейского водителя. Констебль вышел из-за руля и приблизился к калитке.

– Его мундир может служить для вас подтверждением? – спросил Блоггз.

– Да, пожалуй. – Она отступила в сторону, пропуская его в дом.

Он оказался в комнате с низким потолком и покрытым кафелем полом, плотно заставленной тяжелой старой мебелью с отделкой из фаянса и стекла. За решеткой крохотного камина пылал огонь. Дом насквозь пропах лавандой и кошками.

Из кресла поднялась вторая дама, столь же преклонных лет. Она была очень похожа на первую, но раза в два шире в талии.

– Добрый день, – поприветствовала она. – Меня зовут Эмма Партон, а мою сестру – Джесси. Не обращайте внимания на ружье. Оно, хвала Господу, не заряжено! Джесси обожает драматические эффекты. Присаживайтесь, пожалуйста. Для офицера полиции вы такой молоденький! Но мне странно, однако, что Скотленд-Ярд заинтересовался таким незначительным ограблением. Вы прибыли из Лондона так быстро? Приготовь мальчику чашку чаю, Джесси.

Блоггз сел.

– Если речь идет о том преступнике, которого мы разыскиваем, – объяснил он, – то это опасный человек, совершивший побег.

– Ну что я тебе говорила! – торжествующе воскликнула Джесси. – Он мог прикончить нас в два счета. И глазом не моргнул бы.

– Не говори глупостей, – возразила Эмма, а потом повернулась к Блоггзу. – Он был вполне приятный мужчина.

– Расскажите мне, как все случилось, – попросил Блоггз.

– Он проник в дом с черного хода, – начала Эмма. – Я как раз возилась в курятнике. Надеялась найти хотя бы пару яиц. Джесси находилась в кухне…

– Он застал меня врасплох, – перебила ее сестра. – Я не успела достать ружье.

– Ты смотришь слишком много ковбойских боевиков, – упрекнула ее Эмма.

– Но уж они-то лучше твоих любимых фильмов, где сплошные слезы да поцелуи…

Блоггз достал из кармана фотографию Фабера.

– Это он?

Джесси изучила снимок и ответила:

– Он самый.

– Какая ты у меня умница! – восхитилась теперь Эмма.

– Да, будь мы такими же умными, то уже схватили бы его, – заметил Блоггз. – И что же он сделал потом?

Снова заговорила Джесси:

– Он приставил мне к горлу нож и пригрозил: «Одно неверное движение, и я перережу тебе глотку!» И он не шутил, я уверена.

– О, Джесси, мне ты говорила, что он просто сказал: «Если будете слушаться, я не причиню вам вреда».

– Но смысл-то один и тот же, Эмма!

– Чего он хотел? – спросил Блоггз.

– Еды, ванну, сухую одежду и машину. Мы, конечно, отдали ему яйца. А потом нашли вещи Нормана – покойного мужа Джесси…

– Опишите эти вещи, пожалуйста.

– Охотно. Это синяя рабочая куртка-спецовка, голубой комбинезон, клетчатая рубашка. И он забрал машину бедняги Нормана. Даже не знаю, как мы теперь будем добираться без нее до кинотеатра. Это наш единственный грешок, понимаете ли. Обожаем кино.

– Какой марки автомобиль?

– «Моррис». Норманн купил его в 1924 году. Она так верно нам служила, эта маленькая машинка!

– Но горячую ванну он принимать не стал, – вмешалась в разговор Джесси.

– Верно, – подтвердила Эмма. – Это потому, что я объяснила ему, насколько неприлично будет выглядеть мужчина, принимающий ванну в доме, где живут две одинокие женщины…

– Старая дурища! Ты бы предпочла валяться с перерезанным горлом, лишь бы не увидеть мужчину в одних подштанниках у себя в кухне, правильно я говорю? – съязвила Джесси.

– И как он отреагировал на ваш отказ? – спросил Блоггз.

– Он только посмеялся, – ответила Эмма. – Но, как мне кажется, понял, что я права.

Блоггз тоже не сумел сдержать улыбки.

– Вы очень смелая женщина, – заметил он.

– Не знаю. Сама я в этом не очень уверена.

– Значит, он уехал на «моррисе» 1924 года выпуска, одетый в голубой комбинезон и синюю рабочую куртку. В котором часу это случилось?

– Примерно в половине десятого.

Блоггз в рассеянности поглаживал рыжего полосатого кота. Тот жмурился и мурлыкал от удовольствия.

– Сколько топлива оставалось в баке?

– Всего пара галлонов. Но он забрал наши талоны на бензин.

– Разве для вас, дамы, выделяют рацион бензина?

– Для сельскохозяйственных нужд. – Голос Эммы прозвучал виновато, и она густо покраснела.

Но Джесси ответила куда более решительно:

– Мы две старухи, живущие вдали от города. Само собой, нам положен бензин.

– Но мы всегда совмещаем поездки в кино с покупкой припасов, – добавила Эмма. – Так что никогда не тратим топливо зря.

Блоггз улыбнулся и развел руками.

– Хорошо, не стоит так переживать. Соблюдение правил распределения – это не мой участок работы. Какую скорость развивает ваша машина?

– Мы никогда не ездим быстрее тридцати миль в час, – ответила Эмма.

Блоггз посмотрел на часы.

– Даже при такой скорости он уже милях в семидесяти пяти отсюда. Мне нужно передать информацию в Ливерпуль. У вас есть телефон? – Он поднялся.

– Нет.

– Опишите свою машину.

– Эта модель называется «коули». А Норман всегда называл ее «бычий нос».

– Какого цвета?

– Серого.

– Регистрационный номер?

– MLN 29.

Блоггз занес его в свои записи.

– Вы сумеете вернуть нам нашу машину? – спросила Эмма.

– Думаю, да. Только она может оказаться в не очень хорошем состоянии. Люди, угоняющие чужие машины, не слишком заботятся о них, как вы сами должны понимать.

Он направился к двери.

– Надеюсь, вы поймаете его, – сказала на прощание Эмма.

Джесси вывела его на улицу. Она так и не рассталась со своим ружьем. Уже у калитки она ухватила Блоггза за рукав и спросила театральным шепотом:

– Скажите мне честно, кто он такой. Беглый каторжник? Убийца? Насильник?

Блоггз посмотрел на нее сверху вниз. Ее зеленые глаза блестели от любопытства.

И тогда он склонился к ее уху и тихо сказал:

– Ни одна живая душа не должна знать, но он немецкий шпион.

Джесси хихикнула, словно он удачно пошутил. Она явно решила, что им нравятся одни и те же фильмы.

17

Вскоре после полудня Фабер пересек мост у Сарка и оказался на территории Шотландии. Затем миновал бывшую пограничную заставу в Сарке – приземистое здание, вывеска на котором гласила, что это самая близкая к Англии шотландская постройка. Там еще висела табличка на двери, где, видимо, излагалась какая-то историческая легенда о чьей-то женитьбе, но прочитать ее до конца он уже не успел. Только через милю, въехав в городок Гретна, он понял, о чем шла речь: здесь когда-то вступали в брак беглые пары, которые не могли пожениться в Англии.

Дороги все еще оставались размокшими после дождя, хотя показавшееся солнце быстро высушивало их. Все дорожные знаки и указатели здесь успели поставить на место, когда угроза германского вторжения миновала, и Фабер, не снижая скорости, миновал несколько небольших, расположенных на равнине деревень: Киркпатрик, Киртлбридж, Экклефахан. Бескрайние поля по обеим сторонам дороги радовали глаз, сверкая изумрудной зеленью в лучах солнца.

В Карлайле он остановился, чтобы заправиться. Хозяйка колонки – женщина средних лет в промасленном фартуке – лишних вопросов не задавала. Фаберу наполнили бензобак и еще запасную канистру, прикрепленную к одному из порожков за крылом.

Ему нравилась эта маленькая двухместная машинка. Несмотря на преклонный возраст, она легко разгонялась до пятидесяти миль в час. Четырехцилиндровый двигатель объемом 1548 кубических сантиметров с V-образным расположением клапанов работал ровно и неустанно, помогая машине взбираться на шотландские холмы и скатываться с них. Сидеть на кожаном диванчике-сиденье было удобно. Клаксон заменяла старомодная «груша» с раструбом, и он с удовольствием давил на нее, когда на дороге перед ним показывалась случайно отбившаяся от отары овца.

Так он миновал небольшой рыночный городок Локерби, пересек речку Аннан по живописному мосту Джонстона и направил машину в затяжной подъем к вершине горы Битток. Теперь ему все чаще приходилось пользоваться трехступенчатой коробкой передач автомобиля.

Он заранее решил, что ему следует избегать самой короткой дороги на Абердин, проходившей через Эдинбург и дальше – вдоль побережья. Большая часть восточного берега Шотландии по обе стороны от залива Ферт-оф-Форт представляла собой сплошную запретную зону. Посторонним не разрешалось заезжать в прибрежную полосу шириной в десять миль. Разумеется, властям трудно было держать под непрерывным контролем столь обширную территорию, но Фабер соблюдал осторожность. У него было куда меньше шансов быть остановленным для проверки, пока он держался вне этой особой зоны.

Ему, конечно, придется вторгнуться в ее пределы, но лучше позже, чем раньше, и он заранее обдумывал «легенду», которой будет придерживаться, если подвергнется допросу. За последние годы обычные автомобильные прогулки не практиковались из-за строгой экономии топлива, причем люди, которым разрешалось иметь машину для служебных нужд, могли подвергнуться строгому наказанию, если на несколько ярдов отклонялись в сторону по своим личным делам от рабочего маршрута. Фабер слышал, например, историю, как один известный импресарио угодил в тюрьму за то, что использовал топливо, выписанное на сельскохозяйственные цели, для доставки группы актеров из театра в ресторан отеля «Савой». Пропаганда бесконечно вдалбливала в умы людей, что бомбардировщику «ланкастер» требовалось две тысячи галлонов топлива, чтобы долететь до Рура[20], поэтому при обычных обстоятельствах мало что доставило бы Фаберу такое удовольствие, как бесцельно сжечь как можно больше горючего, чтобы его уже нельзя было использовать для бомбардировок родины. Но быть остановленным и арестованным сейчас, с важнейшей фотопленкой на груди, всего лишь за нарушение правил использования бензина – такую иронию судьбы он не мог себе даже вообразить.

В этом и состояла сложность. Транспорт на дорогах был в основном военным, а Фабер не располагал военными удостоверениями личности. Он не мог заявить и о доставке важного груза, поскольку никакого груза в машине не было вообще. Он наморщил лоб. Кто мог перемещаться в эти дни беспрепятственно? Моряки в увольнительных, чиновники, отдельные отдыхающие со специальными разрешениями, профессионалы редкой квалификации… Вот! Это то, что ему подойдет. Он будет выдавать себя за эксперта в некой фантастической области техники – к примеру, за исследователя высокотемпературных сортов масел, который вызван для решения проблемы, возникшей на нефтеперерабатывающем заводе в Инвернессе. Если спросят, на каком именно заводе, он ответит, что это засекреченная информация. (Причем его настоящий маршрут должен пролегать на достаточном удалении от вымышленного, чтобы патрульные не могли знать, что такого предприятия не существует.) Конечно, едва ли настоящий инженер носит спецовку, в которую сейчас был облачен он, и комбинезон, изъятый им у престарелых сестер, но в военное время мало кто обращал внимание на подобные мелочи.

Тщательно обдумав эту версию, Фабер почувствовал, что может быть относительно спокоен по поводу случайной встречи с дорожным патрулем. Настоящую опасность для него представляло столкновение с одной из групп, которые наверняка сейчас рыщут в поисках непосредственно его самого – Генри Фабера, беглого шпиона.

У них есть его фотография (черт возьми, его теперь многие знают в лицо!), и уже очень скоро они получат детальное описание машины, на которой он перемещается. Он сомневался, что на дорогах выставят специальные блокпосты, поскольку никто не знал, куда именно он поехал, но зато каждый полицейский по всей стране будет высматривать серый «моррис-коули» с номерным знаком MLN 29.

Если его заметят среди ровного поля, то остановить сразу не смогут: у сельских полицейских нет машин, они пользуются велосипедами, – но как только они свяжутся со своим участком, в течение нескольких минут в погоню за ним отправят десятки автомобилей. Поэтому он решил: после встречи с любым полисменом ему придется избавиться от этой машины и угнать другую, изменив к тому же и дальнейший маршрут. Однако низинная Шотландия оставалась краем столь малонаселенным, что у него все-таки был шанс добраться до самого Абердина, так и не увидев никого в форме полиции. Другое дело – города. Там вероятность гонок с полицией многократно возрастала. Причем выйти из такой гонки победителем ему не удастся. Его машина стара и достаточно медлительна, а полицейские шоферы обладали, как правило, отличными навыками вождения. Поэтому наиболее безопасным для него вариантом стал бы полный отказ от использования автомобиля. Бросить машину на окраине и смешаться с толпой пешеходов, обходя центральные улицы. Однако это сильно замедлило бы его передвижение. Поэтому он все еще надеялся угнать другую машину каждый раз, как только вдали показывался новый городок. Проблема состояла лишь в том, что в этом случае он укажет МИ-5 слишком ясное направление для преследования. И потому, в конце концов, он остановился на компромиссном варианте: машину он не бросит, но, проезжая через города, будет держаться только окраинных проулков. Он посмотрел на часы. До Глазго он доберется к закату, а потом на помощь ему придет темнота.

Откровенно говоря, все это представлялось весьма и весьма рискованным, но если ему не хотелось подвергать себя опасности, нужно было выбирать другую профессию.

Когда он наконец одолел подъем к тысячефутовой вершине горы Битток, снова начался дождь. Фаберу пришлось остановиться и поднять парусиновую крышу машины. В воздухе повисла невыносимая духота. Он посмотрел в небо. Тучи быстро сгущались. Где-то у горизонта уже сверкали молнии, доносились раскаты грома.

Отправившись дальше, он обнаружил у маленькой машины некоторые крупные недостатки. Дождь и ветер проникали в кабину сквозь несколько прорех в крыше, а крохотные «дворники» очищали лишь верхнюю часть разделенного пополам вертикальной стойкой лобового стекла, создавая узкие щели для наблюдения за дорогой. И чем холмистее становилась местность, тем чаще двигатель начинал надрывно рычать. Однако этому не стоило удивляться – двадцатилетний автомобиль подвергался непривычным для себя перегрузкам.

Ливень кончился, так и не начавшись в полную силу. Гроза прошла стороной, хотя небо оставалось черным, а окружающая обстановка – слегка зловещей.

Фабер миновал Крофорд, притаившийся среди зеленых холмов, Абингтон на западном берегу реки Клайд с высокой церковью и почтовым отделением, а потом и Лесмахейгоу, расположившийся на краю вересковой пустоши.

Через полчаса он въехал на окраину Глазго и, как только оказался среди жилых домов, свернул с главной дороги к северу, надеясь обогнуть центральную часть города. Так он и следовал по узким улочкам, пересекая крупные магистрали, пока не оказался в местном Ист-Энде, где выбрался на Камбернолд-роуд, ведущую на восток, прочь из Глазго.

Все оказалось значительно быстрее, чем он рассчитывал. Удача продолжала сопутствовать ему.

Он мчался теперь по шоссе А80 мимо фабрик, шахт, ферм. Мелькали указатели с названиями шотландских городков, которые он читал и тут же забывал об их существовании: Миллерстон, Мьюрхед, Моллинберн, Кондоррат.

Фортуна отвернулась от него между Камбернолдом и Стирлингом.

Фабер гнал машину по прямому участку дороги, плавно уходившему в низину и с обеих сторон окруженному полями. Когда стрелка спидометра показывала сорок пять миль в час, из-под капота вдруг донесся громкий шум: это было похоже на дребезжание цепи, слетевшей с зубцов шестеренки. Он сбросил скорость до тридцати, но скрежет не стихал. Стало очевидно, что отказала какая-то важная деталь. Фабер вслушивался в звуки: либо треснул подшипник в трансмиссии, либо полетел кулачковый вал. Ясно ему было только одно – это не мелочь вроде засора в карбюраторе или нагара на свече. Такие поломки устраняются только в мастерской.

Он остановился и заглянул под крышку капота. Мотор оказался весь забрызган маслом, но других видимых повреждений различить не удалось. Фабер снова сел за руль и попытался продолжить движение. Мощность двигателя заметно упала, но по крайней мере автомобиль все еще передвигался.

Однако уже через три мили из радиатора повалил пар, и Фабер смирился с мыслью, что скоро машина встанет намертво. Он огляделся по сторонам в поисках места, где ее можно было бы спрятать, и обнаружил грязноватый проселок, отходивший от шоссе в сторону какой-то фермы. В ста метрах от главной дороги проселок огибал разросшиеся кусты ежевики. Фабер загнал «моррис» в заросли и заглушил мотор. Шипение пара постепенно стихло. Он вышел из машины и запер ее. У него даже промелькнул проблеск сочувствия к Эмме и Джесси – старушкам едва ли теперь удастся починить свое авто до конца войны.

Он вернулся на шоссе. Отсюда машину невозможно было разглядеть. Пройдет день или даже два, прежде чем брошенный автомобиль у кого-то вызовет подозрения. А к тому времени Фабер рассчитывал уже оказаться в Берлине.

И он пошел пешком. Рано или поздно ему попадется город, где можно будет угнать другую машину. Он пока укладывался в отведенные сроки. Прошло менее суток с тех пор, как он покинул Лондон, и оставалось достаточно времени до того, как в назначенный час его будет ждать подводная лодка.

Хотя солнце закатилось давно, только сейчас окончательно сгустилась тьма. Фабер практически ничего не видел. По счастью, в центре дороги прочертили белую линию – это было нечто новенькое, придуманное специально в целях безопасности движения на время затемнения, – и он мог идти вдоль нее. Ночная тишина позволила бы ему услышать звук приближающейся машины задолго до ее появления.

Но его обогнал только один автомобиль. Издали услышав низкий гул его двигателя, он сошел с дороги и залег в траву, чтобы дать ему проехать мимо. Это оказался большой лимузин – должно быть, «Воксхолл-10», как определил Фабер, – и мчался быстро. Как только машина миновала его укрытие, Фабер поднялся и снова двинулся в путь, – но минут через двадцать снова увидел тот же автомобиль припаркованным у обочины. Он бы обошел это место полем, если бы вовремя заметил машину, но сейчас ее габаритные огни были выключены, двигатель не работал, и потому Фабер в темноте практически наткнулся на нее.

Он еще не успел решить, как ему поступить, когда в его сторону направили луч фонарика откуда-то со стороны капота и громкий голос окликнул:

– Эй! Кто здесь?

Фабер вошел в полосу света и спросил:

– У вас проблема?

– Похоже на то.

Луч снова уперся вниз, и в его отраженном свете подошедший ближе Фабер разглядел усатое лицо мужчины средних лет в двубортном костюме. В одной руке он держал фонарик, а в другой неуверенно вертел гаечный ключ солидных размеров, явно не зная, что с ним делать.

Фабер взглянул на мотор.

– Что случилось?

– Вдруг пропала мощность. – Он произнес эту фразу как типичный шотландец: «Вдрух прпала мосчноcть». – Еще минуту назад она летела как ласточка, а потом задергалась и встала. Я же в технике – полный профан.

Он снова посветил на Фабера.

– А вы? – спросил он с надеждой.

– Я тоже не автомеханик, – ответил Фабер, – но если вижу, что нарушено соединение, то умею устранить неисправность.

Он взял фонарик из рук хозяина машины и вставил на место контактный провод, соскочивший с одной из свечей.

– Попробуйте завестись теперь.

Мужчина сел за руль и запустил двигатель.

– Изумительно! – прокричал он сквозь шум. – Вы просто гений. Садитесь в машину.

Фаберу не могла не прийти в голову мысль о подстроенной МИ-5 ловушке, но он сразу же отмел ее как абсурдную. Если бы они знали, где он находится, то не стали бы церемониться. Его попросту окружили бы два взвода полицейских на броневиках – и все!

И он забрался внутрь.

Водитель съехал с обочины и, быстро переключая передачи, разогнал автомобиль до весьма приличной скорости. Фабер поудобнее устроился на сиденье.

– Давайте знакомиться, – предложил хозяин машины. – Меня зовут Ричард Портер.

Фабер мгновенно вспомнил, какое удостоверение личности лежало сейчас в его бумажнике.

– Джеймс Бейкер, – представился он.

– Рад встрече. Я, должно быть, проехал мимо вас чуть раньше, но почему-то не заметил.

Мужчина просто извинялся, что не предложил подвезти его, понял Фабер. В эпоху лимита на бензин отказаться подбросить попутчика стало считаться верхом невоспитанности.

– Это не ваша вина, – утешил его Фабер. – Я, вероятно, как раз в тот момент сошел с шоссе за ближайший куст, чтобы справить нужду. Мне было слышно, как вы проехали.

– Вы к нам издалека? – Портер предложил ему сигару.

– Спасибо, я не курю, – отказался Фабер. – А прибыл я из самого Лондона.

– Всю дорогу на попутках?

– Нет, конечно. Моя машина сломалась в Эдинбурге. Мне заявили, что нужны запчасти, которых сейчас нет на складе, и пришлось оставить ее в мастерской.

– Не повезло, что и говорить. А я направляюсь в Абердин, так что могу подбросить до любого места по пути.

На самом деле Фаберу сказочно повезло. Он закрыл глаза и представил себе карту Шотландии.

– Это просто здорово, – сказал он. – Мне нужно попасть в Банф, и Абердин как раз по дороге. Но только я планировал ехать верхним шоссе… Не сумел выбить специальный пропуск. Абердин ведь считается закрытым городом?

– Только район порта, – уточнил Портер. – Но вам не стоит особенно волноваться о таких вещах, пока вы в моей машине. Я местный мировой судья и член городского совета по надзору за полицией. Впечатляет?

Фабер в темноте позволил себе усмехнуться.

– Спасибо. А в городском совете вы работаете или это добровольно?

Портер зажег спичку у кончика сигары и выпустил облачко дыма.

– Можно считать, что наполовину я доброволец. В свое время был городским юридическим советником, пока врачи не обнаружили порок сердца.

– О! – Фабер попытался вложить в свой возглас сочувственную интонацию.

– Надеюсь, вас не раздражает дым? – Портер сделал в воздухе жест своей толстой сигарой.

– Ничуть.

– А вы по каким делам в Банф?

– Я инженер. Там на фабрике возникла проблема… но, уж извините, подробности не подлежат разглашению.

Портер поднял руки.

– Ни слова больше! Я все понимаю.

Некоторое время они молчали. Машина, не снижая скорости, миновала несколько городков. Портер явно очень хорошо знал дорогу, поскольку ехал быстро даже в темноте. Лимузин просто пожирал милю за милей. Его плавное покачивание навевало сон. Фабер подавил зевоту.

– Вы, должно быть, чертовски устали, – не укрылось это от Портера. – Не считайте себя обязанным поддерживать беседу. Вздремните, если хочется.

– Спасибо, – снова поблагодарил его Фабер. – Я так и поступлю.

И он закрыл глаза.

Движение машины мало чем отличалось от поезда, и Фабера посетил тот же кошмарный сон, но теперь с некоторыми вариациями. Он уже не обедал в вагоне-ресторане, обсуждая политику со студентом, а по странной причине вынужден был путешествовать в угольном тендере, где сидел на чемодане со своим передатчиком, прислонившись спиной к грубому металлу. Когда поезд прибыл на вокзал Ватерлоо, он вдруг увидел, что буквально все кругом, включая сошедших с поезда пассажиров, держат в руках небольшие копии его фотографии вместе с командой бегунов. И каждый вглядывается в лицо соседа, сравнивая его со снимком. У билетной проходной контролер вцепился ему в плечо. «Ведь это вы изображены на фото, не так ли?» Фабер лишился дара речи. Он только и мог пялиться на показанный ему снимок и вспоминать тот победный забег. Боже, как же он тогда выложился! Сделал финишный рывок на четверть мили раньше, чем рассчитывал, и на последних пятистах футах думал, что умрет прямо на дистанции. А теперь, вероятно, его опять поджидала смерть из-за снимка в руке билетного контролера… Но тот почему-то лишь повторял: «Просыпайтесь! Просыпайтесь!» Через секунду Фабер вновь оказался на удобном сиденье «Воксхолла-10» Ричарда Портера, и будил его хозяин машины.

Его правая рука уже почти добралась до левого рукава, где в петле покоился стилет, когда до него дошло, что для Портера Джеймс Бейкер был обыкновенным случайным попутчиком. Он опустил руку и расслабился.

– Вы просыпаетесь мгновенно, как солдат, – заметил Портер с улыбкой. – Мы въезжаем в Абердин.

Фабер снова обратил внимание, как его благодетель произнес «шольдат» в типично шотландской манере. Он вспомнил, что Портер – мировой судья и имеет отношение к полиции. Фабер вгляделся в лицо человека за рулем при бледном свете наступавшего утра. У Портера была красноватая физиономия с нафабренными усами. Его верблюжьей шерсти пальто выглядело дорогим. В этом городе он человек богатый и влиятельный. Если такой вдруг исчезнет, его хватятся немедленно. Нет, убивать его нельзя.

– Доброе утро! – сказал Фабер.

И стал смотреть в окно на одетые в гранит здания города. Они двигались теперь медленно по главной улице с большими магазинами по обеим сторонам. Прохожих почти не было, лишь отдельные представители рабочего класса целеустремленно шли в одном направлении – рыбаки, понял Фабер. Казалось, снаружи холодно и ветрено.

– Не желаете ли побриться и позавтракать, прежде чем отправиться дальше? – спросил Портер. – Моя квартира в вашем распоряжении.

– Вы слишком добры.

– Отнюдь. Если бы не вы, я, наверное, еще торчал бы на А80 в Стирлинге, дожидаясь, пока откроется мастерская автомеханика.

– Но нет, спасибо. Мне надо немедленно отправляться дальше.

Портер не настаивал и, как подозревал Фабер, воспринял отказ с некоторым облегчением.

– В таком случае, – сказал он, – я высажу вас на Джордж-стрит. Оттуда берет начало А96, ведущая прямиком в Банф.

И уже через несколько секунд остановил машину.

– Вот и приехали.

Фабер открыл дверь.

– Спасибо, что подбросили.

– Не стоит благодарности. – Портер протянул руку для прощального пожатия. – Удачи вам.

Фабер вышел, захлопнул дверь, и лимузин уехал. Ему не стоило опасаться Портера, решил он. Тот завалится спать, как только доберется до дома, и продрыхнет целый день, а когда узнает, кому помог, будет слишком поздно что-то предпринимать.

Он дождался, чтобы «воксхолл» скрылся из виду, а потом перешел на другую сторону и оказался на улице с многообещающим названием Рыночная. Уже скоро она привела его к докам, и, ориентируясь по запаху, Фабер вышел к рыбному рынку. Он ощущал себя комфортно и безопасно среди бурлящего жизнью, шумного, специфически пахнувшего места, где каждый носил примерно такую же рабочую одежду, как и он сам. Здесь царила сырая рыба и добродушные плоские шутки, которые Фабер плохо понимал из-за грубого гортанного произношения местных жителей. В палатке он купил полпинтовую кружку горячего чая и большой бутерброд с куском козьего сыра.

Усевшись на первую попавшуюся бочку, он завтракал и обдумывал ситуацию. Нынешним вечером нужно будет угнать катер или лодку. Досадно терять целый день, и к тому же на ближайшие двенадцать часов ему необходимо где-то укрыться: он находился слишком близко к цели, чтобы рисковать, а похищение судна средь бела дня таило в себе значительно больше опасностей, чем после заката.

Покончив с едой, он поднялся. Оставалось еще не менее двух часов до окончательного пробуждения города. Он использует это время на поиски убежища.

Фабер описал широкий круг вдоль доков и гавани, где как раз наступил прилив. Система безопасности строгостью не отличалась, и он отметил для себя несколько лазеек, пользуясь которыми легко можно избежать контрольно-пропускных пунктов. Под конец он вышел на песчаный пляж и прогулялся по набережной почти две мили длиной, у дальнего конца которой, в устье речки Дон, были пришвартованы две прогулочные яхты. Они Фаберу вполне подошли бы, но для таких судов в эти дни не выдавали топлива.

Солнце вдруг скрылось за плотным слоем облаков. Воздух удушливо нагрелся, как перед грозой. В это время несколько упертых отдыхающих выползли из прибрежных отелей и расположились на пляже, дожидаясь появления солнца. Но Фабер сомневался, что они его сегодня опять увидят.

Собственно, пляж и показался ему наилучшим местом, чтобы оставаться незамеченным. Полиция наверняка отправит патрули на вокзал и автобусную станцию, но они едва ли станут рыскать по всему городу. Для проформы проверят отели и пансионы, однако представлялась маловероятной проверка документов у отдыхающих на пляже. И он решил провести день в шезлонге на берегу.

В соседнем магазинчике он купил газету и взял напрокат раскладное кресло. Сначала он снял рубашку, а потом надел снова, но уже поверх комбинезона. Куртку повесил на спинку.

Случись появиться полисмену, Фабер заметит его издалека, и времени у него будет более чем достаточно, чтобы неспешно собраться и исчезнуть среди окрестных улочек.

Он взялся за просмотр газеты. Заголовок дня сообщал о новом успешном наступлении союзников в Италии. Фабер отнесся к этому с долей скептицизма. Он знал: при взятии Анцио американцы понесли большие потери, – а кроме того, он отметил, как плохо отпечатана газета, в ней не оказалось ни одной фотографии. Его внимание привлекла и заметка о том, что полиция разыскивает некоего Генри Фабера, убившего в Лондоне стилетом двух человек…

Проходившая мимо молодая женщина в мокром купальнике окинула Фабера пристальным взглядом. У него екнуло сердце, но он почти сразу понял – то была невинная попытка завязать флирт. На какое-то мгновение возникло даже искушение заговорить с ней: ведь прошло так много времени с тех пор, как… – но он мысленно одернул себя: терпение, терпение! Завтра он будет уже дома.

Между тем в поле зрения оказалась небольшая рыбацкая шхуна – футов пятидесяти – шестидесяти длиной, с широким по центру корпусом и скрытым под палубой мотором. Длина антенны говорила о наличии на борту достаточно мощной рации. На палубе виднелись несколько люков, ведущих в не слишком просторный с виду трюм. Рубка располагалась ближе к корме, но выглядела крошечной: в ней едва ли поместились бы стоя двое. Можно было разглядеть приборную доску, панель управления и штурвал. В целом судно производило впечатление сработанного на совесть, швы недавно законопачены и прокрашены.

Поблизости стояло еще два вполне подходящих баркаса, но только эту шхуну на глазах у Фабера хозяева полностью заправили топливом, перед тем как отправиться домой.

Дав им несколько минут, чтобы отойти подальше, он прошел вдоль кромки воды и, подтянувшись, забрался на борт. Судно называлось «Мари II».

Как он и ожидал, штурвал заперли на цепь. Он уселся на пол маленькой рубки и, невидимый с берега, потратил десять минут, чтобы вскрыть замок. Темнело достаточно быстро из-за плотного и низкого слоя облаков, застилавших все небо.

Освободив штурвал, Фабер поднял якорь и выпрыгнул на пирс, чтобы отвязать от кнехта швартовы. Потом вернулся в рубку, изучил рычаги управления дизельным двигателем и нажал на стартер. Мотор несколько раз чихнул и заглох. Он сделал новую попытку. На этот раз двигатель сразу ожил. И Фабер принялся маневрировать, отходя от берега.

Выбравшись из скопления других судов, он направил шхуну через главную протоку порта, обозначенную буями. Не трудно было догадаться, что фарватер указан главным образом для кораблей с куда более низкой осадкой, однако сейчас никакая предосторожность не являлась для Фабера излишней.

Как только он покинул акваторию порта, в лицо ударил сильный ветер, и оставалось только надеяться, что это не признак радикальной перемены погоды. Волнение на море оказалось на удивление значительным, и крепкое, но маленькое суденышко то и дело вздымалось вверх. Фабер открыл топливную заслонку шире, сверился с бортовым компасом и наметил курс. В ящике под штурвалом обнаружилась пачка навигационных карт, но они, хотя и выглядели старыми, явно почти не использовались. Несомненно, шкипер слишком хорошо знал местные воды, чтобы нуждаться в подсказках. Фабер по одной из карт уточнил координаты, которые запомнил в Стоквелле, скорректировал курс и зафиксировал штурвал в нужном положении.

Стекла рубки моментально забрызгало водой, и Фабер не мог сразу определить: это капли дождя или уже начали хлестать волны. Ветер теперь срывал с них верхний пенистый слой и швырял в воздух. Фабер на мгновение высунулся наружу, и его тут же окатило водой.

Он включил радио. Какое-то время оно просто гудело, потом раздался треск помех. Он вращал колесико смены частот, но слышал только несколько неразборчивых вызовов. Однако приемник работал отменно. Фабер настроился на частоту рации подводной лодки, но потом отключился – время для связи еще не наступило.

По мере того как он удалялся от берега, волны становились все выше. Теперь шхуна всякий раз вздымалась на дыбы, как необъезженный конь, и откатывалась немного назад, прежде чем перевалить через гребень и устремиться с тошнотворной быстротой вперед, во впадину. Фабер напрасно старался хоть что-нибудь разглядеть сквозь стекло рубки. Наступила ночь, погрузившая во мрак все. Он почувствовал легкий приступ морской болезни.

Каждый раз, когда он убеждал себя, что волны уже никак не могут стать мощнее, новый монстр вздымал лодку к небесам еще выше, чем прежде. Волнение стало гораздо плотнее. Судно теперь практически постоянно либо почти вертикально взмывало носом вверх, либо круто опускалось вниз. Когда же оно скатилось в особенно глубокую впадину, все вокруг внезапно озарила вспышка молнии, и на этот раз Фабер воочию увидел, как серо-зеленая гора поднимается над его судном, а потом обрушивается на палубу и рубку, в которой стоял он сам. Ему трудно было определить природу раздавшегося затем громкого звука – раскат ли это грома или корпус трещал по швам. Он лихорадочно обыскал рубку в поисках спасательного жилета, но ничего не нашел.

Молнии стали сверкать чаще. Фабер вцепился в намертво зафиксированный штурвал, а спиной вжался в стену рубки, чтобы удерживать вертикальное положение. Нечего было и пытаться управлять сейчас судном – оно двигалось в ту сторону, куда его швыряло море.

Он твердил себе, что шотландские шхуны обычно строят с таким расчетом, чтобы они выдерживали подобные, внезапно налетающие летом шторма, но убедить себя в этом до конца ему не удавалось. Опытный рыбак наверняка заметил бы приметы приближавшейся бури и не стал бы выходить в море, зная, что его утлое суденышко не устоит под ударами стихии.

Он уже, разумеется, не имел ни малейшего представления, где находится. Его могло отнести назад к Абердину, но вполне возможно, тащило к точке встречи. Усевшись на пол рубки, он включил радио. Постоянная резкая качка и вибрация в корпусе делали настройку невероятно трудной. Лампы приемника прогрелись, Фабер стал крутить ручки, но ничего не слышал. Тогда он максимально увеличил громкость. Не ловилась ни одна станция.

Скорее всего крепления не выдержали и антенну сорвало ветром.

Он перевел радио в режим передачи и послал в эфир простейший сигнал: «Пожалуйста, ответьте мне!» И так несколько раз. Потом перешел на прием, но без особой надежды, что его вызовы кто-то услышал.

Он заглушил мотор, чтобы не расходовать зря топливо. Ему теперь оставалось только пережить шторм – если суждено, – а потом найти способ починить или заменить антенну. Горючее еще может понадобиться.

Но уже при следующем накатившем вале шхуна опасно накренилась на бок. Фабер понял: работающий двигатель был необходим, чтобы судно все время держалось к волнам носовой частью, – и нажал на стартер. Однако ничего не произошло. Он сделал еще несколько попыток, а потом оставил эту затею, проклиная себя за выключенный мотор.

Бортовая качка стала очень сильной, и, когда шхуна в очередной раз накренилась, Фабер упал, ударившись головой о штурвал. Он лежал на полу рубки, приходя в себя и в любой момент ожидая, что судно перевернется, став беспомощным как черепаха. Еще одна волна обрушилась на рубку, выбив стекло. И Фабер вдруг оказался под водой, убежденный, что «Мари II» идет ко дну. С трудом, но он поднялся на ноги и вытолкнул голову на поверхность. Да, все стекла разлетелись вдребезги, но шхуна оставалась на плаву. Стоило ему только открыть дверь рубки, как внутрь мощным потоком устремилась вода, и он вцепился в штурвал, чтобы его не смыло с противоположной стороны за борт.

В это невозможно было поверить, но шторм лишь набирал обороты. Одной из последних внятных мыслей, промелькнувших в голове Фабера, оказалось нелепое предположение, что в этих водах такой бури не бывало, должно быть, целое столетие. А затем ему пришлось сконцентрировать всю свою физическую силу и волю на том, чтобы не выпустить из рук штурвал. Он бы и привязался теперь к нему, но уже не смел отнять рук даже на секунду, чтобы поискать обрывок веревки. Где верх, где низ – он уже не понимал, настолько вольно играла стихия его лодкой. Ураганной силы ветер и тысячи галлонов воды, казалось, нарочно обрушивались именно на него, чтобы смести за борт. Ноги постоянно скользили по мокрой палубе, а мышцы рук обжигала невыносимая боль. Фабер изо всех сил втягивал воздух, как только появлялась возможность, но по большей части ему приходилось задерживать дыхание. Несколько раз он оказался близок к тому, чтобы потерять сознание, и даже не заметил, когда сорвало и унесло в темноту крышу рубки.

Перед ним возникали краткие и совершенно кошмарные виды бушующего моря при каждой вспышке молнии. И всякий раз его заставало врасплох положение следующей шедшей на него волны: они накатывали то спереди, то сверху, с грохотом обрушивались сбоку или вдруг исчезали совсем. А потом Фабер испытал очередной шок, когда понял, что не чувствует рук. Ему пришлось даже специально посмотреть вниз и убедиться: они на месте и лежат на штурвале, примороженные к нему в подобии трупного окоченения. В ушах стоял непрерывный грохот, и раскаты грома уже не отличались от шума ветра и рева волн.

Способность мыслить разумно стала постепенно отказывать. То ли в галлюцинации, то ли во сне наяву он вдруг увидел девушку, разглядывавшую его в этот день на пляже. И она шла в его сторону поверх бурлящей на палубе воды в мокром купальнике, прилипшем к телу, – шла и, казалось, приближалась, но никак не могла дойти до него. Он знал: как только она окажется рядом, он снимет руки со штурвала и сможет обнять ее, – но при этом повторял: «Нет-нет, только не сейчас!» А она все шла, улыбаясь и покачивая бедрами.

Он боролся с соблазном рвануться ей навстречу, но остатки разума подсказывали, что ему никогда до нее не добраться, и потому он лишь смотрел, ждал и тоже улыбался ей. Он закрыл глаза, но видение не исчезало.

Сознание то покидало, то возвращалось к нему. Его мозг отказывался воспринимать действительность, и все куда-то пропадало – море и лодка исчезали первыми, а потом начинал меркнуть и образ девушки… Внезапно, одним рывком он приходил в себя и с изумлением обнаруживал, что все еще стоит, все еще держится за штурвал, все еще жив. Какое-то время усилием воли он оставался в сознании, но потом переутомление снова брало свое.

В один из моментов просветления он обратил внимание, что волны теперь двигались в одном направлении, увлекая шхуну за собой. Снова сверкнула молния, и он увидел чуть в стороне невообразимой высоты черную волну, но только… только это была не волна, а скала. Радость от близости земли мгновенно заглушил страх: волны сейчас швырнут его на эту твердь, и он разобьется об нее. Не соображая, что делает, он попытался включить стартер, а потом судорожно снова ухватился за штурвал обеими руками, но вот только пальцы уже не слушались его.

Новая высокая волна подняла лодку и швырнула вперед как сломанную игрушку. Фабера подбросило вверх, однако он все еще цеплялся за штурвал одной рукой, сумев разглядеть, что прямо перед шхуной стилетом торчит из воды островерхая скала. Казалось, она неизбежно расколет лодку пополам. Но шхуна лишь бортом со скрежетом задела камень, а потом ее протащило дальше.

Волны сами разбивались теперь в полосе прибоя. И уже следующая с силой заставила шхуну удариться дном обо что-то твердое, и треск лопающейся обшивки взрывом прозвучал в ушах Фабера. Он понял: его суденышку пришел конец. Однако вода отступила, и до него дошло, что корпус шхуны раскололся от удара о берег. В немом изумлении при свете очередной молнии он увидел перед собой пляж. Между тем море в очередной раз обрушилось на обломки шхуны, приподняло их с песчаного ложа, а Фабера сбило с ног. Но к этому моменту он успел уже разглядеть все, что ему было необходимо знать. Полоска пляжа оказалась узкой, и прибой, перекатываясь через нее, с огромной силой врезался в скалу. Справа располагался пирс, от которого настил наподобие мостков поднимался наверх. Он знал: стоит ему оставить лодку, как следующая же многотонная волна швырнет его на скалу, расколов череп, как куриное яйцо. Но если в промежутке между двумя ударами прибоя он сумеет добежать до пирса и взобраться на мостки, вода его уже не достанет.

После атаки следующей волны корпус шхуны, собранный из особо твердых пород дерева, лопнул пополам, словно был не прочнее банановой кожуры. Палуба совсем ушла из-под ног Фабера, и отливная волна потащила его за собой прочь от берега. Он с трудом поднялся на ноги, казавшиеся ему сейчас ватными, и бросился бежать в сторону пирса, вздымая брызги. И пробежка на эти несколько десятков ярдов оказалась самым тяжелым физическим испытанием, какое ему только доводилось переживать в жизни. В глубине души ему даже хотелось сейчас споткнуться, распластаться на песке, чтобы отдохнуть, а потом встретить смерть, но он, сжав зубы, терпел, как в том марафонском забеге, пока не оказался у деревянных опор, поддерживающих пирс. Потом подпрыгнул и ухватился за доски настила, чистым усилием воли заставив пальцы снова на время обрести цепкость, подтянулся и перекатился.

Но он успел лишь встать на колени, когда накатила очередная волна. Он бросился вперед, но волна настигла его и опрокинула на доски лицом вверх. Фабер наглотался воды и успел вдруг заметить, что в небе проглядывают звезды. Он вновь собрал волю в кулак в невероятном напряжении, но сил уже не оставалось. С неумолимой мощью волна тащила его обратно в море, когда внезапно он ощутил приступ ослепительной ярости. Он не поддастся! Только не сейчас, черт побери! Выкрикивая проклятия всем на свете штормам и этому морю, и британцам, и Персивалю Годлиману персонально, он вдруг вскочил на ноги и побежал прочь от берега по мосткам с закрытыми глазами и разверстым в крике ртом – в абсолютно безумном порыве готовый к тому, что его легкие лопнут, а кости треснут. Он бежал, не ведая куда, но знал, что уже не остановится.

Мостки были длинными, скользкими и очень крутыми. Сильный, тренированный, хорошо отдохнувший мужчина смог бы добежать до середины; спортсмен-олимпиец, даже усталый, проделал бы треть пути; сорокалетнего человека средних возможностей не хватило бы и на пять метров.

Фабер сумел взлететь на самую вершину скалы.

В футе от конца мостков он ощутил острую боль в груди, похожую на сердечный приступ, и потерял сознание, но его ноги все же сделали еще два широких шага и потому рухнул он уже на покрытую мокрой травой землю.

Сколько он так провалялся, узнать ему было не суждено. Когда же Фабер снова открыл глаза, буря все еще продолжалась, но наступил день, а в нескольких десятках футов от себя он увидел коттедж, который казался обитаемым.

Он сумел встать на колени и начал долгий и мучительный путь ползком к входной двери.

18

Подводная лодка «У-505» описывала широкий круг, не используя и сотой доли мощности своих дизельных двигателей, пока скользила в глубине, похожая на серую беззубую акулу. Ее командир, капитан II ранга Вернер Хеер, пил эрзац-кофе и всеми силами старался больше не курить. День и ночь выдались долгими. С самого начала ему не понравилось полученное задание: он был боевым офицером, а сейчас ни о каком столкновении с противником речи не шло. И он испытывал откровенную неприязнь к невозмутимому сотруднику абвера с голубыми глазами – принца из детских сказок, – который в этот раз стал непрошеным гостем на борту его субмарины.

Человек из разведки – майор Вохль – сидел напротив капитана. Казалось, ему была неведома усталость, черт бы его побрал! Голубые глаза смотрели по сторонам, все замечая, но их выражение при этом ни на йоту не менялось. Его мундир нисколько не помялся, несмотря на все сложности жизни под водой, и он прикуривал новую сигарету каждые двадцать минут с точностью до секунды, оставляя от нее окурок не более чем в четверть дюйма длиной. Хеер уже давно отдал бы приказ запретить курение на борту – и это оказалось бы в строгом соответствии с правилами, – но проблема заключалась в том, что он и сам садил одну за другой.

Хееру никогда не нравились парни из разведки. В общении с ними у него всегда возникало ощущение, что они собирают информацию и о нем в том числе. Работа на абвер тоже встала ему поперек горла. Его судно предназначалось для морских сражений, а не для того, чтобы украдкой шнырять вдоль побережья Великобритании в ожидании какого-то секретного агента, которого необходимо подобрать. Ему казалось чистейшим безумием рисковать дорогостоящей боевой лодкой, не говоря уже о жизнях опытных моряков, ради всего лишь одного человека, который к тому же мог так и не появиться.

Он опустошил свою кружку и скривился:

– Дерьмовый кофе. Воняет помоями.

Совершенно ничего не выражавший взгляд Вохля лишь мельком скользнул по нему. Майор промолчал.

Как всегда, загадочен. Ну и хрен с ним! Хеер заерзал в кресле. На мостике надводного корабля у него была бы возможность нервно расхаживать туда-сюда, но экипаж подводной лодки стеснен в пространстве.

Наконец он не выдержал и заявил:

– Вы же понимаете: в такую погоду ваш человек не сможет добраться до места встречи.

Вохль взглянул на часы.

– Мы будем ждать до шести, – ответил он небрежно.

Это не было приказом – Вохль и не мог отдавать распоряжения Хееру, – но даже такая простая констатация факта прозвучала оскорбительно для старшего по званию офицера и Хеер не преминул сообщить майору об этом.

– Нам обоим следует выполнять приказы, полученные свыше, – отреагировал на это Вохль. – А вам прекрасно известно, из сколь высоких инстанций они исходят.

Хееру пришлось унять закипавший гнев. Разумеется, этот молодой человек был прав: Хеер выполнит порученную миссию, но по возвращении на базу непременно напишет на Вохля рапорт, обвинив в нарушении субординации. Правда, едва ли от этого будет прок. За пятнадцать лет службы на флоте он уже усвоил: штабные крысы жили по своим, никому не ведомым правилам…

– Что ж, даже если ваш человек настолько глуп, чтобы выйти сегодня в море, он едва ли достаточно опытный моряк, чтобы выжить в такую бурю.

В ответ Вохль лишь снова смерил собеседника совершенно пустым взглядом.

– Вайссман? – окликнул Хеер своего старшего радиста.

– Ничего, капитан.

– У меня есть подозрение, что бормотание, которое вы поймали в эфире несколько часов назад, было его вызовом, – заметил Вохль.

– Даже если так, сигнал пришел из точки, очень далекой от назначенного места встречи, сэр, – пояснил радист. – И, по-моему, это больше напоминало разряд молнии.

А Хеер подытожил:

– Если это не он, значит, не он. А если все же это был он, то уже пошел ко дну.

– Вы просто не знаете этого человека, – отозвался Вохль, и в его голосе неожиданно прозвучали эмоциональные нотки.

Хеер не сказал ничего. Он просто стал прислушиваться к звукам двигателей, и ему показалось, что он различил легкий стук. Если по пути домой посторонние шумы усилятся, нужно будет поставить лодку для проверки в док. Впрочем, он может настоять на этом в любом случае, лишь бы избежать нового плавания с этим невыносимым майором на борту.

В каюту заглянул матрос.

– Еще кофе, сэр?

Хеер покачал головой.

– У меня эта дрянь скоро из ушей польется.

– А я бы выпил еще, – сказал Вохль и взялся за очередную сигарету, заставив этим Хеера посмотреть на часы.

Хитрый майор отложил свою шестичасовую сигарету, чтобы задержать лодку хотя бы еще на несколько минут.

– Ложимся на обратный курс, – скомандовал Хеер.

– Минуточку, – вмешался Вохль. – Думаю, нам следует осмотреть поверхность моря, прежде чем возвращаться.

– Не будьте глупцом, – резко возразил Хеер, который знал: в таких вопросах его мнение окончательное. – Разве вы не понимаете, что наверху свирепствует буря? Мы даже люка не сможем открыть, а в перископ не увидим ничего дальше нескольких футов.

– Находясь на такой глубине, как вы можете оценить силу шторма на поверхности?

– Основываясь на опыте.

– Тогда по крайней мере отправьте радиограмму на базу и сообщите, что наш человек не вышел на связь. Они могут распорядиться, чтобы мы остались дежурить в этом районе.

Хеер раздраженно вздохнул.

– С такой глубины наш сигнал по радио до базы не дойдет.

Терпение Вохля тоже явно иссякло.

– Капитан Хеер, я вынужден настоятельно рекомендовать вам всплыть и отправить радиограмму, прежде чем мы окончательно покинем место встречи. Человек, которого мы должны подобрать, располагает жизненно важной информацией. Его доклада ждет сам фюрер.

Хеер посмотрел на него.

– Спасибо, майор. Я выслушал ваши рекомендации, – сказал он, а потом, отвернувшись, выкрикнул: – Полный вперед!

Мягкое урчание дизелей переросло в рокот, и подводная лодка стала набирать ход.

Часть четвертая

19

Когда Люси проснулась, начавшийся накануне шторм все еще бушевал. Двигаясь осторожно, чтобы не разбудить Дэвида, она свесилась с кровати и подобрала с пола свои наручные часы. Было начало седьмого. По крыше дома, завывая, гулял ветер. Дэвид мог поспать подольше – в такой день работы у него будет не много.

Интересно, подумала она, слетела ли за ночь с крыши часть черепицы? Нужно будет проверить, забравшись на чердак. Хотя с починкой все равно придется дожидаться Дэвида, так как он разозлится, если кто-то сделает работу за него.

Она выскользнула из постели. Очень холодно. Теплая погода, стоявшая несколько последних дней, сулила наступление лета, но обманула. Сейчас температура казалась ближе к ноябрьской. Она через голову стянула фланелевую ночную рубашку и поспешно облачилась в нижнее белье, брюки и свитер. Дэвид заворочался. Она посмотрела на него, но он лишь повернулся на другой бок, не открывая глаз.

Люси пересекла узкую лестничную площадку и заглянула в комнату Джо. Трехлетнего мальчика уже переместили из колыбели в нормальную кровать, из которой он часто скатывался по ночам на пол, хотя при этом даже не просыпался. Но нынешним утром он лежал в своей постели на спине с широко открытым ртом. Люси улыбнулась: ее спящий сын – само очарование.

Она тихо спустилась вниз, не до конца понимая, что подняло ее в такую рань: возможно, Джо издал какой-то звук, а быть может, особенно сильный порыв ветра.

Встав на колени у очага, Люси закатала рукава и принялась разжигать его. Для начала прочистила решетку, чуть слышно насвистывая под нос мелодию песни, которую слышала по радио: «Скажи мне, милый, мой ты или нет?» Самые крупные из вчерашних головешек она собрала в кучу как основу для нового огня. Сушеный папоротник пошел на растопку, поверх укладывались дрова и уголь. Иногда она обходилась одними дровами, но в такой холод без угля не обойтись. Потом Люси развернула газету и несколько минут держала ее рядом с камином, чтобы создать в трубе необходимую тягу, а когда убрала ее, дерево уже занялось, а угли красновато переливались. Она сложила газету и сунула в кучу угля до следующего раза.

Камин совсем скоро прогреет дом, а пока можно выпить чашку горячего чая. Люси зашла в кухню и поставила чайник на электрическую плиту. Потом пристроила на подносе две чашки, нашла сигареты Дэвида и пепельницу. Заварив чай, она наполнила чашки и вынесла поднос через холл к лестнице.

Люси уже занесла ногу над нижней ступенькой, когда услышала легкий стук. Она остановилась, нахмурилась, но, решив, что это новые проделки ветра, снова двинулась вперед. Однако звук повторился. Было похоже, будто кто-то стучится в парадную дверь.

Чепуха какая-то! Никто не мог стучать в дверь их дома. Том всегда входил через кухню и при этом не имел привычки стучаться.

Но стук раздался снова.

Она спустилась по лестнице в прихожую и, удерживая поднос на одной руке, открыла дверь.

И в шоке выронила его. В дом буквально ввалился какой-то мужчина, сбив ее при этом с ног. Люси закричала.

Но ее испуг длился лишь мгновение. Незнакомец, распростершись, лежал на полу холла, явно не способный ни на кого напасть. Его одежда насквозь промокла, а руки и лицо выглядели мертвенно-бледными от холода.

Люси поднялась с пола. Вниз по лестнице на пятой точке соскользнул Дэвид, беспокойно спрашивая:

– Что случилось? В чем дело?

– В нем, – указала Люси.

Дэвид в одной пижаме добрался до подножия лестницы и втянул свое тело в инвалидное кресло.

– Ну и зачем понадобилось поднимать такой шум?

Он подкатился ближе и рассмотрел человека на полу.

– Извини, но он напугал меня. – Она склонилась, ухватила мужчину за подмышки и втащила в гостиную. Дэвид последовал за ней. Люси уложила незнакомца перед камином.

– Откуда, черт возьми, он взялся? – спросил Дэвид, не сводя взгляда с не приходившего в сознание мужчины.

– Он мог потерпеть кораблекрушение. Ведь буря-то какая…

Однако, как сразу заметила Люси, на нем оказалась одежда рабочего, а не моряка. Она вгляделась в незваного гостя внимательнее. Крупный мужчина – его рост превышал шестифутовую длину напольной циновки. Мощные шея и плечи. Волевое лицо с правильными чертами, высоким лбом, удлиненным подбородком. Он был бы хорош собой, подумала она, если бы не отвратительный сейчас цвет кожи.

Он пошевелился и открыл глаза. В первый момент на лице его отразился откровенный страх, как у маленького мальчика, вдруг проснувшегося в незнакомом месте, но он очень быстро оправился и внимательно осмотрел окружавшую его обстановку, останавливая взгляд поочередно на Люси, на Дэвиде, на окне, на двери, на очаге.

– Нам нужно снять с него эту одежду, – сказала Люси. – Дэвид, принеси, пожалуйста, пижаму и халат.

Дэвид выкатился из комнаты, а Люси встала на колени рядом с незнакомцем. Первым делом она стащила с него ботинки и носки. Он наблюдал за ней так, словно зрелище даже забавляло его, но стоило ей взяться за его куртку, как он, защищаясь, скрестил на груди руки.

– Вы умрете от воспаления легких, если останетесь в своей одежде, – произнесла она тоном больничной сиделки. – Позвольте мне раздеть вас.

– Для этого мы недостаточно хорошо знакомы, – неожиданно отозвался на это мужчина. – Нас ведь даже не представили друг другу.

Он впервые заговорил. Его голос звучал так уверенно, а фраза – так формально, что контраст с его жутким видом заставил Люси в голос рассмеяться.

– Вы до такой степени застенчивы? – спросила она.

– Я просто считаю, что в каждом мужчине должна оставаться для женщины доля загадки. – Он широко улыбнулся, но тут же закрыл глаза и скривил рот от боли.

Вернулся Дэвид со сменой свежего белья через руку.

– Похоже, вы оба уже успели неплохо поладить, – заметил он.

– Тебе придется раздеть его, – сказала Люси. – Мне он не разрешает.

Выражение лица Дэвида при этом осталось бесстрастным.

– Я справлюсь сам, спасибо, – отозвался незнакомец. – Уж не сочтите меня за это невеждой.

– Как вам будет угодно, – согласился Дэвид, сложил одежду на кресло и выехал из гостиной.

– А я приготовлю чай. – И Люси последовала за мужем, закрыв за собой дверь гостиной.

В кухне Дэвид с сигаретой в зубах уже наполнял чайник водой. Люси быстро убрала осколки чашек из холла и присоединилась к нему.

– Пять минут назад я вообще не был уверен, что этот малый выживет, а теперь – пожалуйста, он уже сам одевается, – бросил реплику Дэвид.

Люси возилась с заваркой.

– Вероятно, он очень стыдлив.

– Да, перспектива быть раздетым тобой моментально вернула ему энергию.

– Просто не верится, что человек может быть настолько застенчив.

– Вероятно, собственный недостаток этого качества мешает тебе понять и оценить его в других.

– Давай не будем вздорить хотя бы сегодня, Дэвид, – сказала Люси, берясь за чашки. – У нас появилось более важное занятие. Хотя бы для разнообразия.

Она взяла поднос и вернулась в гостиную.

Незнакомец застегивал пижамную куртку, но отвернулся, стоило Люси войти. Она поставила поднос на стол и разлила чай по чашкам. Когда она подняла взгляд, он уже облачился в халат Дэвида.

– Вы очень добры, – проговорил он, прямо посмотрев на нее.

А ведь он совершенно не похож на застенчивого человека, подумала Люси. Впрочем, он старше ее. Ему около сорока, как предположила она. Этим все могло и объясняться. С каждой минутой его растерянность исчезала.

– Сядьте ближе к огню, – посоветовала она и протянула чашку.

– Не уверен, что смогу справиться с блюдцем. Пальцы меня не слушаются.

Он взял чашку и напряженным движением, зажав между ладонями, осторожно поднес ко рту.

Появился Дэвид и предложил гостю сигарету. Тот отказался.

Опустошив чашку, он спросил:

– Куда я попал?

– Это место называется Штормовой остров, – объяснил Дэвид.

На лице мужчины отразилось видимое облегчение.

– А я-то думал, меня штормом отнесло обратно на материк.

Дэвид переместил его босые ноги ближе к огню, чтобы они скорее согрелись.

– Вероятно, вас выбросило на берег в заливе, – объяснил он. – Прибой приносит туда все. Таким образом, собственно, и образовался пляж.

В комнату вошел все еще заспанный Джо, волоча за собой панду с оторванной лапой, причем игрушка была крупнее его самого. Увидев чужого, он кинулся к Люси и спрятал лицо.

– Вижу, я напугал вашу девчушку, – сказал мужчина с улыбкой.

– Это мальчик. Просто мне давно пора подстричь ему волосы. – Люси усадила Джо на колени.

– О, прошу прощения. – У незнакомца снова закрылись глаза, и он покачнулся в кресле.

Люси встала, переместив Джо на диван.

– Нам надо уложить этого беднягу в постель, Дэвид.

– Подожди минуточку, – остановил тот ее и подкатился ближе к гостю. – Может, кто-нибудь еще выжил?

Мужчина с трудом поднял голову.

– Я был один, – пробормотал он.

Силы снова покинули его.

– Дэвид… – начала Люси.

– Всего лишь еще один вопрос. Вы поставили в известность о своем маршруте береговую охрану?

– Ну какая сейчас разница? – возмутилась Люси.

– Это важно. Поскольку, если он это сделал, десятки людей могут сейчас подвергать свою жизнь опасности, разыскивая его в море, и мы обязаны сообщить, что он невредим.

– Я… никого не уведомлял… – медленно выговорил незнакомец.

– Все, с него довольно, – сказала Люси мужу и встала на колени перед гостем. – Вы сможете подняться по лестнице?

Тот кивнул и встал из кресла. Люси положила его руку себе на плечо и повела.

– Я уложу его в кровать Джо.

И они стали подниматься, преодолевая ступеньку за ступенькой и делая остановку на каждой. Когда они оказались наверху, весь тот легкий румянец, который помогло вернуть на лицо незнакомца тепло камина, снова сменился совершенной бледностью.

Люси провела его в маленькую спальню, где он просто рухнул на кровать.

Люси накрыла его одеялом, подоткнув со всех сторон, и вышла, тихо закрыв дверь.

Чувство облегчения теперь накрыло Фабера как приливная волна. В последние несколько минут ему приходилось прикладывать сверхчеловеческие усилия, чтобы контролировать свое состояние. Он чувствовал себя слабым, больным, потерпевшим полное фиаско.

Когда входная дверь дома открылась, он позволил себе ненадолго отключиться. Но настоящая опасность стала грозить ему в тот момент, когда эта красивая молодая женщина принялась раздевать его и он вспомнил о контейнере с пленкой, примотанном к груди. Необходимость выйти из этого положения какое-то время помогала ему сохранять ясность сознания. Фабер опасался, что они вызовут «скорую помощь», но об этом не заходило и речи – по всей вероятности, остров слишком мал, чтобы иметь больницу. А что важнее всего, он оказался не на материке, где новость о кораблекрушении распространилась бы мгновенно и он не смог бы сделать ничего, чтобы это предотвратить. Теперь же, судя по последним словам хозяина дома, сообщение об этом не будет отправлено сразу.

На размышления о том, что случится дальше, у Фабера уже не хватило сил. Сейчас он находился в безопасности, а все остальное – потом. Ему было тепло, сухо, и он лежал в мягкой постели.

Он повернулся на бок и осмотрел комнату – дверь, окно, каминную трубу. Его привычка – делать все для выживания – неистребима. Он заметил розовые стены спальни: вероятно, супруги ждали появления на свет девочки. На полу стоял паровоз с вагонами, а рядом во множестве валялись книжки с яркими картинками. Да, это оказалось вполне безопасное место – чей-то дом. А он сам был подобен волку в овчарне. Правда, раненому волку.

Он закрыл глаза. Несмотря на переутомление, ему пришлось заставить себя расслабляться постепенно, мускул за мускулом. Но через какое-то время он освободил голову от всех мыслей и сумел заснуть.

Люси сняла с овсяной каши пробу и добавила еще щепотку соли. Им полюбилась овсянка, какой ее готовил Том – по шотландскому рецепту, без сахара. И она, вероятно, уже никогда не будет делать кашу сладкой, даже после того как сахара снова будет достаточно и его перестанут отпускать по карточкам. Забавно, но можно привыкнуть ко всему, если жизнь заставит: к серому хлебу, к маргарину, к соленой овсянке.

Она разложила ее по тарелкам, и семья уселась завтракать. Джо добавил себе изрядное количество молока, чтобы остудить кашу. Дэвид теперь всегда ел много, но совершенно не прибавлял в весе, поскольку почти все время проводил под открытым небом. Люси посмотрела на его руки – мозолистые и загорелые руки работяги. Между тем она успела обратить внимание и на руки незнакомца. У того были длинные пальцы, а кожа совершенно белая, что бросалось в глаза, несмотря на синяки и кровоподтеки. Требовавшее больших затрат мускульной энергии управление парусной лодкой явно не входило в число его постоянных занятий.

– У тебя сегодня будет не слишком много работы, – сказала Люси мужу. – Шторм и не думает ослабевать.

– Не имеет значения, – ответил Дэвид. – Овцы требуют ухода в любую погоду.

– Куда ты сегодня отправишься?

– Ближе к Тому. Я возьму джип.

– А мне можно с тобой? – спросил Джо.

– Только не сегодня, – сказала Люси. – На улице слишком сыро и холодно.

– Но мне не нравится тот человек.

– Не глупи, – улыбнулась Люси. – Он не причинит нам зла. От усталости он вообще едва может шевелиться.

– А кто он такой?

– Мы не знаем, как его зовут. Он потерпел кораблекрушение, и нам придется помогать ему, пока он не поправится, чтобы вернуться на большую землю. По-моему, он хороший человек.

– Он мой дядя?

– Нет. Просто незнакомец. Ешь наконец, Джо!

Мальчик откровенно расстроился. Однажды он встречался со своим дядей. И теперь в его воображении все дяди рисовались людьми, дарившими конфеты, которые он любил, и деньги, с которыми не знал, что делать.

Дэвид закончил завтракать и надел свой специальный макинтош – плащ, сшитый в форме палатки, с рукавами и прорезью для головы, который накрывал не только его самого, но и почти все кресло-каталку, – широкополую шляпу завязал тесемками под подбородком, поцеловал Джо и попрощался с Люси.

Через пару минут до нее донесся звук мотора джипа, и она подошла к окну, чтобы посмотреть, как Дэвид отъезжает от дома. По-прежнему лил дождь, и задние колеса заносило на раскисшей дорожке. Ему надо бы ездить осторожнее.

Потом она повернулась к Джо.

– Это собака. – Он рисовал на скатерти с помощью каши и молока.

Люси всплеснула руками.

– Какую же грязь ты развел!

Лицо мальчика тут же приняло угрюмое и злое выражение, а Люси в очередной раз отметила, до чего он похож в этом смысле на отца. Оба были смуглые, черноволосые и обладали одинаковой манерой мгновенно становиться отчужденными, если им что-то не нравилось. Но зато Джо очень часто смеялся – слава Богу, хоть что-то унаследовал и по материнской линии!

Сын принял ее упрек за раздражение и тут же сказал:

– Прости меня, пожалуйста.

Она отмыла ему руки в кухонной раковине, а потом убрала остатки завтрака со стола, не переставая думать о незнакомце наверху. Теперь, когда первоначальный кризис миновал и стало ясно, что он не умрет, Люси просто разбирало любопытство. Кто он такой? Откуда? Как умудрился попасть в такой шторм? Есть ли у него семья? Почему у человека в одежде пролетария руки чиновника? Откуда такой правильный английский с интонациями графств? Все это очень интересовало ее.

Потом у нее мелькнула мысль, что если бы она жила в другом месте, то оказалась бы не готова принять неожиданное появление постороннего человека с такой охотой. Ведь он вполне мог быть дезертиром или преступником, а то и беглым военнопленным. Однако человек, обитающий на таком острове, как их, совершенно забывал, что люди бывают не только желанной компанией, но и могут представлять угрозу. Радость от того, что она увидела новое лицо, делала любые подозрения проявлением неблагодарности. И быть может (хотя ей самой эта мысль стала крайне неприятна), именно она имела основания приветствовать появление здесь привлекательного мужчины… Впрочем, она тут же выбросила эту идею из головы.

Глупости все это. Он был настолько изможден и болен, что никак не мог представлять опасности для окружающих. Даже на материке разве отказался бы кто-нибудь принять его под свой кров – измученного и почти лишившегося сознания? Когда ему станет лучше, они обо всем его расспросят, и если рассказ о том, как его сюда занесло, покажется неправдоподобным, они всегда смогут сообщить о нем по рации из коттеджа Тома.

Закончив мыть посуду, она тихо поднялась наверх, чтобы взглянуть на него. Он спал лицом к двери, но стоило ей заглянуть, мгновенно открыл глаза. И снова на какую-то долю секунды в них промелькнул страх.

– Все в порядке, – шепнула ему Люси. – Просто зашла вас проведать.

Не промолвив ни слова в ответ, он опять закрыл глаза.

Люси спустилась вниз. Надев плащ и высокие резиновые сапоги и нарядив таким же образом и Джо, она отправилась с ним на прогулку. Дождь все еще лил как из ведра, да и ветер не хотел униматься. Она бросила взгляд на крышу: так и есть – местами черепица отвалилась. Развернувшись против ветра и наклонившись вперед, они направились к вершине скалы.

При этом она крепко держала Джо за руку – такого малыша запросто мог подхватить особенно мощный порыв. И уже через две минуты она пожалела, что не осталась дома. Дождь попадал и за воротники плащей, и в сапоги. Джо, должно быть, тоже моментально промок, но теперь, когда это уже случилось, ничто не мешало им задержаться снаружи еще ненадолго. Люси хотелось спуститься к пляжу.

Однако стоило ей лишь подойти к началу мостков, как она поняла: это невозможно. Узкий деревянный настил выглядел скользким от дождя, а на таком ветру она легко потеряла бы равновесие и упала на берег с высоты в шестьдесят футов. Пришлось удовлетвориться осмотром сверху.

Зрелище потрясало.

Широкие волны, каждая высотой с небольшой дом, быстро катились вперед, почти наталкиваясь друг на друга. Обрушиваясь на берег, они вздымались еще выше, их гребни образовывали подобие вопросительных знаков, а потом с яростью врезались в скалу. Брызги долетали до самой вершины, заставляя Люси поспешно пятиться, а Джо – визжать от восторга. Но крики и радостный смех сына она слышала только потому, что он запрыгнул ей на руки и вопил практически в ухо. Все остальные звуки полностью тонули в грохоте волн и шуме ветра.

Странное наслаждение ощущала она сейчас – наблюдать за безумствами природы, стоя практически на краю скалы, сознавая себя и в опасности, и неуязвимой в одно и то же время, поеживаясь от холода и покрываясь потом от страха. Это было нечто необычайное, чего ей так не хватало в жизни.

Чуть тревожась, как бы Джо не подхватил простуду, она собралась возвращаться, когда вдруг заметила лодку. Однако то, что увидела Люси, трудно было назвать лодкой в полном смысле слова, это и оказалось самым шокирующим. От судна остались лишь относительно крупные обломки палубы и киля. Их раскидало по камням у подножия скалы, как высыпавшиеся из коробка спички. Люси догадалась, что прежде это была достаточно крупная шхуна. Ею в принципе мог управлять один человек, но лишь с огромным трудом. А урон, нанесенный ей стихией, оказался поистине страшным. Невозможно было разглядеть и двух ее мало-мальски существенных частей, которые все еще оставались бы соединенными вместе.

Боже всемогущий! Как же удалось незнакомцу выбраться из нее живым?

Ее передернуло, стоило подумать о том, чем стало бы тело человека, которого один из этих валов швырнул о каменную стену. Словно уловив внезапную перемену в ее настроении, Джо сказал ей на ухо:

– Пойдем домой, мамочка. Скорее!

Она тут же повернулась спиной к морю и быстро зашагала по грязной тропе в сторону коттеджа.

Войдя внутрь, они сняли с себя мокрую одежду, шляпы и сапоги, развесив все в кухне для просушки. Люси еще раз поднялась наверх, чтобы посмотреть на гостя. Тот на этот раз не открыл глаз. Казалось, он мирно спит, но она почему-то не могла избавиться от подозрения, что он все-таки проснулся, узнал звук ее шагов на лестнице и успел закрыть глаза прежде, чем она заглянула в дверь.

Она наполнила горячей водой ванну. Они с сыном продрогли до костей. Люси раздела Джо и посадила в ванну, а потом под влиянием секундного импульса разделась сама и уселась напротив. Это стало настоящим блаженством. Она закрыла глаза и полностью расслабилась. Какое же это славное чувство – быть дома, радоваться теплу, зная, что снаружи стихия в бессильной ярости штурмует крепкие каменные стены!

Совершенно неожиданно жизнь обернулась интересной стороной. В одну ночь случилась невиданная буря, кораблекрушение, появился таинственный незнакомец, и все это после трех лет… Она надеялась, что странный гость скоро придет в себя, и тогда она все о нем узнает.

Между тем наступало время браться за приготовление обеда для мужчин. На сегодня это будет тушеное филе бараньих грудок. Она выбралась из ванны и аккуратно вытерлась полотенцем. Джо продолжал играть с любимой игрушкой для купания – основательно пожеванным резиновым котом. Люси осмотрела себя в зеркало, обращая особое внимание на растяжки, оставленные на животе беременностью. Они постепенно разглаживались, но полностью уже не исчезнут никогда. Вот если бы загореть, было бы совсем другое дело. Но она лишь усмехнулась. Загоришь тут! И потом, кого вообще интересовал ее животик? Никого, кроме ее самой.

– Можно я еще посижу одну минуточку? – спросил Джо. Его любимая фраза. «Одна минуточка» могла у него растянуться на полдня.

– Только пока я буду одеваться, – сказала она, повесила полотенце на вешалку и двинулась к двери.

Незнакомец стоял в дверях и смотрел на нее.

От неожиданности оба удивленно уставились друг на друга. Как странно, думала потом Люси, что она ничуть не испугалась. Все дело было в его взгляде – ни намека на угрозу в выражении лица, ни признака похоти или глумления. Он не смотрел на ее лоно, не обращал внимания на груди, а устремил взгляд на лицо – прямо ей в глаза. Она ответила на этот взгляд, застигнутая врасплох, но не смущенная, и лишь где-то в глубине сознания шевельнулся вопрос: почему она не взвизгнула, не прикрылась хотя бы руками, не захлопнула перед ним дверь?

Видимо, она смогла разглядеть то, что читалось в его взгляде, хотя ей, вероятно, это только показалось: она увидела в нем восхищение, легкий намек на понимание забавной стороны случившегося и даже оттенок грусти. Но контакт был почти сразу прерван. Он отвернулся, ушел в спальню и закрыл дверь. Через секунду заскрипели пружины кровати, принимая на себя вес его тела.

А Люси, не имея на то сколько-нибудь веских оснований, почувствовала себя ужасно виноватой.

20

К этому моменту Персиваль Годлиман пустил в ход весь арсенал средств, имевшихся в его распоряжении.

Каждый полицейский в стране получил копию фотографии Фабера, и примерно половина сил правопорядка была брошена на его целенаправленные поиски. В городах проверялись все гостиницы и пансионы, железнодорожные вокзалы и автобусные станции, кафе и торговые центры, равно как и все мосты, укромные закоулки и руины разбомбленных домов, где по ночам ютились изгои общества. В сельской местности с таким же тщанием осматривали сараи и амбары, заброшенные коттеджи и развалины старых замков, прочесывали лесные чащи, поляны в глухих местах и кукурузные поля. Снимок показывали билетным кассирам, рабочим автозаправок, экипажам паромов и кондукторам. Все пассажирские порты и аэродромы находились под наблюдением, а лицо Фабера, пришпиленное кнопкой к доске, находилось перед глазами каждого чиновника на пунктах паспортного контроля.

Разумеется, полицейские продолжали считать, будто идет охота на особо опасного, но обычного убийцу. Обычный уличный «бобби» знал только, что мужчина, изображенный на фото, зарезал в Лондоне двух человек. Офицерам сообщили чуть больше. Их информировали о том, что по крайней мере одно из убийств имело сексуальные мотивы, второе выглядело немотивированным, но о чем они не должны были говорить рядовым констеблям, так это о третьем преступлении – необъяснимо жестоком убийстве солдата в поезде, шедшем от вокзала Юстон в Лондоне до Ливерпуля. И только старшим инспекторам и нескольким высокопоставленным чинам в Скотленд-Ярде стало известно, что тот солдат был временно прикомандирован к МИ-5, а расследование всех этих преступлений возглавляли спецслужбы, занимавшиеся вопросами государственной безопасности.

Газетчикам тоже полагалось считать, будто разыскивается заурядный убийца. В тот день, когда Годлиман запустил информацию в прессу, большинство газет сумели поместить ее лишь в своих вечерних выпусках, а в Шотландии, Ольстере и Северном Уэльсе она в урезанном виде вообще появилась лишь днем позже. Жертве убийства в Стоквелле присвоили профессию рабочего, дали фальшивое имя и краткое жизнеописание обитателя столицы. В сообщении для печати, подготовленном Годлиманом, его убийство связывалось со смертью миссис Юны Гарден в 1940 году, но суть этой связи объяснялась весьма смутно. Однако об орудии убийств говорилось без утайки – стилет.

Впрочем, две ливерпульские газетенки быстро пронюхали об убийстве в поезде и стали допытываться, не лондонский ли преступник совершил его. Обе обратились с запросами в полицию Ливерпуля. И редакторам обеих газет лично позвонил старший инспектор, после чего они не опубликовали об этом ни строчки.

Сто пятьдесят семь высокорослых и черноволосых мужчин оказались задержаны по описанию внешности Фабера. Все, за исключением двадцати девяти человек, сразу же сумели доказать свою непричастность к убийствам, а оставшихся двадцать девять допрашивали уже сотрудники МИ-5. Двадцать семь из них призвали в свидетели родителей, родственников и соседей, и те подтвердили либо факт их рождения на территории Великобритании, либо проживание здесь с 1920-х годов, когда Фабер еще находился в Германии.

Последних двоих доставили в Лондон для нового допроса, который проводил лично Годлиман. Оба оказались холостяками, жили одиноко, не имея оставшихся в живых родственников, и при этом нигде не задерживались надолго. Первый из них – хорошо одетый, уверенный в себе мужчина – выступил с малоправдоподобным заявлением, будто ему просто нравилось путешествовать по всей стране, то там, то здесь временно нанимаясь на работу, не требующую высокой квалификации. Годлиман был вынужден объяснить ему, что, в отличие от полиции, наделен полномочиями засадить любого за решетку до конца войны без суда и следствия. Более того, его не интересовали мелкие грешки, а любая информация, полученная им здесь, в стенах военного министерства, будет засекречена и не получит дальнейшего распространения.

После чего задержанный тут же признался: он мошенник – и дал адреса девятнадцати пожилых дам, у которых обманом выманил драгоценности только за последние три недели. Годлиман передал его в руки полиции. Он не чувствовал никаких обязательств по отношению к профессиональному лжецу.

Последний из подозреваемых на допросе у Годлимана тоже раскололся. Его секрет заключался в том, что он вовсе не являлся холостяком, то есть совсем им не был. Одна из его жен жила в Брайтоне. Остальные – в Солихалле, Бирмингеме, а также в Колчестере, Ньюбери и Экзетере. Все шесть прибыли в тот же день со свидетельствами о браке на руках. Многоженца тоже отправили в камеру дожидаться суда.

Пока шла охота, Годлиман спал в своем кабинете.

Бристоль. Вокзал Темпл-Мидз:

– Доброе утро, мисс! Не соизволите ли взглянуть на это?

– Эй, девчонки! Все сюда! Этот «бобби» хочет показать фотки из своего семейного альбома.

– Хорош здесь дурочку валять! Просто скажи, видела его или нет?

– Ух ты, какой красавчик! Жаль, но мне он не попадался.

– Ты бы ни о чем не жалела, если бы знала, что он натворил. Не могли бы вы все посмотреть на фото, пожалуйста?

– Никогда его не видела.

– Я тоже.

– Не-а.

– Когда поймаете, спросите, не желает ли он познакомиться с бойкой девицей из Бристоля, лады?

– Ну, знаете, девушки! Просто слов нет… Если вам выдали пару штанов и поручили работу носильщиков, это еще не значит, что надо вести себя как последние мужланы…

На пароме в порту Вулиджа:

– Мерзкий выдался денек, констебль.

– Добрый день, капитан. Должно быть, в открытом море еще хуже.

– Могу чем-то помочь, или вам просто нужно на тот берег реки?

– Я бы хотел, чтобы вы взглянули вот на это лицо, капитан.

– Постойте, только очки надену. И не пугайтесь. У меня достаточно хорошее зрение, чтобы управлять судном. Очки держу для чтения. Так, и кто тут у нас?

– Не узнаете?

– Прошу прощения, констебль. Не припоминаю.

– Что ж, дайте мне знать, если вдруг увидите его.

– Само собой.

– Доброго пути!

– Черта с два он будет добрым!

Дом номер 35 на Лик-стрит в Лондоне:

– Сержант Райли! Какой приятный сюрприз!

– Оставь свои любезности, Мейбл. Кто у тебя здесь сегодня?

– Только самые респектабельные гости, сержант. Мы же не первый день знакомы.

– То-то и оно, что я знаю тебя как облупленную. Потому и пришел. Из твоих уважаемых гостей никто, случайно, не находится в длительном отпуске?

– С каких пор ты начал ловить отпускников? Вербуешь в армию?

– Нет, Мейбл, я просто кое-кого ищу, и если он у тебя, то скорее всего заявил, будто находится в отпуске.

– Послушай, Джек! Тебе будет достаточно моего слова, что здесь нет незнакомых мне людей? Оставишь ты тогда меня в покое?

– С чего бы мне тебе верить?

– Вспомни 1936-й.

– Ты тогда была покрасивше, Мейбл.

– Да и ты подурнел с тех пор, Джек.

– Твоя взяла… Но все же взгляни на это. Если парень объявится у тебя, дай мне знать, хорошо?

– Заметано.

– И не тяни с этим, поняла?

– Поняла, не тупая!

– Мейбл… Он заколол ножом женщину как раз твоих лет. Так что лучше без шуток.

Кафе «У Билла» на трассе А30 в районе Бэгшота:

– Чашку чаю, Билл, будь любезен. Два сахара.

– Привет, констебль Пирсон. Отвратная погода, а?

– А что там у тебя на блюде, Билли? Галька из Портсмута?

– Это булочки с маслом, как тебе прекрасно известно.

– Ого! Тогда дай мне пару. Спасибо… А теперь всем внимание, парни! Тот, кто хочет, чтобы его грузовик обшарили до последнего винтика, может сразу уходить… Так-то лучше! Взгляните-ка на эту фотографию, пожалуйста.

– За что вы хотите повязать его, констебль? За езду на велосипеде без фары?

– Оставь свое зубоскальство, Гарри. Пусти снимок по кругу. Никто, случайно, не подвозил этого типа?

– Нет.

– Только не я.

– Извините, начальник.

– Никогда в жизни не видел.

– Спасибо, парни. Если заметите его, свяжитесь со мной. Чао!

– Констебль?

– Чего тебе, Билл?

– А за булочки кто расплатится?

Станция обслуживания автомобилей Сметуикса в Карлайле:

– Доброе утро, миссис. Как только освободитесь…

– Дайте мне минутку, командир. Я только закончу с этим джентльменом. С вас двенадцать монет и шесть пенсов, сэр. Спасибо. Счастливого пути!

– Как идут дела?

– Как всегда, дерьмово. Чем могу помочь?

– Мы можем ненадолго зайти к вам в конторку?

– Конечно, проходите… Так в чем дело?

– Посмотрите на это фото и скажите: не заправлялся ли у вас недавно этот человек?

– Не вопрос. Сейчас у нас заправляются так редко… О! Знаете, что я вам скажу? По-моему, я заливала ему бензин.

– Когда?

– Позавчера утром.

– Уверены?

– Дайте-ка еще раз взглянуть… На снимке он моложе, но это точно он, зуб даю.

– На чем он приехал?

– На серой такой машине. Я не больно-то разбираюсь в моделях. Здесь вообще-то хозяин мой муж, но его забрали на флот.

– Но описать-то автомобиль вы можете?

– На вид уже старый. С тряпичным верхом, который поднимается. Двухместный. Должно быть, спортивный. У него еще запасная канистра была у крыла. Ее я тоже заполнила.

– Помните, во что он был одет?

– Сразу не скажу… Кажется, в рабочий комбинезон.

– Высокий?

– Да. Повыше вас будет.

– У вас есть телефон?..

Уильяму Дункану было двадцать пять лет. При росте пять футов десять дюймов он весил всего сто пятьдесят фунтов, обладая при этом отменным здоровьем, чему, разумеется, способствовали жизнь на свежем воздухе и отсутствие всякого интереса к табаку, спиртному, ночным развлечениям и прочим порокам. И при таких-то данных его все же не взяли в армию.

До восьмилетнего возраста он рос обычным, разве что немного заторможенным, ребенком, а потом его мозг окончательно утратил способность к дальнейшему развитию. Причем он не перенес никаких травм – ни душевных, ни физических, – которыми можно было бы объяснить столь внезапное отклонение от нормы. И вообще потребовались годы, чтобы окружающие начали замечать его ненормальность, поскольку в десять лет он казался лишь слегка отсталым, в двенадцать – туговато соображающим, но к пятнадцати годам все стало очевидно и в восемнадцать за ним уже закрепилась кличка Дурачок Уил.

Оба его родителя принадлежали к малоизвестной секте христиан-фундаменталистов, членам которой разрешалось жениться только на себе подобных (что могло послужить причиной слабоумия мальчика, но кто знает?). Они, конечно же, молились за него, но все же показывали специалисту в Стирлинге. Доктор, уже очень пожилой человек, провел несколько тестов, а потом, глядя на родителей Уильяма поверх своих полукруглых очков в золотой оправе, вынес вердикт, гласивший: их ребенок остановился в умственном развитии на восьмилетнем уровне и уже никогда не станет умнее. Они продолжали молиться за него, однако в глубине души подозревали, что Господь послал им такого сына как испытание крепости их веры, что слабоумие есть благословение Божье, и, в конце концов, придет день, когда Спаситель явится ему в ослепительном блеске и исцелит от недуга. Парню между тем нужна была работа.

Что может делать человек с умом восьмилетнего ребенка? Только коров пасти. А это все-таки тоже работа. И Дурачок Уил стал пастухом. Именно перегоняя свое стадо на другой выпас, он впервые заметил эту машину.

Он сразу же решил, что в ней – влюбленная парочка.

Уильям знал о влюбленных. То есть ему было известно, что иногда люди вдвоем делали какие-то постыдные вещи в темных местах – в кино, среди кустов или в автомобилях, – но обсуждать это не полагалось. И потому он как можно быстрее прогнал своих коров мимо куста, за которым притаился двухместный «моррис-коули» 1924 года выпуска (вот в марках машин он разбирался, как многие восьмилетние мальчишки), изо всех сил стараясь даже случайно не заглянуть внутрь, дабы не узреть чего-то греховного.

Позже он привел стадо в коровник для дойки, кружным путем добрался до дома, поужинал, прочитал вслух отцу главу из Библии, мучительно запинаясь, и лег спать, мечтая во сне увидеть влюбленные парочки.

Однако вечером следующего дня он снова увидел машину на том же месте.

При всей своей неискушенности Уил знал, что греховодники не занимаются своим делом целые сутки напролет, а потому на этот раз смело подошел к машине и заглянул в нее. Там никого не оказалось. Земля под двигателем почернела и была залита моторным маслом. И Уил придумал для себя новое объяснение: просто машина сломалась и водитель бросил ее. Конечно, у него не возникло вопроса, почему автомобиль поставили за куст, точно хотели спрятать.

Добравшись до коровника, он рассказал об увиденном хозяину фермы.

– Там сломанная машина на тропе у дороги.

Фермер – крупный мужчина с песочного цвета бровями, которые он сдвигал в одну линию, когда о чем-то задумывался, – спросил:

– И поблизости никого не было?

– Нет. Она там еще со вчера.

– Почему же ты мне сразу не сказал?

Уильям покраснел.

– Я думал, что там… Ну, вы знаете… Влюбленные.

И фермер понял: Уил не хитрит, а в самом деле всего лишь растерялся. Он потрепал парня по плечу.

– Ладно, иди домой. Я сам во всем разберусь.

Покончив с дойкой, фермер отправился взглянуть на машину сам. И ему стало любопытно, зачем кому-то понадобилось прятать ее за кустом. Он слышал об убийце со стилетом из Лондона, и хотя ему и в голову не пришло связать автомобиль с этим убийцей, но мужчина решил, что это событие может иметь отношение если не к одному преступлению, так к другому. Поэтому после ужина он велел старшему сыну отправляться верхом в деревню и позвонить полицейским из Стирлинга.

Полиция прибыла еще до того, как прискакал обратно сын фермера. Констеблей набралась добрая дюжина, и они беспрерывно хотели чаю, поэтому фермер и его жена почти всю ночь обслуживали их.

Дурачка Уила позвали, чтобы он снова рассказал свою историю, и он повторил, как увидел машину накануне, и опять покраснел при упоминании о влюбленных.

Но если разобраться, для всей округи эта ночь стала самой богатой событиями за всю войну.

В тот вечер Персиваль Годлиман, обнаружив перспективу провести в кабинете четвертые сутки кряду, решил наведаться домой, чтобы принять ванну, переодеться и упаковать чемодан.

У него теперь имелась служебная квартира в районе Челси. Маленькая, но достаточно просторная для одинокого мужчины, она вся сияла порядком за исключением кабинета, куда уборщице входить запрещалось, и потому он был весь завален книгами и документами. Вся мебель, конечно же, еще довоенного производства, но подобранная со вкусом, создавала в квартире известный уют. В гостиной стояли кожаные клубные кресла и граммофон, а кухню снабдили всей необходимой утварью, облегчавшей приготовление пищи.

Пока наполнялась ванна, он курил сигарету (перешел на них совсем недавно, когда счел, что с трубкой слишком много возни) и разглядывал свою самую ценную вещь – живописное полотно с изображением мрачной средневековой сцены, авторство которой приписывали самому Босху. Картина передавалась в их семье из поколения в поколение, и у Годлимана не поднялась рука продать ее, даже когда он отчаянно нуждался в деньгах.

Принимая ванну, он размышлял о Барбаре Диккенс и ее сыне Питере. О ней он никому не рассказывал, даже Блоггзу, хотя однажды уже собрался упомянуть о ней в их разговоре о повторном браке, но помешал полковник Терри. Она была вдовой – муж погиб еще в самом начале войны. Ее точного возраста Годлиман не знал, но выглядела она лет на сорок, то есть очень молодо для матери двадцатидвухлетнего сына. Работала она над дешифровкой перехваченных вражеских сообщений, отличаясь умом, живостью характера и несомненной внешней привлекательностью. Помимо прочего она была еще и богата. Годлиман успел трижды пригласить ее отужинать вместе, до того как разразился нынешний кризис, и ему казалось, что она влюблена в него.

По крайней мере, под благовидным предлогом она познакомила Годлимана с сыном Питером, который дослужился уже до капитана. Годлиману мальчик понравился, но он знал то, о чем не ведали пока ни Барбара, ни ее сын: Питеру предстояло участвовать в высадке во Францию.

И будут ли немцы уже поджидать его, засев в нужном месте на берегу, зависело теперь от успеха поисков агента под кодовым именем Die Nadel.

Выбравшись из ванны, он долго и тщательно брился, задавая самому себе вопрос: а сам-то он любит ее или нет? – не зная толком, как должна ощущаться любовь в его уже совсем не молодом возрасте. Естественно, не как пламя юношеской страсти. Влечение, восхищение, нежность и уже несколько неуверенное плотское вожделение? Если этого было достаточно, чтобы называться любовью, он, несомненно, любил ее.

И к тому же теперь у него возникла потребность разделить с кем-то свою жизнь. Многие годы он вполне довольствовался одиночеством и исследовательской работой, но атмосфера товарищества в военной разведке постепенно затянула его, сделалась привычной: совместные праздники, коллективные ночные бдения, когда случалось нечто важное, дух дилетантства, но и самоотверженности, поиски развлечений людьми, чья смерть всегда бродила где-то рядом и была совершенно непредсказуема. Все это оказалось до крайности заразительно, однако он понимал: после войны ничего подобного уже не будет, но останется потребность поделиться с близким существом своими неудачами и успехами, жажда случайного прикосновения в ночи, необходимость иметь рядом человека, которому можно сказать: «Ты только посмотри на это! Ну разве не чудо?»

Война была жестока, сурова, беспощадна, смертельна, но она дарила людям дружбу. Если мир снова принесет одиночество, Годлиман теперь сомневался, что сумеет с ним справиться.

А пока наивысшей роскошью для него были смена чистого белья и накрахмаленная до хруста отглаженная сорочка. Он уложил еще несколько пар сменной одежды в чемодан, а потом сел, чтобы перед возвращением на службу с удовольствием выпить виски. Его личный военный шофер на выделенном для него «даймлере» мог подождать внизу еще немного.

Не выдержав искушения, он стал набивать трубку, когда зазвонил телефон. Пришлось трубку отложить в сторону и все-таки прикурить сигарету.

Его аппарат был напрямую связан с коммутатором министерства обороны. Оператор доложил, что с ним хочет говорить старший инспектор Далкейт из Стирлинга.

Он дождался щелчка, означавшего соединение, и сказал:

– Годлиман слушает!

– Мы нашли ваш «моррис-коули», – сообщил Далкейт без предисловий.

– Где?

– У шоссе А80 к югу от Стирлинга.

– Пустой?

– Так точно. И сломанный. Он пробыл в том месте по меньшей мере двадцать четыре часа. Машину откатили в сторону от основной магистрали и спрятали в кустах. Ее обнаружил местный деревенский дурачок.

– Там есть поблизости остановка автобуса или станция железной дороги?

– Нет.

– Значит, бросив машину, наш человек оказался вынужден идти пешком или поймать попутку.

– Похоже на то.

– В таком случае вам следует опросить…

– Мы уже обходим всех местных жителей, выясняя, не видел ли его кто-нибудь и не подвозил ли.

– Хорошо. Держите меня в курсе расследования. А я сейчас же сообщу новость в Скотленд-Ярд. Спасибо, Далкейт.

– Остаемся на связи. Всего хорошего, сэр.

Годлиман повесил трубку телефона и отправился в кабинет. Взяв атлас автодорог, он открыл его на странице с картой севера Великобритании. Лондон, Ливерпуль, Карлайл, Стирлинг… Фабер явно направлялся на северо-восток Шотландии.

И Годлиман уже начал сомневаться в правильности своего предположения, будто Фабер пытается покинуть страну. Наиболее удобный путь к бегству открывался на западе, через нейтральную Ирландию, а на восточном побережье Шотландии велись активные военные приготовления. Неужели у Фабера настолько крепкие нервы, что он решил продолжить сбор разведывательной информации, прекрасно осознавая, какую активную охоту ведет на него МИ-5? Подобная вероятность, конечно, существовала. Годлиман знал, Фабер не из пугливых. Но все же это представлялось крайне маловероятным. Никакие секреты, которые немецкий агент мог бы выведать в Шотландии, по степени важности и близко не сравнились бы с тайной, им уже раскрытой.

Стало быть, Фабер собирается удрать через восток. Годлиман мысленно перебрал все способы, какими мог воспользоваться шпион: легкий самолет, способный приземлиться на любой уединенной пустоши; переход в одиночку через Северное море на похищенной яхте; встреча с подводной лодкой у берегов Шотландии, о чем говорил Блоггз; тайник в трюме торгового судна и возможность добраться до нейтральной страны на Балтике – скажем, до Швеции, граничившей с оккупированной немцами Норвегией… Вариантов открывалось даже слишком много.

В любом случае необходимо сообщить последние новости в Скотленд-Ярд. Они мобилизуют всю шотландскую полицию на поиски того, кто мог подобрать попутчика в районе Стирлинга. Годлиман вернулся в гостиную к телефону, но не успел снять трубку, как аппарат снова зазвонил. Он ответил:

– Годлиман слушает.

– Вас вызывает некий мистер Ричард Портер из Абердина.

– Вот как? – Сам Годлиман предполагал, что звонок исходит от Блоггза, который находился в Стирлинге. – Что ж, соедините его со мной. Алло! Годлиман у телефона.

– А! Отлично. Вас беспокоит Ричард Портер. Я член местного наблюдательного совета.

– Да? И чем же я могу вам помочь?

– По правде сказать, я ужасно смущен.

Годлиман с трудом сдерживал нетерпение.

– Переходите к сути дела, пожалуйста.

– Короче, тот тип, которого вы ловите… Убийца с ножом и все такое… Уверен, это я подвез этого мерзавца в своем собственном авто.

Пальцы Годлимана крепче вцепились в трубку.

– Когда это было?

– Позапрошлой ночью. У меня сломалась машина. На А80 сразу за Стирлингом. Среди треклятой ночи. И вдруг появляется этот тип и буквально за минуту помогает ее починить. Естественно, я предложил…

– Где вы его высадили?

– Прямо здесь, в Абердине. Он сказал, что ему нужно в Банф. Штука в том, что я вчера весь день проспал, и до сегодняшнего вечера…

– Не надо себя корить, мистер Портер. Спасибо за звонок.

– Тогда всего вам…

Годлиман нажал на рычажок телефона, и снова отозвался оператор.

– Найдите способ связать меня с мистером Блоггзом, пожалуйста. Он должен быть в Карлайле.

– Он как раз у меня сейчас на другой линии. Дожидается возможности переговорить с вами, сэр.

– Очень хорошо!

– Алло! Привет, Перси. Какие у тебя новости?

– Мы снова взяли свежий след, Фредди. Его опознали на заправке в Карлайле, «моррис» он бросил на окраине Стирлинга, а потом его подвезли до Абердина.

– Абердина?

– Кажется, он пытается улизнуть через восточную калитку.

– Когда он добрался до Абердина?

– По всей видимости, вчера рано утром.

– В таком случае он едва ли успел выбраться отсюда, если только не действовал молниеносно. Тут свирепствует буря, какой старики столетние не упомнят. Она разыгралась вчера вечером и бушует до сих пор. Ни одно судно не выходит в море, и уж, конечно, ветер не позволит приземлиться никакому самолету.

– Отлично. Поезжай туда как можно скорее. А я тем временем поставлю на уши всю местную полицию. Позвони мне, как только доберешься до Абердина.

– Считай, что я уже еду.

21

Когда Фабер проснулся, уже почти стемнело. Сквозь окно спальни он видел, как последние серые просветы на небе закрашивает в черное наступающая непроглядная ночь. Шторм не унимался. Дождь барабанил по крыше, вода струями стекала по водосточному желобу, а ветер завывал все так же неутомимо и зловеще.

Он включил небольшой ночник рядом с кроватью. Даже это усилие утомило его, и он снова откинулся на подушку. Такая необычная слабость пугала. Человек, который живет по принципу: сила всегда права, – обязан всегда быть сильным сам, и Фабер достаточно ясно мыслил, чтобы осознавать оборотные стороны этой своеобразной морали. Страх всегда сидел где-то у самой поверхности его существа, и, возможно, именно поэтому ему удалось продержаться так долго. Он был патологически не способен чувствовать себя в безопасности. И понимал каким-то шестым чувством, которым люди иногда воспринимают основополагающие черты собственной индивидуальности, что именно эта постоянная обеспокоенность и заставила его избрать профессию шпиона. Она одна в этой жизни давала ему моральное право мгновенно убивать всякого, кто мог представлять собой хотя бы ничтожную угрозу. И страх утратить силу был присущ ему в такой же степени, как одержимость собственной независимостью, подозрительность и презрение к своему туповатому военному начальству.

Он лежал в постели, принадлежавшей ребенку, в спальне с розовыми стенами и проверял состояние своего тела. Оно все казалось одним сплошным синяком, но главное – ничего не было сломано. У него не поднялась температура – закаленный организм выстоял против простуды, несмотря на жутчайше холодную ночь на борту шхуны. Ощущалась только слабость. И у него возникло опасение, что ее источник не одно лишь переутомление. Фабер помнил мгновение, когда он добрался до конца мостков и ему показалось, будто он умирает. Теперь же перед ним встал вопрос: не нанес ли он себе тем сумасшедшим рывком наверх какого-то необратимого повреждения?

Проверил он и свои вещи. Контейнер с негативами был все так же примотан к груди. Стилет он успел привязать к левой руке, а документы и деньги обнаружились в карманах одолженной ему пижамной куртки.

Затем Фабер откинул одеяло и перевел свое тело в сидячее положение, ногами касаясь пола. На секунду им овладело головокружение, но оно тут же прошло. Он встал. Чрезвычайно важно было не позволять психологически ощущать себя слабым. Надев халат, он вошел в ванную.

Когда же вернулся, в изножье кровати лежала его собственная одежда, выстиранная и отутюженная – нижнее белье, комбинезон, рубашка. Внезапно пришло воспоминание, как этим утром он видел в ванной комнате обнаженную женщину. Сцена воспринималась как нечто не совсем реальное, и он не понимал, что это означало. Но женщина была красива. В этом он нисколько не сомневался.

Он медленно переоделся. Ему хотелось побриться, но он решил попросить разрешения у хозяина, прежде чем взять станок, лежавший на полке в ванной, – некоторые мужчины так же ревностно относились к своим бритвам, как и к женам. Он, однако, позволил себе воспользоваться детской бакелитовой расческой, найденной в верхнем ящике шкафчика.

Потом равнодушно посмотрелся в зеркало. Ему не было свойственно заниматься самообманом, и он знал, что некоторые женщины находили его привлекательным, другие – нет, но справедливости ради надо признать это уделом большинства нормальных мужчин. Конечно, у него женщин было больше, чем у среднестатистического мужчины, но он приписывал это скорее своему к ним аппетиту, нежели внешней привлекательности. Сейчас отражение в зеркале сообщило ему, что он выглядит вполне презентабельно, а на большее он и не рассчитывал.

Покинув ванную, Фабер медленно спустился по лестнице. Им снова овладел приступ слабости, и новым усилием воли он заставил себя преодолеть ее, крепко ухватившись за перила и намеренно ставя одну ногу точно перед другой, пока не ступил на пол первого этажа.

Немного помедлив у двери гостиной и не услышав оттуда голосов, он направился в сторону кухни. Постучался и вошел. Молодая чета сидела за столом, заканчивая ужинать.

Увидев его, женщина вскочила на ноги.

– Вы уже встали! – воскликнула она. – Уверены, что вам можно уже покинуть постель?

Фабер позволил, чтобы ему помогли устроиться на стуле.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Но вам, ей-богу, не стоит делать из меня опасно больного.

– Мне кажется, вы еще сами до конца не осознали, через какой ужас прошли, – заметила женщина. – Есть хотите?

– Мне не хотелось бы показаться слишком навязчивым.

– Чепуха! Не говорите глупостей. Я оставила для вас горячего супа.

– Вы так добры ко мне, – сказал Фабер, – а я даже не знаю ваших имен.

– Дэвид и Люси Роуз. – Она налила суп в тарелку и поставила на стол перед ним. – Отрежь хлеба, Дэвид, будь любезен.

– А я Генри Бейкер. – Фабер сам не знал, зачем назвался так, – у него не имелось документов на это имя. Полиция охотилась за Генри Фабером, так что он правильно сделал, использовав фамилию Джеймса Бейкера, но по странной прихоти ему хотелось, чтобы эта женщина звала его Генри – английским эквивалентом его подлинного имени Генрих.

Отхлебнув супа, он вдруг понял, что действительно страшно голоден, и очень быстро уничтожил жидкость, а потом и ломоть хлеба. Когда он закончил, Люси даже рассмеялась. Смеясь, она выглядела восхитительно, ее рот открывался, показывая ровные белые зубы, а в уголках глаз собирались милые веселые морщинки.

– Добавки? – предложила она.

– Спасибо, с удовольствием.

– Еда вам на пользу, сразу видно. У вас на щеках снова появился румянец.

Фабер и сам понял, что физически почувствовал себя лучше. Вторую порцию он уже намеренно ел неторопливо, но скорее из вежливости, так как все еще не насытился.

– Как случилось, что вы оказались в море во время такого шторма? – спросил Дэвид, который впервые заговорил с гостем.

– Не приставай к человеку, Дэвид…

– Это вполне естественный вопрос, – поспешно перебил ее Фабер. – Свалял дурака, вот вам и вся причина. Я впервые сумел вырваться на рыбалку еще с довоенных времен и упрямо отказывался верить, будто погода может все испортить. А вы сами рыбак?

Дэвид покачал головой:

– Нет. Я фермер. Развожу овец.

– У вас, должно быть, много помощников?

– Всего один. Старина Том.

– Но ведь на острове наверняка есть и другие фермы?

– Нет. Мы живем на одном конце, Том – на другом, а между нами одни только овцы.

Фабер кивнул. Хорошо. Просто очень хорошо! Женщина, безногий инвалид, ребенок и старик… А он сам уже начал ощущать, как силы возвращаются к нему.

– Но ведь у вас есть связь с материком? – спросил Фабер.

– Раз в две недели сюда заходит баркас. Мы ждем его в понедельник, но если шторм не уляжется, то он скорее всего не прибудет. А еще у Тома в коттедже есть радиопередатчик, однако мы им можем пользоваться только в экстренных ситуациях. К примеру, если бы я думал, что вас продолжают искать, или вам понадобилась бы срочная помощь врачей, я бы связался с большой землей по радио. Но в сложившихся обстоятельствах в этом нет необходимости. Какой смысл? Вас все равно никто не сможет забрать с острова, пока погода не наладится, а когда это случится, лодка придет так или иначе.

– Понимаю вас. – Фабер с трудом скрыл радость в своем голосе. Проблема связи с подводной лодкой в следующий понедельник занозой сидела в глубине его памяти. Он уже заметил в гостиной коттеджа Роузов обычный радиоприемник, и на крайний случай знал, как переделать его для отправки сигналов. Но наличие у Тома настоящей рации намного облегчало задачу…

– Для чего Тому передатчик?

– Он состоит в рядах королевского корпуса наблюдателей за воздушным пространством. В июле 1940 года Абердин подвергся бомбардировке. О налете не успели предупредить, и пятьдесят человек погибли. Тогда они и начали формировать группу таких людей, как Том. Его достоинство в том, что он лучше слышит, чем видит.

– Бомбардировщики скорее всего прилетели со стороны Норвегии.

– Да, это наиболее вероятно.

Люси поднялась.

– Давайте перейдем в комнату.

Мужчины последовали за ней. Фабер уже не ощущал ни слабости, ни головокружения. Он даже придержал дверь гостиной, чтобы туда мог вкатиться в своем кресле Дэвид, сразу расположившийся поближе к камину. Люси предложила Фаберу бренди, но он отказался. Тогда она налила по бокалу себе и мужу.

Фабер откинулся в кресле и позволил себе присмотреться к хозяевам. Люси была поразительно красивой женщиной: овальной формы лицо, широко посаженные глаза совершенно необычного кошачье-янтарного цвета и пышная грива темных, с рыжинкой волос. Под мужским рыбацким свитером и мешковатыми брюками невозможно оказалось скрыть точеные формы ее фигуры. В шелковых чулках и вечернем платье она выглядела бы потрясающе. Дэвид тоже был хорош собой – почти красавчик, хотя лицо несколько портила густая темная борода. Его волосы отливали почти совершенной чернотой, а кожей он напоминал уроженца Средиземноморья. И если его ноги когда-то находились в гармоничной пропорции к рукам, то и рост он имел немалый. Как догадывался Фабер, эти руки отличала изрядная физическая сила, наработанная годами необходимости приводить в движение колеса инвалидного кресла.

Весьма привлекательная пара, но в их отношениях была заметна и некоторая необъяснимая на первый взгляд червоточина. Фабер никак не мог считать себя экспертом в семейных делах, но, обученный технике ведения допросов, умел подмечать то, о чем не говорилось вслух, – язык мелких движений и жестов, выдававших в людях страх, уверенность, скрытность или склонность ко лжи. Люси и Дэвид редко смотрели друг на друга и избегали прикосновений. Разговаривали больше с гостем, чем между собой. При этом они словно кружили друг перед другом, как два индюка, каждому из которых всегда хотелось иметь перед собой несколько футов свободного пространства. Напряжение между ними ощущалось почти физически. Их даже можно было сравнить с такой невероятной парой, как Черчилль и Сталин, которые волею судеб вынуждены были сражаться вместе, загнав глубоко внутрь природную неприязнь друг к другу. Фабер гадал, что послужило причиной такой отчужденности. Под крышей этого уютного дома с яркими стенами и коврами, креслами с обивкой в цветочек и акварелями в рамках кипели нешуточные страсти. Жить только в обществе ребенка и старика, да еще при таких отношениях с мужем… Это напомнило Фаберу пьесу, которую он видел в лондонском театре. Ее автор – американец по имени Теннесси… как его там?

Сделав последний глоток, Дэвид неожиданно сказал:

– Мне пора ложиться. Что-то спина опять разболелась.

Фабер поднялся.

– Прошу прощения, если вам пришлось задержаться из-за меня.

Дэвид жестом показал ему, чтобы он снова сел.

– Вовсе нет. Просто сами вы проспали целый день и едва ли захотите так скоро лечь в кровать снова. К тому же, я уверен, Люси охотно с вами поболтает. Проблема в том, что я скверно обращаюсь с собственной спиной – ведь природа назначила спине делить нагрузку с ногами, понимаете?

– В таком случае тебе будет лучше принять сегодня на ночь две таблетки, – сказала Люси, сняв с полки пузырек, вытряхнув из него две пилюли и подав их мужу.

Тот проглотил не запивая.

– Спокойной вам ночи. – И он выкатился из комнаты.

– Спокойной ночи, Дэвид.

– Спокойной ночи, мистер Роуз.

Несколько мгновений спустя Фабер услышал, как Дэвид втягивает себя вверх по лестнице, и ему стало любопытно, как это у него получается.

Люси заговорила громко, словно хотела заглушить эти звуки:

– Где вы живете, мистер Бейкер?

– Пожалуйста, зовите меня просто Генри. А живу я в Лондоне.

– Я не была в Лондоне уже много лет. От него, наверное, мало что уцелело.

– Город изменился, конечно, но не настолько сильно, как вы можете предполагать. Когда вы приезжали туда в последний раз?

– В сороковом. – Она налила себе еще бренди. – А с тех пор как мы переселились сюда, я выбиралась с острова всего однажды, да и то по случаю родов. Но в эти дни вообще мало кто путешествует, ведь так?

– Что вас заставило переехать сюда?

– Гм-м. – Она села и сделала глоток из бокала, глядя на огонь.

– Возможно, я лезу не в свое…

– Нет, не волнуйтесь. Дело в том, что в день нашей свадьбы мы попали в автокатастрофу. И Дэвид лишился ног. А ведь он уже закончил обучение и стал летчиком-истребителем… Думаю, нам обоим тогда хотелось куда-нибудь сбежать от всего. Теперь мне это кажется ошибкой, но в то время переезд в такое место представлялся отличной идеей.

– По-моему, тут и у вполне здорового мужчины начал бы портиться характер.

Она бросила на него пристальный взгляд.

– А вы наблюдательны.

– Но это же очевидно, – тихо произнес он, – как и то, что вы несчастливы.

Она чуть заметно вздрогнула.

– Вы слишком наблюдательны.

– Но это просто бросается в глаза. Зачем вы продолжаете жить с ним, если супружество не складывается?

– Даже не знаю, как ответить на это постороннему человеку. – И как отругать себя за откровенность с чужаком. – Вам нужны общепринятые клише? Рассказать, каким он был прежде… О священных узах брака… О том, что у нас сын… Что идет война… Возможно, есть и другой ответ, но у меня не хватает слов, чтобы сформулировать его.

– А быть может, все дело в чувстве вины? – спросил Фабер. – Вы ведь думаете о том, чтобы уйти от него, или я не прав?

Она уставилась на него, медленно покачивая головой.

– Как вы сумели так быстро и так много понять?

– За годы, проведенные на этом острове, вы утратили привычку прятать свои истинные чувства. Кроме того, подобные вещи намного проще разглядеть со стороны.

– А вы были женаты?

– Нет. Именно поэтому и могу быть сторонним наблюдателем.

– А почему?.. Мне кажется, такой мужчина, как вы…

Теперь настала очередь Фабера отвести взгляд и посмотреть на огонь. В самом деле, почему? Его стандартный ответ (по крайней мере для себя самого): из-за своей профессии. Но ей-то он не мог дать подобного объяснения, которое вообще было слишком поверхностным.

– Я никогда не мог заставить себя поверить, что люблю кого-то до такой степени.

Слова вырвались у него совершенно необдуманно, как с изумлением понял он сам, и даже не осознавал, до какой степени они правдивы. Ему оставалось только гадать, как Люси ухитрилась пробить брешь в его защитной стене в тот самый момент, когда он считал, будто совершенно обезоружил ее.

Оба какое-то время молчали. Огонь в камине медленно угасал. Несколько капель дождя непостижимым образом проникли в трубу и зашипели на раскаленных углях. Буря не давала повода думать, что собирается стихать. Фабер обнаружил, что вспоминает последнюю женщину, с которой был. Как же ее звали? Да, Гертруда. Прошло целых семь лет, но он живо видел ее сейчас в красных отсветах очага: округлое немецкое лицо, светлые волосы, зеленые глаза, роскошная грудь, но чрезмерно широкие бедра, толстоватые ноги, а уж ступни… Зато она была говорлива, как колеса вагонов экспресса, и до дикости похотлива, просто неутомима в постели… Она восхищалась им, особенно его умом (как сказала сама) и телом (что было понятно и без слов). Она писала тексты для популярных песенок и читала ему в своей бедненько обставленной квартире берлинского полуподвала – профессия не приносила особых доходов. Он снова представил ее себе в той неопрятной спальне, лежащую совершенно голой и требующую от него больше фантазии в сексе: пусть сделает ей больно, пусть сам потрогает свои интимные места, пусть лежит совершенно неподвижно, пока она будет скакать на нем… Он даже тряхнул головой, чтобы отогнать воспоминания. Они ведь не приходили к нему ни разу за все время вынужденного воздержания. Эти видения лишь бередили душу. Он поднял взгляд на Люси.

– Вы были где-то очень далеко, – сказала она с улыбкой.

– Так, кое-что всплыло в памяти, – отозвался он. – Эти разговоры о любви…

– Мне не надо было расспрашивать вас.

– Дело не в этом.

– Но вспомнилось хотя бы что-то хорошее?

– Да, очень. А вы сами? Вы тоже о чем-то задумались.

Она снова улыбнулась.

– Я мысленно побывала не в прошлом, а в будущем.

– И что же вы там увидели?

Она собралась ответить, но передумала. И так – дважды. В ее взгляде читалось невыносимое напряжение. Поэтому Фабер заговорил вместо нее:

– Мне видится, что вы находите для себя другого мужчину…

Он произнес эту фразу, хотя сам недоумевал зачем.

– Он не такой сильный, как Дэвид, и не такой красивый, но вы и любите его отчасти за его слабости. Он умен, но не богат. Умеет чувствовать без излишней сентиментальности. Он нежен и полон любви к вам…

Она с такой силой впилась пальцами в бокал с бренди, что тот лопнул в ее руке. Осколки посыпались ей на колени и на ковер, но она как будто ничего не замечала. Фабер подошел к ее креслу и встал перед ней на колени. Из ее большого пальца текла кровь. Он взял ее за руку.

– Вы поранились.

Она посмотрела на него. По щекам струились слезы.

– Простите меня, – сказал он.

Впрочем, порез оказался неглубоким. Из кармана брюк она достала носовой платок и прижала к ранке. Фабер отпустил ее руку и принялся собирать осколки, жалея, что не воспользовался шансом и не поцеловал ее. Осколки стекла он складывал на каминную полку.

– Я не хотел вас расстроить. («В самом деле?»)

Она отняла от пальца платок и посмотрела на порез. Он все еще кровоточил. («Да, вы меня расстроили, и еще как!»)

– Нужен бинт, – сказал он.

– Возьмите в кухне.

Он нашел бинт, ножницы и безопасную булавку. Потом наполнил небольшую миску горячей водой и вернулся в гостиную.

За время его отсутствия ей как-то удалось полностью удалить следы слез со своего лица. Она сидела расслабившись, пока он промывал ей палец, просушивал и накладывал узкую повязку поверх пореза. Все это время она смотрела не на его руки, а прямо в лицо, но ее взгляд при этом оставался непроницаем.

Он закончил свою работу и резко отошел от нее. Это уже нелепо! Он позволил себе зайти слишком далеко. Настало время уклониться от продолжения.

– Думаю, мне будет лучше вернуться в постель, – сказал он.

Она кивнула.

– Прошу простить за…

– Хватит все время извиняться, – резко оборвала она. – Это не ваш стиль.

Судя по суровому тону, Фабер догадался: и она жалеет о потере контроля над собой.

– Вы останетесь здесь? – спросил он.

Она покачала головой.

– Что ж… – Он проследовал за ней через прихожую и вверх по лестнице, следя за плавными движениями ее бедер.

На самом верху, где располагалась крошечная лестничная площадка, она повернулась к нему и тихо сказала:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Люси.

Какое-то время она продолжала смотреть на него. Он потянулся за ее рукой, но она мгновенно отпрянула и вошла в свою спальню, закрыв дверь и больше не обернувшись. А он остался стоять один, размышляя, что могло быть у нее на уме, а главное, пытаясь разобраться в собственных чувствах.

22

Блоггз вел реквизированный военными «талбот-санбим» с форсированным двигателем на неразумно опасной для ночного времени скорости. Холмистые и извилистые дороги Шотландии стали скользкими от многодневных дождей, а в низинах собрались лужи в два-три дюйма глубиной. Дождевая вода потоком лилась по лобовому стеклу, а стоило взлететь на вершину холма повыше, как мощный боковой ветер норовил снести автомобиль с трассы на раскисшую грязь обочины. Преодолевая милю за милей, Блоггзу приходилось сидеть за рулем, максимально подавшись вперед и напрягая зрение, чтобы хоть что-то видеть сквозь узкие полоски, которые успевали расчищать «дворники». К северу от Эдинбурга он раздавил сразу трех кроликов, ясно различив тошнотворные звуки, с которыми шины расплющили тельца маленьких зверьков. При этом скорости он не сбросил, но на какое-то время отвлекся на размышления, – нормально ли для кроликов разгуливать по ночам.

От напряжения у него разболелась голова, а от неудобной позы ныла спина. К тому же голод давал о себе знать. Он слегка приспустил окно, чтобы холодный ветер взбодрил и не позволил заснуть за рулем, но в салон сразу попало столько воды, что пришлось снова его закрыть. Он думал об агенте по кличке Die Nadel, или Фабер, или как там еще мог он теперь себя называть, и ему представлялся молодой улыбающийся человек в спортивных трусах, с кубком в руках. Что ж, пока в этом забеге Фабер оставался лидером. Он не только опережал их на сорок восемь часов – его главное преимущество заключалось в том, что только он знал, куда бежать и где финиш. Состязание с таким соперником доставило бы Блоггзу удовольствие, если бы ставки в нем не были столь высоки, столь невероятно высоки.

Он думал и о том, как бы себя повел, случись ему столкнуться с этим человеком лицом к лицу. Застрелил бы сразу, решил он, пока тот не убил его самого. Фабер – профессионал, а с ними опасно затевать игры. Большинство других шпионов представляли собой типичных дилетантов. Их вербовали из разочарованных в своих идеях революционеров левого или правого толка; из недалеких людей, воображавших шпионаж увлекательным и даже почетным занятием; из мужчин, жадных до денег; из женщин, которым не хватало любви, или же просто из жертв шантажа. Но немногочисленные профессионалы были крайне опасны, и от них не приходилось ждать пощады.

До рассвета все еще оставался час или даже два, когда Блоггз въехал в Абердин. Еще ни разу в жизни не радовался он так, как сейчас, увидев обычные уличные фонари – замаскированные и с приглушенным светом, но они светили. Он понятия не имел, где располагалось полицейское управление, а на улицах не попадалось никого, кто мог бы указать ему направление, и потому он просто какое-то время кружил по городу, пока не заметил знакомую синюю вывеску (тоже с приглушенной подсветкой).

Припарковавшись, он бегом пересек двор, чтобы попасть внутрь. Его ждали. Сюда успел позвонить Годлиман, а он превратился теперь в по-настоящему большого начальника. Блоггза сразу проводили в кабинет главы следственного управления старшего инспектора Алана Кинкейда, которому было уже за пятьдесят. Вместе с ним в помещении находились еще три офицера. Блоггз пожал всем руки, моментально забыв их имена.

– Вы невероятно быстро доехали от самого Карлайла, – заметил Кинкейд.

– Да, хотя чуть не свернул себе при этом шею, – ответил Блоггз и сел. – Не могли бы вы соорудить для меня какой-нибудь бутерброд?

– Конечно. – Кинкейд выглянул в коридор и отдал команду, а потом сказал Блоггзу: – Будет готово немедленно.

В кабинете были белые когда-то стены, дощатый пол и простая, но массивная мебель: рабочий стол, несколько стульев и шкаф для папок с делами. Совершенно безликая комната – никаких картин, украшений или личных вещей хозяина. На полу стоял поднос с грязными чашками, а в воздухе густо висел табачный дым. Здесь пахло как в любом месте, где группа мужчин провела за работой всю ночь.

Кинкейд был седовлас, носил маленькие усики и очки. Крупный, но интеллигентный с виду мужчина в сорочке с прихваченными резинками рукавами, он говорил с местным акцентом – верный признак того, что ему, как и Блоггзу, пришлось пройти все ступеньки карьерной лестницы, но только, судя по возрасту, получалось это у него куда медленнее.

– До какой степени вы посвящены в детали происходящего? – спросил Блоггз.

– Нам сообщили не многое, – ответил Кинкейд, – но ваш босс, Годлиман, намекнул, что лондонские убийства далеко не самые серьезные преступления, совершенные этим человеком. А зная, к какому департаменту прикомандированы вы… Нас тут научили, сколько будет дважды два, знаете ли, чтобы понять, что за птица этот ваш Фабер…

– Что вы успели предпринять?

Кинкейд положил ступни ног на свой стол.

– Он прибыл в наши края два дня назад, так? И с того времени мы ведем его поиски. У нас есть его фотографии. Его снимки раздали всем местным полисменам.

– Хорошо. Что еще?

– Мы проверили все гостиницы и пансионы, вокзал и автобусную станцию. Это сделано весьма тщательно, причем еще до того, как нам стало известно, что он прибыл в Абердин. Результатов проверки не дали. Сейчас мы прочесываем все заново, но если хотите знать мое мнение – он покинул наш город сразу же.

Женщина в форме констебля принесла чашку чаю и очень толстый сандвич с сыром. Блоггз поблагодарил ее и тут же жадно впился зубами в бутерброд.

Кинкейд продолжал:

– Наши люди дежурили на вокзале еще перед отходом первого утреннего поезда. Это же было сделано и на автобусной станции. А потому, если он выбрался из города, то либо угнал машину, либо поймал попутку. Поскольку об угонах не сообщалось, я предполагаю, ему удалось уговорить кого-то подвезти…

– Он мог покинуть Абердин морем, – заметил Блоггз, не успевая пережевывать сыроватый хлеб с отрубями.

– Ни на одном судне, покинувшем порт в тот день, невозможно было бы спрятаться. А чуть позже из гавани вообще никто не выходил, поскольку начался шторм.

– А угон судов?

– Ни одного сообщения об этом не поступало.

Блоггз пожал плечами.

– Если выход в море невозможен, владельцы, по всей вероятности, даже не заглядывали в порт. А в этом случае пропажа лодки может обнаружиться только после того, как уляжется буря.

– Об этом мы не подумали, шеф, – сказал один из офицеров.

– В самом деле, – согласился Кинкейд.

– Вероятно, начальник порта мог бы совершить обход и осмотреть места традиционной швартовки, – предположил Блоггз.

– Будет сделано, – кивнул Кинкейд, который уже набирал номер на телефоне.

Минуту спустя ему ответили.

– Капитан Дуглас? Кинкейд беспокоит… Да, понимаю, все нормальные люди в такой час еще мирно спят. Но ты еще не знаешь самого плохого. Мне нужно, чтобы ты сейчас прогулялся под этим дождичком. Нет, ты не ослышался… – Кинкейд прикрыл ладонью микрофон. – Если вам говорили когда-нибудь, что самые изощренные ругательства у моряков, то это чистая правда.

Затем он снова заговорил в трубку:

– Мне нужно, чтобы ты сделал обход всех пирсов и якорных стоянок. Приглядись, все ли суда на месте. Покинувшие порт на законных основаниях нас не интересуют, хотя все равно дай нам имена и адреса владельцев, а у кого они есть, то и номера телефонов. Да! Да, все я понимаю… С меня двойная порция. Хорошо, пусть будет бутылка. И доброго тебе утречка, старина! – С этими словами он дал отбой.

– Разозлился? – с улыбкой спросил Блоггз.

– Не то слово! Если бы я сделал со своей дубинкой то, что он предложил, не присесть мне больше никогда в жизни. – Но потом Кинкейд снова стал серьезен. – Ему потребуется примерно полчаса, а потом часа два уйдет на обход всех адресов. Согласен, это надо сделать, хотя по-прежнему уверен, что он уехал на машине.

– Я тоже, – кивнул Блоггз.

Открылась дверь, и в кабинет вошел средних лет мужчина в штатском. Кинкейд и все остальные при его появлении встали. Блоггз последовал их примеру.

– Доброе утро, сэр, – приветствовал вошедшего Кинкейд. – Это мистер Блоггз. Мистер Блоггз, познакомьтесь с Ричардом Портером.

Они пожали друг другу руки. На красноватом лице Портера, одетого в двубортный костюм цвета верблюжьей шерсти, выделялись ухоженные усы.

– Рад знакомству, – сказал он. – Увы, я тот самый простофиля, который подвез нужного вам человека до Абердина. Признаться, мне до сих пор стыдно.

Он говорил с густым местным акцентом.

На первый взгляд Портер действительно показался Блоггзу в точности тем типом простака, который мог везти иностранного шпиона через всю страну, однако он почти сразу заметил, что под маской доброго, но недалекого малого может скрываться весьма острый ум, и потому проявил терпимость – за последние несколько часов он и сам наделал немало ошибок.

– Мне уже рассказали про брошенный «моррис». Как раз в том месте я и подобрал его.

– Вы видели фотографию?

– Да. Я, конечно, не очень хорошо разглядел этого типа во время поездки, поскольку было темно, но успел уловить кое-что, пока он рылся при свете фонаря под капотом, а потом уже в Абердине. Когда мы сюда въехали, уже рассвело. Если бы я основывался только на показанном мне снимке, я бы сказал, что это мог быть и он. Но теперь, когда мне известно, что я посадил его к себе именно там, где он оставил свою машину, утверждаю с уверенностью: это именно он.

– Понимаю, – протянул Блоггз, размышляя, какую еще полезную информацию мог бы ему дать этот человек. – Какое впечатление произвел на вас Фабер?

Портер ответил, почти не думая:

– Он показался мне утомленным, издерганным, но целеустремленным – именно в таком порядке. Ну и, конечно, я сразу понял – он не шотландец.

– Какой, на ваш взгляд, у него говор?

– Совершенно нейтральный. Такое произношение ставят в мелких частных школах в южной Англии. Оно несколько не соответствовало его одежде, понимаете? На нем был комбинезон рабочего. Но и это я разглядел только потом.

Вмешался Кинкейд, предложив чай, и все дружно согласились. Один из офицеров вышел.

– О чем вы с ним разговаривали?

– Да почти ни о чем.

– Но ведь вы провели вместе не один час…

– Почти всю дорогу он спал. Он починил мою машину. Там всего-то отошел провод, но, боюсь, сам я и с такой поломкой не справился бы. Он сказал, что его собственный автомобиль сломался в Эдинбурге, а ему нужно было попасть в Банф. Еще сообщил, что не собирался ехать через Абердин, так как ему не выдали пропуск в закрытую зону. И боюсь, здесь я еще раз дал маху… Заверил, что не стоит тревожиться, поскольку я обеспечу ему проезд, если даже нас остановят. Короче, свалял большого дурака… Но, поймите, я чувствовал себя в долгу перед ним. Он помог мне выбраться из дыры, где я мог надолго застрять.

– Никто не считает вас в чем-то виноватым, сэр, – сказал Кинкейд.

Блоггз был другого мнения, но промолчал.

– Очень немногие люди встречались с Фабером лично и могут описать его. Пожалуйста, сосредоточьтесь еще раз и расскажите мне, каков он, на ваш взгляд?

– Он просыпается как солдат, – сказал Портер. – Вежлив и с виду вполне интеллигентен. Крепкое рукопожатие. Я обращаю внимание на такие вещи.

– Что-то еще бросилось вам в глаза?

– Случилось нечто в тот момент, когда он проснулся… – Красная физиономия Портера нахмурилась. – Его правая рука потянулась к левому предплечью. Вот так.

Он продемонстрировал движение.

– Это уже кое-что, – заметил Блоггз. – Там он прячет свой нож. Специальная петля в рукаве.

– Боюсь, к этому мне добавить нечего.

– И он сказал, что направляется в Банф. А это значит, ему как раз туда и не нужно. Я догадываюсь, вы сообщили ему о своем пункте назначения прежде, чем он сказал, куда держит путь сам, так?

– Да, верно. – Портер покачал головой. – Вот ведь черт!

– Либо на самом деле ему нужно было в Абердин, либо, после того как вы его высадили, он двинулся к югу. Если вам он сказал, будто едет на север, то скорее всего вводил в заблуждение.

– Если делать такие ни на чем не основанные предположения, это нам ничего не даст, – заметил Кинкейд. Этот полицейский свое дело знал.

– А быть может, и даст, – возразил тем не менее Блоггз. – Вы сообщили ему, что заседаете в городском совете? – обратился он к Портеру.

– Да.

– Вот почему он вас не убил.

– Что?! О Боже милостивый!

– Он понял: вас быстро хватятся и начнут искать.

Дверь снова открылась, и ввалившийся в кабинет мужчина с порога заявил:

– Я собрал для тебя твою сучью информацию, и только не говори мне потом, что она говна не стоит.

Блоггз усмехнулся. Это был, несомненно, комендант порта – коротышка с седой головой, в свитере на медных пуговицах и с огромной трубкой в зубах.

– Добро пожаловать, капитан, – приветствовал его Кинкейд. – Как это тебя угораздило так промокнуть? В такую погоду хороший хозяин собаку…

– Завязывай со своими шуточками, мудак! – срезал его моряк, к явному удовольствию всех остальных собравшихся в комнате.

– Доброе утро, капитан, – сказал Портер.

– Доброе утро, ваше превосходительство.

– Ну что у тебя? – теперь уже с нетерпением спросил Кинкейд.

Капитан сдернул с головы фуражку и стряхнул с нее воду.

– Пропала «Мари II», – сказал он. – Я сам видел, как она зашла в гавань в тот вечер перед штормом. А вот как она покидала акваторию, не видел, но точно знаю: в море на ней выходить не собирались. И все же на месте ее нет как нет.

– Кто хозяин?

– Том Хафпенни. Я уже звонил ему. Он пришвартовал ее в тот день после полудня и больше не видел.

– Что это за судно? – спросил Блоггз.

– Небольшая рыбацкая шхуна. Шестидесятифутовая, с широким корпусом. Крепкая лодчонка. Встроенный двигатель. О том, в каком стиле она построена, можете и не спрашивать: наши рыбаки мастерят себе лодки на свой вкус, без всяких там книжек и инструкций.

– Но позвольте полюбопытствовать, – продолжил Блоггз, – это судно способно выстоять в такую бурю?

Капитан сделал паузу, церемонно поднеся спичку к трубке.

– Если бы за штурвалом стоял опытный моряк, быть может, и уцелело бы. Хотя и то едва ли.

– А далеко она могла успеть уйти до того, как разразился шторм?

– На несколько миль – не больше. Знаю точно, «Мари II» могла отчалить только вечером.

Блоггз вскочил, в беспокойстве обошел вокруг стула и снова уселся.

– Так где он может быть сейчас?

– Скорее всего на дне рыб кормит, идиот безмозглый! – Капитан произнес это не без некоторого удовлетворения.

Но одной лишь вероятности гибели Фабера Блоггзу было недостаточно. Слишком все неопределенно. От этого он ощутимо нервничал и не мог усидеть на месте. Его снедало разочарование. Он поскреб подбородок – ему давно пора было побриться.

– Я поверю, что он мертв, только когда увижу труп.

– Это едва ли.

– Пожалуйста, оставьте свои предположения при себе, – резко сказал Блоггз. – Нам нужна от вас информация, а не пессимизм.

И остальные офицеры в комнате вдруг вспомнили, что, несмотря на свою молодость, именно Блоггз здесь старший.

– С вашего позволения, давайте проанализируем имеющиеся варианты. Версия номер один: он покинул Абердин по суше, а «Мари II» угнал кто-то другой. В таком случае он, вероятно, уже добрался до места назначения, но едва ли покинул страну из-за шторма. Мы уже повсеместно привели в боевую готовность полицию, и это все, что мы пока можем сделать при таком раскладе.

– Версия номер два: он все еще в Абердине. Опять-таки здесь ведутся масштабные поиски. Мы ищем его, и больше пока ничего предпринять не можем.

– Номер три: он отплыл из Абердина морем. Кажется, мы все считаем, что такая возможность наиболее вероятна. Давайте разберем, как в таком случае могли развиваться события. Версия три «а»: он нашел какое-то укрытие или потерпел крушение либо у берега, либо на одном из островов, но выжил. Версия три «бэ»: он погиб.

Блоггз, по понятным причинам, не стал оглашать версию три «вэ»: он сумел перебраться на другое судно – скорее всего на подводную лодку – еще до того, как разразился шторм. Времени на это у него было мало, но теоретически он мог успеть. А если его подобрала немецкая субмарина, значит, все пропало и сделать они уже не смогут ничего.

– Если он нашел место, где можно переждать шторм, или потерпел кораблекрушение, – продолжал Блоггз вслух, – то рано или поздно мы обнаружим доказательства: либо саму «Мари II», либо ее обломки. Нам необходимо тщательно обследовать береговую линию прямо сейчас, а поверхность моря – как только наладится погода и в воздух сможет подняться авиация. Даже если он пошел на шхуне ко дну, все равно что-то будет указывать на это. Часть обломков обязательно всплывет.

– Таким образом, нам предстоит решать одновременно три задачи. Мы продолжаем поиски, которые уже ведутся; мы отправляем новые отряды на осмотр побережья к северу и к югу от Абердина; мы должны быть готовы начать воздушную разведку, как только погода немного улучшится.

Пока Блоггз говорил все это, он мерил комнату шагами взад-вперед. Теперь же он остановился и оглядел присутствующих.

– Вопросы, замечания есть?

К этому часу утомление овладело всеми, но неожиданный всплеск энергии Блоггза пробудил их от летаргии. Один наклонился вперед, потерев ладони, другой завязывал шнурки на ботинках, третий уже взялся за свою куртку. Теперь они оказались вновь готовы включиться в работу. Ни вопросов, ни замечаний не возникло.

23

Фабер лежал без сна. Его тело, вероятно, еще нуждалось в отдыхе, хотя он и провел в постели весь день, но мозг работал на повышенных оборотах, прокручивая возможные варианты, намечая планы действий… И подбрасывая мысли о женщинах, о доме.

Теперь, когда он оказался так близок к тому, чтобы выбраться отсюда, его воспоминания о доме сделались почти мучительно сладостными. Он думал о самых простых вещах: о колбасе, которую можно нарезать толстыми жирными кругами, о машинах, ездивших по правой стороне дороги, о действительно высоких деревьях, но более всего – о своем родном языке: твердых и точных словах, жестких согласных и простых в своей чистоте гласных, о глаголе в конце предложения, где ему и положено располагаться, придавая фразе смысловую законченность, какую сексу придает оргазм.

И стоило подумать об оргазме, как опять вспомнилась Гертруда: ее лицо под ним (вся косметика уничтожена его поцелуями), ее глаза, то зажмуренные от наслаждения, то с любовью устремленные на него, ее полуоткрытый рот, из которого то на вдохе, то на выдохе доносилось: «Ja, Liebling, ja…»

Глупости, конечно. Это он семь лет жил как монах, а у нее-то не было для этого никаких причин. После Фабера у нее могли быть еще десятки мужчин. Хотя не исключено, что она погибла под английскими бомбами, или от рук маньяков, которые посчитали ее нос на дюйм длиннее нормы, или ее сбил грузовик во время затемнения. В любом случае она едва ли помнит о нем. Вероятно, он никогда больше ее не увидит. Но она была для него важна. Она что-то для него значила, если именно о ней он сейчас вспоминал.

Обычно он не давал воли сантиментам, считал себя по натуре холодным, расчетливым и культивировал это в себе. Тоже своего рода форма самозащиты. Но сейчас, когда успех, казалось, был так близок, он позволил себе немного отпустить поводья. Нет, не ослабить бдительность. Ни в коем случае! Но самую малость предаться игре воображения.

Шторм являлся его союзником, пока бушевал. В понедельник он просто свяжется по рации Тома с командиром подводной лодки, и тот пошлет в залив шлюпку, как только море чуть успокоится. Если же буря уляжется еще до понедельника, может возникнуть небольшое осложнение в виде баркаса с припасами. Дэвид и Люси, вероятно, предполагают, что он на этой же лодке отправится назад на материк.

При этом Люси проникала в его мысли полнокровным цветным видением, которое он сам не до конца контролировал. Он видел ее поразительные янтарные глаза, следившие за тем, как он перевязывает ей палец, ее силуэт, когда она поднималась по лестнице, соблазнительный, несмотря на мешковатую мужскую одежду, ее спелые округлые груди, когда он застал ее нагой в ванной. А потом реальные события сливались с фантазиями, в которых она перегибалась через руку с бинтом и целовала его в губы, оборачивалась на лестнице и заключала в объятия, выходила из ванной и клала его ладони себе на грудь.

Он беспокойно ворочался на небольшой кровати, проклиная свое воображение, посылавшее ему мечты, подобных которым он не ведал со школьных времен. Тогда, еще до того как познать реальный секс, он мысленно выстраивал изощренные сексуальные сценарии, в которых фигурировали женщины постарше, встречавшиеся ему на жизненном пути: строгая экономка в их доме; жена учителя Нагеля – темноволосая и худощавая интеллектуалка; хозяйка деревенской лавки, красившая губы ярко-красной помадой и с презрением отзывавшаяся о собственном муже. Порой все трое могли фигурировать вместе в его особенно острой фантастической оргии. Когда же в пятнадцать лет он вполне предсказуемо соблазнил дочку горничной, затащив ее в сумрачный лес Западной Пруссии, всем сексуальным фантазиям пришел конец, поскольку они оказались несравненно лучше, чем принесший разочарование настоящий половой акт. И юного Генриха долго мучила эта загадка: где же столько раз описанный безумный экстаз, где ощущение полета, где мистическое слияние двух тел в единое целое? Поэтому фантазии стали невыносимы, напоминая ему о том, что он не сумел воплотить их хотя бы отчасти в реальность. Позже, само собой, и настоящий секс стал удовлетворять его. Он сделал открытие: оказывается, подлинный экстаз он испытывал, не получая его от женщины один, а только когда им обоим удавалось доставлять наслаждение друг другу. Этой глубокой, как он полагал, мыслью Генрих поделился со старшим братом, который тут же заявил, что никакое это не открытие, а известная всем банальность, избитый трюизм. И совсем скоро Генрих тоже это понял.

Со временем он стал очень неплохим любовником. Он находил секс интересным, а не просто актом, приносящим физическое удовлетворение. Но при этом так и не превратился в рокового соблазнителя… Завоевание женщины, победа над ней никогда не привлекали его сами по себе. Но в том, что касалось приемов, с помощью которых можно доставлять и получать удовольствие в постели, он превратился в настоящего эксперта, не разделяя, однако, популярного мнения, будто секс вообще дело техники и только. Очень многие женщины вожделели к нему, а тот факт, что он оставался по этому поводу в полном неведении, делал его только еще более желанным.

И сейчас он попытался вспомнить, сколько же всего было у него женщин: Анна, Гретхен, Ингрид, та американская девчонка, две шлюхи в Штутгарте… Он не мог вспомнить всех, но едва ли их набралось больше двадцати. Считая, разумеется, и Гертруду.

Но ни одна из них красотой и близко не могла сравниться с Люси, решил он, издав раздраженный вздох. А позволил он этой женщине так подействовать на себя потому, что теперь оказался действительно близок к возвращению домой и устал все время быть настороже. Сейчас он лишь досадовал на себя. Куда делась его дисциплина? Ему нельзя расслабляться, пока задание не выполнено.

Перед ним стояла проблема, как уклониться от возвращения на материк с баркасом, доставлявшим на остров припасы. Приходило несколько возможных решений. Вероятно, самым простым из них было бы связать всех обитателей острова, встретить баркас самому и отправить его обратно, придумав какую-нибудь правдоподобную чушь в качестве объяснения. Он может сказать, будто гостит у Роузов на правах родственника и прибыл на другом судне, чтобы понаблюдать за птицами и все такое… Эта задача представлялась слишком простой, чтобы целиком концентрировать на ней свое внимание. Позже, если погода начнет подавать признаки улучшения, он выберет нужный способ.

И вообще, по-настоящему серьезных проблем больше возникнуть не должно. Уединенный остров в десятках миль от берега, на нем – всего четыре человека – идеальное укрытие! Вырваться с территории Великобритании отсюда он сможет так же легко, как из детского манежа. Вспоминая все, что ему пришлось преодолеть до сих пор, людей, которых он убил – пятерых из сил гражданской обороны, парня из Йоркшира в поезде, специального эмиссара абвера, – можно считать, что сейчас он просто в превосходном положении.

Старик, инвалид, женщина и ребенок… Уж с ними он расправится без труда.

Люси тоже не спалось. Она лежала и слушала. А звуков до нее доносилось множество. Сама погода за окном являлась целым оркестром: дождь выбивал барабанную дробь по крыше, ветер свистел на все лады в каждом выступе дома, море грохотало с прихотливыми перепадами, когда волны разной величины разбивались о скалы. Да и сам старый дом тоже не молчал, поскрипывая и постанывая, словно жалуясь на неистовые удары бури. А еще были звуки внутри самой спальни: медленное размеренное дыхание Дэвида, который, как казалось, вот-вот захрапит, хотя до этого никогда не доходило и он лишь крепко спал под воздействием двойной дозы снотворного, и более быстрое, порывистое дыхание Джо, вполне комфортно раскинувшегося на поставленной для него в дальнем углу раскладушке.

Это шум не дает ей спать, подумала Люси, но тут же поняла: зачем заниматься самообманом? Ей не давало уснуть присутствие в доме Генри, который видел ее обнаженной, нежно касался ее рук, перевязывая палец, а сейчас лежал в соседней комнате и безмятежно спал. Вероятно.

Он почти ничего не рассказал о себе, как она осознала сейчас. Только то, что не женат. Она не знала, где он родился, – по его произношению определить это оказалось невозможно. Он ни намеком не обмолвился, кем работал, хотя интуиция подсказывала ей, что он принадлежал к одной из каст профессионалов – к примеру, дантистов или военных. Для юриста ему не хватало занудства, для репортера он слишком интеллигентен, а врачи органически не способны держать свою профессиональную принадлежность в секрете дольше пяти минут. Он не выглядел достаточно богатым, чтобы быть успешным адвокатом, и держался слишком скромно, что не свойственно актерам. Как наиболее вероятное она приняла предположение о его службе в армии.

«Интересно, он живет один? – продолжала размышлять она. – Или с матерью? Или у него есть женщина? Как он одевается, когда не отправляется на рыбалку? Есть ли у него автомобиль? Наверняка имеется, но какой-нибудь необычный. И водит он его очень быстро».

Эта мысль внезапно напомнила ей о двухместной спортивной машине Дэвида, и Люси крепко зажмурилась, отгоняя кошмарное видение. «Думай о чем-нибудь другом! О чем угодно, только не об этом!»

Она снова подумала о Генри и на этот раз осознала, вернее, позволила себе осознать, правду: она хотела заняться с ним любовью.

Это была мысль, которая в выстроенной ею системе мироздания могла посетить мужчину, но никак не женщину. Женщина может мимолетно встретиться с мужчиной, посчитать его привлекательным, пожелать узнать получше и даже немножко влюбиться в него. Но она не должна ощущать столь откровенного физического влечения к мужчине, если только… если только в ней нет отклонения от нормы.

Это до крайности нелепо, сказала она себе потом. Любовью она должна заниматься со своим мужем, а не с первым встречным мужчиной. Она не из тех, кто…

Но все же фантазии оказались слишком соблазнительными. Дэвид и Джо крепко спали, и ничто не мешало ей выбраться из постели, перебежать лестничную клетку, войти в ту комнату и скользнуть к нему под одеяло…

Да, не мешало ничего, кроме ее характера, благородного происхождения и правильного воспитания.

Но если она однажды решится сделать это, то только с таким мужчиной, как Генри. Он будет добр, нежен, внимателен и, конечно же, не станет ее презирать за то, что она предложила себя, как уличная девка из Сохо.

Она заворочалась в постели, дивясь собственной глупости. Откуда ей было знать, что он не станет презирать ее? Они ведь знакомы всего один день, да и тот он почти целиком проспал.

И все равно ей хотелось, чтобы он посмотрел на нее снова, с тем же выражением, в котором восхищение смешалось с удивлением. Было бы здорово почувствовать на себе его руки, самой прикоснуться к его телу, ощутить тепло его кожи.

Она вдруг поняла: теперь само ее тело откликалось на образы, которые рисовало воображение. Ей захотелось потрогать себя саму, но, как делала это годами, она справилась с этим желанием. По крайней мере она все еще способна чувствовать и не иссохла как старая дева, утешилась Люси.

Она раздвинула ноги и вздохнула, почувствовав, как жаркая волна окатила ее снизу доверху. Она совсем свихнулась. Давно нужно спать. Нет ни малейшей возможности заняться любовью с Генри этой ночью.

Но не успела она об этом подумать, как выбралась из кровати и направилась к двери.

Фабер услышал доносившиеся с лестничной клетки шаги и среагировал чисто рефлекторно.

Его мозг мгновенно отключился от всех праздных раздумий, которым он предавался только что. Одним плавным движением он свесил ноги на пол и выбрался из-под одеяла, а потом бесшумно пересек комнату и со стилетом в правой руке занял позицию у окна, в самом темном месте спальни.

Он слышал, как открылась дверь, как вошел неизвестный и дверь снова закрылась. И только с этого момента он снова стал размышлять, а не подчиняться одному лишь инстинкту. Убийца оставил бы дверь открытой, чтобы облегчить себе бегство. А потом до него дошли те многочисленные причины, по которым никакой убийца не смог бы обнаружить его здесь. Но эта мысль не успокоила его окончательно – вся его система выживания строилась на том, что он всегда допускал вероятность опасности, пусть самую минимальную. Ветер на мгновение стих, он расслышал звук сдерживаемого дыхания рядом с кроватью, и теперь знал точно, где находился противник. Этого оказалось достаточно, чтобы начать действовать.

Он толкнул ее на кровать лицом вниз, держа острие стилета у самой шеи, а коленом плотно прижав спину, пока наконец не понял, что это женщина, а еще через долю секунды узнал ее. Тогда он ослабил захват, протянул руку и включил ночник на прикроватной тумбочке.

В смутном свете лампы ее лицо казалось необычайно бледным.

Фабер успел убрать оружие, прежде чем она заметила его, и отпустил ее.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я просто…

Люси перевернулась на спину, глядя на него в совершеннейшем изумлении. Это оказалось чем-то абсолютно невероятным, но по странной причине такая его реакция лишь позабавила ее. Она начала тихо хихикать.

– Я просто подумал, что это грабитель, – завершил фразу Фабер, сам понимая, насколько нелепо его объяснение.

– И откуда же, позвольте поинтересоваться, мог здесь взяться грабитель? – Она уже не выглядела такой бледной, а, напротив, заметно раскраснелась.

На ней была очень просторная и старомодная ночная рубашка из фланели, закрывавшая ее от горла до лодыжек. Темные, с рыжеватым отливом волосы беспорядочно разметались по подушке, глаза казались сейчас огромными, губы увлажнились.

– Ты потрясающе красива, – едва слышно произнес Фабер.

Она закрыла глаза.

Фабер склонился и поцеловал ее в губы. Они сразу же открылись ему навстречу, когда она ответила на поцелуй. Кончиками пальцев он осторожно прикасался к ее плечам, шее, ушам. Она реагировала движениями тела под ним. Ему хотелось долгого поцелуя, чтобы распробовать ее губы до конца и продлить мгновения близости, но он понимал, что у нее нет времени на все эти нежности. Она сразу запустила руку в его пижамные брюки и сжала пальцы, чуть постанывая и начиная дышать все тяжелее.

Не переставая целовать ее, Фабер протянул руку и выключил свет. Потом поднялся и скинул пижамную рубашку. Молниеносным движением, чтобы у нее не возникло и намека на вопрос, чем он там занимается, сорвал с груди контейнер с пленкой, не обращая внимания на боль, которую причинил коже накрепко прилипший к ней пластырь. Контейнер он сунул под кровать. Точно так же достал из левого рукава и спрятал стилет.

Затем он задрал подол ее ночной рубашки до пояса.

– Быстрее, – повторяла она. – Быстрее!

И Фабер прижался к ней всем телом.

Когда он остановился, она не почувствовала ни малейших угрызений совести. Ею владели чувства удовлетворения, радости, полноты жизни. Она получила то, чего так долго ждала и желала. И теперь лежала неподвижно с закрытыми глазами, поглаживая его короткие волосы на затылке и наслаждаясь даже этим грубым покалыванием в своих ладонях.

Минуту спустя она сказала:

– Я, наверное, все делала слишком поспешно…

– Но ведь мы еще не закончили, – прервал ее он.

В темноте она наморщила лоб.

– Как, разве ты не?.. – Ей это показалось очень странным.

– Нет, да и ты тоже.

– Но ведь у меня все по-другому, – улыбнулась она.

Он включил свет и посмотрел на нее.

– А вот это мы сейчас проверим.

Он скользнул вниз по постели между ее бедер и поцеловал ее в живот. Его язык при этом мимолетно коснулся пупка. Это оказалось очень приятно, мелькнула у нее мысль. Но его голова опустилась еще ниже. «Не может быть, чтобы ему хотелось поцеловать меня туда». Однако именно это он и сделал. И не просто поцеловал. Его губы заставили разойтись мягкие складки кожи. Ее просто парализовало от шока, когда его язык начал обследовать каждый изгиб, а пальцы, разомкнув лоно, глубоко вошли в нее… А потом его неутомимые поиски завершились, и он языком нащупал крошечное, но очень чувствительное местечко, такое маленькое, что она сама не знала о его существовании. Оно было настолько нежным, что даже легкое прикосновение к нему показалось в первый момент болезненным. Но почти тут же она забыла о боли, когда ее всю насквозь пронизало ощущение, которого она не ведала прежде. Не способная больше к сдержанности, она начала двигать бедрами вверх и вниз, все быстрее и быстрее, скользя своей влажной плотью по его рту, подбородку, носу, лбу, полностью забывшись от наслаждения, которое получала. А оно все нарастало, словно само по себе, пока, поглощенная восторгом, она не открыла рот, чтобы издать крик. Фабер чутко уловил этот момент и положил ладонь ей на лицо, но крик все равно рвался из нее, пусть это и был сдавленный горловой хрип, поскольку оргазм длился и длился, завершившись подобием взрыва изнутри, который оставил ее лежать совершенно опустошенной, с ощущением, что она никогда уже не сможет подняться.

В голове ее воцарилась на какое-то время полнейшая пустота. Она теперь лишь смутно чувствовала, что он все еще лежит головой где-то у нее между ног, щетиной задевая нежную кожу внутренней поверхности бедра, а губы его продолжают касаться ее лишь очень легкими, убаюкивающими движениями.

– Только теперь я узнала, что имел в виду Лоуренс, – сказала она потом.

– Не понял, – отозвался он, приподняв голову.

Она вздохнула.

– Я и сама понятия не имела, что это может произойти вот так. Это было чудесно.

– А почему уже «было»?

– Боже, из меня словно выкачали всю энергию…

Тогда Фабер сменил позу, усевшись поверх ее груди и широко раздвинув колени. И когда она осознала, чего он от нее хочет, во второй раз окаменела от шока. Он слишком большой… Но внезапно поняла: ей самой остро хочется этого, ей совершенно необходимо ощутить его у себя во рту. Она приподняла голову, и ее губы сомкнулись вокруг его члена, а он издал чуть слышный стон.

Он держал ее лицо между ладонями, мягко заставляя его двигаться и продолжая постанывать. Она посмотрела на него. Он пристально следил за тем, что она делала, словно старался запечатлеть в памяти каждое мгновение. Она вдруг запаниковала, не зная, как вести себя, когда он… когда он кончит. А потом поняла: нужно просто расслабиться, поскольку все сделанное им прежде оказалось восхитительно, и она теперь верила, что получит удовольствие даже от этого.

Но ничего не случилось. Как раз в тот момент, когда, казалось, он совершенно потерял контроль над собой, Фабер вдруг остановился, лег поверх нее и вошел в ее лоно.

На этот раз все происходило очень медленно и расслабленно, как легкий прибой на морском берегу, но наступил момент, когда он завел руки вниз и сжал ее ягодицы, а по выражению его лица она поняла: только теперь он готов перестать контролировать себя и отдаться ей целиком. И это неожиданно возбудило ее с неизведанной прежде силой, а потому, когда он наконец в пароксизме выгнул спину, его лицо исказилось словно от боли, а из груди вырвался глубокий стон наслаждения, она обвила ногами его талию и тоже полностью отдалась экстазу, только теперь, после стольких лет ожидания, услышав все те фанфары и цимбалы, которые обещал в своих книгах Лоуренс.

Потом они очень долго лежали неподвижно. Люси ощущала всем телом тепло, словно что-то тихо тлело внутри. Никогда в жизни ей еще не было так тепло. Только когда ее дыхание постепенно стало более ровным, снова донеслись звуки бури за окном. Генри придавил ее всей тяжестью своего тела, но она не хотела, чтобы он двигался. Ей нравилась эта тяжесть и даже легкий запах пота, исходивший от его кожи. По временам он чуть шевелил головой, и тогда его губы вновь пробегали по ее щеке.

Он оказался идеальным для секса мужчиной. Похоже, он знал о ее теле больше, чем она сама, а его собственное телосложение было почти совершенно – широкие и мускулистые плечи, узкие талия и бедра, длинные крепкие волосатые ноги. Ей почудилось, будто она нащупала на нем шрамы, но это ей могло только померещиться. Сильный, нежный, красивый. Идеал во всех смыслах этого слова. Но в то же время она прекрасно понимала, что никогда не полюбит его, никогда не захочет сбежать с ним и выйти замуж. Она чувствовала: где-то глубоко внутри это совсем другой человек – холодный и жесткий. Его реакция на ее появление и последовавшее объяснение поразили ее. Однако она решила пока не думать о той части его натуры, которая пока ей была неведома. Просто нужно как-то суметь удерживать его на расстоянии, пользоваться им, но с осторожностью, как с лекарством, которое может вызвать зависимость.

Впрочем, времени для того, чтобы у нее выработалась привычка, почти не оставалось. Ведь пройдет чуть больше суток, и он покинет остров.

Она пошевелилась, и он немедленно скатился в сторону, устроившись на спине рядом. Она приподняла голову и, опершись на согнутую в локте руку, оглядела его нагое тело. Да, на нем отчетливо виднелись шрамы: длинный на груди и маленький, в форме звездочки, похожий на ожог, на бедре. Она погладила его грудь ладонью.

– Это совсем не пристало настоящей леди, – сказала она, – но мне хочется поблагодарить тебя.

Он с улыбкой протянул руку и погладил ее по щеке.

– Ты настоящая леди.

– Но ты, должно быть, сам не представляешь, что сделал. Ты…

Он приложил палец к ее губам.

– Я отлично знаю, что сделал.

Она чуть прикусила его палец, а потом положила его руку себе на грудь. Он потрогал ее сосок.

– Тогда, пожалуйста, сделай это еще раз, – попросила она.

– Не думаю, что у меня остались силы, – ответил Фабер.

Но он тем не менее это сделал.

Она ушла от него через пару часов после того, как начало светать. Из второй спальни донесся едва уловимый шум, и она сразу вспомнила – рядом спят ее муж и сын. Фабер хотел сказать ей, что это не имеет никакого значения: ни у него, ни у нее нет ни малейшей причины волноваться, узнает ли об этом ее супруг и как будет реагировать, – но решил придержать язык и позволить ей уйти. Прежде чем подняться, оправить на себе ночную рубашку и выйти, она в последний раз крепко поцеловала его в губы.

Фабер посмотрел ей вслед почти с нежностью. «Она – это нечто особенное, – подумал он, лежа на постели и глядя в потолок. – Очень наивна, совершенно неопытна, но, несмотря на это, необычайно хороша. В такую я, пожалуй, мог бы и влюбиться».

Поднявшись, он первым делом достал пленку и стилет из-под кровати. Возник вопрос, стоит ли ему держать их при себе? Вдруг днем представится случай снова заняться с ней любовью? Сначала он решил оставить оружие – без него он чувствовал себя голым и беззащитным, – а негативы припрятать. Он положил контейнер в верхний ящик комода, прикрыв сверху своими документами и бумажником. При этом ему было ясно: он действует против правил, но теперь, когда последнее задание приближалось к концу, не грех позволить себе насладиться близостью с женщиной. Кроме того, едва ли стоило опасаться, что Люси или ее муж найдут пленку. Предположим, они даже сумеют понять суть (это само по себе маловероятно), но и тогда ничего не смогут предпринять.

Он улегся на кровать, но сразу же вскочил. Годы секретной работы просто не позволяли так рисковать. Он положил пленку в карман куртки. И только после этого почувствовал, что может расслабиться.

Донесся голос ребенка, потом шаги Люси вниз по лестнице, потом кряхтение Дэвида, забиравшегося в ванную. Ему придется тоже встать и позавтракать со всей семьей. Это не представляло проблемы. Да и спать ему больше не хотелось.

Он некоторое время простоял у мокрого окна, наблюдая за буйством стихии, пока не услышал, что ванная освободилась. Натянув верх от пижамы, он отправился туда, чтобы побриться. Лезвием Дэвида он воспользовался без разрешения.

24

Эрвин Роммель с самого начала знал, что непременно рассорится с Гейнцем Гудерианом.

Генерал Гудериан воплощал собой тот тип прусского офицера-аристократа, который Роммель искренне ненавидел. Знакомы они были достаточно давно. Оба в свое время командовали госларским батальоном горных стрелков, и однажды их пути пересеклись во время нападения на Польшу. Покидая Африку, Роммель рекомендовал Гудериана в свои преемники, зная, что битва там уже фактически проиграна, но хитрый маневр не удался, поскольку как раз в то время Гудериан впал в немилость к Гитлеру и никакие рекомендации не помогли бы назначению.

Как полагал Роммель, генерал являлся одним из тех чистоплюев, которые стелили себе на колени носовые платки, чтобы не посадить пятно на безупречно отглаженные брюки, сидя за кружкой пива в мужском клубе. Он стал офицером только потому, что офицерские погоны носил его отец, а дед был просто богат. Роммель – сын школьного учителя, проделавший путь от подполковника до фельдмаршала всего за четыре года, – ненавидел касту профессиональных военных, к которой никогда по-настоящему не принадлежал.

И теперь он пристально смотрел через стол на генерала, который потягивал коньяк, конфискованный у французской ветви Ротшильдов. Гудериан, а также его помощник и подпевала генерал фон Гейр, прибыли в штаб Роммеля в Ла-Рош-Гюйоне на севере Франции, чтобы объяснить, как ему следует дислоцировать свои войска. Реакция Роммеля на такие визиты колебалась между плохо сдержанным нетерпением и откровенной злостью. По его мнению, задача Генерального штаба заключалась лишь в том, чтобы своевременно снабжать его разведывательной информацией и боеприпасами, а по своему африканскому опыту он знал, что они никогда не справлялись ни с тем ни с другим.

Гудериан носил узкие светлые усики, а в уголках его глаз скопилось столько морщинок, что казалось, будто он постоянно над тобой насмехается. Кроме того, он был рослым привлекательным мужчиной, что тоже не давало причин к сближению между ним и приземистым некрасивым лысеющим стариком, каковым уже числил себя Роммель. Вел он себя раскованно и расслабленно, а любой немецкий генерал, который позволял себе подобную небрежность на этой стадии войны, был в глазах Роммеля несомненным дураком. И генералу не мог служить оправданием даже славный ужин, с которым они только что покончили, состоявший из нежнейшей местной телятины и вина с юга страны.

Роммель смотрел в окно на капли дождя, стекавшие с ветвей лип во дворе, дожидаясь, чтобы Гудериан перешел к сути дела. Когда же тот наконец заговорил, стало очевидно: он долго обдумывал, как лучше донести до собеседника свою точку зрения, и решил пойти окольным путем.

– В Турции, – начал он, – британские Девятая и Десятая армии совместно с турецкими войсками группируются на границе с Грецией. В Югославии постоянно увеличивается численность партизан. Французы готовят высадку из Алжира на Ривьеру. У русских появился масштабный план вторжения в Швецию. В Италии перед союзниками практически открыта дорога на Рим. Поступает и менее значительная, но тревожная информация: один из наших генералов похищен на Крите; в Лионе убит офицер разведки; на Родосе совершено нападение на радарную установку; в Афинах добавили в смазочные материалы абразивной крошки и вывели из строя несколько авиационных двигателей; американские коммандос совершили налет на Сагваг в Норвегии; в Булонь-сюр-Мер произошел взрыв на кислородной фабрике; в Арденнах пустили под откос железнодорожный состав; подожгли нефтехранилище в Буссене… И этот список я мог бы продолжить, но картина и так ясна: на занятых нами территориях ширится сопротивление и диверсионная работа, и повсеместно на наших границах мы наблюдаем приготовления к нападению. Никто не сомневается: этим летом союзники перейдут в крупномасштабное наступление, – но можно быть уверенным в том, что вся эта суета призвана только сбить нас с толку относительно направления их главного удара.

Генерал взял паузу. Эта лекция, прочитанная менторским тоном, выводила Роммеля из себя, и он не преминул прервать ее.

– Для того у нас и существует Генштаб, чтобы обрабатывать всю поступающую информацию, давать оценку действиям противника и предсказывать его дальнейшие планы, – ядовито заметил он.

Генерал снисходительно усмехнулся.

– Но мы должны также понимать всю ограниченность возможностей такого гадания на кофейной гуще. Уверен: у вас есть свои соображения относительно того, где произойдет основное вторжение. Они есть у каждого из нас. И при этом, вырабатывая свою стратегию, нам постоянно следует иметь в виду, что наши предположения могут оказаться ошибочными.

Роммель уже прекрасно понял, к чему клонит генерал, и ему пришлось подавить в себе порыв громко заявить о своем несогласии еще до того, как будет сделан вывод из сказанного.

– Под вашим командованием четыре танковых дивизии, – продолжал Гудериан. – Вторая в Амьене, Сто шестнадцатая в Руане, Двадцать первая в Каене и Вторая бронетанковая дивизия СС в Тулузе. Генерал Гейр уже передал вам предложение о необходимости сконцентрировать все в одном месте на некотором удалении от побережья для отражения удара в любой возможной точке. Именно такая стратегия избрана в качестве основной нашим Верховным главнокомандованием. Но вы тем не менее не только проигнорировали инструкции фон Гейра, но и выдвинули Двадцать первую дивизию непосредственно к Атлантическому побережью…

– И остальные три следует как можно скорее передислоцировать туда же, – не сдержался Роммель. – Когда вы там у себя в Генштабе хоть что-то начнете понимать? Союзники полностью контролируют воздушное пространство. И как только начнется вторжение, любая переброска бронетехники станет невозможной. Мобильность будет полностью потеряна. И если ваши драгоценные танки будут торчать в Париже, когда произойдет высадка десанта противника, они в Париже и останутся, прижатые к земле союзнической авиацией, дожидаясь парада их войск на бульваре Сен-Мишель. Уж я-то знаю. Испытал это на собственной шкуре. Причем дважды.

Он тоже сделал паузу, но лишь для того, чтобы перевести дух.

– Сгруппировать наши танковые силы как мобильный резерв – это значит сделать их совершенно бесполезными. Никакой контратаки не последует. Вторжение нужно отражать прямо на побережье, где десант наиболее уязвим, и сбросить их обратно в море.

Краска гнева уже слегка отлила от его лица, когда он начал объяснять свою собственную оборонительную стратегию.

– Я распорядился строить подводные препятствия для высадки, укрепил Атлантический вал[21], устроил систему минных полей, установил заграждения на каждом лугу, на котором могла бы у нас в тылу совершить посадку вражеская авиация. Каждый мой солдат, если не отрабатывает боевые приемы, занят сейчас на строительстве оборонительных объектов. Все мои танковые дивизии должны быть переброшены на побережье Атлантики, во Францию следует немедленно перевести весь резерв главного командования. Девятую и Десятую дивизии СС необходимо снять с Восточного фронта. У нас теперь есть только одна стратегическая задача – не позволить союзникам создать себе плацдарм на побережье Франции, так как, если им удастся это сделать, битва будет проиграна… А возможно, и война в целом.

Гудериан наклонился вперед, прищурив глаза в своей типичной раздражающей манере:

– Так вам бы хотелось, чтобы мы организовали оборону всего побережья Европы от Тромсе в Норвегии и вдоль Иберийского полуострова до самого Рима? Где же нам взять столько армий?

– Об этом надо было думать еще в тридцать восьмом, – пробормотал Роммель.

После этой реплики в комнате воцарилось неловкое молчание. Она оказалась тем более шокирующей, что исходила от Роммеля, который, как всем было известно, держался в стороне от политики.

Напряжение попытался снять фон Гейр:

– И где же, по вашему мнению, фельдмаршал, будет нанесен главный удар?

Роммель ожидал этого вопроса.

– До недавнего времени я был сторонником версии Па-де-Кале. Однако при последней встрече с фюрером на меня произвела глубокое впечатление его аргументация в пользу варианта с Нормандией. Но более всего меня поражает интуиция, которая никогда еще его не подводила. Именно поэтому я считаю теперь, что наши основные бронетанковые силы следует сосредоточить главным образом вдоль побережья Нормандии и только одну дивизию оставить в устье Соммы, но сформировать ее не за счет сил, которыми командую я.

Гудериан покачал головой.

– Нет, нет и еще раз нет! Это слишком рискованно.

– Я готов перенести наш спор в ставку Гитлера, – пригрозил Роммель.

– Что ж, поступайте как знаете, – сказал Гудериан, – потому что я не соглашусь с вашим планом, если только…

– «Если только» что? – Роммеля удивила сама возможность перемены точки зрения Гудериана.

Генерал заерзал в кресле, не слишком готовый хоть в чем-то уступить своему упрямому антагонисту.

– Как вам, вероятно, известно, фюрер дожидается информации от одного нашего чрезвычайно опытного агента в Англии.

– Да, помню, – кивнул Роммель. – Его оперативный псевдоним Die Nadel.

– Совершенно верно. Ему было поручено оценить мощь первой группы армий США, сконцентрированной в Восточной Англии под командованием генерала Паттона. Если он выяснит, что это действительно огромная сила, готовая выступить в любой момент, я останусь противником ваших идей. Однако в том случае, если будет установлено, что эта группа армий – блеф врага, призванный отвлечь нас от его реальных планов, мне придется признать вашу правоту, и тогда вы получите все танки, какие только пожелаете. Вас устроит подобный компромисс?

Роммель наклонил свою крупную голову в знак согласия.

– Что ж, теперь все будет зависеть от сведений, которые доставит Die Nadel.

Часть пятая

25

Люси как-то неожиданно поняла, насколько же мал их коттедж. По мере того как она одну за другой выполняла свои утренние обязанности – растапливала камин, готовила овсянку, наводила порядок, одевала Джо, – стены, казалось, начинали все плотнее сходиться вокруг нее. В конце концов, здесь было всего четыре комнаты, соединенные небольшим холлом с лестницей наверх, и, передвигаясь по дому, его обитатели постоянно натыкались друг на друга. Если встать неподвижно и вслушаться, можно сразу узнать, чем заняты остальные: Генри включил кран в ванной, Дэвид медленно спускался по лестнице, Джо в гостиной за что-то наказывал своего плюшевого медвежонка. Люси же сейчас хотелось какое-то время побыть наедине с собой, чтобы позволить событиям ночи улечься в сознании, убрать их в потаенное место, поскольку только тогда она сможет без видимых усилий вести себя естественно.

Она подозревала, что притворщица из нее никудышная. Природа не создала ее актрисой. И у нее почти напрочь отсутствовал опыт. Она постаралась припомнить хотя бы еще один эпизод в своей жизни, когда ей приходилось обманывать близкого человека, но так и не смогла. Причем дело не в том, что она держалась каких-то высоких моральных принципов – мелкая ложь никогда не казалась ей таким уж большим грехом, – просто у нее никогда не возникало необходимости быть нечестной с кем-либо.

Дэвид и Джо уселись за стол и сразу же принялись за еду. Дэвид молчал, зато Джо болтал без умолку, словно наслаждаясь своей способностью произносить слова. У Люси аппетита не было совсем.

– Почему ты не завтракаешь? – невзначай спросил Дэвид.

– Я уже успела перекусить. – Вот она – первая ложь, и далась она без труда.

От бури ее клаустрофобия только усиливалась. Дождь шел такой плотной стеной, что через окно кухни Люси с трудом различала очертания амбара. Ощущение изоляции только усугублялось, когда невозможно было оставить открытой дверь или окна. Низко нависшие, серые как сталь облака, к которым добавлялся еще и туман, создавали впечатление непрерывных сумерек. В огороде дождевая вода потоками стекала вдоль картофельных грядок, а на месте, где она посадила зелень, образовался небольшой пруд. Ветром разрушило воробьиное гнездо под крышей сарая, и бедные пичуги беспомощно метались теперь под карнизом.

Люси услышала, как по лестнице спускается Генри, и ей сразу стало немного легче. Сама не зная почему, она была уверена, что уж он-то обманщик первостатейный.

– Доброе всем утро! – приветливо поздоровался Фабер.

Дэвид, сидевший за столом в своем инвалидном кресле, поднял глаза и вежливо кивнул в ответ. Люси возилась у плиты. Чувство вины отчетливо читалось на ее лице. Фабер первым заметил это и внутренне застонал. Но Дэвид, казалось, не замечал выражения лица Люси. Фабер даже начал думать, не туповат ли он. По крайней мере в том, что касалось его жены…

– Садитесь завтракать, – пригласила Фабера Люси.

– Спасибо, с удовольствием.

– Боюсь, мы не сможем сходить в церковь. Все, что нам здесь доступно, – это прослушивание псалмов по радио, – сказал Дэвид.

Только сейчас до Фабера дошло, что наступило утро воскресенья.

– А вы религиозные люди? – спросил он.

– Не особенно, – ответил Дэвид. – А вы?

– Ничуть.

– Для фермера воскресенье мало чем отличается от других дней недели, – продолжил Дэвид. – Я отправлюсь на другой конец острова, чтобы встретиться со своим пастухом. Можете поехать со мной, если есть желание.

– Меня это только развлечет, – тут же заверил его Фабер, у которого таким образом появлялся шанс провести разведку местности. Ему необходимо было знать кратчайший путь к коттеджу с передатчиком. – Хотите, я поведу машину?

Дэвид бросил на него быстрый взгляд.

– Я и сам с этим неплохо справляюсь.

Несколько секунд в наступившей тишине ощущалась скованность.

– В такую погоду от дороги остается одно воспоминание. Будет гораздо безопаснее, если за руль сяду я.

– Конечно, – согласился Фабер, принимаясь за еду.

– Но, вообще говоря, мне все равно, – не унимался Дэвид. – Можете оставаться здесь, если вам кажется…

– Нет, в самом деле, я хочу поехать.

– Вы хорошо спали этой ночью? До меня только сейчас дошло, что вы можете быть все еще слишком слабы. Надеюсь, Люси не слишком надолго задержала вас вчера?

Фабер усилием воли заставил себя не смотреть в этот момент на Люси, но даже краем глаза заметил, как густо она покраснела.

– Я ведь проспал весь вчерашний день, – заметил он, стараясь приковать взор Дэвида к себе.

Но было уже поздно. Дэвид пристально разглядывал лицо жены. Он все понял, хотя она почти сразу отвернулась.

Дэвид превращался теперь во врага, а от подозрений до антагонизма всего лишь шаг. Фабер по-прежнему считал, что это едва ли для него опасно, но могло создать ненужные сложности.

Впрочем, Дэвид быстро справился со своими чувствами. Он оттолкнулся от обеденного стола и покатился в кресле к заднему крыльцу дома.

– Я выведу джип из сарая, – проговорил он, обращаясь, как показалось, к самому себе, и, сняв с крючка свой плащ-накидку, надел через голову, открыл дверь и скрылся во дворе.

Даже за те несколько секунд, что дверь была открыта, ветер успел прогуляться по кухне и намочить полы при входе. Когда же она закрылась, Люси поежилась от холода и принялась вытирать воду с напольного кафеля.

Фабер потянулся и дотронулся до ее руки.

– Не надо, – сказала она, едва заметно кивая в сторону Джо.

– Ты ведешь себя глупо, – заметил Фабер.

– Мне кажется, муж все знает, – отозвалась она.

– Но стоит тебе пораскинуть мозгами минутку, и ты поймешь, что тебе наплевать, знает он или нет, верно?

– Мне не должно быть все равно.

Фабер лишь пожал плечами.

Со двора донесся нетерпеливый сигнал клаксона. Люси подала ему непромокаемый плащ и пару резиновых сапог.

– Постарайтесь не обсуждать меня, – напутствовала она.

Фабер облачился в водоотталкивающую одежду и направился к парадной двери. Люси последовала за ним, закрыв за собой дверь кухни, чтобы отгородиться от Джо.

Уже держа одну руку на засове, Фабер повернулся и поцеловал ее, и она сделала то, чего ей на самом деле хотелось: ответила на его поцелуй, крепко и жарко, – а потом вернулась в кухню.

Фабер пробежал под струями дождя по грязному месиву под ногами и запрыгнул в джип рядом с Дэвидом, который сразу же рванул с места.

Автомобиль специально переоборудовали для управления человеком, лишившимся ног. Вместо педали газа здесь была рукоятка, передачи переключались автоматически, а на руле предусмотрели набалдашник, чтобы водитель вращал его при необходимости одной рукой. Сложенное инвалидное кресло крепилось в специальной нише позади водительского сиденья, а в пазах над лобовым стеклом лежало ружье.

Дэвид был опытным водителем. И он оказался совершенно прав по поводу дороги. Виднелись лишь узкие полосы, где траву уже успели примять колеса. Дождь превратил в лужу каждую выемку на их пути. Машину то и дело заносило в грязи, но Дэвид, похоже, лишь получал от такой езды удовольствие. С зажатой между губами сигаретой он так и светился бравадой. Вероятно, это теперь заменяло ему ощущение полета на самолете, решил Фабер.

– Чем вы занимаетесь в этой жизни, когда не уезжаете на рыбалку? – спросил Дэвид, попыхивая сигаретой.

– Служу в министерстве, – ответил Фабер.

– По какой же части?

– По финансовой. Но я лишь мелкий винтик в огромном механизме.

– Значит, вы из министерства финансов?

– Да.

– И это интересная работа? – продолжал выпытывать Дэвид.

– Вполне. – Фабер мобилизовал энергию, чтобы на ходу сымпровизировать свою историю. – Я владею информацией о том, в какую примерно сумму должно обходиться производство любой детали каждого механизма, и провожу большую часть времени, надзирая за тем, чтобы наши налогоплательщики не переплачивали за них владельцам предприятий.

– Вы специалист по каким-то особым изделиям?

– Нет, самого широкого профиля: от канцелярских скрепок до авиационных двигателей.

– Что ж, каждый из нас вносит в победу свой посильный вклад.

Дэвид, разумеется, не случайно вложил в эту фразу столько издевательской иронии, и, должно быть, недоумевал, почему Фабер отреагировал на нее так спокойно.

– Я уже не в том возрасте, чтобы сражаться, – сказал тот мягко.

– А что вы делали в Первую мировую?

– Тогда я был еще слишком молод.

– Вот везунчик!

– Я так не считаю.

Дорога теперь проходила почти по самому краю скалы, но Дэвид не снижал скорости. У Фабера даже мелькнула мысль, уж не хочет ли он угробить их обоих, и поэтому он крепче ухватился за ручку двери.

– Я еду слишком быстро для вас? – спросил Дэвид.

– Но вы же хорошо знаете дорогу.

– Вы кажетесь немного испуганным.

Фабер промолчал, и тогда Дэвид сбросил газ, очевидно удовлетворенный тем, что добился желаемого эффекта.

Рельеф острова оказался по большей части равнинным и почти лишенным высокоствольной растительности, отметил для себя Фабер. Дорога то шла чуть вверх, то полого спускалась, но никаких возвышенностей он пока не видел. Здесь росла в основном только трава и лишь иногда попадались заросли папоротника и кусты, а деревья встречались крайне редко. Укрыться от непогоды почти негде. Овцы Дэвида Роуза принадлежали, вероятно, к какой-то особо выносливой породе, подумал Фабер.

– Вы женаты? – спросил вдруг Дэвид.

– Нет.

– Мудрый вы человек.

– О, я в этом отнюдь не уверен.

– Но зато, как я догадываюсь, вы себе в Лондоне не отказываете в маленьких удовольствиях. Не говоря уж о…

Фаберу никогда не нравился снисходительно-пренебрежительный тон, которым некоторые мужчины позволяли себе отзываться о женщинах, и резко перебил собеседника:

– Лично мне кажется, вам невероятно повезло с женой…

– Даже так?

– Да.

– Но ведь ничто не заменит разнообразия, не так ли?

– К сожалению, у меня не было возможности оценить все преимущества моногамии. – Фабер решил оборвать разговор на этом. Что бы он сейчас ни сказал, это лишь подлило бы масла в огонь. Но теперь отпали все сомнения: Дэвид становился проблемой, выбивая его из колеи.

– Должен заметить, вы совершенно не похожи на государственного служащего. Где же неизменные зонтик и шляпа-котелок?

Фабер ответил намеком на улыбку.

– И для простого чинуши вы слишком хорошо развиты физически.

– Я много езжу на велосипеде.

– Не-е-т! Чтобы выжить в том кораблекрушении, нужна была незаурядная сила.

– Благодарю за комплимент.

– И вы не выглядите таким уж пожилым, чтобы избежать призыва в армию.

Теперь Фабер повернулся и прямо посмотрел на Дэвида.

– На что вы намекаете? – спросил он совершенно спокойно.

– Вот мы и приехали, – вместо ответа сказал Дэвид.

Фабер посмотрел через лобовое стекло и увидел коттедж, который был почти точной копией дома Роузов, с такими же стенами из серого камня, черепичной крышей и крошечными окнами. Он стоял на вершине холма, если это единственное возвышение на всем острове, которое удалось увидеть Фаберу, заслуживало такого названия. Дом выглядел приземистым, но не унылым. Когда они к нему подъезжали по плавно поднимающейся дороге, джип миновал небольшой борок, состоящий из сосенок и елей, и Фаберу стало любопытно, почему коттедж не построили под защитой деревьев.

Рядом с домом рос огромный куст боярышника, покрытый сейчас грязноватыми цветами. Дэвид остановил машину. Фабер молча наблюдал, как Дэвид достал свое кресло и с ловкостью переместился в него с водительского сиденья. Было без слов понятно, что предложение помочь вызовет резкий отказ.

Они вошли в дом через простую деревянную дверь без замка. В прихожей их первым встретил пес – черно-белой масти колли, небольшой, широколобый, он радостно завилял хвостом, но не залаял. Внутренняя планировка коттеджа тоже оказалась идентичной дому Люси, но атмосфера здесь царила совершенно иная: скудная обстановка, никакого уюта и вообще грязновато.

Дэвид первым открыл дверь в кухню, где старый пастух Том сидел у старомодной дровяной печки, грея руки. При их появлении он встал.

– Знакомьтесь, это Том Макавити, – сказал Дэвид.

– Рад встрече, – чисто формально отозвался Том.

Фабер пожал его руку. Том был низкоросл, но широк в плечах, а кожа на его лице цветом напоминала старый чемодан. Он носил матерчатую кепку и курил большую трубку из бриара с длинным мундштуком. Его рукопожатие оказалось на удивление крепким, а ладонь ощущалась как прикосновение наждачной бумаги. Еще он был обладателем удивительно длинного носа. Фаберу приходилось несколько напрягаться, чтобы понимать его, – пастух говорил с сильным шотландским акцентом.

– Надеюсь, не помешаю вашей работе, – сказал Фабер. – Я ведь приехал просто на прогулку.

Дэвид подкатил кресло к столу.

– Не думаю, что нам сегодня удастся сделать что-то серьезное. Просто это будет дежурной проверкой.

– Ага, – кинул Том, – но спервоначалу хлебнем моего чайку.

С этим словами пастух разлил по трем кружкам крепкую заварку и добавил в каждую порцию виски. А потом трое мужчин сидели в тишине и потягивали напиток. Дэвид курил очередную сигарету, а Том бережно затягивался табаком из своей огромной трубки, и Фабер понял: эти два островитянина часами проводили время вместе именно так – молча покуривая и грея руки.

Когда с чаем было покончено, Том поставил кружки в неглубокую каменную раковину, и они вышли наружу к джипу. Фабер расположился сзади. Теперь Дэвид вел машину медленно, и пес по кличке Боб, хотя и носился кругами, без труда поспевал за ними. Становилось все очевиднее, что Дэвид знал остров досконально – он уверенно маневрировал по травянистому бездорожью и ни разу не попал колесом в одно из многочисленных небольших болот. Овцы же выглядели так, словно жалели сами себя. С насквозь промокшей шерстью, они кучками сбивались в каждой низине, прятались за немногочисленными кустами, слишком выбившиеся из сил, чтобы пастись. Ягнята же и вовсе являли собой печальное зрелище – они укрывались между ног своих мамаш.

Фабер как раз смотрел на собаку, когда Боб вдруг замер, на секунду вскинул уши, а потом помчался куда-то по прямой, не разбирая дороги.

Не укрылось это и от Тома.

– Боб что-то почуял, – сказал он.

Джип следовал за несущимся псом примерно с четверть мили. Когда же машина остановилась, до Фабера донесся шум прибоя; они находились почти у самой северной оконечности острова. Боб сделал стойку на краю небольшого оврага. И стоило мужчинам выбраться из машины, как они услышали то, что собака уловила намного раньше: жалобное блеянье овцы, попавшей в беду. Они подошли к краю оврага и посмотрели вниз.

Животное лежало на боку двадцатью футами ниже на опасном склоне, и одна из передних ног у него была вывернута под неестественным углом. Том очень осторожно спустился и осмотрел овцу.

– У нас сегодня снова баранина на ужин! – крикнул он.

Дэвид достал из джипа ружье и передал его Тому. Пастух знал, как прекратить мучения овцы.

– Тебе нужна веревка, чтобы поднять ее? – спросил Дэвид.

– Ага, без веревки не обойтись, если только наш гость не спустится сюда, чтобы подсобить мне.

– Конечно, – отозвался Фабер и аккуратно спустился к тому месту, где ждал Том. Они взяли животное за задние ноги и вдвоем втащили наверх. Вощеным плащом Фабер задел при этом куст с крупными шипами и едва не упал, прежде чем отцепил одежду от колючек. Из-за резкого рывка материя с треском разорвалась.

Они забросили мертвую овцу в джип и поехали дальше. Спина Фабера успела изрядно промокнуть, и он понял, что порвал почти всю заднюю часть плаща.

– Боюсь, я совершенно испортил эту вещь, – сказал он.

– Что ни делается, все к лучшему, – заметил на это Том.

Уже скоро они вернулись в его коттедж. Фабер скинул с себя плащ и промокшую куртку-спецовку, а Том повесил ее сушиться над печкой. Фабер уселся рядом с ней.

Пастух поставил чайник, а потом поднялся наверх за новой бутылкой виски. Фабер и Дэвид пытались отогреть руки.

От внезапного звука выстрела оба чуть не подпрыгнули на стульях. Фабер мгновенно метнулся в прихожую и вверх по ступенькам. Дэвид в кресле последовал за ним, но только до подножия лестницы.

Тома Фабер застал в маленькой, но почти пустой комнате высунувшимся из окна и грозившим кулаком куда-то в небо.

– Промазал, – с досадой сказал он.

– В кого вы стреляли?

– В орла.

Снизу донесся смех Дэвида.

Том прислонил ружье к стене рядом с картонной коробкой, откуда достал бутылку виски, и первым стал спускаться вниз.

Дэвид уже успел вернуться в кухню, поближе к теплу.

– Это первая овца, которую мы потеряли в этом году, – заметил он, возвращаясь к мертвому животному.

– Ага, – кивнул Том.

– Нужно будет непременно огородить тот овражек нынешним летом.

– Ага, – снова согласился Том.

Фабер почувствовал едва уловимое изменение атмосферы – что-то стало не так, как всего несколько минут назад. Они все так же сидели, пили и курили, но в поведении Дэвида ощущалось беспокойство. Фабер дважды поймал на себе его пристальный взгляд.

Потом, после долгой паузы, Дэвид спросил:

– Том, ты сможешь разделать эту тушу?

– Ага.

На этом Дэвид и Фабер попрощались с хозяином. Тот даже не поднялся, и до двери их проводил только пес.

Прежде чем запустить двигатель, Дэвид снял с креплений ружье, перезарядил его и снова водрузил на место. По пути домой у него произошла еще одна смена настроения. Он вдруг стал на удивление словоохотлив.

– Я учился летать на «спитфайерах». Замечательные «птички»! По четыре пулемета на каждом крыле – американские «браунинги». Скорострельность – тысяча двести шестьдесят выстрелов в минуту. Боши почему-то предпочитают пушки. На их «Ме-109» только два пулемета. От пушечного попадания повреждения, конечно, серьезнее, но «браунинги» стреляют не только быстрее, но и точнее.

– В самом деле? – из чистой вежливости отозвался Фабер.

– Позже на «харрикейны» мы тоже начали ставить пушки, но «Битву за Британию»[22] выиграли именно «спитфайеры».

Фабера начало выводить из себя это бахвальство.

– И сколько же вражеских самолетов сбили лично вы?

– Я лишился ног, едва закончив обучение.

Фабер всмотрелся в его лицо: вроде бы бесстрастное, но кожа на нем натянулась от напряжения так, словно готова была лопнуть.

– Нет. Я не убил ни одного фашиста. Пока, – добавил Дэвид.

Теперь Фабер по-настоящему насторожился. Он понятия не имел, о чем догадался или что мог обнаружить Дэвид, но сомнений не оставалось – хозяин что-то задумал, и причиной тому была не только ночь, проведенная Фабером с его женой. Он осторожно развернулся в сторону Дэвида, уперся ногой в проходивший по полу машины выступ трансмиссии, а правой рукой, словно невзначай, обхватил себя за левое предплечье. И ждал.

– Вы интересуетесь самолетами? – спросил Дэвид.

– Нет.

– А между тем, как я слышал, это превратилось в почти повальное увлечение – наблюдать за самолетами, как раньше за птицами. Народ покупает справочники, чтобы отличить одну модель от другой. Многие целыми днями готовы валяться на спине и смотреть в небо через бинокли. Вот я и решил, что вы, быть может, тоже такой энтузиаст.

– С чего?

– Что «с чего»?

– С чего вы взяли, будто меня это может интересовать?

– О, даже не знаю. – Дэвид остановил машину, чтобы прикурить сигарету. Они находились как раз посреди острова, в пяти милях от коттеджа Тома и в тех же пяти – от дома Роузов. Дэвид уронил спичку на пол. – Вероятно, я так подумал из-за пленки, которую нашел у вас в кармане куртки…

Еще не закончив фразу, он щелчком пальцев метнул горящую сигарету в лицо Фаберу и потянулся к висевшему над лобовым стеклом ружью.

26

Сид Криппс посмотрел в окно и сквозь зубы выругался. На лугу стояли американские танки – штук восемьдесят, не меньше. Он понимал, что идет война и все такое, но лучше бы они все же посоветовались с ним. Он охотно предоставил бы военным другое пастбище, где трава была не такая сочная. Однако теперь чертовы гусеницы фирмы «Катерпиллер» наверняка погубили его самый лучший выгон для скота.

Он вставил ноги в сапоги и вышел наружу. В поле трудились несколько солдат-янки, и ему стало интересно, заметили они быка или нет. Но, добравшись до ограды, Сид вдруг остановился и озадаченно поскреб в затылке. На его глазах происходило нечто весьма необычное: не танки уничтожали его траву и оставляли глубокие следы гусениц. Это солдаты изображали танковые следы с помощью замысловатого инструмента, напоминавшего борону.

Пока Сид пытался сообразить, что к чему, танки попались на глаза быку. Он несколько секунд тупо смотрел на них, затем стал рыть землю копытом, а вскоре побежал, опустив голову. Он собирался напасть на танк!

– Глупая скотина, ты же себе шею свернешь, – пробормотал Сид.

Солдаты теперь тоже смотрели на разогнавшегося быка. Им все это казалось чрезвычайно забавным.

Со всего маху бык врезался в танк, угодив рогами в наиболее защищенную броней часть и проткнув ее насквозь. Сиду оставалось только надеяться, что британские танки прочнее американских.

Когда же бык высвободил рога, раздалось громкое шипение, и танк сник, как лопнувший воздушный шар. Американские солдаты буквально попадали друг на друга от смеха.

Все это выглядело очень странно.

Персиваль Годлиман торопливо пересекал Парламентскую площадь, держа под мышкой зонтик. Плащ он надел поверх строгого официального костюма в тонкую полоску, а его черные штиблеты были начищены до блеска – по крайней мере они казались такими, до того как он попал под дождь. В конце концов, не каждый день (а если подумать, то и не каждый год) удостаивался он личной аудиенции у мистера Черчилля.

Кадровый военный, несомненно, на его месте сейчас бы очень нервничал, зная, что несет столь скверные новости Верховному главнокомандующему вооруженных сил страны. Годлиман не тревожился совершенно – известному ученому-историку, убеждал он себя, не пристало опасаться военных и политиков, если только их взгляды не расходились радикально именно на исторические события. Нет, нервы он держал в узде, но все же беспокоился, определенно беспокоился.

Он размышлял о тех огромных усилиях, предусмотрительности, старательности, деньгах и труде, которые уже были вложены в создание стопроцентно фальшивой первой группы армий США, якобы развернутой в Восточной Англии. Они постелили четыреста одних только «взлетно-посадочных полос», изготовленных из серого брезента; множество деревянных конструкций на пустых бочках из-под нефти изображали флотилии в заливах и устьях рек; тщательно изготовленные надувные макеты танков, пушек, грузовиков, бронемашин и даже свалок использованных боеприпасов разместили в нужных местах. В провинциальных газетах печатали жалобы от несуществующих местных жителей, которых возмущал упадок нравов среди молодежи с прибытием в их края тысяч американских военнослужащих. В Дувре соорудили целую нефтеналивную гавань, спланированную лучшими британскими архитекторами и построенную из фанеры и старых канализационных труб художниками-декораторами с киностудий. Перевербованные германские агенты посылали в Гамбург продуманные до последнего слова донесения, а в эфире шел постоянный радиообмен, предназначенный для станций прослушивания противника, причем тексты для радиограмм писали профессиональные литераторы и поэтому среди них можно было найти, например, такой: «Королевский пехотный полк обнаружил незаконное проникновение в багажном вагоне на место своей дислокации десятков женщин из числа гражданского населения. Штаб полка просит ответить, что с ними делать. Прихватить с собой в Кале?»

И не было сомнений: обман в значительной степени оказался успешным. Многое указывало на то, что немцы попались на крючок. Но теперь вся столь блестяще осуществленная операция оказывалась под угрозой срыва из-за одного-единственного треклятого шпиона – немецкого агента, которого Годлиман не смог обезвредить. Именно это, несомненно, и послужило причиной его сегодняшнего вызова к Верховному главнокомандующему.

Своими по-птичьи короткими шажками он миновал Вестминстер и узким проходом подошел к двери с номером 2 со стороны Грейт-Джордж-стрит. Вооруженный охранник, пост которого располагался за стеной из мешков с песком, проверил его пропуск и жестом показал, что он может войти. Годлиман пересек вестибюль и спустился по лестнице в подземную штаб-квартиру Черчилля.

Это напоминало спуск под верхнюю палубу огромного боевого корабля. Защищенный от бомб железобетонным потолком толщиной четыре фута, бункер был также снабжен прочнейшими металлическими дверями и колоннами из крепчайшего старого дерева. Когда Годлиман вошел в увешанную картами приемную, стайка молодых людей с торжественно-серьезными лицами покидала располагавшийся дальше по коридору конференц-зал. Провожавший их секретарь сразу заметил Годлимана.

– Вы очень пунктуальны, сэр, – сказал помощник. – Он готов вас принять сразу же.

Годлимана провели в небольшой и очень уютный зал, где полы были застланы коврами, а со стены смотрел портрет короля. Пропеллер электрического вентилятора гонял по помещению клубы табачного дыма. Черчилль сидел во главе длинного, отполированного до зеркального блеска стола, центр которого украшала статуэтка фавна – эмблема той самой созданной Черчиллем секретной организации, которая и разрабатывала все схемы дезинформации, – Лондонской секции контроля.

Годлиман заранее решил не отдавать честь по-военному.

– Садитесь, профессор, – предложил Черчилль.

И Годлиман вдруг понял, что, отнюдь не будучи крупным от природы мужчиной, Черчилль умел сидеть как человек массивного телосложения: выгнув плечи, положив локти на ручки кресла, опустив подбородок и широко расставив ноги. Одет он был в короткий черный пиджак в светлую полоску, какие носят юристы, полосатые серые брюки, синий в горошек галстук-бабочку и ослепительно белую сорочку. Несмотря на все потуги казаться здоровяком, он никуда не мог спрятать руку, в которой держал «вечное перо», – очень изящную руку с длинными пальцами. При этом розовым цветом лица он напоминал младенца. В другой руке он держал сигару, а на столе перед ним, рядом с кипой бумаг, стоял бокал, жидкость в котором очень походила на виски.

Он делал пометки на полях какого-то машинописного текста, по временам что-то бормоча себе под нос. Годлиман не испытывал перед этим человеком, которого многие почитали великим, никакого трепета. Как государственный деятель в мирное время Черчилль оказался, с точки зрения профессора, катастрофически плох, но теперь выяснилось, что он обладал качествами, необходимыми лидеру нации в годы войны, и Годлиман не мог не уважать его за это. (Черчилль сам постоянно твердил тем, кто пытался именовать его «Британским львом», что он вовсе не лев, а лишь получил возможность порычать, и Годлиман счел это совершенно справедливой самооценкой.)

Сейчас он вскинул глаза на профессора.

– Как я понимаю, уже нет ни малейших сомнений, что этот шпион, будь он трижды неладен, сумел выяснить наши истинные намерения, верно?

– Ни малейших, сэр, – подтвердил Годлиман.

– И предположительно ему удалось покинуть страну?

– Мы отследили его до Абердина. Я почти убежден: позапрошлой ночью он вышел в море на похищенном судне, предположительно для встречи с кем-то в Северном море, – но он, однако, не мог уйти далеко от гавани, поскольку внезапно разразилась буря. Конечно, подводная лодка могла подобрать его еще до начала шторма, но это маловероятно. Мы считаем гораздо более правдоподобным предположение, что он потерпел крушение и утонул. К сожалению, более определенной информацией мы сейчас не располагаем…

– Вот и я тоже! – воскликнул Черчилль, который вдруг, как показалось, разозлился, хотя и не на Годлимана. Он поднялся из кресла и стал смотреть на настенные часы, словно загипнотизированный надписью: «Имперское министерство общественных работ королевы Виктории, 1889». А потом, словно начисто забыв о присутствии Годлимана, начал расхаживать туда и обратно вдоль стола, тихо повторяя что-то вслух.

Профессору даже удалось разобрать слова, и услышанное повергло его в изумление. Великий лидер бормотал:

– Этот крупный, чуть сгорбленный человек начал ходить взад-вперед по кабинету, поглощенный своими мыслями и начисто забывший, что он не один…

Создавалось впечатление, что Черчилль разыгрывал сцену из голливудского фильма, сценарий которого на ходу писал он сам.

Но потом представление закончилось так же неожиданно, как и началось, и даже если Черчилль понимал, что вел себя, мягко говоря, эксцентрично, то вида не подал. Сев на свое место, он протянул Годлиману лист бумаги и сказал:

– Вот как выглядело распределение военных сил Германии на прошлой неделе.

Годлиман прочитал:

«Русский фронт: 122 пехотные дивизии

25 бронетанковых дивизий

17 дивизий других родов войск

Италия и Балканы: 37 пехотных дивизий

9 бронетанковых дивизий

4 дивизии прочих родов войск

Западный фронт: 64 пехотные дивизии

12 бронетанковых дивизий

12 дивизий других родов войск

Германия: 3 пехотные дивизии

1 бронетанковая дивизия

4 дивизии других родов войск».

– Из двенадцати танковых дивизий в Западной Европе только одна дислоцируется на побережье Нормандии, – заметил Черчилль. – А самые мощные дивизии СС, «Рейх» и «Адольф Гитлер», базируются в Тулузе и Брюсселе соответственно, не помышляя пока о передвижении. О чем это вам говорит, профессор?

– О том, что наш план введения противника в заблуждение увенчался успехом, – ответил Годлиман и понял, какое доверие ему только что оказал Черчилль. До этого момента никто в разговорах с ним не упоминал о Нормандии: ни его дядя полковник Терри, ни кто-либо другой, – хотя он сам пришел к пониманию происходящего, зная о дезинформации, нацеленной на Кале. Естественно, ему все еще не была известна дата вторжения, но он только радовался своему неведению.

– Он увенчался полнейшим успехом! – подхватил его фразу Черчилль. – Они пребывают в недоумении и растерянности, и все их предположения о наших намерениях далеки от истины. И тем не менее…

Он взял паузу эффекта ради.

– И тем не менее, вопреки всему этому… – Он взял со стола другой документ и зачитал цитату из него вслух: – «Наши шансы удержать плацдарм на побережье, особенно после того как немцы получат подкрепление, будут всего лишь пятьдесят на пятьдесят».

Он отложил сигару, а голос его сделался совсем тихим.

– Потребовалась совместная военная и экономическая мощь всего англоязычного мира – а это величайшая мировая цивилизация со времен Римской империи, – чтобы за четыре года получить для нас этот расклад: пятьдесят на пятьдесят. Но если вашему шпиону удастся вырваться, мы лишимся даже этого. Что будет означать лишиться всего.

Он ненадолго вперил в Годлимана пристальный взгляд, а потом взял авторучку в свои хрупкие белые пальцы.

– Не приходите ко мне с предположениями, профессор. Мне нужен Die Nadel.

Он опустил глаза и снова стал писать. Несколько мгновений спустя Годлиман поднялся и тихо вышел из комнаты.

27

Сигаретный табак сгорает при температуре 80 градусов по Цельсию, но при этом раскаленная часть на кончике сигареты всегда окружена слоем пепла. Чтобы причинить мало-мальски серьезный ожог, сигарету необходимо держать прижатой к коже человека не менее секунды, а скользящее прикосновение не способно причинить вреда. Это касается даже глаз, поскольку движение век при моргании – это вообще самая быстрая непроизвольная реакция человеческого тела. Только дилетанты мечут в противника сигареты, а Дэвид Роуз, собственно, таким и являлся, пусть и взбешенным, жаждущим действия, но любителем. Для профессионала это пустяк.

Вот и Фабера не отвлекла сигарета, брошенная в него Дэвидом. Что неудивительно, так как она лишь скользнула по его лбу и упала на металлический пол джипа. Он попытался выхватить у Дэвида ружье, но это оказалось ошибкой. Фабер сразу понял: вместо этого ему следовало мгновенно достать стилет и нанести Дэвиду колющий удар. Конечно, у Дэвида, вероятно, появился бы шанс выстрелить, но он никогда прежде не наводил оружия на человека и никого не убивал, а значит, возник бы момент колебания, которым Фабер и воспользовался бы, чтобы покончить с ним. Фабер списал этот непростительный просчет на свою недавнюю расслабленность, на овладевшие им простые человеческие эмоции. Но больше таких промашек он не допустит.

Дэвид взялся за ружье двумя руками – одной держал его за ствол, другой – у казенной части, и уже успел примерно на шесть дюймов вытащить его из пазов, когда Фабер сумел одной рукой схватиться за ствол. Дэвид потянул ружье на себя, но несколько секунд Фаберу удавалось удерживать его нацеленным в лобовое стекло.

Фабер был силен, однако Дэвид обладал совершенно исключительной мощью. Четыре года мышцы плеч, бицепсы, кисти рук передвигали его тело в каталке, и от этого развились почти до аномальных параметров. Кроме того, он успел взяться за ружье обеими руками, а Фабер держал его только одной, да и та находилась под неудачным углом.

В какое-то мгновение, когда ствол оказался направленным ему в живот, а палец Дэвида уже пристроился на спусковом крючке, Фабер почувствовал, как близка его смерть.

И он рванулся вперед и вверх, словно пытаясь катапультироваться из своего сиденья. Его голова ударилась в брезентовую крышу джипа, когда ружье выстрелило, оглушив и болью резанув где-то позади глаз. Стекло со стороны пассажирского сиденья разлетелось вдребезги, и сквозь пустую раму сразу же стали хлестать струи дождя. Фабер изогнулся всем телом и откинулся назад, но не на свое сиденье, а поперек тела Дэвида. Обеими руками он вцепился Дэвиду в шею и стал сдавливать ее большими пальцами.

Дэвид между тем старался переместить ружье снова между ними, чтобы выпустить заряд из второго ствола, но оружие было слишком длинным. Фабер заглянул ему в глаза и прочитал в них… Неужели? Взгляд Дэвида выражал радостное возбуждение. Ну конечно! Он наконец-то получил возможность вступить в бой за свою страну. Но затем выражение его лица изменилось, когда организму стало не хватать кислорода, и он начал бороться за каждый вдох.

Дэвид отпустил ружье, отвел локти как можно дальше и нанес Фаберу обеими руками колющий двойной удар под ребра.

Лицо Фабера исказилось от боли, но он не отпускал горла Дэвида, понимая, что сможет выдерживать удары дольше, чем враг – обходиться без воздуха.

Дэвид тоже это осознал. Скрестив перед собой запястья, он постарался оттолкнуть Фабера от себя хотя бы на несколько дюймов, и когда между их телами образовалось небольшое пространство, он ударил Фабера снизу-вверх по рукам, разомкнув тиски на своем горле, а потом кулаком правой руки нанес мощный, но явно не отработанный на тренировках удар по голове, который пришелся Фаберу в скулу, и у того помутился взгляд от наполнившей глаза влаги.

Фабер ответил серией ударов по корпусу, пока Дэвид продолжал сажать все новые синяки на его лицо. Однако противники находились слишком близко, чтобы за короткое время нанести друг другу действительно серьезный ущерб, хотя более значительная физическая мощь Дэвида начинала сказываться.

Не без некоторого восхищения Фабер оценил, насколько умно избрал Дэвид время и место для схватки: на его стороне оказался эффект неожиданности, ружье и ограниченность пространства, где сила мышц оказалась важнее ловкости Фабера, у которого не имелось места для маневра. Дэвид совершил единственную ошибку, и подвела его излишняя бравада (психологически это можно понять), когда он ошарашил Фабера заявлением о найденной пленке, а на самом деле только предупредил об опасности.

Фабер слегка переместил вес своего тела, но при этом случайно задел бедром рычаг коробки передач, переведя его в положение «Вперед». И поскольку двигатель все еще работал, машина резко дернулась, а он потерял равновесие. Дэвид не преминул этим воспользоваться, нанеся ему размашистый удар левой, который, более по случайности, нежели намеренно, угодил Фаберу точно в подбородок, окончательно отшвырнув его в противоположную сторону кабины. Ударившись затылком о стойку двери, Фабер плечом надавил на ручку, дверь распахнулась, и он вывалился из машины спиной вперед, совершив немыслимое обратное сальто и приземлившись лицом в грязь.

Несколько мгновений он от потрясения не мог пошевелиться. Все, что он увидел открыв глаза, – это синие вспышки света на размытом красном фоне. До него доносился звук автомобильного мотора. Он тряхнул головой, стараясь устранить фейерверк в глазах, и с трудом поднялся на четвереньки. Джип сначала стал удаляться от него, но потом снова начал приближаться. Фабер повернул голову на шум. Цветные пятна, застилавшие взор, растворились, и он увидел, как машина несется прямо на него.

Дэвид решил задавить его.

Но когда передний бампер оказался в каком-то ярде от его лица, Фабер отпрыгнул в сторону. Его обдало воздушным потоком, а крыло успело ударить по вытянутой в сторону ноге. Джип проскочил мимо, вгрызаясь шинами с крупным рисунком протектора в мягкую землю и расшвыривая веером комья грязи. Фабер прокатился по мокрой траве и сумел привстать на колено. Раненая нога сильно болела. Он наблюдал за тем, как джип быстро развернулся и снова устремился на него.

Сквозь лобовое стекло он теперь отчетливо видел лицо Дэвида. Молодой человек склонился вперед к рулю, его рот был открыт, обнажив зубы в неистовом, почти безумном оскале. Казалось очевидным, что несостоявшийся воин воображал себя сейчас в кабине «спитфайера», падающего в пике со стороны солнца на вражеский самолет и готовый пустить в ход все свои восемь скорострельных «браунингов».

Фабер переместился ближе к краю скалы. Джип набирал скорость. Фабер понял, что на какое-то время лишился возможности бежать, и посмотрел через кромку скалы – каменистый, почти вертикальный склон, кончавшийся в ста футах ниже бушующим морем. И джип летел сейчас прямиком вдоль обрыва к тому месту, где стоял он. Фабер еще раз осмотрел скалу в поисках выступа или хотя бы расщелины, чтобы поставить ногу, но ничего не обнаружил.

Джип находился уже в каких-то четырех или пяти ярдах, двигаясь со скоростью около сорока миль в час. Его правые колеса отделяла от края скалы полоска земли, два фута или того меньше. И тогда Фабер сначала распластался на земле, а потом свесил ноги и тело в пустоту, удерживаясь на одних кистях и предплечьях, чтобы не рухнуть вниз.

Колеса лишь чудом не задели его рук, а буквально еще через несколько ярдов джип занесло и одно из колес повисло над пропастью. На мгновение Фаберу показалось, что сейчас вся машина заскользит вбок и свалится в море, но остальные три колеса удерживали ее в относительно безопасном положении.

Почва, в которую упирался предплечьями Фабер, внезапно сдвинулась. Колеса джипа порвали корни травы и ослабили прочность связи дерна со скалой. Он почувствовал, что сползает вниз. В ста футах от него море яростно кипело среди прибрежных камней. Фабер вытянул одну руку как можно дальше и вонзил пальцы глубоко в размякшую землю. Он почувствовал, как при этом начисто оторвался ноготь, но сейчас было не до него. Он повторил движение другой рукой. Когда обе его руки надежно вцепились в почву, он стал подтягиваться вверх. Получалось это мучительно медленно, но постепенно его голова оказалась на уровне рук, потом ему удалось забросить бедро на кромку скалы, и вот он уже весь перекатился на ровную поверхность.

Между тем джип снова разворачивался. Фабер побежал к нему. Нога болела, но не была сломана, как он опасался. Дэвид набирал скорость для нового захода. Фабер же маневрировал, стараясь двигаться все время под прямым углом к линии перемещения машины и этим вынуждая Дэвида непрерывно вращать руль, что сразу же заметно замедляло скорость.

Фабер знал, что долго продержаться не сможет: усталость наваливалась с каждой секундой. Его последняя атака должна увенчаться успехом, или все пропало.

Он побежал быстрее. Дэвид направил джип на перехват в ту точку, где скоро должен был оказаться Фабер, но тот резко остановился и джипу пришлось описать зигзаг. Он оказался совсем рядом, и теперь Фабер совершил настоящий рывок, заставляя Дэвида разворачиваться на узком пространстве, причем скорость машины упала почти до нуля, а противник стремительно приближался. И только когда Фаберу оставалось сделать всего несколько шагов, Дэвид понял, что тот задумал, и вывернул руль, чтобы уклониться в сторону, но слишком поздно: Фабер ногой нашел на кузове упор и одним прыжком оказался на брезентовой крыше джипа.

Несколько секунд он лежал лицом вниз, переводя дыхание. Поврежденная нога горела так, словно попала в костер, легкие тоже пронзала острая боль.

Машина продолжала движение. Фабер достал стилет из рукава и прорезал длинную кривую полосу в брезенте крыши. Ткань провалилась внутрь, и Фабер обнаружил, что смотрит прямо в затылок Дэвиду.

Тот обернулся, и на лице его теперь отразился откровенный страх. Фабер уже занес лезвие для разящего удара…

Дэвид полностью открыл заслонку карбюратора и вывернул руль до отказа. Джип рванулся вперед и по кругу так резко, что встал на два колеса. Фабер с большим трудом удержался наверху. Все еще набирая скорость, машина опустилась на все четыре опоры, но только для того, чтобы на новом вираже снова оказаться вздыбленной на другую сторону. Прокатившись так несколько ярдов, джип попал на скользкий участок, окончательно потерял равновесие и с грохотом завалился на бок.

Фабера при этом отшвырнуло на несколько ярдов, а приземлился он так неудачно, что от удара о землю у него перехватило дыхание. Прошло несколько секунд, прежде чем он обрел способность двигаться.

По замысловатой траектории джип закончил свой путь снова в опасной близости от края скалы.

Совсем рядом в траве валялся стилет. Фабер подобрал его и посмотрел в сторону автомобиля.

Непостижимым образом Дэвид успел через прореху в крыше вытащить свое кресло, и теперь, уже сидя в нем, изо всех сил толкал каталку прочь вдоль кромки скалы. Бросившись вслед за ним, Фабер не мог не признать храбрости врага.

Должно быть, Дэвид расслышал за спиной шаги, поскольку за секунду до того, как Фабер с ним поравнялся, остановился и развернул кресло на месте. И Фабер увидел в его руке тяжелый гаечный ключ.

Фабер со всего маху врезался в кресло и опрокинул его. У шпиона успела мелькнуть мысль, что оба они вместе с каталкой могут сейчас рухнуть со скалы в море, но почти тут же он получил мощный удар ключом по затылку, и в глазах потемнело.

Когда сознание вернулось к нему, опрокинутое инвалидное кресло все еще лежало рядом, но Дэвида нигде не было видно. Он встал на ноги и, преодолевая головокружение, удивленно осмотрелся.

– Эй!

Голос донесся со склона скалы. По всей вероятности, Дэвид успел лишь нанести ему удар, прежде чем сам выпал из кресла и перевалился за край. Фабер осторожно подполз к кромке и посмотрел вниз.

Одной рукой Дэвид вцепился в ветку куста, росшего прямо под гребнем, а другой – за узкую щель в камне. Он свисал над пропастью точь-в-точь как сам Фабер всего несколько минут назад. Вся его бравада улетучилась.

– Ради всего святого, вытащите меня, – хрипло попросил Дэвид.

Фабер склонился ниже.

– Как ты узнал про пленку? – спросил он.

– Помогите мне, умоляю!

– Расскажи про пленку.

– О Боже! – Стало заметно, что Дэвиду трудно на чем-то сосредоточить внимание. – В доме Тома вы оставили свою куртку сушиться. И когда поднялись наверх, я обыскал карманы и нашел негативы…

– И это оказалось достаточной уликой против меня, чтобы попытаться убить?

– Не только. Еще то, что вы сделали с моей женой в моем же доме… Ни один англичанин не позволил бы себе такого…

Фабер не сумел сдержать смеха. Перед ним оказался, в конце концов, не мужчина, а жалкий мальчишка.

– Где сейчас негативы?

– У меня в кармане…

– Отдай их мне, и я тебя вытащу.

– Вам придется взять их самому. Я не могу отпустить рук. Поспешите…

Все еще лежа на животе, Фабер протянул руку как можно ниже и забрался под плащ Дэвида, к нагрудному карману его куртки. Когда пальцы нащупали и осторожно достали контейнер, он издал вздох облегчения. Потом быстро просмотрел содержимое – кажется, все на месте. Сунув пленку в карман, который застегивался на пуговицу, он снова потянулся в сторону Дэвида. Больше никаких ошибок!

Он ухватился за куст, который удерживал Дэвида, и с корнем вырвал его.

– Нет! – закричал Дэвид, ощутив сразу же, как вторая рука теряет опору в скале. – Это несправедливо!

Его пальцы окончательно выскользнули из каменной щели.

На какое-то мгновение показалось, будто он просто завис в воздухе, а потом стремительно рухнул вниз, дважды ударившись о каменные выступы, и с всплеском упал в море.

Фабер некоторое время выжидал, желая убедиться, что он больше не покажется на поверхности.

– Несправедливо? О какой справедливости можно вообще говорить? Ты разве не знал, что идет война?

Он смотрел на поверхность моря еще несколько минут. В какой-то момент ему показалось, будто в волнах и пене мелькнул желтый плащ, но он пропал из виду прежде, чем Фабер сумел понять, действительно ли видит его. Под ним была теперь только вода и камни.

Внезапно он ощутил невыносимую усталость. Его раны стали давать о себе знать: ушибленная нога, шишка на голове, синяки по всему лицу. Дэвид Роуз в итоге оказался глупцом, пустым хвастуном и скверным мужем. И ему пришлось молить врага о пощаде. Но он все же был храбрым человеком и погиб, сражаясь за свою страну. Хотя бы это ему удалось.

Фабер задумался, будет ли его собственная смерть столь же достойной. А потом встал, повернулся и направился к перевернутой машине.

28

Персиваль Годлиман ощущал прилив энергии, решимости и – что было уж совсем для него противоестественно – энтузиазма. Причем стоило начать размышлять об этом, как ему становилось даже несколько неловко за себя. Пропагандистские речи произносились для рядовых обывателей, а у интеллектуала на подобные «вдохновляющие» выступления лидеров нации должен существовать стойкий иммунитет. И все же, прекрасно сознавая, что представление, разыгранное перед ним Черчиллем, было заранее отрепетированным, а все крещендо и диминуэндо[23] расписаны, как в партитурах композитора, он остался от визита под глубочайшим впечатлением. Разговор подействовал на него так, как подстегивают капитана школьной футбольной команды последние указания тренера перед матчем.

Когда он вернулся к себе в кабинет, у него руки чесались немедленно хоть что-то предпринять.

Он опустил зонтик в нишу рядом с вешалкой, снял мокрый плащ и посмотрел на себя в зеркало, закрепленное на внутренней стороне створки гардероба. У него теперь не оставалось сомнений – его лицо сильно изменилось с тех пор, как он стал одним из главных британских охотников на шпионов. Пару дней назад ему на глаза случайно попалась фотография, сделанная в 1937 году, на которой он был запечатлен вместе с группой студентов – слушателей своего семинара в Оксфорде. И он вдруг понял, что выглядел тогда старше, чем сейчас: бледная кожа, жидкие длинные волосы, пятна щетины на плохо выбритом лице и мешковатая одежда пенсионера. Теперь от редких прядей не осталось и следа – он стригся почти наголо, оставляя лишь короткую монашескую челку. Одевался он сейчас скорее как руководитель крупной фирмы, нежели как преподаватель. Ему это, конечно, могло только казаться, но даже линия подбородка сделалась более твердой и волевой. В глазах появился живой блеск, да и брился он с особым тщанием.

Усевшись за письменный стол, он закурил сигарету. Эта новая привычка ему особой радости не доставляла – он часто кашлял, пытался бросить, но обнаружил, что без курева уже обойтись не может. Однако в Великобритании военных лет курение приняло поистине массовый характер – курили даже многие женщины. Им приходилось выполнять мужскую работу, вместе с которой они естественным образом перенимали и пороки мужчин.

Вот и на этот раз от табачного дыма у Годлимана перехватило горло, он закашлялся и затушил сигарету о крышку консервной банки, заменявшей пепельницу, – настоящую купить в то время было почти невозможно.

Проблема вдохновленности на решение невыполнимых задач, подумал он, состоит в том, что само по себе воодушевление не дает никаких подсказок и никак не помогает добиться цели. Он вдруг вспомнил, как студентом колледжа взялся написать дипломную работу о странствиях малоизвестного средневекового монаха по имени Фома Древесник. Годлиман поставил тогда перед собой не слишком значительную, но весьма трудную задачу: составить отчет и детально описать маршрут, проделанный этим богословом за пять лет. И в разгар работы обнаружил, что восемь месяцев герой его исследования провел либо в Париже, либо в Кентербери, а поскольку Годлиману никак не удавалось установить, где именно, весь проект оказался под угрозой. В хрониках, которыми он пользовался, подобная информация попросту отсутствовала. А если пребывание монаха в одном из религиозных центров того времени не было зарегистрировано письменно, то никакой возможности установить истину не оставалось. И точка. Однако с оптимизмом, свойственным юности, Годлиман отказался поверить в отсутствие каких-либо письменных источников. Он неустанно повторял себе, что где-то какие-то записи непременно сохранились, пусть авторитетные ученые и твердили ему, будто многие гораздо более важные события средневековой истории тоже не зафиксированы в летописях вообще. Если Фома не находился в те восемь месяцев ни в Париже, ни в Кентербери, предположил молодой Годлиман, значит, провел это время в пути. И уже потом, в одном из архивов Амстердама, он обнаружил корабельный журнал, свидетельствовавший о том, что Фома Древесник взошел на борт судна, направлявшегося в Дувр, но попавшего в бурю. Его отнесло к берегам Ирландии, где оно потерпело крушение. Работу потом сочли образцом последовательного подхода к историческому исследованию и предложили остаться преподавать на кафедре.

Быть может, стоит применить подобный метод и для решения загадки о месте нахождения Фабера?

Наиболее вероятной представлялась версия о гибели – он утонул. Если же этого не произошло, то скорее всего он уже успел добраться до Германии. Ни один из этих вариантов не давал Годлиману возможности строить дальнейшие планы, а значит, оба следовало попросту отбросить. Он должен исходить из того, что Фабер жив и сумел где-то выбраться на берег.

Он вышел из своего кабинета и спустился этажом ниже, в картографический зал. Его дядя, полковник Терри, как раз уже находился там и стоял перед картой Европы с сигаретой в зубах. Годлиман отметил про себя, насколько рутинной в эти дни стала подобная сцена для военного ведомства: самые высокопоставленные лица постоянно застывали, словно в трансе, перед картами, молча производя собственные расчеты шансов победить в этой войне или потерпеть поражение. Как он предполагал, происходило это потому, что все планы были уже разработаны и утверждены, огромная военная машина пришла в движение, и тем, кто привык постоянно принимать важные решения, ничего не оставалось, кроме как ждать и прикидывать, насколько они окажутся правы.

Терри заметил, как он вошел, и первым делом поинтересовался:

– Надеюсь, твоя встреча с вождем нации прошла благополучно?

– Он пил виски, – ответил на это Годлиман.

– Он пьет его целыми днями, но, мне кажется, никакого влияния на него выпитое не оказывает, – заметил Терри. – Что он тебе сказал?

– Хочет, чтобы ему подали на блюде голову Иглы. – Годлиман подошел к стене, на которой висела карта Великобритании, и ткнул пальцем в Абердин. – Если бы ты командовал подводной лодкой, посланной для того, чтобы подобрать беглого агента, где, по-твоему, находится самое безопасное и близкое к берегу место для встречи?

Терри встал рядом и тоже вгляделся в карту.

– Я бы точно держался за пределами трехмильной зоны. Но если бы мне предоставили выбор, не приближался бы к побережью ближе чем на десять миль.

– Верно. – Годлиман взял карандаш и провел на карте две линии, обозначавшие расстояния в три и десять миль от берега. – А теперь представь, что ты неопытный моряк, отплывший из Абердина на утлом рыбацком суденышке. Как далеко ты успел бы отойти от берега, прежде чем начал нервничать?

– Ты хочешь спросить, каков диапазон плавания подобных мелких судов?

– Можно поставить вопрос и так.

Терри пожал плечами.

– Лучше задать его спецам из ВМФ, но, по моим прикидкам, они не удаляются от своей гавани дальше пятнадцати – двадцати миль.

– Согласен. – И Годлиман описал полукруг радиусом двадцать миль с центром в Абердине. – Итак, если Фабер все еще жив, он либо вернулся на материк, либо находится где-то в пределах этой акватории.

Он указал на участки моря, ограниченные двумя параллельными линиями и полукругом.

– Но в этом районе нет никакой суши.

– У нас есть более подробная карта?

Терри выдвинул один из ящиков, достал крупномасштабную карту Шотландии и расстелил поверх стола. Годлиман тут же перенес на нее карандашные пометки с предыдущей карты.

Оказалось, что вся очерченная территория тоже обозначена сплошным синим цветом.

– Но посмотри-ка. – И Годлиман указал на расположенный чуть к востоку от проведенной им десятимильной линии узкий островок удлиненной формы.

Терри всмотрелся пристальнее.

– «Штормовой остров», – прочитал он. – Как нельзя более уместное название.

– А что? Это вариант. – Годлиман прищелкнул пальцами.

– Ты можешь кого-нибудь послать туда?

– Как только уляжется буря, туда отправится Блоггз. Я распоряжусь приготовить для него самолет. Он сможет подняться в воздух в ту же минуту, как только немного прояснится.

И он направился к двери.

– Удачи! – пожелал Терри ему вслед.

Годлиман поднялся этажом выше, перепрыгивая через ступеньку, и сразу схватился за телефон.

– Соедините меня с мистером Блоггзом в Абердине, пожалуйста.

Ожидая связи, он стал рисовать на промокашке контуры острова. Очертаниями он напоминал обломанную сверху трость с закругленной рукояткой, обращенной на запад. Примерно десять миль в длину и миля в поперечнике. «Интересно, что это за место? – подумал он. – Голая скала в море или процветающее фермерское хозяйство? Если Фабер попал туда, у него, вероятно, будет возможность связаться с подводной лодкой. Абсолютно необходимо, чтобы Блоггз добрался на остров до прибытия субмарины».

– Мистер Блоггз у телефона, – сообщила девушка с коммутатора.

– Фред?

– Привет, Перси!

– Я предполагаю, что Фабер оказался на острове, который называется «Штормовой».

– Едва ли, – отозвался Блоггз, – поскольку Фабера только что арестовали.

Как он надеялся.

Стилет оказался девяти дюймов длиной, с гравировкой на рукоятке и компактным эфесом. Лезвие, напоминавшее иглу, было не менее острым. Блоггзу он показался крайне эффективным орудием для убийства. Бросалось в глаза, что его недавно тщательно отполировали.

Блоггз и старший инспектор Кинкейд стояли и разглядывали его, но ни у одного из них не возникало желания к нему прикоснуться.

– Он пытался сесть в автобус на Эдинбург, – пояснил Кинкейд, – но один из констеблей опознал его и потребовал предъявить документы. Тогда он бросил чемодан и побежал, однако женщина-кондуктор успела шарахнуть его по башке своей машинкой для выдачи билетов. Он очухался только минут через десять.

– Давай взглянем на него, – предложил Блоггз.

Они прошли в конец коридора, где располагались камеры предварительного заключения.

– Он здесь, – кивком указал Кинкейд на одну из дверей.

Блоггз посмотрел в глазок камеры. На стуле в дальнем углу спиной к стене сидел мужчина. Он скрестил ноги, закрыл глаза, а руки держал в карманах.

– Ему уже доводилось бывать за решеткой, – отметил Блоггз.

Мужчина обладал высоким ростом, привлекательной внешностью и темной шевелюрой. Это вполне мог быть человек со снимка, но утверждать с полной уверенностью Блоггз не решился бы.

– Хотите войти? – спросил Кинкейд.

– Через минуту. Что обнаружено в его чемодане помимо стилета?

– Набор инструментов квартирного вора. Достаточно много денег, но мелкими купюрами. Пистолет и патроны к нему. Темная одежда и тапочки на веревочной подошве. Два блока сигарет «Лаки страйк».

– И никаких фотографий или негативов?

Кинкейд покачал головой.

– Дьявол! – разочарованно процедил Блоггз.

– По документам он Питер Фредерикс из Уэмбли, что в Миддлсексе. Говорит, что по профессии токарь, но сейчас ищет работу.

– Токарь? – воскликнул Блоггз скептически. – За последние четыре года в этой стране не зарегистрировано ни одного безработного токаря. Казалось бы, любой шпион должен знать об этом. А впрочем…

– Допрос начинать мне или вы предпочтете сами? – спросил Кинкейд.

– Сначала вы.

Кинкейд отпер дверь и вошел. Блоггз последовал за ним. Мужчина в углу открыл глаза и оглядел их совершенно бесстрастно. Позы он не сменил.

Кинкейд уселся за небольшой, грубо сработанный стол. Блоггз встал, опершись о стену.

– Назовите свое подлинное имя, – начал инспектор.

– Питер Фредерикс.

– Как вы оказались так далеко от постоянного места жительства?

– В поисках работы.

– Почему вы не в армии?

– У меня проблема с сердцем.

– Где вы находились в последние несколько дней?

– Здесь, в Абердине. До этого в Данди, а еще раньше – в Перте.

– Когда вы прибыли в Абердин?

– Позавчера.

Кинкейд поднял глаза на Блоггза, который только ободряюще кивнул.

– Вы плетете нелепые небылицы, – продолжал полицейский. – Токари сейчас не ищут работу. В стране их остро не хватает. Пора начинать говорить правду.

– А я и говорю чистую правду.

Блоггз достал из карманов все монеты, которые имел при себе, и узлом завязал в носовой платок, а потом молча стал наблюдать, помахивая узлом в правой руке.

– Где пленка? – спросил Кинкейд. Блоггз поручил ему задать этот вопрос, хотя не вдавался в подробности, о какой пленке идет речь.

Выражение лица мужчины при этом нисколько не изменилось.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Кинкейд пожал плечами и снова посмотрел на Блоггза.

– Встать! – резко скомандовал тот.

– Прошу прощения?

– Встал на ноги! Быстро! – заорал Блоггз.

Мужчина неспешно поднялся со стула.

– Выйти вперед!

Подозреваемый сделал два шага в сторону стола.

– Имя и фамилия?

– Питер Фредерикс!

Блоггз отделился от стены и ударил мужчину грузом, завязанным в платок. Удар пришелся точно в переносицу, и тот взвыл, прижав ладони к лицу.

– Руки по швам! – рявкнул Блоггз. – Спрашиваю еще раз: имя и фамилия?

Мужчина невольно вытянулся, его руки повисли по сторонам.

– Питер Фредерикс.

Блоггз ударил его еще раз в то же место. На этот раз от боли мужчина присел на колено, и у него на глазах выступили слезы.

– Где пленка?

Но тот лишь помотал головой.

Блоггз рывком поставил его на ноги, коленом нанес удар в пах, а кулаком – ниже пояса.

– Куда ты дел негативы?

Мужчина повалился на пол, и его вырвало. Блоггз носком ботинка пнул его в лицо. Раздался хруст.

– А что насчет подводной лодки? Где у вас назначена встреча? Каков условный сигнал, черт тебя подери?

Кинкейд обхватил Блоггза руками сзади.

– Ну довольно, – приказал он. – Это мой участок, и я могу закрывать глаза на происходящее, но до известных пределов…

Блоггз развернулся к нему.

– Мы здесь имеем дело не с простым взломщиком. Я из МИ-5, и буду делать все, что мне, на хрен, заблагорассудится, в твоем участке, понял? Если задержанный умрет, я возьму ответственность на себя.

Он вернулся к распростертому на полу мужчине, который поднял теперь на него и Кинкейда окровавленное лицо, глядя с полнейшим изумлением.

– О чем таком вы говорите? – тихо спросил он. – Что здесь происходит?

Блоггз снова заставил его подняться.

– Ты Генрих Рудольф Ганс фон Мюллер-Гюдер, родился в Ольне 26 мая 1900 года, известен также как Генри Фабер, подполковник германской разведки. И ровно через три месяца тебя вздернут на виселице за шпионаж, если только ты не окажешься для нас полезнее живым, чем мертвым. Так что лучше начинай с нами сотрудничать, герр Мюллер-Гюдер!

– Нет! – воскликнул мужчина. – Нет, вы ошибаетесь! Я вор, но не шпион. Поверьте мне, пожалуйста.

Он отшатнулся, увидев занесенный кулак Блоггза.

– Я могу вам доказать это…

Блоггз снова ударил его, и Кинкейду пришлось вмешаться во второй раз.

– Подождите… Хорошо, Фредерикс – если так тебя зовут на самом деле, – докажи, что ты всего лишь домушник.

– Я подломил три коттеджа на Джубили-кресенд на прошлой неделе, – задыхаясь, заговорил он. – В первом взял пять сотен наличкой, кое-какую ювелирку, во втором – бриллиантовое кольцо и нитку жемчуга. А из третьего не успел забрать ничего, поскольку там оказалась собака… Вы должны знать, что я не вру. Владельцы домов не могли не заявить в полицию, так ведь? О Боже милостивый…

Кинкейд посмотрел на Блоггза.

– Все эти преступления действительно имели место быть.

– Он мог прочитать о них в газетах.

– О третьем в прессе не сообщалось.

– Допустим, он к ним причастен. Но это не значит, что он не может быть и шпионом. Шпионы часто промышляют кражами.

Блоггз чувствовал себя отвратительно.

– Но ведь все это происходило неделю назад, когда ваш человек еще не покидал Лондона, верно?

Блоггз помолчал с минуту, а потом вышел в коридор со словами:

– А, пошло оно все к черту!

Питер Фредерикс посмотрел на Кинкейда сквозь кровавую маску на лице.

– Кто он такой, этот чертов гестаповец? – спросил он.

Кинкейд ответил ему суровым взглядом.

– На твоем месте я бы только радовался, что ты не тот, кого он на самом деле ищет.

– Ну и?.. – спросил Годлиман по телефону.

– Ложный след. – Голос Блоггза, передаваемый на такое расстояние, хрипел и был слегка искажен. – Мелкий воришка, внешне похожий на Фабера, у которого к тому же оказался при себе стилет.

– Значит, вернемся на исходную позицию, – сказал Годлиман.

– Ты что-то говорил о каком-то острове.

– Да. Есть такой Штормовой остров. Расположен примерно в десяти милях от берега к востоку от Абердина. На хорошей карте ты его увидишь.

– Откуда уверенность, будто он именно там?

– Никакой уверенности нет. Мы по-прежнему должны продолжать отрабатывать все версии – проверять в других городах, вести поиск вдоль побережья. Но если он действительно угнал ту шхуну, как ее там?..

– «Мари II».

– Вот-вот. Если он отплыл на ней, то место встречи, по всей вероятности, намечалось неподалеку от этого острова. И при условии, что интуиция меня не подводит, он либо утонул, либо его штормом выбросило на остров.

– Должен признать, предположение не лишено оснований.

– Как у вас там с погодой?

– Без перемен.

– Как думаешь, ты мог бы добраться до острова на крупном корабле?

– На достаточно большом судне можно выходить в море в любой шторм. Но ведь на этом острове едва ли есть подходящая гавань, так?

– Лучше навести справки, однако, полагаю, ты прав. Тогда слушай… Рядом с Эдинбургом есть база королевских военно-воздушных сил. К тому времени, когда ты туда доберешься, я позабочусь, чтобы тебя в полной готовности ждал самолет-амфибия. И ты поднимешься в воздух в ту же минуту, как только шторм начнет утихать. Предупреди местную береговую охрану, чтобы тоже были готовы выдвинуться по первому приказу – невозможно предсказать, кто доберется туда первым.

– Но если их подводная лодка тоже только и ждет прояснения, первой на месте окажется она, – заметил Блоггз.

– Черт, здесь ты снова прав. – Годлиман закурил сигарету, которая теперь помогала ему думать. – В таком случае мы отправим сторожевой корабль патрулировать вокруг острова и прослушивать возможные радиограммы Фабера. Как только волнение успокоится, они тоже смогут отправить на остров шлюпку.

– Как насчет нескольких истребителей?

– Нет проблем, но только, как и тебе, им придется дожидаться улучшения погоды.

– Шторм теперь уже не может продолжаться долго.

– А что говорят шотландские метеорологи?

– По меньшей мере еще один день. Но помни: каждый день, который мы теряем, оказывается потерянным и для него тоже.

– Если только он там.

– Разумеется.

– Хорошо, – подвел итог Годлиман. – В нашем распоряжении будут сторожевик, катера береговой охраны, истребители и самолет-амфибия. Тебе лучше сразу отправляться в путь. Свяжись со мной из Розита. И будь осторожен.

– Не волнуйся за меня.

Годлиман повесил трубку. Забытая им сигарета успела почти полностью прогореть.

29

Лежавший на боку джип выглядел довольно мощным, но бесполезным, как раненый слон. Двигатель заглох. Но стоило Фаберу поднатужиться, как машина волшебным образом снова встала на все четыре колеса. Как раз она-то вышла из битвы с минимальными повреждениями. Само собой, сильно пострадала брезентовая крыша, которую стилет Фабера пропорол по диагонали от одного борта к другому. Крыло, которое уперлось в землю и остановило скольжение джипа, оказалось изрядно помято. Разбилась одна из фар. С той же стороны выстрел из ружья полностью высадил стекло двери, но каким-то чудом совершенно не пострадало лобовое стекло.

Фабер забрался на водительское сиденье, перевел коробку передач на нейтралку и включил стартер. Мотор запыхтел, но потом снова перестал работать. Фабер сделал новую попытку, и на этот раз двигатель завелся. «Уже хорошо», – подумал он. Долгого пути пешком ему не выдержать.

Какое-то время он сидел в машине и осматривал собственные раны. Осторожно потрогал правую лодыжку – на ней образовалась огромная опухоль от ушиба. Возможно, была трещина в кости. И потому оставалось только радоваться, что машину переоборудовали под безногого водителя – как следует нажать на педаль газа ногой Фабер не смог бы. Шишка на затылке показалась ему огромной. Размером чуть ли не с шар для гольфа. Он легко прикоснулся к ней, а потом почувствовал на пальцах что-то липкое – кровь. В зеркале заднего вида изучил лицо, все покрытое мелкими синяками и порезами. Он смахивал сейчас на боксера, потерпевшего поражение в двенадцатом раунде.

Свой испорченный непромокаемый плащ он оставил в коттедже Тома, а потому его куртка и комбинезон насквозь промокли и были сплошь покрыты грязью. Ему нужно отогреться и обсушиться, и чем скорее, тем лучше.

Фабер схватился за руль, но теперь острая боль пронзила и его руку – он совершенно забыл о вырванном с мясом ногте. Он осмотрел его – пожалуй, самое неприятное из всех полученных повреждений. Вести машину придется одной рукой.

Он медленно тронулся с места и нашел то, что казалось ему дорогой. Потеряться на этом острове невозможно. Нужно только ехать вдоль края обрыва, и он доберется до коттеджа Люси.

Он должен теперь придумать для нее какую-то ложь, чтобы объяснить отсутствие мужа. По крайней мере выстрела она точно не могла слышать, в этом сомнений не было. Фабер вполне способен выложить ей и всю правду – она все равно бессильна что-либо изменить. Но если Люси станет показывать свой характер, ему ничего другого не останется, кроме как убить и ее, а к этому у него не лежала душа. Медленно ведя машину вдоль кромки скалы под ураганным ветром и проливным дождем, он сам удивлялся появлению в себе этой новой черточки, похожей на угрызения совести. С ним такое происходило впервые – он не хотел убивать. Причем не потому, что теперь вдруг счел убийство аморальным. Вот уж вздор! Напротив, он уже давно возвел совершаемые им убийства на тот же моральный уровень, что и убийство врага на поле боя. И в этом вопросе эмоции всегда послушно следовали за его интеллектом. К тому же, прикончив человека, он неизменно испытывал физиологическую реакцию – его рвало. Но поскольку причины оставались ему неясны, он просто смирился с этим, вот и все.

Так почему же он стремился избежать убийства Люси?

Это явление, подумалось ему, определенно из одного ряда с привязанностью, которая заставляла его раз за разом сообщать бомбардировщикам люфтваффе неверные координаты собора Святого Павла в Лондоне: порыв спасти от уничтожения красоту. Люси ведь тоже потрясающее создание, исполненное красоты и изящества, как любое произведение настоящего искусства. Фабера нисколько не смущала роль убийцы, но он не хотел превращаться в варвара. Впервые осознав это, он отчетливо понял, насколько такая манера поведения экстравагантна. Но ведь все крупные фигуры в мире шпионажа отличались эксцентричностью.

Он вспомнил для примера некоторых персонажей, завербованных абвером одновременно с ним самим: Отто – нордического великана, мастерившего изящные фигурки из бумаги в японском стиле и ненавидевшего женщин; Фридриха – лукавого маленького гения математики, боявшегося собственной тени и впадавшего в пятидневную депрессию из-за проигранной шахматной партии; Гельмута, который зачитывался книгами об эпохе рабства в Америке и скоро перешел в ряды СС… Все такие разные, но все со странностями.

Казалось, он ехал все медленнее и медленнее, а пелена дождя и туман становились все более непроницаемыми. Он начал волноваться, что держится слишком близко к краю обрыва. Его бросало в жар, сменявшийся приступами озноба. До него дошло, что про Отто, Фридриха и Гельмута он рассказывает вслух, и он понял – это признак близкой потери контроля над собой. Тогда он усилием воли заставил себя не думать ни о чем, кроме необходимости вести машину строго по прямой. Шум ветра в ушах постепенно стал ритмичным и теперь действовал усыпляюще. В какой-то момент он вдруг очнулся и увидел, что сидит в остановившейся машине и неотрывно смотрит на море, причем не имея понятия, как долго пребывает в таком состоянии.

У него возникло ощущение, что лишь несколько часов спустя вдали показался наконец коттедж Люси. Он направил машину в ту сторону, повторяя себе, что должен нажать на рукоятку тормоза прежде, чем джип врежется в стену. На пороге дома стояла фигура, смотревшая на него сквозь струи дождя. Фаберу необходимо было сохранить сознание, по крайней мере для того, чтобы успеть выдать Люси свою лживую историю. Ему нужно помнить, нужно помнить…

Уже близился вечер, когда джип вернулся. Люси немного волновалась, не случилось ли чего с мужчинами, но одновременно не могла сдержать раздражения из-за того, что они не явились к приготовленному ею обеду. По мере того как тянулись часы, она все чаще подходила к окну, высматривая приближение машины.

Когда же джип показался на гребне и стал скатываться по пологому склону к дому, она сразу поняла: что-то не так. Машина двигалась очень медленно, зигзагами, а в кабине виднелся силуэт только одного человека. С более близкого расстояния она заметила помятое крыло и разбитую фару.

– О Боже!

Джип в последний раз дернулся и остановился перед коттеджем, а она только сейчас разглядела внутри одного Генри. Он даже не пытался выйти наружу. Люси выбежала под дождь и открыла водительскую дверь.

Он сидел за рулем с откинутой назад головой и полузакрытыми глазами. Его пальцы лежали на тормозной рукоятке, а лицо все было покрыто ссадинами и синяками.

– Что случилось? Что произошло?

Его рука соскользнула с тормоза, и джип медленно покатился. Люси пришлось перегнуться через него и перевести рычаг коробки передач в нейтральное положение.

– Оставил Дэвида у Тома… На обратном пути попал в аварию… – Было заметно, что каждое слово дается ему с огромным трудом.

Теперь, когда Люси узнала о произошедшем, она сумела унять охватившую ее панику.

– Пойдем в дом, – сказала она резко.

Тревога в ее голосе подействовала на Фабера. Он повернулся к ней, поставил ступню на подножку машины и тут же повалился на землю. Люси увидела его лодыжку, раздутую как шар.

Подхватив под мышки, она помогла ему встать.

– Перенеси вес на здоровую ногу и обопрись на меня.

Обняв его правой рукой, Люси практически втащила Фабера в коттедж.

Джо с любопытством наблюдал, как мама провела Генри в гостиную и уложила на диван. Он улегся, не открывая глаз. С его одежды стекала вода. Она была вся в грязи.

– Джо, пожалуйста, иди наверх и надень пижаму для сна.

– Но ты еще не рассказала мне сказку. Этот дяденька умер?

– Нет, не умер. Он попал в автомобильную аварию, и сказки сегодня не будет. Марш наверх!

Мальчик капризно поджал губы, но мать бросила на него грозный взгляд и он подчинился.

Люси достала из корзины со швейными принадлежностями большие ножницы и принялась срезать с Генри одежду: сначала куртку, потом комбинезон и, под конец, рубашку. Она удивленно наморщила лоб, увидев необычный нож в подобии ножен, прикрепленных петлями к его левому предплечью. Вероятно, какой-то специальный инструмент для разделки рыбы, решила она, но когда попыталась снять его, он оттолкнул ее руку. Пожав плечами, она взялась за башмаки. Левый снялся легко, как и носок, но Генри заорал от боли, стоило ей притронуться к правому.

– Обувь нужно снять, – сказала она. – Тебе придется потерпеть.

Его губы вдруг скривились в странной улыбке, и он кивнул. Она срезала шнурки, а потом ухватилась за башмак обеими руками – осторожно, но крепко – и стянула с ноги. На этот раз он не издал ни звука. Она распорола резинку носка и сняла его тоже.

Вернулся Джо.

– Почему он в одних трусах?

– Потому что вся его одежда промокла. – Она поцеловала сына и пожелала спокойной ночи. – Иди и укладывайся сам, милый. Я позже зайду поправить одеяльце.

– Тогда поцелуй и мишку тоже.

– Спокойной ночи, мишка!

Джо удалился. Люси снова посмотрела на Генри. Он открыл глаза и широко улыбнулся.

– Тогда поцелуй и Генри тоже.

Она наклонилась и поцеловала его в израненную щеку, а потом бережно разрезала и трусы тоже.

Теперь жар от камина быстро высушит его обнаженную кожу. Она отправилась в кухню и налила в миску теплой воды, добавив в нее антисептика, чтобы промыть раны. Захватила кусок хорошо впитывающей влагу ваты и вернулась в гостиную.

– Уже во второй раз ты появляешься у меня на пороге полумертвый, – заметила она, берясь за дело.

– Сигнал обычный, – неожиданно сказал Генри.

– Что?

– Ждете в Кале призрачную армию…

– О чем это ты, Генри?

– Каждую пятницу и понедельник…

Только сейчас до нее дошло – он бредит.

– Тебе лучше пока помолчать, – сказала она, слегка приподняла ему голову и стала смывать запекшуюся вокруг шишки на затылке кровь.

Внезапно он резко сел на диване и, глядя на нее безумными глазами, спросил:

– Какой сегодня день недели? Какой сегодня день?

– Сегодня воскресенье, расслабься.

– Хорошо.

После этого он надолго затих и позволил снять с себя нож. Она обтерла ему лицо, перевязала палец, лишившийся ногтя, и наложила повязку на лодыжку. Закончив, встала и какое-то время смотрела на него. Казалось, он крепко спал. Она провела пальцем по длинному шраму на его груди, дотронулась до отметины в форме звездочки на бедре. Как ей показалось, звездочка была всего лишь родимым пятном.

Прежде чем выбросить искромсанную ножницами одежду, она проверила карманы. В них нашлось не многое: кое-какие деньги, его документы, кожаный бумажник и контейнер с фотопленкой. Все это она положила на каминную полку рядом с ножом. Ему придется воспользоваться чем-то из одежды Дэвида.

Оставив его внизу, она поднялась наверх к Джо. Мальчик заснул, широко раскинув руки и лежа прямо на своем плюшевом медведе. Она поцеловала его в нежную щеку и подоткнула со всех сторон одеяло. После этого вышла наружу и загнала джип в сарай.

В кухне налила себе бренди, а потом сидела и смотрела на Генри. Ей очень хотелось, чтобы он проснулся и снова занялся с ней любовью.

Очнулся он уже ближе к полуночи. Открыл глаза, и на лице отразилась постепенная смена выражений, теперь ей уже немного знакомых: сначала испуг, потом тревога, с которой он осматривался по сторонам, и, наконец, облегчение.

Совершенно непроизвольно у нее вырвался вопрос:

– Чего ты боишься, Генри?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты всегда выглядишь перепуганным, когда просыпаешься.

– Не знаю, – пожал он плечами, и, похоже, движение причинило ему мучительную боль. – Боже, у меня ноет все тело.

– Не хочешь рассказать мне, что же все-таки случилось?

– Конечно, только налей мне тоже немного бренди.

Она достала из буфета другую бутылку.

– Ты можешь воспользоваться одеждой Дэвида.

– Дай мне немного времени… Если только моя нагота не смущает тебя.

Она с улыбкой подала ему бокал.

– Неловко признаваться, но я любуюсь тобой.

– А где моя одежда?

– Мне пришлось срезать ее с тебя. Она пришла в негодность, и я ее выбросила.

– Надеюсь, не вместе с моим удостоверением личности? – И хотя он снова улыбнулся, подспудно в его вопросе ощущалось и нечто другое.

– Все твои вещи на полке камина, – сказала она. – Что это за нож? Он для разделки рыбы, я полагаю?

Его правая рука непроизвольно потянулась к левому предплечью, с которого она отстегнула стилет.

– Да, и для этого тоже, – ответил Генри.

На мгновение ей показалось, что он сильно напрягся, но потом с заметным усилием снова заставил себя расслабиться и теперь спокойно потягивал бренди.

– Это как раз то, что мне сейчас нужно.

Она дала ему еще немного времени и напомнила:

– Ну и?..

– Что?

– Как ты умудрился потерять моего мужа и разбить мою машину?

– Дэвид решил остаться ночевать у Тома. С несколькими овцами случилось несчастье в месте, которое они называют овражком…

– Я знаю, где это.

– …Шесть или семь сильно поранились. Их всех отнесли в кухню к Тому на перевязку, там царил полный хаос и было много шума. Тогда Дэвид предложил мне отправиться к тебе и предупредить, что сегодня он не вернется. А как я попал в аварию, и сам толком не понял. Незнакомое управление у машины, полное бездорожье, вот я на что-то и налетел, джип повело юзом, а потом он опрокинулся на бок. Если тебе нужны еще какие-то подробности…

Он пожал плечами.

– Ты, должно быть, ехал очень быстро. Сюда ты попал в ужасающем состоянии.

– Это оттого, что я долго кувыркался внутри машины. Сильно ударился головой, вывихнул лодыжку…

– …А еще потерял ноготь, искромсал себе все лицо и чуть не подхватил воспаление легких. Ты просто притягиваешь к себе несчастья.

Он спустил ноги на пол, встал и подошел к камину.

– Но и твоя способность восстанавливаться после травм просто поразительна! – заметила она.

Пристегивая нож к руке, он сказал:

– Рыбаки вообще выносливые люди и отличаются отменным здоровьем. Так что там насчет одежды?

Она тоже встала и прислонилась к нему.

– Зачем тебе сейчас одежда? Время ложиться в постель.

Он привлек ее еще ближе, прижал к своему обнаженному телу и крепко поцеловал. Она гладила его бедра.

Спустя какое-то время он разомкнул объятия, собрал свои вещи с каминной полки, взял ее за руку, а потом, сильно хромая, повел за собой наверх, в спальню.

30

Широкий, с белым бетонным покрытием автобан вился среди баварской долины, поднимаясь к предгорьям. На мягкой коже заднего сиденья казенного «мерседеса» в усталой неподвижности развалился фельдмаршал Герд фон Рундштедт. В свои шестьдесят девять лет он прекрасно осознавал, что слишком любит шампанское и не питает должных симпатий к Гитлеру. На его худощавом мрачном лице словно запечатлелась вся его карьера – более долгая и более изменчивая, чем у любого другого высокопоставленного военного при Гитлере: его с позором отправляли в отставку так часто, что он даже не помнил уже, сколько раз, но Гитлер неизменно просил его потом вернуться на службу.

Когда машина проезжала через построенный еще в шестнадцатом веке городок Берхтесгаден, он вдруг задался вопросом, почему всегда соглашался вновь командовать войсками каждый раз, когда Гитлер прощал его. Деньги для него ничего не значили; высшее из всех званий он уже получил; награды Третьего рейха являлись бессмысленными побрякушками, и он уже не верил, что на этой войне сможет отстоять свою честь и достоинство.

Именно Рундштедт первым окрестил Гитлера «богемским капралом». Этот маленький человечек ничего не знал о великих германских военных традициях и, несмотря на редкие вспышки подлинного озарения, совершенно не разбирался в стратегии. На его месте Рундштедт никогда бы не ввязался в эту войну. Он был одним из лучших солдат Германии, и доказал это на полях сражений в Польше, во Франции и в России, но никогда не питал иллюзий относительно возможности победить.

В то же время он не желал иметь ничего общего с той небольшой группой генералов, которые – а он был осведомлен об этом – устроили заговор с целью устранения Гитлера. Он просто смотрел на происходившее сквозь пальцы, но присяга в верности до последней капли крови, которую давал немецкий воин, не была для него пустым звуком и не позволяла влиться в ряды заговорщиков. Вследствие этого, как решил Рундштедт, он продолжал преданно служить «Третьему рейху». Права она или нет, но его страна оказалась в опасности и у него не оставалось иного выхода, кроме как защищать ее. «Я, как старая кавалерийская кляча, – подумал он, – уже заслужил отдых, но мне было бы стыдно уйти в такое время на покой».

Сейчас под его командованием на Западном фронте находились сразу пять армий. Он распоряжался жизнями полутора миллионов человек, хотя мощь этого огромного контингента уже не достигала надлежащего уровня – некоторые дивизии превратились практически в дома отдыха для инвалидов, вернувшихся с Восточного фронта, не хватало бронетехники, а среди новобранцев преобладали молодые люди, не принадлежавшие к немецкой нации. И все же Рундштедт по-прежнему был уверен, что сможет защитить Францию от вторжения союзников, если сумеет разумно разместить вверенные ему войска.

Именно об их дислокации ему предстоял сегодня разговор с Гитлером.

Машина поднялась вверх по Кельштайнштрассе, где дорога уперлась в огромные бронзовые ворота, врезанные прямо в склон горы Кельштайн. Охранник из СС нажал на кнопку, ворота с мягким гулом распахнулись, и лимузин фельдмаршала въехал в длинный, облицованный мрамором туннель, освещенный лампами в бронзовых канделябрах. В дальнем конце туннеля водитель остановил машину, Рундштедт выбрался из нее и вошел в лифт, где уселся в одно из кожаных кресел для подъема на четыреста футов вверх в «Адлерхорст» – ставку Гитлера «Орлиное гнездо».

В приемной Раттенхубер взял у него пистолет и попросил подождать. Он принялся без особого восторга разглядывать коллекцию фарфора Гитлера, снова прокручивая в уме аргументы, которые собирался изложить в разговоре.

Прошло совсем немного времени, и светловолосый шеф охраны вернулся, чтобы провести его в зал для совещаний.

Это место напомнило ему дворцы XVIII столетия. Стены украшали живописные полотна и гобелены, по углам разместились бюст Вагнера и огромные напольные часы, увенчанные бронзовой фигурой орла. Вид из широкого окна открывался действительно потрясающий: на зальцбургские холмы и гору Унтерсберг – ту самую, где, как гласила легенда, тело императора Фридриха Барбароссы дожидалось момента, чтобы восстать из могилы и спасти фатерланд. В самом же зале в неожиданно очень простых крепких креслах сидел Гитлер и трое его приближенных: адмирал Теодор Кранке, командовавший флотом на Западе; генерал Альфред Йодль – начальник Генштаба, и адмирал Карл Йеско фон Путткамер – походный адъютант Гитлера.

Рундштедт отсалютовал и получил приглашение сесть в одно из кресел. Слуга внес на подносе тарелку бутербродов с икрой и бокал шампанского. Гитлер стоял у окна, наслаждаясь видом, со сведенными за спину руками. Он заговорил неожиданно, не поворачиваясь:

– Рундштедт сменил точку зрения. Он теперь согласен с Роммелем, что союзники готовят высадку в Нормандии. Это именно то, что моя собственная интуиция подсказывала с самого начала. Но вот Кранке по-прежнему настаивает, что это произойдет в Кале. Рундштедт, поделитесь с адмиралом, что привело вас к иному выводу.

Фельдмаршал сделал большой глоток из бокала и откашлялся в кулак.

– Здесь есть два аспекта: первый – это вновь поступившая информация, а второй – свежий взгляд на происходящее. Последние сводки о бомбардировках Франции авиацией союзников недвусмысленно свидетельствуют о том, что их главной целью стало разрушение всех мостов через Сену. А мы с вами понимаем: если операция намечена в Кале, то Сена не будет иметь для исхода сражения никакого значения. Однако в случае высадки в Нормандии нашим резервам предстоит так или иначе форсировать реку, чтобы добраться до зоны боевых действий.

– Теперь о свежем взгляде на события. Я много размышлял о том, как бы поступил сам, если бы во главе сил союзников мне предстояла высадка во Франции. И пришел к выводу, что моей основной задачей стало бы создание плацдарма, куда можно было бы в короткие сроки перебросить крупные контингенты живой силы и техники. А потому первый удар следовало бы нанести в районе крупного порта с высокой пропускной способностью. И мой выбор естественным образом остановился бы на Шербуре. Таким образом, и цели бомбардировок, и требования оптимальной стратегии указывают мне на Нормандию. – Он закончил и опустошил свой бокал, который слуга поспешил наполнить снова.

– Но все данные нашей разведки указывают на Кале, – заметил Йодль.

– Хотя мы только что казнили бывшего главу абвера как предателя, – вмешался Гитлер. – Ну что, Кранке, вас удалось убедить?

– Никак нет, – ответил адмирал. – Я тоже рассматривал варианты вторжения глазами командования противника, но при этом принял во внимание ряд факторов чисто военно-морского характера, которые ускользнули от моего уважаемого коллеги Рундштедта. Я полагаю, они начнут операцию под покровом темноты, при одном лишь лунном свете и в высокий прилив, чтобы благополучно миновать подводные препятствия Роммеля. В Нормандии им будут мешать скалы, мелководье и сильные течения. Поэтому на вопрос, возможна ли высадка в Нормандии, мой ответ: исключена!

Гитлер покачал головой, выражая несогласие.

Тогда снова заговорил Йодль:

– Поступила еще одна, на первый взгляд незначительная, информация, которая мне, однако, представляется важной. Совершенно случайно нам удалось выяснить, что королевский гвардейский бронетанковый дивизион в данный момент перебрасывается с севера Англии в юго-восточную часть, чтобы присоединиться к первой группе армий генерала Паттона. Эти сведения дал нам радиоперехват. Один из полков по пути следования завладел серебряными офицерскими сервизами другого полка, и эти идиоты устроили друг другу скандал на служебных радиочастотах. А между тем речь идет об элитном британском танковом соединении, в котором служат сплошь аристократы, а командует генерал, сэр Ален Генри Шафто Адэйр. У меня нет сомнений: ни одна крупная операция союзников не обходится без их участия.

Руки Гитлера нервно задергались, а на лице появилась гримаса сомнения.

– И это мои генералы! – злобно пролаял он. – Я либо получаю от вас противоречащие друг другу советы, либо не получаю их вообще. Приходится все решать самому…

С присущей ему прямотой Рундштедт перебил Гитлера:

– Мой фюрер! Вы располагаете четырьмя превосходными танковыми дивизиями, находящимися в глубоком тылу на территории Германии. Если я окажусь прав, им попросту не хватит времени на переброску в Нормандию для отражения атаки противника. Обращаюсь к вам с просьбой: прикажите немедленно передислоцировать их во Францию под командование Роммеля. В таком случае, даже если наша с ним точка зрения ошибочна, они все равно окажутся в достаточной близости к театру военных действий, чтобы оперативно вступить в бой…

– Ну, не знаю, не знаю! – Гитлер смотрел на него по-прежнему округлившимися от гнева глазами, и Рундштедт уже решил, что перегнул палку – впрочем, далеко не в первый раз.

Но в этот момент подал голос молчавший все это время Путткамер:

– Мой фюрер! Позвольте напомнить, что сегодня воскресенье…

– Да, и что с того?

– Завтра вечером подводная лодка может забрать нашего агента. Это Die Nadel.

– Ах да! Один из немногих, кому я могу доверять!

– Он, конечно, может в любой момент выйти на связь по радио, хотя это для него и небезопасно.

– У нас уже нет времени откладывать решение, – настаивал Рундштедт. – И бомбардировки, и диверсионные акты заметно участились. Вторжение может начаться в любой день.

– С этим я категорически не согласен, – сказал Кранке. – Подходящие для высадки погодные условия установятся только к началу июня…

– Хотя и этого ждать осталось недолго…

– Довольно! – заорал Гитлер. – Для себя я решение принял. Мои танки останутся в Германии – еще какое-то время. А во вторник, когда нам уже точно доставит свой доклад Die Nadel, я пересмотрю дислокацию этих соединений. Если его сведения укажут на Нормандию, в чем я мало сомневаюсь, туда и отправятся танковые дивизии.

– А если доклада от него так и не поступит? – чуть слышно спросил Рундштедт.

– Если его не будет, я так или иначе вновь проанализирую ситуацию.

Рундштедт наклонил голову, демонстрируя согласие.

– Тогда прошу отдать приказ вернуться к руководству вверенными мне армиями.

– Считайте, что вы его получили.

Рундштедт поднялся, отдал честь по-военному и вышел из зала. В лифте с обитыми медными панелями стенами, который стремительно спускался на четыреста футов к подземному гаражу, фельдмаршал почувствовал, как у него все переворачивается в желудке, и он не мог понять, что являлось тому причиной: слишком быстрое падение кабины или мысль о судьбе родины, которая находится сейчас в руках человека, чье местонахождение остается неизвестным.

Часть шестая

31

Люси просыпалась медленно. Постепенно и вяло выбиралась она из окутывавшей ее оболочки сна, пробиваясь к реальности из мира подсознательного, начиная воспринимать действительность отдельными, изолированными друг от друга проявлениями: первым пришло ощущение теплого и крепкого мужского тела рядом с ней; потом удивление, что она лежит в постели Генри; шум бури за окном, который нисколько не ослабел со вчерашнего дня; едва ощутимый запах чужой кожи; ее рука у него на груди; ее нога, скрестившаяся с его ногой, словно для того, чтобы удержать; груди, прижатые к его ребрам; все более яркий свет наступившего дня, бьющий в полузакрытые глаза; размеренное и легкое дыхание, обдававшее струйкой воздуха ее лицо… А потом, как неожиданно найденный ответ на загадку, внезапное понимание, что она бесстыдно и порочно лежит с мужчиной, с которым познакомилась всего сорок восемь часов назад, они – нагие в спальне дома ее мужа. И это уже во второй раз.

Она окончательно открыла глаза и оторопела, увидев Джо. Боже мой! Она проспала.

Сын стоял рядом с кроватью в помятой пижаме, со взъерошенными волосами и со старой тряпичной куклой под мышкой. При этом он сосал большой палец и широко открытыми глазенками разглядывал, как мама и этот незнакомый мужчина лежат, прижавшись друг к другу, в постели. Люси не понимала, что при этом мог чувствовать ее ребенок, поскольку по утрам он почти на все смотрел такими же широко открытыми глазами, словно после долгого сна весь мир оказывался для него чем-то новым и полным неожиданных открытий. Она лишь тоже молча смотрела на него, не зная, что сказать.

Потом вдруг донесся низкий голос Генри:

– С добрым утром!

Джо вынул палец изо рта.

– С добрым утром, – ответил он и вышел из спальни.

– Черт! О черт! – простонала Люси.

Генри повернулся на кровати так, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, и поцеловал. Его рука при этом легла ей между ног жестом властным и хозяйским.

Но она оттолкнула его.

– Бога ради, остановись!

– Но почему?

– Джо нас видел!

– Ну и что с того?

– Если ты заметил, он уже умеет говорить. Рано или поздно он ляпнет что-нибудь при Дэвиде. И что мне делать тогда?

– Ничего. Разве это для тебя имеет значение?

– Конечно, имеет.

– Не понимаю почему, если учесть, как он сам себя поставил. Ты не должна испытывать ни малейшего чувства вины.

До Люси внезапно дошло, что Генри попросту не способен понять всего того сложного переплетения отношений, тех обязательств и табу, которые накладывает на человека семейная жизнь, причем любая, а уж такая, как у нее, – в особенности.

– Все очень непросто, – сказала она.

Люси встала с постели и перешла через лестничную площадку в собственную спальню, где надела трусики, брюки и свитер. Потом вспомнила, что выбросила всю одежду Генри и ей нужно подобрать для него что-нибудь из вещей Дэвида. Она нашла нижнее белье и носки, рубашку и пуловер с глубоким V-образным вырезом и, наконец, на самом дне гардероба сумела обнаружить единственную пару брюк, которые оказались еще не обрезанными до колен и не зашитыми. Все это время за ней молча наблюдал Джо.

Она взяла одежду и вернулась в другую спальню. Генри уже брился в ванной.

– Я положила вещи для тебя на кровать, – сообщила она ему через дверь.

Потом Люси спустилась вниз, включила кухонную плиту и поставила на нее кастрюлю с водой, поскольку к завтраку решила сварить яйца. В кухонной же раковине она умыла Джо, потом причесала и одела.

– Ты что-то совсем тихий сегодня, – сказала она бодрым голосом.

Он промолчал.

Генри вошел и сел за стол так непринужденно, словно делал это каждое утро уже много лет. Что до Люси, то она как раз чувствовала себя очень необычно, видя его в одежде Дэвида, подавая ему на завтрак яйцо, ставя перед ним тарелку с поджаренным в тостере хлебом.

– Мой папа умер? – неожиданно спросил Джо.

Генри вскинул на ребенка глаза, но ничего не сказал.

– Что за глупости? – ответила ему Люси. – Папа остался у Тома.

Но Джо не обратил на ее слова никакого внимания, продолжая попытку поговорить с Генри.

– Ты забрал папину одежду и ты забрал маму. Теперь мой папа – ты?

– Устами младенца… – едва слышно пробормотала Люси.

– Ты видел, в какой одежде я приехал вчера? – спросил Генри.

Джо кивнул.

– В таком случае ты должен понимать, почему мне пришлось кое-что одолжить у твоего папы. Я все ему верну, когда куплю себе новую одежду.

– А маму тоже вернешь?

– Конечно.

– Ешь яйцо, Джо, – вмешалась Люси.

И мальчик взялся за свой завтрак, по всей видимости, удовлетворенный полученными ответами. Люси выглянула в кухонное окно.

– Лодки сегодня не будет, – сказала она.

– Ты этому рада? – спросил Генри.

Она посмотрела на него и ответила честно:

– Сама не знаю.

Аппетита у нее не было, и она лишь выпила чашку чаю, пока Джо и Генри насыщались. Потом Джо отправился наверх играть, а Генри убрал со стола посуду. Перекладывая тарелки в раковину, он спросил:

– Ты боишься, что Дэвид причинит тебе боль? Я имею в виду – физически?

Она отрицательно покачала головой, и это ясно означало «нет».

– Ты должна просто забыть о нем, – продолжал Генри. – Ты ведь и так собиралась от него уходить. Так почему тебя волнует, узнает он о нас или нет?

– Он мой законный муж. И это не пустой звук. То, каким он стал и как вел себя со мной, еще не дает мне права унижать его.

– А я считаю, это предоставляет тебе право вообще не думать, что его может унизить, а что – нет.

– Это не тот вопрос, ответ на который дает обычная логика. Просто я так это ощущаю.

Безнадежный жест Генри означал, что он исчерпал свои аргументы.

– Мне лучше отправиться к Тому и узнать, собирается ли твой муж возвращаться домой, – сказал он. – Где мои башмаки?

– В гостиной. А я сейчас принесу тебе пиджак.

Она поднялась наверх и достала из гардероба старый, сшитый когда-то на заказ пиджак Дэвида. Он был из серо-зеленого твида отменного качества, очень элегантный, приталенный, со скошенными карманами. Люси даже нашила на локти кожаные заплатки, чтобы он дольше не снашивался, – в годы войны ничего подобного купить стало невозможно. Захватив пиджак, она вернулась в гостиную, где Генри пытался обуться. Он легко надел и зашнуровал левый башмак, и теперь осторожно вставлял поврежденную ногу в правый. Люси встала на колени, чтобы помочь ему.

– Опухоль почти спала, – заметила она.

– Но чертова лодыжка все равно болит.

Наконец нога вошла в башмак, из которого Люси выдернула разрезанные шнурки, да они и не были нужны. Генри оперся на правую ногу пробы ради.

– Сойдет, – заключил он.

Потом он облачился в пиджак, оказавшийся лишь чуть тесноватым в плечах.

– У нас больше нет водоотталкивающих плащей, – сказала Люси.

– Значит, я промокну, ничего не поделаешь. – Он притянул ее к себе и грубо поцеловал. Она обвила его руками и несколько мгновений удерживала в своих объятиях.

– Сегодня веди машину осторожно, пожалуйста.

Он с улыбкой кивнул и поцеловал ее снова, на этот раз очень быстро, и вышел из дома. Она стояла у окна и смотрела, как он, хромая, добрался до сарая, завел машину и поехал вверх по пологому склону, пока наконец не скрылся из виду. С его отъездом она ощутила некоторое облегчение, но в большей степени внутреннюю пустоту.

Чтобы занять себя, принялась за уборку в доме, заправив все постели, перемыв посуду, подметя пол и вытерев повсюду пыль. Но делала она это без малейшей охоты, не находя себе места от беспокойства. Ее волновали мысли о будущем, она вспоминала все прежние разговоры об этом в семейном кругу и не была способна сосредоточиться на чем-либо другом. Стены коттеджа снова стали давить на нее. Где-то там далеко простирался огромный мир, мир войны и героизма, наполненный красками, а главное – людьми, миллионами людей. Ей хотелось быть там, среди них, завести новых умных знакомых, увидеть иные города, слушать музыку. Она включила радио, но это не помогло – выпуск новостей не ослабил чувства оторванности, а лишь усугубил его. Сначала диктор прочитал сводку информации о боях в Италии, потом сообщение о некотором увеличении норм отпуска продуктов по карточкам. Лондонский убийца со стилетом все еще не был пойман, Рузвельт выступил с речью. Когда же Сэнди Макферсон начала играть на концертном органе, Люси выключила радио. Ничто не трогало ее, поскольку она не жила в том мире.

Ей хотелось выть от отчаяния.

Нужно выбраться из дома, несмотря на погоду. Хотя это будет лишь символический побег, так как в конечном итоге не стены дома делали ее пленницей, но даже символ – это лучше, чем ничего. Она увела Джо из спальни наверху, с трудом разлучив его с полком оловянных солдатиков, и одела в водонепроницаемую одежду.

– Зачем нам выходить из дома? – спросил он.

– Чтобы проверить, не пришел ли баркас.

– Но ты же сама сказала, что сегодня его не будет.

– Мы на всякий случай убедимся в этом.

Они надели на головы ярко-желтые матросские шляпы-зюйдвестки, подвязав тесемки под подбородками, и вышли за порог.

Порывы ветра ощущались как настоящие удары, под которыми Люси могла идти, лишь пошатываясь. За несколько секунд ее лицо стало мокрым, словно она нарочно опустила его в таз с водой, а торчавшие из-под шляпы пряди облепили щеки и плечи. Зато Джо от восторга вопил и прыгал по лужам.

Они шли по краю скалы в сторону залива и смотрели, как огромные валы Северного моря катятся навстречу самоуничтожению, налетая на скалы или растекаясь по пляжу. Шторм с корнем вырвал где-то огромное количество водорослей и кипами раскидал их по камням и песку. Непрерывно повторяющееся зрелище морского прибоя одинаково захватило и мать, и сына. Они оба испытывали это и раньше: гипнотическое воздействие моря, – и Люси потом никогда в точности не могла сказать, сколько времени они стояли, молча наблюдая за ним.

Но на этот раз процесс молчаливого созерцания оказался нарушен – Люси вдруг заметила нечто похожее на яркое пятно на воде, но ей не удалось даже различить цвет, и вообще она не была уверена, что это не померещилось ей. Она всматривалась, но больше ничего не разглядела и потому вновь перевела взгляд на залив и их маленький пирс, покрывавшийся ненадолго всяким плавучим мусором, который, впрочем, тут же смывала следующая большая волна. В первый же день, когда буря уляжется, они с Джо отправятся на пляж взглянуть, какие сокровища выбросило в этот раз на берег море, чтобы вернуться с необычной окраски камушками, причудливой формы и неизвестного происхождения обломками деревьев, огромными раковинами и кусками проржавевшего металла.

Она снова увидела пятно. Теперь оно мелькнуло гораздо ближе, и наблюдать его можно было несколько секунд. Это оказалось что-то желтое, в точности под цвет всех их плащей-дождевиков. Она всматривалась сквозь струи дождя, пытаясь понять, что это такое, пока опять не потеряла из виду. Но течение неумолимо тащило этот предмет внутрь залива. Оно всякий раз вываливало на берег все ненужное, как мужчина вытряхивает на стол содержимое своих карманов.

Да, это был плащ: Люси отчетливо разглядела, когда новая волна подняла его на самый гребень и показала желтое пятно еще раз. Генри вернулся вчера без своего плаща, вспомнила она, но каким образом он оказался в море? Очередной огромный вал захлестнул пирс и оставил плащ на его мокрых досках. Люси поняла: это не мог быть плащ Генри. Ее крик ужаса ветер унес мгновенно, так что его не расслышала даже она сама. Кто же это? Откуда он взялся? Еще один потерпевший кораблекрушение?

Ее вдруг осенило: ведь этот человек может быть еще жив. Ей надо пойти и проверить. Она наклонилась к Джо и прокричала ему на ухо:

– Оставайся здесь! Не двигайся с места, понял?

И побежала вниз по мосткам.

Уже на полпути вниз она услышала за спиной шаги. Джо все-таки направился вслед за ней. Мостки были узкими, скользкими и опасными даже для взрослого человека. Ей пришлось остановиться, обернуться и сгрести сына в охапку.

– Дрянной мальчишка! Я же велела тебе ждать наверху!

Она оценила расстояние от тела на пирсе до вершины скалы, замерла на секунду в нерешительности, понимая, что море в любой момент может снова утащить его прочь, а потом с Джо на руках все же продолжила спуск.

Небольшая волна накрыла тело, а когда она отступила, Люси была уже достаточно близко, чтобы разглядеть: это оказался мужчина, пробывший в морской воде достаточно долго, и черты его лица успели распухнуть и исказиться. Значило это одно – он мертв. Люси уже ничем не могла ему помочь и не собиралась рисковать их с сыном жизнями, чтобы сохранить труп. Она хотела уже отвернуться, когда что-то в разъеденном солью лице почудилось ей знакомым. Она смотрела на него в полном замешательстве, стараясь вызвать в памяти показавшуюся знакомой черточку, но потом внезапно совершенно отчетливо поняла, чье это лицо, и в этот момент абсолютно парализующий волю страх овладел ею, а сердце, похоже, остановилось.

– Нет! Только не ты, Дэвид! Нет! – в ужасе прошептала она.

Совершенно забыв об опасности, она подошла еще ближе. Другая мелкая волна накатила на пирс, добравшись до ее коленей и наполнив сапоги вспененной водой, но Люси не обратила на это внимания. Джо завертелся у нее на руках.

– Не смотри туда! – выкрикнула она ему в ухо и прижала носом к своему плечу. Он заплакал.

Люси встала перед трупом на колени и дотронулась до ужасного лица рукой. Дэвид. Теперь сомнений в этом не оставалось. Он был мертв, причем достаточно давно. Движимая какой-то безумной необходимостью убедиться окончательно, она подняла полы плаща и увидела обрубки ног.

Люси никак не могла принять тот очевидный факт, что он умер. Да, был момент, когда она даже желала, чтобы его не стало, но отнестись к этому желанию всерьез мешало чувство вины и опасение, что о ее неверности мужу узнают все. Горе, ужас, облегчение проносились у нее в мозгу как мелкие пташки, ни одна из которых не хотела пока найти своего места.

Люси так бы и стояла недвижимо на месте, но следующая волна оказалась мощным «девятым валом». Она с силой подхватила и понесла ее, заставив наглотаться соленой воды. Лишь каким-то чудом она не выпустила из рук Джо и осталась на пирсе. И когда волна откатилась, Люси поднялась на ноги и побежала вверх, прочь от жадных объятий моря.

Она медленно преодолела подъем, ни разу не обернувшись. Приблизившись к коттеджу, увидела джип, стоящий перед ним. Генри успел вернуться.

Все еще держа Джо на руках, она, спотыкаясь, бросилась бежать. Ей так хотелось скорее поделиться своей болью с Генри, почувствовать себя в его крепких успокаивающих объятиях. Ее дыхание превратилось в сплошное рыдание, а слезы неотличимо смешались на лице с дождевой водой. Она вбежала в коттедж через заднюю дверь, оказавшись сразу на кухне, где, обессиленная, усадила Джо прямо на пол.

– Дэвид решил остаться у Тома еще на день, – небрежно бросил Генри.

Она уставилась на него, не веря своим ушам и ничего сначала не понимая, но уже через мгновение, по-прежнему как громом пораженная, вдруг осознала все.

Генри убил Дэвида.

Эта мысль оформилась первой – грубая, как удар ногой в живот, от которого перехватывает дыхание, – а через долю секунды в уме выстроилась вся логическая цепочка. Кораблекрушение, странной формы нож, с которым Генри не расставался, помятый джип, новость по радио о лондонском убийце со стилетом – все встало на свои места, словно горсть деталей мозаики, вслепую подброшенная в воздух, упав, непостижимым образом сложилась в цельную картину.

– Не понимаю: что тебя так удивляет? – с улыбкой спросил Генри. – У них там непочатый край работы, хотя, признаюсь, я не слишком упрашивал его вернуться.

Том! Ей надо добраться до Тома. Он сообразит, как поступить, защитит ее и Джо до прибытия полиции. У него есть ружье и собака.

Но приступ страха ненадолго сменился в ней бесконечной грустью – печалью по тому Генри, в которого она поверила, даже почти полюбила. Стало ясно: такого человека не существовало – он был плодом ее воображения. И теперь вместо доброго, сильного, нежного мужчины она видела перед собой чудовище – он сидел с безмятежной улыбочкой на лице и выдавал ей придуманные новости о муже, которого сам же и убил.

Только сделав над собой усилие, сумела она не содрогнуться при этой мысли. Взяв Джо за руку, она вывела его в холл, а потом через парадную дверь на улицу. Сев за руль джипа, она усадила Джо рядом и завела двигатель.

Однако Генри мгновенно оказался рядом. Как бы невзначай он поставил ногу на подножку машины, а в руке у него было ружье Дэвида.

– Куда это ты?

Если бы она попыталась уехать сейчас, он мог начать стрелять вслед (и какой только инстинкт подсказал ему захватить с собой ружье?). А она, вполне готовая рискнуть собой, не могла подвергать опасности Джо.

– Просто хочу загнать джип в сарай, – ответила она.

– И ты не можешь обойтись без помощи Джо?

– Ему просто нравится кататься. Что за странный допрос ты мне устраиваешь?

Он пожал плечами и сделал шаг назад.

Она несколько секунд смотрела на него, одетого в лучший пиджак Дэвида и держащего в руках его ружье как свое собственное, и гадала: неужели он вот так просто застрелит ее, если она попробует уехать? Но потом осознала: она чувствовала в нем это ледяное хладнокровие с самого начала и понимала теперь, что ради собственного спасения он, не зная жалости, пойдет на все.

Как-то сразу сникнув от усталости, Люси включила передачу и задним ходом завела джип под крышу сарая. Заглушила мотор, выбралась из машины и, взяв Джо за руку, вернулась в коттедж. Она понятия не имела, о чем будет разговаривать с Генри, как поведет себя в его присутствии, сумеет ли скрыть, что ей все известно, – если каким-то образом уже не выдала себя.

Никаких планов на ум не приходило.

Но ворота сарая она не заперла.

32

– Вот это место. Точка номер один, – сказал капитан, опуская подзорную трубу.

Старший помощник всмотрелся туда сквозь пелену дождя и пену прибоя.

– На курорт мало похоже, не так ли, сэр? Неприветливое местечко, как я погляжу.

– Что верно, то верно. – Капитан был моряком старой закалки с сединой в бороде, он воевал с немцами еще в предыдущую войну, но тем не менее прощал своему старпому чуть пижонскую, с его точки зрения, манеру выражаться, поскольку парнишка, вопреки первоначальным опасениям, оказался недурным мореходом.

Впрочем, «парнишка», которому перевалило за тридцать, успевший уже за годы этой войны набраться впечатляющего опыта, даже не подозревал, какую терпимость приходилось проявлять его командиру. Он лишь крепче держался за леер и шире расставлял ноги, когда сторожевик взлетал на очередную волну, ненадолго задерживался на гребне, а потом стремительно уходил вниз.

– Теперь, когда мы у цели, сэр, каковы будут наши дальнейшие действия?

– Нам приказано патрулировать остров по периметру.

– Понял, сэр.

– И постараться не проглядеть вражескую подводную лодку.

– Едва ли в такую погоду хоть одна осмелится всплыть даже под перископ, да и мы сами не увидим ее, если только не подойдем на дистанцию хорошего плевка.

– Шторм выдохнется нынешней ночью. Завтра днем – самое позднее. – Капитан начал набивать табаком свою трубку.

– Вы так считаете?

– Я в этом уверен.

– Инстинкт старого морского волка, я полагаю, сэр?

– Обычный прогноз погоды.

Сторожевой корабль обогнул мыс, и перед ними открылся небольшой залив с пристанью. А наверху скалы виднелся коттедж, который словно пригнулся к земле, чтобы сделаться меньше и спрятаться от ветра.

– Как только появится возможность, мы пошлем туда часть нашей команды, – сказал капитан, указав на дом.

Помощник кивнул.

– Сделаем, сэр. Но все же…

– Что?

– По моим прикидкам, каждый обход вокруг острова будет занимать у нас примерно час.

– И какой отсюда вывод?

– А такой, сэр, что, если только нам не будет сопутствовать редкая удача и мы не окажемся в нужное время в нужном месте…

– …Подводная лодка тихо всплывет, заберет пассажира и снова погрузится, а мы и кругов на воде не увидим, – закончил за него капитан.

– Именно, сэр.

Капитан с первой попытки раскурил на ветру свою трубку, что говорило об огромном опыте. Слегка затянулся несколько раз и только потом набрал полные легкие дыма.

– Не наше дело обсуждать приказы, – заявил он, выпуская затем дым через ноздри.

– Не совсем удачная цитата, сэр.

– Почему это?

– Так говорили командиры печально известной «летучей бригады» перед началом своего наступления.[24]

– Понятия не имел об этом. – Капитан скрыл лицо в клубах дыма. – Может, оно и к лучшему, что я не заканчивал всех этих ваших академий.

Потом они увидели второй коттедж – на противоположной, восточной оконечности острова. Капитан изучил его в подзорную трубу и заметил высокую, профессиональную с виду радиоантенну.

– Спаркс! – громко выкрикнул он. – Попробуй вызвать тот коттедж. Начни с частоты корпуса королевских наблюдателей.

Коттедж уже скрылся из виду, когда радист откликнулся:

– Там никто не отвечает, сэр.

– Ладно, забудь об этом, Спаркс. Не так это и важно, – решил капитан.

Экипаж катера береговой охраны, пришвартованного в абердинской гавани, собравшись в кубрике, играл в «блэк джек» по полпенса за ставку[25] и дивился тупости, свойственной, как обычно, их начальству.

– Еще! – сказал Джек Смит, который, при типично английской фамилии, был чистейшим шотландцем.

Альберт Худышка Париш – толстяк из Лондона, занесенный войной далековато от дома – подкинул ему валета.

– Перебор, – вздохнул Смит.

Париш сделал свою ставку:

– Сегодня мне везет. Надеюсь, доживу до момента, когда смогу спустить эти денежки.

Смит рукавом протер запотевший иллюминатор и оглядел суда, покачивавшиеся в акватории порта.

– Посмотришь, как нервничает наш шкипер, так можно подумать, будто мы отправляемся прямо на Берлин, а не к Штормовому острову.

– А ты не слышал? Мы пойдем в авангарде союзной высадки во Францию. – Худышка открыл сначала десятку, а потом сдал себе короля. – Двадцать. Я снова выиграл.

– Кто он вообще такой, этот тип? Дезертир? – спросил Смит. – Если так, то им должна заниматься военная полиция, а не мы, – вот вам мое мнение.

Париш принялся тасовать колоду.

– Я вам точно скажу, кто он. Беглый военнопленный.

Его откровенно высмеяли.

– Хорошо, можете мне не верить, но когда мы его возьмем, обратите внимание на его акцент. – Он положил карты на стол. – Послушайте, на Штормовой вообще ходят суда?

– Только баркас-снабженец, – отозвался кто-то.

– Значит, выбраться с острова он может только на этом баркасе, так? Военной полиции достаточно дождаться возвращения снабженца из регулярного рейса, и он попадет им в лапы тепленьким, когда попытается сойти на берег. Так что у нас нет никакой причины торчать здесь в полной готовности, чтобы помчаться туда на всех парах, как только развиднеется. Если только… – Он сделал многозначительную паузу. – Если только у него нет другого способа удрать со Штормового.

– Например?

– Например, на подводной лодке.

– Ну ты загнул! – осклабился Смит.

Остальные просто рассмеялись.

Худышка сдал карты. На этот раз выиграл Смит.

– У меня все равно почти шиллинг в плюсе, – реагировал на это Худышка. – Теперь к пенсии куплю себе маленький домик в Девоне. А этого парня нам все равно ни за что не поймать.

– Дезертира?

– Беглого пленного.

– Это почему же?

Худышка постучал себя по лбу:

– А ты пораскинь мозгами-то! Когда шторм уляжется, мы еще будем здесь, а подводная лодка – рядом с островом. И кто, по-вашему, окажется там первым? Конечно, боши.

– Тогда почему нам приказывают отправляться туда?

– Потому что люди, которые нами командуют, не так хорошо соображают, как ваш покорный слуга Альберт Париш. Смейтесь, смейтесь, потом сами все поймете…

Он дал подснять колоду.

– Делайте ваши ставки. Вот увидите, я прав. Что я вижу, Смити? Это же целое пенни! Не сходи с ума, парень, сегодня тебе не отыграться. Знаете, что я вам скажу? Готов биться об заклад: пять к одному, что мы вернемся со Штормового с пустыми руками. Есть желающие? Хорошо, десять к одному. Как насчет такого пари?

– Никто не собирается с тобой спорить, – ответил за всех Смит. – Лучше сдавай.

И Худышка раздал карты.

* * *

Командир эскадрильи Питеркин Бленкинсоп (он всегда представлялся как просто Питер, но его полное имя непостижимым образом становилось всем известно) стоял навытяжку перед картой и говорил:

– Вылетаем звеньями по три машины. Первая тройка поднимется в воздух, как только позволят погодные условия. Вот наша цель. – Он ткнул в карту указкой. – Остров Штормовой. По прибытии на место в течение двадцати минут кружим на малых высотах в поисках вражеской подводной лодки, потом возвращаемся на базу.

Он сделал паузу.

– Те из вас, кто в ладах с логикой, уже сообразили, что для ведения непрерывного поиска второе звено взлетает ровно через двадцать минут после первого. И так далее. Вопросы есть?

– Так точно, сэр, – отозвался лейтенант Лонгман.

– Слушаю тебя.

– Каковы наши действия в случае обнаружения субмарины?

– Следует, конечно же, атаковать ее. Сбросить бомбы. По возможности нанести урон.

– Но мы же пилотируем истребители, сэр. Мы мало что можем сделать против подводной лодки. С ними должны бороться боевые корабли, не так ли?

Бленкинсоп вздохнул.

– Я дам тебе тот же совет, что и всем, кому мнится, будто он лучше всех знает, как надо воевать. Пиши лично мистеру Уинстону Черчиллю по адресу: Лондон, Даунинг-стрит, дом 10. Код почтового отделения: Юго-Запад-1. А теперь повторяю: есть вопросы без вздорной критики?

Таковых не оказалось.

* * *

За несколько лет войны появился новый тип пилота военно-воздушных сил, размышлял Блоггз, сидя в мягком кресле комнаты для инструктажа, расположившись поближе к камину, слушая, как по жестяной крыше барабанит дождь, и по временам задремывая. Летчиков времен «Битвы за Британию» отличало неизменно хорошее настроение: они общались на жаргоне вчерашних школьников, много пили, были неутомимы и бесстрашно каждый день смотрели в лицо смерти. Но одного лишь мальчишеского героизма оказалось недостаточно для затяжной войны, когда летать приходилось все дальше от родных берегов, а боевые операции из схваток один на один с противником, где все зависело от личного умения и отваги, превратились в однообразную повседневность нанесения бомбовых ударов большими группами. Они по-прежнему пили и общались на своем собственном жаргоне, но стали заметно старше, жестче и гораздо циничнее. От героя «Школьных лет Тома Брауна»[26] в них не осталось ровным счетом ничего. Но Блоггз вовремя вспомнил, что недавно натворил сам, допрашивая случайно попавшегося под руку домушника в полицейском участке Абердина, и понял: война изменила всех.

Они вели себя очень тихо, сидя в таких же креслах вокруг него. Некоторые пытались спать, другие читали или играли в настольные игры. Штурман-очкарик в углу старательно изучал русский язык.

Блоггз исподволь рассматривал их сквозь полузакрытые веки, когда вошел еще один пилот и сразу подумалось: вот человек, которого война еще не превратила в заскорузлого ветерана. На губах его играла вышедшая здесь из моды широкая улыбка, а лицо выглядело таким молодым и свежим, что едва ли нуждалось в бритве чаще чем раз в неделю. Куртку он носил нараспашку, а свой летный шлем держал в руках. С порога он, обходя препятствия, направился в сторону Блоггза.

– Вы старший инспектор Блоггз?

– Он самый.

– Веселые дела, понимаешь! Я ваш пилот Чарлз Колдер.

– Очень рад. – Блоггз пожал ему руку.

– «Птичка» готова, а мотор поет как соловей. У нас с вами амфибия; я полагаю, вам уже это известно?

– Да.

– Веселые дела, понимаешь! Мы сядем прямо на воду. Подвезем вас, как такси, почти к самому берегу, а потом предоставим надувную лодку.

– И будете дожидаться моего возвращения.

– Так точно. Все, что нам теперь нужно, это погода.

– Отлично. А теперь послушайте, Чарлз. Я преследую преступника уже шесть дней и шесть ночей, а потому использую любую возможность, чтобы хоть немного поспать. Надеюсь, это вас не обидит?

– Конечно же, нет! – пилот уселся в свободное кресло, достал из кармана куртки толстенную книгу и объяснил: – Вот стараюсь повышать свой культурный уровень. «Война и мир».

– Веселые дела, понимаешь! – сказал Блоггз и закрыл глаза.

Персиваль Годлиман и его дядя полковник Терри сидели напротив друг друга в картографическом зале, пили кофе и курили, стряхивая пепел в пожарное ведро, поставленное у ног. Годлиман начинал повторяться.

– Я просто не вижу, что еще мы можем предпринять в этих условиях.

– Это я от тебя уже слышал.

– Сторожевик заступил на дежурство, истребители доберутся туда за несколько минут, и субмарина будет атакована, как только посмеет показаться на поверхности.

– Если ее успеют заметить.

– Десант со сторожевика высадится при первой возможности. Уже вскоре там же окажется Блоггз, а потом подоспеют и катера береговой охраны.

– Но ни у кого из них нет гарантии, что они окажутся на месте вовремя.

– Знаю, – устало кивнул Годлиман. – Мы сделали что могли, но достаточно ли этого?

Терри прикурил очередную сигарету.

– А что известно об обитателях острова?

– Там всего два дома. Один из них занимает фермер-овцевод с женой и маленьким ребенком. Во втором живет старый пастух. У него даже есть передатчик корпуса королевских наблюдателей, но мы никак не можем наладить с ним связь… Вероятно, держит аппарат в режиме передачи. Он уже очень преклонных лет.

– Зато фермер нам весьма кстати, – заметил Терри. – Если у парня есть мозги, он может и сам справиться с нашим шпионом?

Годлиман покачал головой:

– Нет. Бедняга прикован к инвалидной коляске.

– Вот ведь черт! Даже в этом нам не повезло.

– Да, – согласился Годлиман. – Die Nadel пока в более выгодном положении.

33

Люси становилась все спокойнее. Это чувство овладевало ею постепенно, как действует заморозка при анестезии, притупляя эмоции и обостряя работу ума. Мгновения, когда ее буквально повергала в паралич мысль, что она делит кров с убийцей, наступали все реже, и она с удивлением обнаружила в себе способность хладнокровно наблюдать и подмечать детали.

Занимаясь обычными домашними делами, подметая пол в гостиной, где сидел и читал какой-то роман Генри, она задавалась вопросом, заметил ли он перемену в ее отношении к себе. Он был очень чуток к таким вещам, ничто не ускользало от него, и в том, как он повел себя в эпизоде с джипом, отчетливо ощущалась тревога и почти откровенная подозрительность. Он должен догадываться, что она сама не своя. Хотя, с другой стороны, ему довелось наблюдать, в какое смятение она пришла, когда Джо застал их вдвоем в постели, и вполне мог списать все ее странности на это.

Но при всем при том ее не оставляло странное ощущение: он в точности знает ее мысли, но почему-то предпочитает делать вид, будто ничего не изменилось.

Люси развесила постиранную одежду сушиться на козлах, расставленных в кухне.

– Прости за неудобство, – сказала она, – но я не могу бесконечно дожидаться окончания дождя.

Он без всякого интереса оглядел белье, сказав только:

– Ничего страшного, – и вернулся в гостиную.

Между тем среди множества мокрых вещей, висевших на веревках между козлами, был полный комплект свежей и сухой одежды для Люси.

На обед она приготовила пирог с начинкой из овощей по самому простому рецепту. Поставив еду на стол, позвала Генри и Джо.

Ружье Дэвида по-прежнему стояло в углу кухни.

– Мне не нравится видеть в доме заряженное оружие, – заметила она.

– Я уберу его, когда поем. Пирог тебе удался.

– А мне не нравится, – капризничал Джо.

Люси сама взяла ружье и положила его поверх буфета.

– Пусть остается здесь, лишь бы до него не добрался Джо.

– Когда вырасту, стану стрелять в немцев, – заявил Джо.

– Я хочу, чтобы сегодня после обеда ты поспал, – сказала ему Люси.

Она пошла в гостиную и достала из шкафчика пузырек со снотворным Дэвида. Две таблетки – более чем достаточная доза для крупного мужчины, и, по ее расчетам, четвертинки окажется довольно, чтобы ребенок крепко заснул даже среди бела дня. Она положила таблетку на разделочную доску, ножом разрубила, а потом сделала это с каждой половинкой. Положив четверть таблетки в чайную ложку, другой ложкой измельчила ее в порошок, перемешала в небольшом стакане с молоком и поставила перед Джо.

– Ты должен выпить все до последней капли.

Фабер молча наблюдал за ее манипуляциями.

После обеда она уложила Джо на диван с целой кипой книжек. Сам он читать пока не умел, но ему столько раз читали все эти истории вслух, что он выучил их наизусть и мог, переворачивая страницы и глядя на картинки, по памяти цитировать.

– Хочешь кофе? – спросила она Фабера.

– У тебя есть настоящий кофе? – спросил он удивленно.

– Да, осталось немного.

– Конечно, не откажусь!

Он следил, как она варила напиток. «Вероятно, боится, – подумала она, – что я и ему подмешаю снотворного». Из соседней комнаты до нее доносился голосок Джо:

«– Я спросил: «Эй! Кто-нибудь дома?» – повторил Пух громко-громко.

– Нет! – ответил чей-то голос…»

И он от души расхохотался, как делал всегда на этом месте. «О Боже милосердный, – про себя взмолилась Люси, – не допусти, чтобы Джо причинили вред!»

Она разлила кофе по чашкам и уселась напротив Фабера. Он через стол протянул руку и взял ее за пальцы. Какое-то время они сидели молча, потягивали кофе и слушали, как Джо «читает»:

«– А долго мне нужно худеть? – испуганно спросил Пух.

– Да так, с недельку.

– Ой, да не могу же я торчать тут целую неделю!»[27]

Его голос становился все более сонным, а потом и вовсе умолк. Люси зашла в гостиную и укрыла его одеялом. Подняла с пола книжку, выскользнувшую у сына из рук – это оказалась еще ее детская книжка, и она тоже знала ее наизусть. На обороте обложки каллиграфическим почерком ее матери было выведено: «Нашей уже четырехлетней Люси с любовью от мамы и папы». Она положила книгу на валик дивана. Потом вернулась в кухню.

– Он спит.

– И что теперь?..

Он протянул ей руку. Она заставила себя взяться за нее. Он встал, но она пошла первой вверх по лестнице и в спальню. Закрыла за ними дверь и стянула через голову свой свитер.

Он несколько секунд стоял неподвижно, разглядывая ее грудь. Затем тоже начал раздеваться.

Люси легла в кровать. Наступал момент сыграть роль, и она боялась, что не сможет с ней справиться – нужно было изобразить наслаждение его телом, тогда как на самом деле ею владели только страх, отвращение и чувство вины.

Он лег рядом и обнял ее.

И уже совсем скоро она обнаружила, что притворяться ей нет никакой необходимости.

Потом она лежала, опустив голову на его полусогнутую руку, и удивлялась, как может мужчина делать с женщиной то, что сейчас сделал с ней он, и потом продолжать любить ее?

Но вслух спросила только:

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– А мне хочется пить.

Она высвободилась из его рук и встала. Когда он тоже стал подниматься, она положила ладонь ему на живот и сказала:

– Нет. Оставайся здесь. Я принесу себе чай наверх. Мы ведь с тобой еще не закончили.

Он усмехнулся:

– Как я погляжу, ты хочешь наверстать все упущенное за четыре года.

Едва она вышла из спальни, улыбка сползла с ее лица как маска. Сердце неистово колотилось в груди, когда она поспешно спускалась вниз по лестнице. В кухне она загремела чайником, зазвякала чашками, а потом стала быстро надевать на себя вещи, замаскированные среди постиранных. Руки дрожали так сильно, что она с трудом застегнула пуговицу на брюках.

Сверху донесся какой-то звук, и она застыла на месте, вслушиваясь и заклиная: «Оставайся там!» Но он, вероятно, просто сменил позу.

Теперь Люси пошла в гостиную, где глубоким сном спал Джо, по временам слегка поскрипывая зубами. «Боже, молю, только бы он не проснулся!» Она взяла сына на руки. Джо забормотал во сне что-то про Кристофера Робина, и Люси даже зажмурилась, словно это могло заставить его затихнуть.

Она плотно закутала его в одеяло и вернулась в кухню, чтобы снять с крышки буфета ружье, но оно выскользнуло из ее рук и упало на полку, расколотив тарелку и две чашки. Грохот получился оглушительным. Она стояла на месте не шевелясь.

– Что там у тебя случилось? – крикнул Фабер сверху.

– Уронила чашку. – Ей с трудом удалось унять дрожь в голосе.

Пружины матраца снова застонали, и у себя над головой она услышала шаги. Но возвращаться было уже поздно. Она подхватила ружье, открыла заднюю дверь и, прижимая к себе Джо, побежала к сараю.

В этот момент ею вдруг овладела паника: оставила ли она в джипе ключи? Конечно же, должна была оставить. Она всегда так делала.

Поскользнувшись в грязной луже, упала на колени. Из глаз хлынули слезы. На какую-то секунду решимость покинула ее, и возник соблазн остаться на месте, дать ему настигнуть себя и убить, как он убил ее мужа, но взгляд упал на ребенка, которого она держала на руках. Это заставило ее подняться и бежать дальше.

Она распахнула ворота сарая и сначала открыла дверь со стороны пассажирского сиденья, на которое пристроила Джо, но он стал соскальзывать с него.

– О Боже! – всхлипнула Люси. Она снова усадила мальчика, и на этот раз он остался в нужном положении. Затем обежала вокруг и села за руль, опустив приклад ружья на пол между ног.

Включила стартер. Двигатель чихнул и заглох.

«Пожалуйста, заводись!»

Она снова повернула ключ в замке. И на этот раз мотор взревел.

Из задней двери дома показался Фабер, бросившийся к ней.

Люси добавила газа и включила коробку передач. Ей показалось, что джип выпрыгнул из сарая. Она нажала на акселератор до отказа.

Несколько секунд колеса пробуксовывали в грязи, потом машина тронулась и застряла снова. Наконец джип начал набирать скорость, но убийственно медленно. Она удалялась от дома, но Фабер преследовал машину босиком по грязи.

Люси поняла, что расстояние между ними сокращается.

Снова надавила на газ изо всех сил, едва не сломав рукоятку. От ужаса ей хотелось орать в голос. Фабер находился уже в каком-то ярде от джипа, готовый поравняться с ним. Он бежал как настоящий спортсмен – руки работали как поршни, ступни шлепали по грязной земле, щеки раскраснелись, грудь ритмично вздымалась.

Мотор надрывался, а потом с резким толчком автоматически переключилась передача, придав движению автомобиля новый импульс.

Люси посмотрела назад. Фабер явно понял, что может безнадежно отстать, и последним усилием, в прыжке сумел ухватиться левой рукой за ручку двери, готовясь зацепиться за что-нибудь и правой. Теперь машина тащила его, а он бежал, едва касаясь ступнями земли. Люси посмотрела ему в лицо, которое оказалось так близко – побагровевшее от чрезмерного усилия, искаженное гримасой боли. Мышцы на его мощной шее до предела напряглись.

И тут Люси поняла, что должна сделать.

Она сняла руку с руля и сквозь открытое окно ткнула его прямо в глаз длинным ногтем указательного пальца.

Он отпустил машину и упал, прикрывая ладонями лицо.

Теперь дистанция между ним и джипом быстро увеличивалась.

А Люси поняла, что рыдает как малое дитя.

В двух милях от своего коттеджа она увидела инвалидную коляску.

Она памятником стояла на краю скалы. На ее металлический каркас и большие колеса бесконечный дождь не оказал ни малейшего воздействия. Люси приблизилась к ней из неглубокой ложбины и, поднявшись на взгорок, рассмотрела ее очертания на фоне светло-серого неба и кипящего внизу моря. На Люси она произвела впечатление подранка, ямы в земле, оставшейся после вывернутого с корнями дерева, дома с разбитыми окнами – словно ее владельца тоже вырвали из сиденья с мясом.

Люси вспомнила, как впервые увидела эту каталку в больнице. Ее поставили рядом с койкой Дэвида, новую, всю блестящую, а он ловким движением перебрался в нее и принялся кататься туда-сюда по палате, показывая, какой он молодец.

– Она легкая как перышко. Их ведь теперь делают из авиационных сплавов, – сообщил он с наигранным энтузиазмом в голосе и снова промчался между рядами больничных кроватей. Но потом остановился в дальнем конце палаты спиной к ней, и когда Люси через минуту подошла к нему, то поняла – он плачет. Она встала перед ним на колени, взяла за руки, но ничего не сказала.

Это был последний раз, когда он позволил ей утешать себя.

А теперь в этом открытом месте на краю скалы дождь и пропитанный морской солью ветер скоро справятся с самым прочным сплавом. Каталка со временем подвергнется коррозии и осядет, резину разъест без следа, кожа сиденья сгниет.

Люси проехала мимо, не сбавляя хода.

А еще через три мили, где-то на полпути между двумя коттеджами, в машине кончилось топливо.

Она быстро справилась с овладевшей ею паникой и заставила себя мыслить рационально, не успел джип задергаться и встать.

Человек пешком развивает скорость до четырех миль в час, как где-то прочитала она. Генри сложен атлетически, но при этом у него болит лодыжка, и хотя казалось, что она заживает очень быстро, отчаянный рывок за машиной не мог не сказаться. Она опережает его по меньшей мере на час, решила Люси.

(В том, что он последует за ней, сомневаться не приходилось. Как и она сама, он прекрасно знал о радиопередатчике в коттедже Тома.)

Времени у нее имелось достаточно. В задней части джипа лежала канистра с половиной галлона бензина как раз для таких случаев. Она выбралась из машины, достала канистру и открутила крышку бензобака.

Но потом вдруг передумала, так как в голову ей пришла мысль, заставившая ее саму поразиться коварству своего нового замысла.

Она снова закрутила крышку бака и двинулась к передней части машины. Убедившись, что зажигание отключено, она открыла капот. Не сказать, что ей хорошо было известно устройство двигателя, но такая деталь, как прерыватель-распределитель, была ей знакома, и она знала, куда ведут от него провода. Она уложила канистру вплотную к корпусу мотора и открыла крышку.

Среди набора инструментов легко нашелся свечной ключ. Она вывинтила одну из свечей, еще раз проверила, не включено ли зажигание, а потом всунула свечу в горловину канистры, закрепив обрывком веревки. Затем закрыла капот.

Когда сюда доберется Генри, он наверняка попробует завести джип. Он повернет ключ в замке, стартер сработает, в свечах проскочат искры, и канистра с бензином взорвется.

Люси не была уверена в силе взрыва, но знала наверняка: ее врагу он точно не поможет.

Однако уже через час она пожалела о собственной сообразительности.

С трудом пробираясь по грязи насквозь промокшая, со спящим ребенком на руках, ей хотелось только одного: лечь на землю и умереть. По здравом размышлении она поняла, что устроенная ею ловушка может не сработать и даже обернуться против нее самой. Бензин не взорвется, а просто начнет гореть. Если же кислорода окажется недостаточно, то не возникнет даже пожара. Но наихудшей представлялась вероятность, что Генри, почуяв подвох, заглянет под капот, обезвредит «бомбу», зальет топливо в бак и помчится ей вслед.

Она очень хотела присесть и отдохнуть, но понимала: если сейчас сядет, то едва ли сможет снова подняться на ноги.

К этому времени Люси уже должна была увидеть коттедж Тома. Она никак не могла сбиться с дороги, и не только потому, что ходила этим путем много раз: на острове таких размеров заблудиться невозможно в принципе.

Она узнала рощицу, где они с Джо однажды видели лису. До коттеджа Тома отсюда никак не больше мили. И она бы уже точно видела его, если бы не дождь.

Люси переместила Джо на другое плечо, переложила ружье из одной руки в другую и усилием воли заставила себя продолжать передвигать ноги.

Когда дом наконец стал заметен сквозь дождевую пелену, она чуть не закричала от радости. И к тому же он оказался ближе, чем она рассчитывала, – до него оставалось не более четверти мили.

Внезапно даже Джо перестал ей казаться таким уж тяжелым. Хотя последний отрезок пути пришлось проделать чуть в гору – коттедж Тома стоял на небольшом холме, – она добралась до него в считанные минуты.

– Том! – окликнула она хозяина, подойдя к входной двери. – Том! Где ты?

Но в ответ лишь услышала лай собаки.

Она вошла внутрь.

– Том, помоги мне! Скорее!

Боб взволнованно вертелся у нее в ногах, яростно лая. Том не мог уйти далеко. Вероятно, он находился в амбаре. Люси поднялась наверх и уложила Джо на кровать Тома.

Радиопередатчик стоял тут же в спальне – сложная с виду конструкция, вся в проводах, кнопках, рукоятках и с циферблатом. Рядом лежало нечто напоминавшее ключ для передачи сообщений азбукой Морзе. Она чуть притронулась к нему, он издал писк. И откуда-то из глубин памяти (возможно, из прочитанного еще в юности приключенческого романа) вдруг всплыл код сигнала тревоги – «SOS». Она снова взялась за ключ: три коротких, три длинных, три коротких.

Но где же Том?

Снаружи донесся шум, и Люси подбежала к окну.

По склону вверх к дому приближался джип.

Генри обнаружил-таки ловушку и воспользовался бензином по назначению.

Она кинулась прочь, собираясь спуститься вниз и начать барабанить в ворота амбара, но на лестничной клетке замерла. Боб стоял в открытом проеме двери, которая вела во вторую спальню. В ту, которой никто не пользовался.

– Пойдем со мной, Боб! – позвала она, но собака не трогалась с места, продолжая лаять. Люси подошла к псу, собираясь взять его за ошейник.

И тут она увидела Тома.

Он лежал лицом вверх на голых досках пола пустой спальни. Его глаза неподвижно уставились в потолок. Вывернутая наизнанку кепка валялась рядом с головой. Полы его пиджака распахнулись, а в нижней части рубашки расплылось совсем небольшое пятно крови. У него под рукой стоял ящик с бутылками виски, и у Люси мелькнула совершенно неуместная мысль о том, что старик, должно быть, слишком много пьет.

Она пощупала пульс.

Том был мертв.

«Думай, думай!»

Генри вчера вернулся в ее дом такой побитый, словно кто-то задал ему изрядную трепку. Именно тогда он убил Дэвида. А сегодня приехал сюда, в коттедж Тома, «чтобы забрать Дэвида», как он ей сказал. Но ведь он прекрасно знал: Дэвида здесь нет. Так зачем понадобилась поездка? Теперь ответ стал очевиден – чтобы расправиться с Томом.

Значит, она осталась совершенно одна.

Люси все-таки ухватила собаку за ошейник и оттащила от трупа хозяина. Потом какое-то странное чувство заставило ее вернуться и застегнуть пиджак поверх нанесенной стилетом раны, которая и убила Тома. Она закрыла дверь пустой спальни, вернулась в другую и снова выглянула в окно.

Джип только что остановился перед домом, и из него вышел Генри.

34

Зов о помощи, посланный Люси, приняли на сторожевом корабле.

– Сэр, – обратился радист Спаркс к капитану, – я только что поймал с острова сигнал «SOS».

Капитан нахмурился.

– Мы ничем не можем помочь, пока не появится возможность спустить на воду шлюпку, – сказал он. – В сообщении было что-то еще?

– Никак нет, сэр. Сигнал даже не повторили, как это положено по уставу.

– Мы ничем не можем помочь, – повторил капитан. – Отправь радиограмму на материк, сообщи о случившемся и продолжай слушать.

– Есть, сэр.

* * *

Сигнал Люси был услышан и станцией прослушивания МИ-8, расположенной на одной из горных вершин в Шотландии. Оператор установки, молодой человек, списанный из военно-воздушных сил после ранения в область живота, считал своей главной задачей перехват радиообмена судов немецкого флота у побережья Норвегии, и потому не обратил на однократный «SOS» особого внимания, однако уже через пять минут, когда закончилось его дежурство, доложил о нем своему командиру.

– Сигнал был передан в эфир лишь однажды, – сказал он. – Скорее всего он поступил с какого-нибудь рыболовного судна у берегов Шотландии. В такую погоду высока вероятность, что кто-нибудь умудрился попасть в беду.

– Предоставьте это мне, – отреагировал начальник. – Я сам свяжусь с ВМФ. Нужно будет также поставить в известность Уайтхолл, как предписывает новая инструкция.

– Благодарю вас, сэр.

Зато в штабе корпуса королевских наблюдателей «SOS» со Штормового острова наделал переполоха. Конечно, это оказался не тот сигнал, который наблюдатель должен послать, заметив в воздухе самолет противника, но все знали, насколько стар Том. Кто знает, что он мог вытворить в стрессовой ситуации? Поэтому на всякий случай были включены сирены оповещения о возможности налета вражеской авиации, все остальные наблюдатели подняты по тревоге, зенитные установки расчехлены по всему восточному берегу Шотландии, а из штаба отчаянно пытались выйти с Томом на связь.

Разумеется, ни один немецкий бомбардировщик так и не появился, и из военного министерства поступил суровый запрос – по какой причине объявлена полномасштабная воздушная тревога, если в небе не наблюдалось никого, кроме редких стай диких гусей?

Это прозвучало как выговор.

Береговая охрана тоже не пропустила сигнала.

И они ответили бы, если бы его передали на правильной частоте и с передатчика на судне, которое находилось в зоне их ответственности.

Но поскольку «SOS» прошел по каналам корпуса наблюдателей и исходил от старика Тома, решили пока ничего не предпринимать, ведь береговая охрана и так готова была отправиться к нему при первой возможности.

Когда новость узнали картежники на катере в гавани Абердина, Худышка как раз закончил сдавать в очередной раз.

– Хотите знать, что произошло? – спросил он остальных членов команды. – Старина Том скрутил этого беглого пленного и сидит теперь у него на голове, дожидаясь, когда прибудет целая армия и заберет его.

– Чушь собачья, – отозвался на это Смит, с которым согласились все.

Совершенно случайно сигнал был принят и на борту У-505.

Субмарина все еще находилась более чем в тридцати морских милях от Штормового острова, но Вайсман крутил ручку настройки приемника, прослушивая эфир – не без тайной надежды поймать оркестр Гленна Миллера, пластинки которого крутили по радио для американских военнослужащих в Великобритании, – и случайно оказался на нужной волне в нужное время. Он передал информацию своему командиру, капитану II ранга Хееру, добавив:

– Передача велась не на частоте нашего человека.

– Тогда для нас это ничего не значит, – сказал по-прежнему злой на весь мир майор Вохль.

И Хеер не упустил возможности его поправить.

– Для нас это все же кое-что значит, – заметил он. – Прежде всего мы, вероятно, столкнемся с какой-то активностью на поверхности, когда всплывем.

– Но нас она едва ли коснется?

– Скорее всего так, – согласился Хеер.

– Тогда это полная бессмыслица.

– Для меня это лишь вероятная бессмыслица.

И так они препирались все время, пока лодка подходила к острову.

В результате в течение всего пяти минут представители военно-морского флота, корпуса королевских наблюдателей, МИ-8 и береговой охраны Шотландии поочередно позвонили Годлиману, чтобы сообщить о сигнале «SOS».

Годлиман же немедленно связался с Блоггзом, не успел тот действительно забыться глубоким сном у камина в комнате отдыха пилотов. Резкий звук телефонного звонка заставил его вздрогнуть и мгновенно вскочить на ноги. Он счел это сигналом, что самолеты готовы наконец к вылету.

Один из летчиков снял трубку, дважды произнес в нее «так точно» и передал Блоггзу.

– Это вас.

– Привет, Перси.

– Фред, кто-то с острова только что подал сигнал «SOS».

Блоггз тряхнул головой, чтобы избавиться от остатков сонливости.

– Кто? – спросил он.

– Мы не знаем. Сигнал прошел только один раз и не был повторен, а теперь передатчик замолчал.

– И тем не менее теперь сомнений почти не остается.

– Именно. У тебя там все готово?

– Все за исключением погоды.

– Удачи.

– Спасибо.

Блоггз повесил трубку и повернулся к молодому пилоту, который все еще читал «Войну и мир».

– У меня хорошие новости, – сказал он. – Этот гад определенно находится на острове.

– Веселые дела, понимаешь! – отозвался летчик.

35

Фабер захлопнул дверь джипа и неторопливо направился к дому. На нем снова был самый нарядный пиджак Дэвида, но брюки покрывала грязь от падения, а мокрые волосы облепили голову. При ходьбе он лишь слегка припадал на правую ногу.

Люси отпрянула от окна, выскочила из спальни и сбежала вниз по лестнице. Ружье лежало на полу в прихожей, где она и выронила его. Теперь оно вдруг показалось очень тяжелым. Люси прежде никогда в жизни не стреляла и понятия не имела, как проверить, заряжено ли это ружье. Конечно, она бы сумела с этим разобраться, но времени не оставалось.

Люси глубоко вдохнула и открыла входную дверь.

– Стоять! – выкрикнула она.

Голос прозвучал писклявее, чем ей хотелось бы, – в нем откровенно слышались испуг и истерика.

Фабер расплылся в улыбке, продолжая неспешно приближаться.

Люси навела на него ружье, держа ствол в левой руке, а правой взявшись за затвор. Ее палец лежал на спусковом крючке.

– Я убью тебя! – крикнула она.

– Не глупи, Люси, – сказал он мягко. – Разве ты сможешь причинить мне вред? После всего, что нас теперь связывает? Разве мы не полюбили друг друга? Ну хотя бы немного, а?

И это было правдой. Она твердила себе, что не могла влюбиться в такого человека – в этом тоже заключалась истина, – но все же она испытывала к нему какие-то чувства, если не любовь, нечто очень к ней близкое.

– Ты уже все знала обо мне сегодня днем, – сказал он, подходя на расстояние в тридцать ярдов, – но тебе ведь было все равно, не так ли?

И это тоже отчасти правда. На мгновение перед ее внутренним взором отчетливо предстала картина: она сидит на нем, широко расставив колени, прижимая его чувственные руки к своей груди… Но потом она вдруг поняла, для чего он все это говорит…

– Мы сможем договориться, Люси. Мы все еще можем остаться вместе…

И она нажала на спусковой крючок.

Раздался невероятный грохот, оружие подпрыгнуло в ее руках, и приклад больно ударил в бедро. Она едва не выронила ружье. Люси и представить себе не могла, что обычный выстрел ощущается так всякий раз. К тому же в эту секунду она почти полностью оглохла.

Пуля прошла поверх головы Фабера, но он тем не менее пригнулся и зигзагом бросился назад к джипу. У Люси возникло искушение выстрелить еще раз, но она вовремя остановилась. Если он поймет, что оба ствола пусты, уже ничто не помешает ему вернуться.

Между тем он запрыгнул в машину и быстро поехал вниз по склону холма.

Люси знала: он непременно придет снова.

Но внезапно ею овладело ощущение радости, почти счастья. Первый раунд остался за ней – она сумела обратить его в бегство…

Вот только он обязательно вернется.

Однако Люси понимала и преимущества своего положения. Она могла укрыться внутри дома и была вооружена. А теперь получила передышку, чтобы подготовиться к новой встрече.

Да, подготовиться! Ей нужно все продумать. В следующий раз он не полезет напролом, а постарается появиться неожиданно.

Оставалось надеяться, что он станет дожидаться наступления темноты. Тогда времени у нее окажется достаточно…

Первая задача – перезарядить ружье.

Она пошла в кухню, где Том хранил все – продукты, уголь, инструменты, всевозможные припасы. А ружье у него было в точности как у Дэвида. Она знала, оба ружья идентичны, так как в свое время муж при ней осмотрел оружие Тома и распорядился выписать для себя такое же. Мужчины любили проводить время, обсуждая достоинства разных систем вооружений.

Люси без труда нашла ружье Тома и коробку с патронами, а потом положила оба ружья и боеприпасы на кухонный стол.

Это примитивные механизмы, убеждала себя она. Женщины с опаской относились к таким вещам не от глупости, а от чрезмерного почтения, которое к ним питали.

И она стала ощупывать ружье Дэвида, направив ствол в сторону, пока оно не переломилось пополам у казенной части. Поняв, как ей это удалось, Люси пару раз попрактиковалась, чтобы закрепить навык.

Все оказалось на удивление просто.

Она зарядила оба ружья, но потом ощутила необходимость убедиться, что все сделано правильно. Для этого направила ствол ружья Тома в стену кухни и, стреляя от бедра, нажала на спуск.

Штукатурка посыпалась во все стороны, Боб зашелся в лае, а она опять посадила себе на бедро синяк и на время оглохла.

Нужно будет запомнить и в следующий раз нажимать на спусковой крючок плавно, чтобы ствол не дернулся и прицел не сбился. Вероятно, именно этому учили мужчин во время армейской подготовки.

Так, что дальше? Нужно сделать для Генри невозможным легкое проникновение в коттедж.

Ни в одной из дверей не было замков – если бы дом ограбили, хозяин знал бы точно, что вора надо искать на другом конце острова. Люси порылась в инструментах Тома и нашла топор – блестящий и острый как бритва. Она встала на лестнице и стала вырубать балясины.

От непривычной работы у нее быстро устали руки, но зато уже через пять минут она заготовила шесть коротких, но очень прочных досок из старого дуба. Взяв затем молоток и гвозди, она забила дубовыми досками обе двери – по три доски на дверь, по четыре гвоздя на доску. По окончании работы запястья у нее горели от боли, молоток налился свинцовой тяжестью, а ведь она еще не все сделала.

Зачерпнув еще горсть четырехдюймовых гвоздей, она обошла все окна, накрепко заколотив рамы. При этом она совершила маленькое открытие – поняла, почему мужчины всегда в таких случаях держали гвозди в зубах. Оказывается, для этой работы требовались обе руки, а положенные в карман гвозди рвали подкладку и впивались в тело.

К тому времени, когда она справилась со своей задачей, уже стемнело, но свет она включать не стала.

Он, конечно же, все еще способен проникнуть в дом, но теперь по крайней мере ему не удастся сделать это бесшумно, придется что-то выламывать, а она непременно услышит и будет ждать с ружьями наготове.

Прихватив оба ружья с собой, Люси поднялась наверх, чтобы проведать Джо. Он все еще спал на постели Тома, завернутый в одеяло. Люси зажгла спичку, чтобы посмотреть на его лицо. Снотворное подействовало на него очень сильно, но кожа выглядела свежей, температура оказалась в норме, а дышал он размеренно и легко.

– Просто продолжай спать, мой милый мальчик, – прошептала она. И этот приступ нежности к сыну только еще больше ожесточил ее против Генри.

Она неустанно обходила дом, вглядываясь через окна в темноту. Пес следовал за ней повсюду. Теперь она носила с собой только одно ружье, оставив второе у подножия лестницы, но зато сунула за пояс брюк топор.

Вспомнив про рацию, она передала свой «SOS» еще несколько раз, при этом не зная, слышит ли кто-нибудь ее сигналы и вообще работает ли радио. Из азбуки Морзе она не помнила больше ничего, и потому не могла подавать других сигналов.

А потом до нее дошло: едва ли сам старый Том помнил все коды Морзе наизусть. Наверняка где-то должно быть руководство. Если бы только она могла толком сообщить кому-нибудь о происходящем здесь… Она обыскала дом, истратив дюжину спичек, при этом дрожа от страха, когда приходилось зажигать одну из них неподалеку от окна на первом этаже, но ничего не нашла.

Что ж, вероятно, Том все-таки знал азбуку Морзе как «Отче наш».

Но если подумать, зачем ему это было нужно? Ведь его задача состояла всего лишь в одном – предупредить людей на материке о приближении вражеских самолетов. Так почему эту информацию нельзя передать просто… Как это называл Дэвид? Открытым текстом?

Люси вернулась в спальню и вновь осмотрела радиопередатчик. И теперь позади его массивного короба обнаружила не замеченный раньше микрофон.

Если она могла говорить в него, значит, ей могли точно так же ответить.

Звук голоса другого человека – нормального, разумного мужчины с большой земли – внезапно стал для нее самым желанным на свете.

Она схватилась за микрофон и стала наугад щелкать тумблерами.

В этот момент негромко зарычал Боб.

Она отставила микрофон в сторону и в темноте нащупала голову собаки.

– Что там такое, Боб?

Пес зарычал снова. Люси страшно перепугалась. Вся уверенность, обретенная после открытого столкновения с Генри, успехов с перезарядкой ружей, заколачиванием дверей и окон улетучилась при первом же встревоженном рыке собаки.

– Вниз, – прошептала она, – только очень тихо.

Держась за ошейник Боба, она вышла за ним на лестницу. В темноте по привычке попыталась опереться о перила, начисто забыв, что сама же порубила их на баррикады. Чуть не грохнувшись, она вовремя обрела равновесие, лишь всадив себе в палец занозу.

Пес заметался в прихожей, а потом зарычал громче и потащил ее в сторону кухни. Она прижала его к себе и рукой стиснула морду, чтобы он перестал издавать эти звуки. Потом неслышно вошла. Посмотрела в сторону окна, но не увидела за ним ничего, кроме непроницаемого мрака.

Она вслушалась. Окно скрипнуло. Сначала чуть-чуть, потом еще раз, уже громче. Он пытался проникнуть внутрь. Боб угрожающе, но тихо зарычал. Казалось, животное поняло, почему ему вдруг зажали пасть.

Ночь становилась тише, и Люси поняла: очень медленно, но буря постепенно унимается. Генри оставил кухонное окно и перешел к гостиной. Она тоже направилась туда же.

До нее донесся тот же скрип – дерево сопротивлялось нажиму. Но и Генри казался теперь настроенным более решительно: раздалось три приглушенных удара, словно он бил по оконной раме кулаком, подложив под него тряпку.

Люси отпустила собаку и взялась за ружье, хоть и не видела толком окна. Если это не было игрой воображения, то оно располагалось в том месте, где среди абсолютной черноты ей виделся смутный серый квадрат. Но как только рама поддастся, она тут же выстрелит в ту сторону.

Раздался гораздо более громкий удар. Боб не сдержался и залаял. Снаружи послышались звуки шагов.

Потом донесся голос:

– Люси?

Она закусила губу.

– Люси!

Он пустил в ход обертона, которые так действовали на нее в постели, – низкие, мягкие, интимные.

– Люси, ты меня слышишь? Не бойся меня. Я не желаю тебе зла. Поговори со мной, пожалуйста!

Ей пришлось подавить в себе жгучее желание немедленно спустить оба курка, чтобы избавиться от этого жуткого голоса в ушах и уничтожить все воспоминания, которые он ей навевал.

– Люси, дорогая моя… – Ей показалось, она услышала сдержанный всхлип. – Люси, пойми… Он напал на меня первым, и мне пришлось убить его… Я убивал ради своей страны, и ты не должна ненавидеть меня за это…

А это, черт возьми, что еще значит? Какое-то совершенное безумие. Мог он быть умалишенным, но скрывать это так долго? Даже в моменты их близости? Хотя на самом деле он выглядел более здравомыслящим, чем большинство людей… Несмотря на два убийства… Правда, она не знала, при каких обстоятельствах это произошло… «Все, остановись! – приказала она себе. – Ты сейчас совсем размякнешь, а ему только этого и надо».

И у нее появилась идея.

– Просто поговори со мной, Люси…

Но она уже почти не слышала его, так как на цыпочках прокралась в кухню. Боб наверняка оповестит ее лаем, если Генри от слов опять перейдет к делу. Она снова стала шарить в ящике с инструментами Тома и нашла плоскогубцы. Подойдя к кухонному окну и кончиками пальцев нащупав шляпки трех гвоздей, которые прежде загнала в раму, она осторожно и как можно тише вытянула их плоскогубцами, для чего потребовалось приложить всю силу.

Освободив оконную раму, она вернулась в гостиную и услышала:

– …Не станешь создавать мне проблем, я тебя не трону…

Потом со всей осторожностью она подняла раму окна в кухне, снова перебралась в гостиную, ухватила за ошейник собаку и увела с собой в кухню.

– …Причинить тебе боль – это последнее…

Погладив пса, она пробормотала:

– Прости меня, мальчик. Я бы ни за что не пошла на это, но другого выхода нет. – И она вытолкнула Боба в окно.

Затем быстро опустила раму, нашла гвоздь и тремя сильными ударами забила его в новое место.

Бросив молоток, она вновь схватила ружье и кинулась в гостиную, встав у окна спиной к стене.

– …Теперь я дам тебе лишь один, последний шанс!

Но вдруг до нее донесся стремительный топот лап Боба, а затем самый жуткий, самый страшный лай, какой Люси когда-либо слышала от обычной овчарки. Звук быстрых шагов и падения человеческого тела. Генри тяжело дышал, кряхтел, стонал. Снова бег собаки, крик боли, ругательства на иностранном языке, жуткий лай.

Весь этот шум постепенно удалялся, а потом внезапно полностью стих. Люси ждала, вжавшись у окна в стену и напрягая слух. Ей хотелось пойти проведать Джо, снова попытаться наладить связь по радио, одолевал приступ кашля, но она не решалась даже пошевелиться. Воображение рисовало кровавые картины – Боб порвал Генри в клочья, – и ей очень нужно было сейчас услышать, как собака скребется в дверь.

Она посмотрела на окно… И вдруг поняла, что видит окно, а не смутные очертания серого на черном. Перекрестье рамы вырисовывалось совершенно отчетливо. Все еще стояла ночь, но она была на исходе и Люси знала: если она сейчас выглянет наружу, небо уже не будет непроглядно-черным, на нем обозначатся первые проблески рассвета. Новый день наступит совсем скоро, она сможет видеть все вокруг, и у Генри не останется возможности подкрасться к дому во тьме.

Оконное стекло вдребезги разлетелось в нескольких дюймах от ее лица. Люси вздрогнула от неожиданности. Боль пронзила щеку, и, дотронувшись, она поняла: это мелкий порез от случайно попавшего в нее осколка. Она подняла ружье, ожидая, что в окно полезет Генри, но ничего не происходило. Ей потребовалась минута или даже две, чтобы понять, отчего же все-таки разбилось окно.

Она стала всматриваться в пол, на котором среди осколков стекла лежало нечто темное и крупное. Потом поняла, что сумеет разглядеть лучше, если станет смотреть не прямо, а под углом. И она разглядела… знакомый силуэт собаки Тома.

Люси зажмурилась и отвернулась. У нее не осталось больше сил для эмоций. Ее сердце словно окаменело от ужаса и пережитых смертей: сначала Дэвид, потом Том, и бесконечная агония ночной осады… И если она хоть что-то действительно сейчас почувствовала, то это оказался жуткий голод. Весь вчерашний день она нервничала, и аппетит напрочь отсутствовал, а это означало, что она ничего не ела уже тридцать шесть часов. И в такой момент она совершенно не к месту и до нелепости не вовремя размечталась об обычном бутерброде с сыром.

Но теперь в окне показалось что-то еще.

Сначала она заметила это краем глаза, а потом повернулась, чтобы разглядеть.

Это была рука Генри.

Она наблюдала за ней как под гипнозом – за этой рукой с длинными пальцами без колец, белой даже под слоем грязи, с ухоженными ногтями и перебинтованным кончиком указательного пальца; за рукой, которая столько раз дотрагивалась до ее самых интимных мест, играла на ее теле как на музыкальном инструменте, а потом всадила нож в сердце старого пастуха.

Эта рука теперь вынула обломок стекла, потом другой, расширяя пространство в оконном проеме. Затем она просунулась по самый локоть и принялась шарить по раме изнутри в поисках шпингалета или задвижки.

Стараясь не издавать ни звука, мучительно медленно, Люси переложила ружье в левую руку, а правой достала из-за пояса топор, подняла его над головой и что было сил обрушила на руку Генри.

Вероятно, он шестым чувством почуял угрозу, уловил дуновение воздуха или смог разглядеть призрачное движение по ту сторону, но Генри отшатнулся за мгновение до того, как она нанесла удар.

Топор с глухим звуком впился в дерево рамы и застрял в нем. На долю секунды Люси показалось, что она промахнулась, но потом снаружи донесся дикий вопль боли, а на окрашенной раме рядом с блестящим лезвием топора двумя толстыми гусеницами остались лежать отрубленные пальцы.

Она услышала удаляющийся топот ног.

И ее вырвало.

Но неожиданно на нее навалилось переутомление, а затем и волна жалости к себе самой. Видит Бог, она настрадалась достаточно. Разве нет? В мире существовали полицейские и солдаты, чтобы справляться с такими ситуациями, а от нее, обычной домохозяйки и матери, кто мог требовать, чтобы она отбивалась от убийцы? И кто сможет ее хоть в чем-то обвинить, если она прямо сейчас все бросит? Кто с чистой совестью посмеет сказать, будто сумел бы действовать лучше, продержался бы дольше, сохранил бы силы для дальнейшего сопротивления?

Она больше не может. Теперь придется вмешаться им – полиции или армии, – кто бы там ни сидел у другого радиопередатчика. Она сделала все, что было возможно…

С трудом оторвав взгляд от жутких обрубков на оконной раме, она устало поплелась наверх. По пути прихватила второе ружье и принесла оба в спальню.

Слава Богу, Джо все еще не проснулся. Он едва ли вообще пошевелился за всю ночь, в благословенном забытьи не ведая об апокалипсисе, разразившемся вокруг. Но материнский инстинкт подсказал Люси, что сон его уже не так глубок. Ей достаточно было посмотреть на его лицо и вслушаться в дыхание, чтобы понять: сын скоро проснется и потребует завтрак.

Как же тосковала она сейчас по своей повседневной рутине: утром встать, приготовить завтрак, одеть Джо и заняться скучной, но безопасной домашней работой – помыть посуду, подмести полы, нарвать зелени в саду, заварить чай… Казалось невероятным, что она могла ощущать себя несчастной и одинокой с Дэвидом, коротая долгие монотонные вечера, живя среди серого и однообразного пейзажа, среди скал и вереска под вечный шелест дождей…

Она уже никогда не вернется, та, ее прежняя жизнь.

А ведь ей так хотелось большого города, музыки, людей, новых впечатлений! Сейчас от этих желаний не осталось и следа, и было даже трудно понять, зачем ей все это. Покой – вот что нужно человеку, казалось ей сейчас.

Люси сидела перед передатчиком, разглядывая тумблеры и крутящиеся ручки. Она должна выполнить последнюю миссию, прежде чем отдохнет. Сделав невероятное усилие, она заставила себя еще ненадолго сосредоточиться и собраться с мыслями. У рации не могло быть так уж много комбинаций для настройки и переключения. Она нашла ручку с двумя засечками, повернула ее и взялась за ключ для передач азбукой Морзе. Но не извлекла из него ни звука. Возможно, это означало, что включился микрофон?

Она притянула его к себе и заговорила:

– Алло! Алло! Кто-нибудь меня слышит? Алло!

Прямо на нее смотрел переключатель с надписями «Передача» – в верхнем положении – и «Прием» – в нижнем. И если она хотела услышать ответ из внешнего мира, то, совершенно очевидно, ей надо щелкнуть ручкой вниз, на «Прием».

Она еще раз сказала:

– Алло! Кто-нибудь слышит меня? – и переключила тумблер.

Сначала ни звука. А потом:

– Эй, там, на Штормовом острове! Говорите. Слышим вас хорошо.

Голос был мужской. Молодой и громкий, смелый и уверенный, а главное – живой и совершенно нормальный.

– Говорите, Штормовой! Мы всю ночь пытались наладить связь… Где вас черти носили?

Люси перевела переключатель в положение «Передача» и хотела что-нибудь сказать, но вместо этого просто разревелась.

36

От бесконечного курения и недосыпа у Персиваля Годлимана голова просто раскалывалась. Он налил себе немного виски, чтобы легче было продержаться до конца этой долгой и полной тревог ночи, но, как оказалось, совершил ошибку. Ему все начало действовать на нервы: погода, его кабинет, работа, война. И впервые за все годы, с тех пор как взялся за это дело, ему стало тоскливо без пыльных библиотечных полок, неразборчивых рукописных книг и средневековой латыни.

В этот момент вошел полковник Терри с подносом, на котором стояли две чашки с чаем и тарелка с бисквитами.

– Никто не спит во всем здании, – весело сообщил он, уселся и протянул Годлиману тарелку. – Не желаешь корабельных бисквитов?

От угощения тот отказался, но выпил чай, который на время взбодрил его.

– Мне только что звонил сам наш Великий, – объявил Терри. – Он тоже в ночном дозоре вместе с нами.

– Ему-то какого рожна не спится? – кисло усмехнулся Годлиман.

– Он обеспокоен.

Зазвонил телефон.

– Годлиман слушает!

– Вас вызывают из корпуса королевских наблюдателей в Абердине, сэр.

– Соедините.

В трубке почти сразу послышался другой, более молодой голос.

– Королевские наблюдатели из Абердина на связи, сэр.

– Что там у вас?

– Я говорю с мистером Годлиманом?

– Да. – Боже милостивый, эти вояки совершенно не умели переходить к сути дела сразу.

– Мы наконец установили связь со Штормовым островом, сэр… Там отвечает не наш штатный наблюдатель. У передатчика какая-то женщина…

– Что она говорит?

– Пока ничего, сэр.

– Как это понимать? – Годлиман готов был вспылить от нетерпения.

– Она просто… Короче, она только плачет, сэр.

Годлиман на секунду задумался.

– У вас есть возможность соединить меня с ней?

– Да. Не вешайте трубку. – На линии что-то защелкало, загудело, а потом Годлиман действительно услышал женский плач.

– Алло, вы меня слышите? – спросил он.

Но всхлипы продолжались. На другом конце провода снова появился молодой человек:

– Она не сможет услышать вас, сэр, пока не переключится на прием… А, кажется, она это сделала, говорите.

– Здравствуйте, юная леди, – сказал Годлиман. – Закончив говорить, я произнесу слово «прием», а вы переключите рацию в режим передачи, чтобы ответить мне. Если захотите услышать меня, повторите то же слово и снова переключитесь. Как поняли меня? Прием.

– О, слава тебе Господи, наконец-то мне толком все объяснили, – сказала женщина. – Да, я вас поняла. Прием.

– Вот и хорошо, – сказал Годлиман мягко. – А теперь расскажите, что у вас там происходит. Прием.

– Мужчину, потерпевшего кораблекрушение, выбросило к нам на берег два… нет, теперь уже три дня назад. Я думаю, он и есть лондонский убийца со стилетом. Он уже убил моего мужа, потом нашего пастуха, и сейчас бродит рядом с домом, а у меня здесь маленький мальчик… Я заколотила все окна и двери, стреляла в него из ружья, спустила на него собаку, но ее он тоже убил, а я ударила его топором, когда он хотел влезть в окно, но я больше не выдержу. Доберитесь сюда поскорее, умоляю! Прием.

Годлиман прикрыл трубку ладонью. Лицо его совершенно побледнело.

– Боже милостивый!

Но когда он снова заговорил с ней, голос его звучал сугубо по-деловому:

– Постарайтесь продержаться еще совсем недолго. К вам уже направляются военные моряки, пограничники, полицейские и еще несколько групп поддержки, но высадиться на остров им пока мешает шторм… А теперь соберитесь, пожалуйста. Есть одна вещь, которую я попрошу вас сделать, но я не могу объяснить зачем, поскольку нас сейчас, вероятно, слышат очень многие. Могу сказать только одно: сделать это абсолютно необходимо… Как поняли меня? Прием.

– Вас поняла, продолжайте. Прием.

– Вы должны вывести из строя рацию. Прием.

– О, только не это, ради всего святого…

– Вы должны… – Но он понял, что она продолжает передачу.

– Я не могу… Я не сумею.

А потом донесся ее вскрик.

– Алло, Абердин! Что происходит? – спросил Годлиман.

Ему ответил тот же молодой человек.

– Рация все еще включена, сэр, но она перестала говорить. Мы ничего не можем разобрать.

– Она кричала.

– Да, это мы тоже слышали.

Годлиман сделал паузу.

– Как у вас там с погодой?

– Дождливо, сэр, – несколько озадаченно ответил молодой человек.

– Я с вами не светскую беседу веду! – рявкнул на него Годлиман. – Есть признаки, что буря ослабевает?

– Она заметно стихла за последние несколько минут, сэр.

– Хорошо. Немедленно свяжитесь со мной, как только женщина снова выйдет в эфир.

– Будет исполнено, сэр.

Годлиман обратился к Терри:

– Невообразимо, что пережила эта бедная девушка на острове… – Он держал пальцы на телефонной трубке. – Если бы только она сумела вывести из строя рацию, то…

– …то нам стало бы не так важно, убьет он ее или нет, – бросил Терри, перекидывая ногу на ногу.

– Заметьте, не я это сказал, – нахмурился Годлиман и снова заговорил в трубку: – Соедините меня с Блоггзом на авиабазе в Росите.

Блоггз проснулся словно от толчка и вслушался. Уже рассвело. И все остальные в сборном домике тоже вслушивались. И не слышали ничего. Именно этого им сейчас и хотелось: тишины.

Дождь перестал барабанить по крыше из гофрированного железа.

Блоггз подошел к окну. Небо оставалось серым, и лишь на востоке протянулись обширные, совершенно безоблачные полосы. Ветер внезапно почти полностью прекратился, а проливной дождь перешел в легкую морось.

Летчики тут же принялись облачаться в свои куртки, надевать шлемы, завязывать шнурки на высоких башмаках, закуривать по последней сигарете.

Раздался громкий сигнал по радио, а потом голос:

– Всем экипажам – к машинам!

Зазвонил телефон, но на него никто больше не обращал внимания.

Трубку снял Блоггз.

– Да?

– Фред? Это Перси. Мы только что говорили с островом. Он убил еще двоих. Осталась одна женщина, которая пока отбивается, но ей долго не продержаться…

– Шторм прекратился. Мы сейчас взлетаем, – доложил Блоггз.

– И как можно быстрее, Фред. Удачи и до свидания.

Блоггз повесил трубку и огляделся в поисках своего пилота. Толстой, в конце концов, усыпил его. Блоггз грубовато потряс его за плечо.

– Просыпайся, дурачок сонный!

Колдер с трудом продрал глаза. Блоггзу хотелось нахлестать ему по щекам.

– Вставайте быстрее! Погода наладилась, нам срочно нужно подниматься в воздух!

Пилот буквально подпрыгнул на месте.

– Веселые дела, понимаешь! – воскликнул он и бросился к двери.

Блоггз следовал за ним по пятам.

Спасательная шлюпка грохнулась в воду с шумом выстрела из небольшого пистолета, подняв в воздух множество брызг. Море еще далеко не успокоилось, но здесь, под защитой бухты, крепкая лодка с опытными моряками на борту не подвергалась чрезмерному риску.

– Вперед! Цель номер один, – скомандовал капитан.

Его старший помощник с пистолетом в непромокаемой кобуре у пояса вместе с тремя матросами стоял у шторм-трапа.

– Все по местам!

И четверо мужчин спустились в качавшуюся на воде шлюпку. Старпом пристроился на носу, а матросы взялись за весла и принялись грести.

С минуту капитан наблюдал, как они медленно продвигаются в сторону причала, а потом вернулся на мостик и распорядился продолжать обход вокруг острова.

Неожиданный звон бортовой рынды оборвал карточную игру на катере.

– Я давно заметил, что все изменилось, – заметил Худышка Париш. – Нас стало меньше болтать вверх-вниз. На самом деле качки почти нет вовсе. Вот от чего лично у меня начинается морская болезнь.

Но его никто не слушал. Экипаж торопился по своим боевым постам, некоторые на ходу застегивали на себе спасательные жилеты.

Заработали двигатели, корпус катера стала бить чуть заметная вибрация.

Смит стоял на палубе ближе к носовой части и с наслаждением вдыхал свежий воздух, радуясь даже бившей в лицо пене прибоя после целой ночи, проведенной в душном кубрике внизу. Когда катер покидал створ гавани, к нему присоединился Худышка.

– Ну вот мы снова в деле, – сказал он.

– А я был уверен, что колокол зазвонит именно в тот момент, – отозвался Смит. – И знаешь почему?

– Даже не догадываюсь.

– Мне впервые за ночь пришли туз и король. Двадцать одно!

* * *

Капитан II ранга Хеер посмотрел на часы.

– Готовность тридцать минут.

Майор Вохль кивнул и поинтересовался:

– Что там с погодой?

– Шторм почти улегся, – с неохотой ответил Хеер, который предпочел бы держать эту информацию при себе.

– Тогда нам следует немедленно всплыть.

– Если бы ваш человек был там, он бы уже вышел на связь.

– Войны не выигрываются одними предположениями, капитан, – заметил Вохль. – Я настоятельно рекомендую подняться на поверхность.

Все то время, пока субмарина стояла в доке, шла нескончаемая свара между командованием Хеера и начальством Вохля, в которой разведка одержала верх. Хеер, разумеется, оставался командиром, но ему недвусмысленно дали понять, чтобы он дважды подумал, прежде чем в следующий раз игнорировать «настоятельные рекомендации» майора Вохля.

– Мы всплывем ровно в шесть часов утра, как предписано, – сказал Хеер.

Вохль кивнул и отвел взгляд.

37

Сначала разбилось стекло, а потом последовал легкий взрыв, как от зажигательной бомбы.

Ш-ш-шух!

Люси уронила микрофон на стол. Что-то происходило внизу. Она схватила ружье и сбежала по лестнице.

В гостиной разгорался пожар. Источником огня служил разбившийся кувшин, осколки которого разметало по полу. Использовав бензин из джипа, Генри сумел смастерить нечто вроде «коктейля Молотова». Горящая жидкость растеклась по потертому ковру, языки пламени уже начали лизать дряхлый от старости гарнитур мягкой мебели. Набитые пером подушки легко вспыхнули, и огонь взметнулся под самый потолок.

Люси схватила одну из подушек и вышвырнула через разбитое окно, слегка опалив руку. Сорвала с себя куртку, бросила на ковер и стала затаптывать огонь. Потом подняла куртку с пола и накинула на цветастую обивку дивана.

Снова донесся звук разбитого стекла.

На этот раз сверху.

– Джо! – выкрикнула Люси.

Отбросив куртку, она метнулась наверх, в спальню.

На постели сидел Фабер с Джо на коленях. Мальчик проснулся, сосал свой большой палец и смотрел по сторонам обычными для себя по утрам широко распахнутыми глазенками. Фабер поглаживал его взлохмаченные волосы.

– Брось ружье на кровать, Люси.

Ее плечи поникли, и она подчинилась.

– Ты взобрался по стене и влез в окно, – констатировала она уныло.

Фабер опустил Джо на пол.

– Иди к своей мамочке.

Джо бросился к Люси.

Фабер взял оба ружья и направился к передатчику. Правую руку он при этом держал зажатой под мышкой левой, а по его пиджаку расплылось огромное кровавое пятно. Он сел на стул.

– Ты сильно поранила меня, – сказал он, но затем полностью переключил свое внимание на рацию.

Внезапно из динамика донесся голос:

– Штормовой остров, ответьте!

Он взялся за микрофон и сказал:

– Штормовой слушает.

– Одну минуточку!

После паузы радио донесло до них другой голос, по которому Люси узнала человека из Лондона, приказавшего ей уничтожить рацию. Он будет весьма разочарован, догадалась она.

– Алло, это снова Годлиман. Как слышите меня? Прием.

– Слышу вас превосходно, профессор, – отозвался Фабер. – Удалось побывать в каком-нибудь интересном соборе за последнее время?

– Что?.. Я говорю с…

– С ним самым. – Фабер не сдержал улыбки. – Как поживаете?

Но потом улыбка сразу же пропала с его лица – время для игр прошло. Он принялся вращать ручку настройки частот.

Люси повернулась и вышла из комнаты. Все было кончено. Она бесцельно спустилась вниз и вошла в кухню. Ей не оставалось ничего, кроме как дожидаться момента, когда он придет, чтобы убить ее. Убежать не удастся – она совершенно выбилась из сил, и он это прекрасно понимал.

Она выглянула в окно. Шторм окончательно утих. Ужасающие порывы ветра превратились в легкий бриз. Дождь прекратился. Ясное небо на востоке сулило солнечный день. А на море…

Она не поверила своим глазам. Тряхнула головой и посмотрела еще раз.

Да, так и есть, теперь она ясно видела подводную лодку.

«Вам надо вывести из строя рацию», – сказал тот человек.

Ночью Генри ругался на иностранном языке… «Я убивал ради своей страны», – говорил он ей. А в бреду твердил что-то об армии призраков в Кале…

Вывести из строя рацию!

Зачем человеку брать с собой контейнер с проявленной пленкой на рыбацкую прогулку?

И, разумеется, она ни на секунду не поверила, будто он сумасшедший.

Подводная лодка была явно немецкой. Значит, Генри – германский агент?.. Так он шпион! И как раз сейчас пытается связаться с субмариной по радио.

Вывести из строя рацию…

Теперь, когда она наконец все поняла, у нее не было больше права все бросить. И она знала, что нужно сделать. Ей хотелось только одного – спрятать Джо куда-нибудь, чтобы он ничего не увидел. Это страшило ее куда больше, чем боль, которую придется испытать ей самой. Но времени не оставалось. Генри в любую секунду может настроиться на нужную частоту, а потом будет слишком поздно…

Надо вывести из строя передатчик, но он находился наверху в полном распоряжении Генри, как и оба ружья, из которых он мог запросто убить ее.

И она поняла, что остается только один способ.

Люси поставила стул в центр кухни, залезла на него, потянулась и вывернула лампочку.

Потом спустилась, подошла к двери и повернула выключатель.

– Ты меняешь лампочку? – с любопытством спросил Джо.

Не ответив ему, Люси снова забралась на стул, несколько секунд собиралась с духом, а потом сунула три пальца в пустой патрон.

Раздался громкий хлопок, на мгновение ее пронзила жуткая боль, и она потеряла сознание.

Фабер тоже слышал хлопок. Он как раз нашел нужную частоту, включил тумблер на передачу и взялся за микрофон. Шум донесся до него именно в этот момент. И тут же все индикаторы и лампы передатчика погасли.

Его лицо перекосилось от злости. Люси закоротила сеть, лишив электричества весь дом. Жаль, но ему и в голову не пришло, что у нее хватит мозгов на это.

Нужно было прикончить ее сразу. Что же с ним все-таки происходит? Он всегда убивал без малейших колебаний. Не знал сомнений, пока не встретил эту женщину.

Взяв с собой одно из ружей, он спустился вниз.

Ребенок громко плакал. Люси лежала на полу рядом с проемом кухонной двери, не подавая признаков жизни. Фабер посмотрел на пустой патрон под потолком и стоявший под ним стул. И не мог сдержать изумления. Она сделала это голой рукой!

– Иисусе Христе всемогущий! – воскликнул он вслух.

Люси открыла глаза.

Во всем теле ощущалась боль.

Над ней стоял Генри с ружьем в руках. И все, что он мог, это спросить:

– Почему рукой? Почему ты не взяла хотя бы отвертку?

– Я не знала, что это можно сделать отверткой.

Он покачал головой.

– Ты действительно поразительная женщина. – Он поднял ружье, прицелился в нее, но снова опустил ствол. – А-а, будь ты проклята!

Потом посмотрел в окно и вздрогнул.

– Ты ее видела?

Она кивнула.

Постояв немного совершенно неподвижно, Фабер направился к задней двери. Обнаружив, что она заколочена, прикладом высадил окно и выбрался наружу.

Люси поднялась. Джо бросился к ней, обхватив за ноги, но у нее не было сил поднять его. Добравшись до окна, она выглянула наружу.

Фабер бежал к краю скалы. Подводная лодка виднелась на том же месте – примерно в полумиле от берега. Достигнув кромки, он нагнулся и перевалился через нее. Он явно собирался добраться до субмарины вплавь.

Она должна помешать ему.

Боже милостивый, опять…

Люси выбралась из окна и, не обращая внимания на плач сына, кинулась вдогонку. Добравшись до края, она легла, свесила голову и посмотрела вниз. Фабер уже успел спуститься далеко и завис как раз посередине между ней и морем. Он взглянул вверх, заметил ее и продолжил карабкаться вниз еще быстрее – опасно быстро.

Первой мыслью было спуститься вслед за ним. Да, но что будет потом? Даже догнав, она едва ли сможет остановить его.

Земля под ней вдруг чуть поехала. Люси отползла назад, опасаясь, как бы не свалиться со скалы.

Но именно это подсказало ей, что делать.

Она вцепилась в каменистую почву обеими руками. Раскачала немного и увидела, как появилась первая трещина. Потом одной рукой она ухватила камень со стороны обрыва, а пальцы другой запустила в трещину. И через несколько секунд уже держала обломок покрытого землей известняка размером со средний арбуз. Снова посмотрела через край, чтобы определить, где находится Фабер. Потом тщательно прицелилась и метнула камень.

Казалось, ее снаряд летел очень медленно. Он его заметил и прикрыл голову согнутой в локте рукой. У нее возникло ощущение, что она промахнулась. И все же, пройдя в паре дюймов от головы, камень попал ему в левое плечо. Но только левой рукой он и мог цепляться за скалу. От удара он ослабил хватку, потом потерял равновесие и какое-то мгновение балансировал, ни за что не держась, теперь уже раненой правой рукой обшаривая поверхность скалы. Затем все его тело вдруг выгнулось, а руки отчаянно завращались в воздухе, как крылья ветряной мельницы. Соскользнув с узкого уступа, он завис без всякой точки опоры и, наконец, камнем рухнул вниз.

При этом он не издал ни звука.

Фабер упал на плоский участок скалы, возвышавшийся над водой. От жуткого удара тела о камень Люси сделалось дурно. А он так и остался лежать на спине, раскинув руки, с головой, вывернутой под каким-то совершенно противоестественным углом.

Что-то стало вытекать из его черепа на поверхность камня, и Люси отвела взгляд в сторону.

Потом события начали развиваться стремительно.

С оглушительным ревом на малой высоте вдруг показались три самолета с круглыми эмблемами королевских военно-воздушных сил на крыльях и поочередно спикировали на подводную лодку, ведя огонь из всех стволов.

Четверо в морских мундирах бежали к дому вверх по склону, причем один из них вел непрерывный отсчет:

– Левой – правой, левой – правой, левой – правой…

Еще один самолет сел прямо на воду, от него отделилась резиновая лодка, и мужчина в спасательном жилете принялся грести прямо к скале.

Небольшой военный корабль выскочил из-за мыса и на всех парах устремился к подводной лодке.

Субмарина совершила экстренное погружение.

Надувная лодка ткнулась в прибрежный камень, мужчина выбрался из нее и принялся осматривать труп Фабера.

Потом появился катер, который, как поняла Люси, принадлежал силам береговой охраны.

К ней подошел один из моряков.

– С вами все в порядке, милая? А то там, в коттедже, маленькая девочка надрывается в плаче и зовет маму…

– Это мальчик, – сказала Люси. – Мне просто давно пора его подстричь.

Блоггз направил свою лодку прямиком к телу, распластанному у подножия скалы. Нос лодки подпрыгнул, ударившись о камень, и он выбрался на ровную поверхность. Череп агента «Игла» раскололся как упавший на пол хрустальный графин. Однако, приглядевшись, Блоггз понял, что ему крепко досталось еще до падения: он лишился пальцев на правой руке, а его лодыжка основательно распухла.

Блоггз обыскал труп. Стилет он обнаружил там, где и предполагал – в подобии ножен, примотанных к левому предплечью. Во внутреннем кармане дорогого с виду, но сильно испачканного кровью пиджака он нашел бумажник, удостоверение личности, деньги и небольшой контейнер с 35-миллиметровой пленкой. Он растянул ее перед глазами на фоне все более светлеющего неба. Да, это были негативы, с которых сделали отпечатки, из той самой посылки, направленной Фабером в португальское посольство.

Моряки, встав на краю скалы, спустили вниз веревку. Переложив вещи Фабера к себе в карманы, Блоггз обвязал труп веревкой. Они подняли его наверх, а потом вновь сбросили конец, чтобы помочь подняться самому Блоггзу.

Когда он оказался на скале, молодой лейтенант представился, и они вместе направились к стоявшему на небольшой возвышенности коттеджу.

– Мы здесь ни к чему не прикасались, – доложил старший из группы матросов. – Боялись уничтожить улики.

– Пустые тревоги, – заверил его Блоггз. – Никакого следствия по этому делу не будет.

В дом им удалось проникнуть через разбитое окно кухни. У стола сидела женщина, державшая на коленях ребенка. Блоггз лишь улыбнулся ей, не зная, что и сказать.

Потом он бегло осмотрел коттедж, напоминавший поле боя: заколоченные окна и двери, догоревший уголь в камине, пес с перерезанной глоткой, ружья, порубленные перила лестницы, торчащий в оконной раме топор и обрубки пальцев рядом с ним.

«Что же это за женщина?» – невольно подумалось ему.

Он приказал морякам взяться за работу. Один принялся за уборку в доме, начав с досок, которыми были забиты двери и окна, другой отправился менять перегоревший предохранитель, третий заваривал на всех чай.

Блоггз сел напротив женщины и внимательно оглядел ее. На ней была мешковатая мужская одежда, волосы мокрые, лицо в грязи. Но, несмотря на все это, она казалась удивительно красивой, с живыми, янтарного оттенка глазами и правильным овалом лица.

Блоггз улыбнулся ребенку и тихо обратился к женщине.

– То, что вы сделали, – невероятно важно, – начал он. – Наступит день, когда я смогу все вам объяснить, а пока должен задать вам пару вопросов. Хорошо?

Ее взгляд не сразу сконцентрировался на нем, но через несколько мгновений она кивнула.

– Фабер успел связаться с подводной лодкой по радио?

Женщина смотрела на него непонимающе.

Блоггз нашел в кармане брюк леденец.

– Могу я угостить вашего мальчика конфетой? Мне кажется, он проголодался.

– Спасибо, – сказала она.

– Итак, Фабер наладил связь с субмариной?

– Его звали Генри Бейкер, – отозвалась она.

– Вот как? Ну а ему это удалось?

– Нет. Я устроила короткое замыкание.

– Очень умно с вашей стороны, – заметил Блоггз. – А как вы это сделали?

Она указала на патрон без лампочки у себя над головой.

– Ага! Сунули туда отвертку?

– Нет. На это у меня ума не хватило. Я сунула туда пальцы.

Он посмотрел на нее в ужасе, не сразу ей поверив. Чтобы сознательно… Невозможно себе представить, каково это. Он даже тряхнул головой, чтобы избавиться от неприятного ощущения. И снова подумал: Господи, да что же это за женщина такая?

– Так. Пойдем дальше. Как вы думаете, с подводной лодки кто-нибудь мог видеть, как он упал со скалы?

Было заметно, что ей стоило немалого труда сосредоточиться.

– Из люка никто не показывался, в этом я вполне уверена. А могли они наблюдать за происходящим через перископ?

– Нет, – ответил он. – Это все очень и очень хорошие новости. Значит, они до сих пор не догадываются, что он… нейтрализован, так сказать… Но хватит об этом, – неожиданно сменил он тему. – Вы перенесли такое, что не всякому мужчине довелось пережить даже на передовой. Теперь мы доставим вас с мальчиком в больницу на материке.

– Хорошо, – сказала она.

Блоггз обратился к старшему матросу:

– Здесь есть какое-нибудь транспортное средство?

– Да. Мы нашли джип в рощице чуть ниже холма.

– Отлично. Сможете отвезти их к пирсу и пересадить к себе на корабль?

– Так точно, сможем.

Блоггз снова повернулся к женщине. Его буквально захлестнула волна нежности и восхищения. Сейчас она выглядела хрупкой и беззащитной, но он-то знал, какая она на самом деле сильная и отважная, помимо того что еще и очень красивая. Неожиданно для нее – да и для самого себя – он вдруг взял ее за руку.

– После одного или двух дней в больнице на вас может навалиться депрессия. Но на самом деле это признак выздоровления. Я буду неподалеку, и врачи меня известят. Мне нужно еще о многом с вами поговорить, но только когда вы будете готовы. Хорошо?

Наконец-то она улыбнулась ему, и он почувствовал в улыбке теплоту.

– Вы очень добры ко мне, – сказала она.

Потом встала и с ребенком на руках вышла из кухни.

– Я – добр? – пробормотал себе под нос Блоггз. – Боже, какая женщина!

Он поднялся наверх к рации и настроил ее на частоту корпуса королевских наблюдателей.

– Штормовой остров вызывает. Прием.

– Говорите, Штормовой.

– Переключите меня на Лондон.

– Одну минуту.

Наступила длинная пауза, прежде чем донесся знакомый голос:

– Годлиман слушает.

– Перси! Мы схватили нашего… э… контрабандиста. Он мертв.

– Великолепно, просто замечательно! – В голосе Годлимана звучала неприкрытая радость победителя. – Он успел связаться с… Со своими сообщниками по банде?

– Почти на сто процентов – нет.

– Отличная работа! Поздравляю!

– Меня тебе поздравлять не с чем, – честно признался Блоггз. – Когда я прибыл сюда, все уже было кончено, оставалось только прибраться в баре после драки.

– А кто же?..

– Та самая женщина.

– Вот ведь черт! Кто мог такое предположить. И что это за женщина?

Блоггз улыбнулся.

– Настоящая героиня, Перси.

И Годлиман, до которого все доходило сразу, тоже заулыбался в телефонную трубку.

38

Гитлер стоял у панорамного окна и смотрел на простиравшиеся вдаль горы. На нем был любимый сизо-серый мундир, но выглядел он усталым и удрученным. Ночью к нему пришлось вызывать личного врача.

Вошел адъютант Путткамер, отсалютовал и пожелал доброго утра.

Гитлер повернулся и впился в него взглядом. Эти маленькие глазки неизменно внушали Путткамеру трепет.

– Что Die Nadel? Его удалось взять на борт подводной лодки?

– Никак нет, мой фюрер. На месте встречи возникли непредвиденные проблемы. Британская полиция преследовала банду контрабандистов. Впрочем, как оказалось, Die Nadel на рандеву и не явился. Несколько минут назад от него пришла шифрованная радиограмма.

И он протянул Гитлеру лист бумаги.

Тот взял его, надел очки и начал читать:

НАЗНАЧЕННОЕ ВАМИ МЕСТО ВСТРЕЧИ НЕБЕЗОПАСНО Я РАНЕН И ВЫНУЖДЕН РАБОТАТЬ ЛЕВОЙ РУКОЙ ПЕРВАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ГРУППА АРМИЙ ПАТТОНА СОСТОИТ ИЗ 21 ПЕХОТНОЙ 5 ТАНКОВЫХ ДИВИЗИЙ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО 5000 САМОЛЕТОВ ПЛЮС ДЕСАНТНАЯ ФЛОТИЛИЯ В ЗАЛИВЕ УОШ НАПАДЕНИЕ БУДЕТ НАПРАВЛЕНО НА КАЛЕ И НАЧНЕТСЯ 15 ИЮНЯ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ ВИЛЛИ.

Гитлер со вздохом вернул бумагу Путткамеру.

– Значит, все-таки Кале.

– Мы действительно можем до такой степени доверять этому человеку? – спросил помощник.

– Абсолютно. – Гитлер повернулся и направился к своему креслу. Двигался он несколько скованно, словно превозмогая боль. – Он истинный и преданный родине немец. Я лично знаком с его семьей…

– Но ваша интуиция…

– К черту! Я сказал, что доверюсь докладу этого агента, и поступлю именно так.

Он жестом показал адъютанту, что тот свободен.

– Сообщите Роммелю и Рундштедту, что танковых подкреплений не будет. И пришлите сюда опять моего треклятого лекаря!

Путткамер снова отсалютовал и вышел, чтобы отдать необходимые приказы.

Эпилог

Когда немцы победили англичан в четвертьфинале чемпионата мира по футболу 1970 года, дед был вне себя от ярости.

Он еще долго сидел потом перед экраном цветного телевизора и бормотал в свою седую бороду:

– Только хитростью!

И после паузы:

– Только хитростью и неожиданными тактическими уловками можно победить немцев, – сообщил он экспертам, разбиравшим теперь в студии исход матча и, конечно же, не слышавшим его.

Старик не мог успокоиться до самого приезда внуков.

Белый «ягуар» Джо подкатил к скромному дому на три спальни, и из машины вышел сам Джо, у которого был весьма респектабельный вид в новом твидовом пиджаке, его жена Энн и их дети.

– Ты смотрел футбол, па? – спросил Джо.

– Да. Жуткое зрелище. Мы играли ужасно. – По выходе в отставку у старика появилось слишком много свободного времени, и он смотрел все спортивные передачи подряд.

– Надо признать, немцы сегодня действительно выглядели лучше, – кивнул Джо. – Но не можем же мы все время выигрывать?

– Не ты мне будешь рассказывать, как побеждать немцев. Хитрость и неожиданная для них тактика – вот способ всегда одерживать над ними верх.

Теперь он уже больше обращался к забравшемуся к нему на колени внуку.

– Именно так мы одолели их на войне, Дэвид. Мы обвели их вокруг пальца.

– А как вам удалось их обмануть? – спросил Дэвид.

– Понимаешь, мы заставили их поверить, – он заговорщически понизил голос, и мальчишка хихикнул в предвкушении продолжения, – что нанесем им удар в Кале…

– Но ведь это во Франции, а не в Германии!

Энн цыкнула на него:

– Не перебивай, когда дедушка рассказывает.

– Так вот, – продолжал старик, – они ждали нападения на Кале, и потому разместили там своих солдат и танки.

Он использовал диванную подушку, чтобы изобразить Францию, пепельница стала немецкими войсками, а перочинный нож – союзниками.

– А на самом деле мы высадились в Нормандии, где нас никто не ждал, кроме дряхлого Роммеля с его жидкой армией.

– И они даже не догадывались о вашем трюке? – спросил Дэвид.

– Они почти что догадались. И был даже один их шпион, который все узнал в точности.

– Что с ним случилось?

– Мы убили его до того, как он успел все передать своим.

– Ты сам убил его, дед?

– Нет. Его прикончила твоя бабуля.

Как раз в этот момент в гостиную вошла бабушка, державшая в руках чайник.

– Фред Блоггз! Зачем ты рассказываешь малышам свои страшилки?

– Они уже достаточно большие, чтобы знать правду, – проворчал он в ответ. – Бабушка даже была награждена медалью за это. Вот только она не говорит мне, где ее прячет, так как не любит, когда я показываю ее гостям.

Люси разливала чай по чашкам.

– Все это осталось далеко в прошлом, о котором лучше забыть.

Она подала одну из чашек на блюдце мужу, который неожиданно взял ее за руку и задержал в своей.

– Наша с тобой история все еще не в прошлом, – сказал он с редкими для него нотками нежности.

На секунду их взгляды встретились. Ее роскошные волосы теперь сильно поседели, и она убирала их в пучок на затылке. С годами она немного погрузнела, но глаза остались прежними: огромными и красивыми, с янтарным блеском. Эти глаза смотрели сейчас на него, и они оба замерли, погрузившись в воспоминания.

Но в этот момент Дэвид порывисто вскочил с колен деда, опрокинул чашку с чаем на пол, и все очарование момента было мгновенно разрушено.

Примечания

1

Индийские бриджи для верховой езды, широкие вверху и сужающиеся книзу. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Система немецких долговременных укреплений, возведенных в 1936—1940 гг. на западе Германии.

3

Джон Андерсон – член «военного» кабинета министров, выдвинувший план массового строительства укрытий от бомбардировок немецкой авиацией.

4

Каламбур со ссылкой на Англо-бурскую войну 1899—1902 годов, основанный на сходстве звучания английских слов «скука» и «бур».

5

Эвфемизм того времени для более грубого – «голубой».

6

Манера говорить, выдающая лондонского простолюдина.

7

Историк искусств, писатель, в то время – главный хранитель Национальной галереи.

8

Шутник-водитель сознательно исказил цитату из стихотворения английского поэта-классика Роберта Браунинга «В Англии весной». – Пер. с англ. С.Я. Маршака.

9

Название паба.

10

Один из виднейших английских прозаиков и поэтов начала XX в., автор нашумевших в свое время романов «Сыновья и любовники» и «Любовник леди Чаттерлей».

11

По первым буквам английского словосочетания military intelligence.

12

Имя Джо Блоггз стало синонимом среднестатистического британца: самого обычного, ничем не примечательного человека.

13

Деревья или части деревьев, выброшенные на берег или плавающие в море.

14

Так называют Ирландию.

15

Презрительное прозвище ирландцев, живущих в Англии.

16

Британская привилегированная частная школа и военное училище.

17

Звание в королевском ВМФ – эквивалент капитана III ранга.

18

Фабер употребил одну из форм немецкого глагола «купить».

19

Немецкое слово, обозначающее «пожитки», «вещи», «тряпки».

20

Крупнейший промышленный район Германии.

21

Система долговременных укреплений в сочетании с полевыми, созданная немцами в 1940—1944 годах после разгрома Франции вдоль европейского побережья Атлантики от Дании до испанской границы.

22

Крупнейшее авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 9 июля по 30 октября 1940 г.

23

Музыкальные термины, означающие увеличение и ослабление силы звука.

24

Имеется в виду катастрофическая по последствиям атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во время балаклавского сражения Крымской войны 25 октября 1854 г.

25

Западная разновидность распространенной у нас игры в «очко».

26

Книга английского писателя Томаса Хьюза, 1856 г.

27

Пер. Бориса Заходера.

Content

Кен Фоллетт
Игольное ушко

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

7

8

9

10

11

12

Часть третья

13

14

15

16

17

18

Часть четвертая

19

20

21

22

23

24

Часть пятая

25

26

27

28

29

30

Часть шестая

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог

Примечания