Валерий Петрович Брусков

Пойди туда, -…

СТАРАЯ НОВАЯ СКАЗКА

Mort dieu. — Чёрт возьми!

Французское выражение.

У надежды глаза так же велики, как у страха.

Зинаида Гиппиус

С детьми горе, а без них — вдвое.

Русская пословица

Глава№ 1

Мария заученно наизусть хлопотала на кухне у печи, когда в комнате детей что-то со стеклянным и жалобным звоном тяжело обрушилось на пол.

У неё бессильно опустились руки.

— «Опять… — с уже привычной тоской подумала она. — Опять они что-то там разгрохали вдребезги… Из пока оставшегося уцелевшего…»

Бросив приготовление еды, Мария влетела в детскую, полыхая яростным огнём святого материнского гнева: с тряпкой в одной руке, с поварёшкой — в другой, и застыла на пороге.

Сыновья уже почти ритуально дрались. Они стояли лицом к лицу и со сладострастным сопением мутузили друг друга мягкими игрушками. Сашка лупил Вовку по голове плюшевым медведем с оторванной в предыдущих драках лапой, а брат в ответ колотил его замусоленным плюшевым же львом. По полу комнаты были разбросаны осколки аквариума, и в ещё не ушедшей в щели между досками остатках воды судорожно прыгали мелкие декоративные рыбёшки.

— Да что же это такое?! — заголосила Мария. — Вахлаки!

Она хлопнула тряпкой по спине сначала одного драчуна, потом другого, и, присев, стала собирать ошалевших от катастрофических перемен в их жизни рыбок пока в поварёшку.

— Ну, сколько же это безобразие будет продолжаться?! В доме ни одной живой вещи не осталось!

Она встала и повернулась к сопящим близнецам. Те на неё не реагировали: они были слишком заняты дракой.

— Ах, так! — Мария схватила брошенную на пол тряпку, и принялась стегать ею сыновей по бокам.

— Мамка, не лезь! — крикнул Сашка, даже не пытаясь увёртываться. — У нас мужской разговор!

— У-у-у-у, нелюди! — продолжала Мария от души охаживать сыновей тряпкой. — Сладу с вами совсем никакого нет! Чтоб вас черти побрали, окаянные!

…В комнате сверкнула молния — от пола к потолку — и Мария невольно зажмурилась от яркой вспышки. Уши ей заложил грохот, в лицо и грудь толкнуло волной нагретого воздуха.

Когда она открыла глаза, браться больше не дрались. Они повернулись к матери спиной, и смотрели на странное существо, стоявшее возле входа в кладовую.

Уронив на пол и тряпку, и поварёшку, Мария провела ладонью перед глазами, отгоняя от них наваждение…

Но существо от этого не исчезло. Оно было ростом с сыновей и более всего напоминало чёрта, каким его рисуют на карикатурах: лохматая чёрная шкура, козлиные рожки и бородка, свиное рыло, тонкие ножки, оканчивающиеся копытцами, и длинный, непрерывно дёргавшийся хвост с кисточкой на конце. Глаза существа ярко горели красным рубиновым огнём. И оно не стояло, а как будто висело в воздухе над самым полом, чуть пригнувшись, и растопырив лапы с когтистыми пальцам, словно приготовившись к прыжку.

— Согласен! Забираю! — отвратительным голосом прогнусавило существо и прыгнуло вперёд. Хвост его крутнулся в воздухе, изобразив в нём какую-то замысловатую фигуру.

…Снова от пола к потолку сверкнула слепящая молния, заставив Марию вынужденно зажмуриться.

…Когда она открыла глаза, в комнате совсем никого не было, кроме неё самой. Только сейчас Мария почувствовала едкий запах, наполнявший детскую. От него слезились глаза, и хотелось кашлять. По комнате лениво плавали жёлтые клочья непонятного дыма.

Мария зачем-то подобрала с полу поварёшку, потом вдруг в ужасе отшатнулся к двери, и куда-то побежала через все комнаты. Выскочив на улицу, она добежала по двору до ворот, и только тут остановилась. Она медленно обернулась к дому, судорожно сжимая в руке пустую поварёшку.

Дом стоял тихий и тёмный. Что-то непривычное и жуткое было в этой темноте и тишине…

Мария тоже медленно пошла обратно. Глядя прямо перед собой, она прошла через весь дом, и вошла в детскую.

Та была пуста… Дым уже рассеялся, и только сильно ослабевший едкий запах напоминал о том, что здесь недавно что-то произошло. На полу в обнимку лежали игрушечный медведь и лев…

Мария бросила поварёшку, опустилась на колени и подняла игрушки, надолго точно окаменев. Потом она вскочила на ноги, и, прижав игрушки к груди, выбежала из опустевшей детской. Посреди большой комнаты ноги у неё вдруг подкосились, и Мария со всего размаху упала на пол. Медведь и лев разлетелись в разные стороны…

***

…Приехавший поздно вечером верхом на лошади егерь был несколько удивлён тем, что его не встречают, как обычно, мальчишки. Ещё больше его поразила странная тишина в доме, распахнутая настежь дверь, и совершенно ничем не освещённые окна, хотя на улице было уже темно.

Не на шутку встревожившись, егерь слез с лошади, и с включенным фонариком торопливо вошёл в дом.

…Марию он увидел сразу. Она лежала лицом вниз на полу, широко раскинув руки; возле её головы уже остыла лужица свернувшейся крови.

— Убили!.. — ахнул егерь. Год назад браконьеры застрелили мужа Марии, и он поначалу подумал, что кто-то решил свести счёты и с его женой, заменившей мужа на опасной работе.

Егерь присел и осторожно перевернул Марию на спину.

Он ужаснулся, увидев её страшное, окровавленное лицо, и, застонав, точно от боли, увёл в сторону луч фонарика. Потом он с надеждой приложил ухо к её груди, и с радостью в душе услышал редкие удары её сердца.

— Жива, доченька… Живая… — с нежностью прошептал он, вскочил и заметался по дому.

— Вовка! Сашка! — крикнул он, думая, что мальчишки от страху где-то спрятались, потом, на время забыв о них и о том, что надо бы зажечь свет, побежал на кухню, громко топая сапогами. Натыкаясь в темноте на углы, он по памяти нашёл ведро с водой, на ощупь сорвал с верёвки полотенце, и вернулся к Марии.

Он остановился рядом с ней и невольно застыл на минуту от картины, которую увидел.

Фонарик его стоял на полу и светил на Марию сбоку. Она лежала, отвернув разбитое лицо в сторону, точно спала, и в её позе было такое спокойствие, такая беззащитность и умиротворённость, что егерь, уже имевший внуков, и давно забывший, что такое любовь, вдруг почувствовал неизъяснимую нежность к этой, совершенно чужой, и годящейся ему в дочери женщине, попавшей в какую-то, ещё неизвестную ему беду, и нуждавшейся теперь в его помощи и заботе.

Он опустился на колени и, приподняв голову Марии, стал осторожно обтирать её лицо полотенцем, которое смачивал в ведре.

Смыв кровь, он облегчённо вздохнул, увидев, что раны нет, что лицо женщины лишь сильно разбито от удара чем-то или при падении. Потом он так же осторожно поднял тяжёлое, безвольное тело на руки, и пошёл на двор.

С немалым трудом ему удалось поднять и усадить Марию на дёргавшуюся и испуганно всхрапывающую от запаха крови лошадь. Егерь положил бесчувственную женщину грудью на лошадиную холку, и привязал её к кобыле верёвкой, которую всегда носил на поясе.

Сделав всё, егерь в последний раз оглянулся на дом. Тот стоял, точно оцепенев от страха, и окна его комнаты, слегка освещённой забытым фонариком, напоминали полузакрытые глаза.

Егерь подумал, что без фонарика ему будет трудно в тёмном лесу, но сходить за ним в дом он не решился, опасаясь, что напуганная лошадь сбросит Марию на землю, как только её перестанут держать под уздцы. Или умчится с ней в лес, где обязательно потеряет и ещё больше покалечит…

Было уже совсем темно, когда егерь вывел лошадь с необычной поклажей за ограду. Он сел верхом позади Марии, и, для большей страховки придерживая её рукой, тронул повод.

Лошадь, точно только этого и ждавшая, резвым, но аккуратным аллюром понесла их по лесной дороге. Чувствовалась даже какая-то осторожность в её беге, словно она старалась не растрясти Марию.

Двадцать километров, отделявших избу лесника от деревни, лошадь одолела за час с небольшим. Егерь всё ждал, что встретит кого-нибудь из спешащих на помощь, он ещё надеялся, что мальчишки убежали из дому именно за ней, но когда, въехав в деревню, он не встретил людей и здесь, на душе его, и без того неспокойной, стало совсем муторно.

— «Уж не случилось ли чего и с ними?.. — тревожно подумал он. — Кто же мог поднять руку на восьмилетних мальцов?»

Впервые за последние два часа егерь всерьёз задумался над причинами произошедшей с Марией беды. До этой минуты он не давал себе поводов для подобных размышлений, все его помыслы были направлены лишь на то, что нужно спасать несчастную женщину, и только сейчас, когда близость помощи сняла с него основную тревогу за жизнь Марии, он пытался понять, что же случилось там, в лесу…

Убежать, бросив мать, дети не могли, — это егерю было ясно без оговорок. Заблудиться или утонуть — тоже: мальчишки, выросшие в лесу, на его озёрах и реках, хорошо умели плавать, и знали его, как свои пять пальцев. Что-то произошло в доме — это было несомненно! И произошло что-то страшное! Но что?!

Егерь вдруг пожалел о том, что не осмотрел дом Марии хотя бы мельком. Он только вспомнил слабый запах серы в избе лесничего, точно женщина выкуривала из нор крыс. И ещё в доме не было следов борьбы — это сразу бросилось бы в глаза.

Получалась странная картина: Мария покалечена, её дети пропали… И никаких следов! И всегда заряженное ружьё висит на стене — это егерь заметил, потому что сразу подумал о возможной самозащите. Видимо, всё произошло настолько быстро, что Мария ничего не успела предпринять…

Егерь нигде не стал задерживаться в деревне и сразу поехал к поселковой больнице. Врача там ночью наверняка не было, но оставалась обязательная дежурная медсестра, о чём говорило светящееся окно во флигеле.

Егерь слез с лошади, открыл калитку, пересёк газон и подошёл к этому светящемуся окну, на всякий случай придерживая вздрагивавшую лошадь под уздцы.

Он заглянул в окно. Дежурная сидела за столом и, склонив голову, читала книгу.

Егерь требовательно постучал в стекло. Дежурная подняла голову и обернулась на стук.

Видимо, в лице егеря было что-то пугающее, потому что женщина вскочила со стола, и стремительно выбежала из комнаты, забыв прикрыть за собой дверь. Она выскочила из здания, подлетела к нему, и, увидев женскую фигуру, безвольно лежащую на холке его лошади, резко остановилась, точно натолкнувшись на стену.

— Кто?.. — не спросила, а выдохнула она.

— Мария… — тихо ответил егерь.

— Какая Мария?! — испугалась дежурная. — Из заказника, что ли?.. Жена лесника?..

— Да, она…

— Как, и её — тоже?!. — женщина испуганно прижала сжатые кулаки к своей груди в белом халате, и с ужасом посмотрела на бессильно висевшую на лошади фигуру.

Егерь вздрогну, точно она прочла его мысли.

— Не голоси! — грубо осадил он дежурную. — Живая она! Только покалечена. Без памяти…

Он развязал верёвку и почти нежно снял Марию с лошади. Та, освободившись, наконец, от пугавшего её седока, прянула в сторону и захрапела.

Егерь осторожно внёс Марию в больницу, досадуя на суетившуюся вокруг, и причитавшую дежурную. Когда он положил Марию на топчан, медсестра ахнула, увидев её лицо, и сама побледнела.

— Кто же её так?.. — спросила она срывающимся голосом.

— Не ведаю, но обязательно узнаю… — в голосе егеря было столько ненависти, что дежурной стало чуть жутковато. И, вместе с тем, этот властный голос уверенного в себе, сильного мужчины, вернул ей самой некоторое спокойствие.

— Отойди! — сказала она, оттеснив егеря в сторону рукой. — Ты своё дело сделал, теперь не мешай мне!

Она села на топчан рядом с Марией и взяла её безвольно свисавшую к полу руку за запястье. Егерь стоял рядом и нервно крутил в руках кнут.

Дежурная бережно положила руку Марии ей на грудь, и на секунду приподняла пальцами её впавшее закрытое веко.

— Ну, чего стоишь, как истукан?! — обернулась она к маявшемуся егерю, который столбом стоял у окна. — Скачи мигом к врачу! А я тут пока сделаю, что смогу. Ничего страшного, травмы лёгкие. Просто она сильно ободрала лицо и находится в посттравматическом или психологическом шоке. Но её нужно из него вывести. Вези сюда врача!

Стараясь поменьше шуметь, точно он этим мог побеспокоить Марию, егерь вышел на улицу.

Лошадь его паслась на больничной клумбе. Егерь по-молодому вскочил в седло и погнал лошадь по засыпающей деревне.

Августовский день давно кончился, и ночь уже сгоняла к деревне холодный туман с близкой реки. Егерь скакал по улице, хронически думая о Марии. Он чувствовал, что прошедший день что-то серьёзно изменил в их отношениях. Мария уже не была для него, как прежде, чужим человеком, просто женой коллеги по работе, убитого бандитами, и теперь он думал о ней, как о своей дочери, которой у него никогда не было, и о которой он при ещё живой жене всегда мечтал. Думал уже с отеческой любовью, и чётко понимал, что отныне так и будет.

Задумавшись, егерь проскочил обитель врача, и так осадил лошадь, что она чуть не встала на дыбы. Когда он подъехал к нужному дому, в его окнах горел свет, и ворота были ещё не заперты.

Врач ни о чём не стал спрашивать егеря, а только посмотрел на него, и сразу начал одеваться. И снова егерь поразился тому, что в уходящий день люди что-то читают на его лице и понимают без слов.

Одевшись, врач выкатил со двора свой велосипед и только теперь обратился к егерю.

— Что стряслось, Николай?..

— Беда, Сергеич, — тихо ответил егерь. — В сторожке лесника беда… С Марией Плотниковой… Она сейчас в больнице… Дежурная говорит, что ничего страшного… Но она без памяти… Ты уж помоги ей… А я пока поскачу в сельсовет: нужно позвонить в райцентр и в их милицию…

Врач не стал больше задавать вопросов. Он сел на свой велосипед и исчез в темноте. Егерь подождал, пока не затих шорох шин, потом сел в седло, и галопом погнал лошадь к сельсовету.

Сторож, давно привыкший к тому, что егерь никогда зря не приезжает, открыл сельсовет, как только узнал его.

Николай долго объяснял по телефону дежурному лейтенанту городской милиции, всё, что он видел в лесу, и всё, что он сам об этом думает. Лейтенант пообещал, что через два часа оперативная группа будет в деревне, и попросил егеря её подождать — нужно было вместе провести предварительный осмотр места происшествия по горячим следам, и переговорить с ним как с единственным свидетелем.

Когда Николай вышел со сторожем из сельсовета, было уже за полночь. Сторож повесил на дверь замок, они сели рядышком на высоком крыльце и закурили.

— А дети-то у неё как там?.. — спросил сторож после долгого обоюдного молчания.

— Не знаю… — тихо ответил Николай. — Куда-то делись… Я их звал, но они не пришли

— Охо-хо, горюшко-то… — сторож помотал головой. — Мало им родителей, уже и за детишек взялись… Хуже всяких зверей люди стали… Из-за поганого зайчишки готовы человека порешить… И что жадность с людьми делает… — он опять надолго замолчал.

Николай курил и напряжённо думал о том, что где-то там, за рекой, в гуще леса, стоит опустевший дом с распахнутой дверью. Он безуспешно пытался не думать о пропавших детях, и о том, что с ними могло случиться — слишком чудовищно было всё это.

Сторож погасил окурок и с кряхтением встал с крыльца, поправляя на плече ружьё.

— Будешь ждать здесь? — спросил он.

— Нет, я съезжу в больницу, к Марии. Если вовремя не вернусь, скажешь им, где я.

Николай бросил окурок в темноту, проследив траекторию полёта красного огонька, и тоже поднялся.

— Съезди… Мало ли что… — согласился с ним сторож. — А я им всё объясню с дорогой.

В больнице егеря ждали.

— Значит, так, Николай… — обратился к нему врач, вытирая полотенцем, очевидно, только что вымытые руки. — Серьёзные травмы у неё на теле отсутствуют. Лицо и руки ободраны и в мелких занозах. Или её ударили доской, или она сама упала на что-то деревянное и ободралась. Второе вернее, потому что ссадины скользящие. Колени у неё тоже ободраны и в занозах. Такое впечатление, что она бежала и упала. Упала со всего размаху, совершенно не оберегаясь от удара. Очевидно, она упала, уже потеряв сознание.

Врач наконец вытер руки и отдал полотенце дежурной медсестре.

— Садись… — показал он егерю рукой на стул и сам сел рядом. — Тут ещё такое дело… — невнятно проговорил он.

Николай непроизвольно подался вперёд, ожидая услышать что-то, ещё худшее.

Врач уловил это инстинктивное движение.

— Да нет, ты особо не пугайся, — попытался он успокоить егеря. — Ничего, угрожающего её жизни, нет. Мы вывели её из посттравматического шока, но она молчит… И ни на что не реагирует… По моему, она ничего не видит и не слышит вокруг себя…

Врач помолчал.

— И не понимает… — добавил он и нервным движением поправил очки. — Находится как бы в столбняке. Мне кажется, она чего-то очень сильно испугалась, хотя я не представляю, чем это можно напугать взрослую женщину до такой степени… Это уже серьёзный психологический шок, из которого её сможет вывести только специалист-профессионал. Или она в непредсказуемый момент выйдет из него сама…

Врач вздохнул.

— Мне её можно увидеть?.. — тихо спросил егерь.

— Да, конечно, Николай, только надень халат. Она лежит в палате.

Егерь накинул поверх своей куртки белоснежный халат и, осторожно ступая своими большими сапогами на скрипучие доски больничного пола, вошёл в ярко освещённую палату.

…Мария лежала у окна, вытянувшись в струнку, с безвольными, красивыми руками, уложенными медсестрой поверх одеяла. Глаза Марии были открыты; казалось, она смотрит в потолок.

Николай подошёл к кровати и заглянул в эти, широко открытые, немигающие глаза…

И отшатнулся, испугавшись их… В этих глазах не было НИЧЕГО… Никогда ещё егерь не видел таких глаз у живых людей… Даже у новорожденных детей… Такую бездонную пустоту во взгляде он встречал только у уже мёртвых…

Николай осторожно положил ладонь на лоб Марии, и провёл ею по её лицу до подбородка, содрогнувшись от мысли, что живому человеку закрывает глаза, как покойнику…

Когда он убрал рука, глаза Марии были уже закрыты. Казалось, она спокойно спит, и только коричневые пятна йода на больших ссадинах, и неестественно бледный цвет кожи говорил о её нездоровье.

Егерь так же тихо вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой стеклянную дверь.

— Есть какая-нибудь надежда на лучшее?.. — спросил он, вопросительно глядя на врача.

Тот развёл руками.

— Вряд ли я смогу ей чем-то помочь. Я слишком универсальный лекарь, скорее, фельдшер, а тут нужен профессиональный психиатр или невропатолог. Завтра утром позвоним в город, вызовем специалиста. А пока ей просто нужен покой…

Николай снял с себя халат и, не прощаясь, вышел из больницы.

На улице было темно и прохладно. Деревня мирно спала, не подсвечивая ночь ни единым огоньком. Николай снова забыл привязать лошадь, и та жадно успокаивала свои расшатанные за вечер нервы на цветочной клумбе под окнами больницы.

Николай подошёл к кобыле и погладил её большой своей ладонью по влажному боку.

— Загонял я тебя сегодня, Ночка… Уж извини…

Лошадь повернула голову и дохнула на него тёплым и влажным воздухом, пахнущим травой.

Николай осторожно сел в седло.

— Ну, помоги, голубушка, в последний раз… — попросил он. — Только до сельсовета… А потом я тебя отпущу гулять уже до утра… — егерь тихонько потянул повод.

Лошадь как-то горестно вздохнула и медленно пошла по деревне, иногда останавливаясь и опуская морду к траве на обочине дороги. Николай ей в этом не мешал. Он устало покачивался в седле, глядя на яркие звёзды, и думал о невразумительных, и тем самым пугающих событиях минувшего дня.

Так продолжалось довольно долго, а потом егерь увидел далёкий, прыгающий свет фар, и понял, что это милиция из города.

Он дёрнул поводья, и ласково шлёпнул лошадь ладонью по шее. Та, поняв, что есть ей больше не дадут, потрусила по середине дороги, взбивая копытами уже повлажневшую от росы пыль.

Когда Николай подъехал к сельсовету, там уже стояли две машины: ГАЗ-ик — вездеход и микроавтобус. Несколько человек окружили сторожа и о чём-то с ним беседовали.

— Да вот же он! — обрадовано крикнул сторож, указывая на подъехавшего егеря рукой. — Собственной персоной!

Все обернулись.

Николай уже надолго слез с лошади, снял с неё седло и легонько толкнул её рукой в круп.

— Иди, гуляй пока… Если что, дорогу домой ты знаешь… — тихо сказал он, повесил седло на забор, и пошёл к ожидавшим его под фонарём на столбе людям. Ещё издали он выделил из всех старшего, майора по званию на погонах, и обратился прямо к нему.

— Не будем терять время, товарищ майор, — сказал егерь, поздоровавшись с гостями из города. — Едем прямо туда, а по дороге я расскажу всё, что видел и знаю.

Майор сделал знак рукой. Люди полезли в микроавтобус, а Николай сел в ГАЗ-ик рядом с майором.

Всю дорогу до избушки лесничего майор задавал егерю такие вопросы, на которые тому трудно было ответить, поэтому делал он это односложно, но чаще отрицательно качал головой, отчего майор всё больше хмурился. Николай чувствовал, что его помощь слишком мала, но ничего большего добавить не мог. Он слушал майора, и смысл его слов порой доходил до него с немалым трудом. Глаза егеря устало закрывались, мелькавшие в свете автомобильных фар стволы деревьев ещё больше утомляли их. Иногда мысли уходили вообще куда-то в сторону. Он не к месту вдруг подумал, что за прошедший день ел только один раз, в обед, и что, побывав в деревне, так и не зашёл к себе домой, и что скотина осталась некормленой.

А потом он, очевидно, серьёзно задремал, потому что не заметил момента остановки. Он только почувствовал, что его толкнули в спину, и чуть не выпал из машины через открытую кем-то снаружи дверь.

Николай вылез из тесного вездехода. Предутренняя прохлада сразу свела мышцы лёгкой судорогой, и егерь сжал зубы, чтобы унять озноб.

Машины стояли возле открытых ворот усадьбы лесника. Люди вышли из них и теперь стояли группами, тихо переговариваясь и поглядывая на дом. В свете фар мелькнула здоровенная овчарка.

— Свет! — вдруг громко скомандовал кто-то. — Уберите свет!

Фары послушно погасли, на мгновения всё погрузилось в ночную тьму. И тут егерь увидел, что окна пустого дома слегка светятся изнутри.

— Что это?!. — удивлённо спросил кто-то. — Там есть люди?!.

— А вы говорили мне, что в доме никого нет… — егеря тронули за руку. — Как прикажете это понимать?..

И тут Николая точно чем-то стукнуло по памяти.

— Фонарик… Я оставил тут свой включённый фонарик… Батарейки не успели сесть…

На несколько секунд все разочарованно замолчали, слышно было только нетерпеливое повизгивание собаки.

— Включите снова свет, пожалуйста, — попросил из темноты нетерпеливый майор.

Снова зажглись фары. На крыше микроавтобуса вспыхнул прожектор, метнулся влево, вправо, и остановился на доме.

— Ну, что ж, начнём, пожалуй… — сказал майор и вошёл в ворота. Остальные двинулись за ним. Они все остановились возле крыльца дома и стали о чём-то негромко совещаться.

Николай машинально шагнул было к ним, но шофёр ГАЗ-ика удержал его рукой.

— Не нужно, дядя… Там ваша помощь пока не требуется — они хорошо знают своё дело. Вы устали, ложитесь в машине и поспите. Если понадобитесь, вас разбудят.

Егерь кивнул и полез в ГАЗ-ик. Он сел у окна, выходящего на дом, поднял воротник куртки и, откинувшись на почти мягкую спинку сиденья, с удовольствием закрыл глаза.

В машине было тепло, и Николай быстро согрелся.

Сон медленно накатывался на него лёгкими, баюкающими волнами, и снова отходил. Потом огромный вал приподнял его усталое тело и бросил в Бездну, отчего сладко сжалось и пугающе надолго остановилось сердце. А после было уже невесомое воздушное парение, в которое врывались отрывочные сновидения…

Егерю снилась минувшая война. Он скакал куда-то, размахивая шашкой, а вокруг поднимались к небу беззвучные чёрные взрывы, и падали с коней сражённые ими и пулями товарищи…

Несколько раз он просыпался и выглядывал в окно машины.

В доме горел свет, кто-то ходил перед его окнами. Вокруг дома тоже бродили люди и вспыхивали фонарики. Один раз его разбудил яростный лай собаки.

Проснувшись на непродолжительное время, Николай снова проваливался в сон, где вспухали бесшумные взрывы и возобновлялись скачки в убийственную неизвестность…

…Его разбудили уже после восхода солнца. Он открыл глаза и увидел перед собой шофёра ГАЗ-ика. Только сейчас, при свете наступающего дня, егерь заметил, что тот ещё совсем мальчишка — лет девятнадцати — двадцати, не старше.

— Пойдёмте, — устало сказал шофёр. — Там уже всё закончили, хотят поговорить с вами.

Николай выбрался из машины и, слегка покачиваясь на ослабевших ото сна ногах, пошёл за шофёром.

Было совсем светло. Звонко голосили птицы, среди деревьев таяли последние клочья ночного тумана. Егерь на ходу закурил, пытаясь согреть сжавшиеся от холодного ночного воздуха лёгкие.

Когда они вошли в дом, майор и двое его сотрудников ожидающе сидели за столом.

Николай повертел головой. Майор угадал его мысли.

— Остальные ищут в окрестностях дома, хотя, скорее всего, напрасно. Но нам нужна полная уверенность.

Он пододвинул егерю стул.

— Мы осмотрели всё, но не стали тревожить вас до рассвета. Вы бывали здесь часто, поэтому должны помнить, что где раньше было, и что теперь исчезло. Мы хотели бы, чтобы вы осмотрели дом, но сначала я расскажу вам всё, что нам удалось узнать.

Майор взял у сидящего рядом сотрудника папку, открыл её и вынул сложенные стопкой листки бумаги с текстом.

— Получается странное дело, Николай?.. — майор сделал паузу.

— Иванович…

— Иванович… — продолжил майор. — Оказалось, что в доме за последние сутки никого не было… Я имею в виду посторонних людей… Мы не обнаружили в нём и вокруг него ничьих других следов, кроме Марии Плотниковой, её детей, и ваших, Николай Иванович… Видимо, накануне происшествия, утром, Мария вымыла полы во всём доме, поэтому нам нетрудно было в следах разбираться.

Егерь жадно затянулся папиросой.

— И что же из всего этого следует для меня?.. — глухо спросил он, глядя майору прямо в глаза.

— Да нет, Николай Иванович, вы меня неправильно поняли, — майор взял из стопки один из листков. — Вот, слушайте… «Окна дома закрыты изнутри. Снаружи на подоконниках и на земле под окнами свежих следов не обнаружено. В детской комнате на полу имеются только следы женщины (Марии Плотниковой) и её сыновей. В большой комнате также присутствуют следы только её и её детей, на которые вокруг лужи крови внятно наложены следы сапог егеря Николая Воронова…»

Егерь посмотрел на свои сапоги.

— Да, — кивнул головой майор, — пока вы спали, мы их осмотрели.

…«На кухне и в сенях — следы тех же четырёх образцов. Судя по реакции служебно-розыскной собаки, прошлым днём из дому выходила только Мария — за дровами для печи и покормить скотину.» Дети вчера из дому не выходили ВООБЩЕ! Понимаете? НЕ ВЫХОДИЛИ!!!

Николай ошарашено смотрел на майора, зажав в кулаке уже погасшую папиросу.

— Так что ж, их вынесли, что ли?.. — егерь перевёл глаза с майора на его сотрудников. Он уже немного успокоился, сообразив, что его никто ни в чём не подозревает. — Или они сами улетели?..

Сотрудники молча смотрели на егеря.

— Мы тоже так странно подумали, собрав все данные, — продолжил майор. — Но, согласитесь, что это какие-то сказки! Получается, что Мария сама на руках вынесла детей из дому, и усадила в висящий над землёй вертолёт… Но тогда что же произошло с ней самой?..

Майор устало помассировал пальцами виски.

— В общем, Николай Иванович, мы пришли к единому мнению: что-то произошло именно в доме… Произошло что-то страшное… Произошло на глазах у Марии Плотниковой… Понимаете, если бы дети просто пропали, и Мария обнаружила их исчезновение, всё было бы совсем иначе. Она элементарно пошла бы их искать. В лес, на реку. Поскакала бы в деревню за помощью. Но она не осталась бы в доме и уж тем более не оказалась в таком беспомощном состоянии! Вывод только один: у неё на глазах с её детьми произошло что-то чудовищное, чего мать не смогла вынести…

Майор замолчал.

Егерь сидел, сжав колени пальцами, и заторможено глядел на лежащую перед майором на столе папку.

…На улице вдруг послышался истеричный собачий визг и громкие голоса людей.

— Вернулась группа, осматривавшая окрестности, — сказал один из сотрудников, выглянув в окно.

Майор встал из-за стола и быстро вышел из комнаты. Егерь тяжело поднялся и шагнул за ним.

Во дворе стояли пятеро молодых парней. Один из них держал за ошейник большую восточно-европейскую овчарку, а другой с трудом удерживал на поводке визжащую и мечущуюся хозяйскую собаку.

— Товарищ майор! — доложил поводырь овчарки. — В лесу свежих следов тоже не обнаружено! Собака найдена у реки! Поводок запутался в корнях поваленного дерева!

— Вы знаете эту собаку? — майор повернулся к егерю.

— Да, конечно. Это Пальма, собака Марии и её парней.

Николай подошёл к лайке и присел.

— Пальма… Пальмочка… Хорошая моя собачка… — ласково сказал он и протянул к ней руку.

Собака перестала визжать и рваться с поводка. Когда ладонь егеря легла ей на голову, она закрыла глаза и тихо заскулила, стоя на трясущихся лапах. Поджатый к самому животу хвост её слегка шевельнулся.

От лайки исходили резкие запахи мочи и кала…

— Успокойся… Успокойся… — ласково продолжал егерь, поглаживая собаку по голове.

Лайка перестала скулить и легла на землю.

Николай повернул голову к майору.

— Да, это собака хозяев, — стараясь не быть слишком громким, сказал он, почувствовав, как от его голоса Пальма вздрогнула всем телом. — Но она чем-то смертельно напугана. Даже побывав в лапах медведя, охотничьи собаки не становятся такими трусливыми…

Майор и стоящие рядом с ним сотрудники переглянулись.

— Опять испуг… — мрачно проговорил майор. — Хозяйка напугана до беспамятства, её собака — не меньше… Поневоле начинаешь верить в чертовщину, привидения и летающие тарелки…

— На главные вопросы нам сможет ответить только Мария Плотникова, — сказал один из стоявших за майором сотрудников. — Когда сможет…

— Да, — согласился майор. — Прежде всего — она! Здесь мы сами уже не узнаем ничего нового! Собираемся! — скомандовал он. — Двери закрыть и опечатать. Окна прикрыть ставнями и тоже опечатать! Возможно, придётся наведаться сюда ещё, и не раз. Ах, да! — вспомнил он. — Николай Иванович, пройдите в дом и осмотрите его!

Егерь вошёл в избу, походил по её комнатам.

На кухне царил порядок. Ведро, которое Николай оставил в комнате, уже стояло на своём законном месте; окровавленное полотенце висело на верёвке посреди кухни.

— Она, видимо, готовила завтрак, — сказал за спиной егеря сотрудник милиции. — Дрова в печи уже догорали и она не подбросила новых, когда её отвлекли… Пока температура не упал ниже точки кипения, чайник уходил в пар. А суп не успел…

Николай машинально поднял крышку закопченной кастрюли, и посмотрел на густую массу, оставшуюся от супа. В нос ему ударил плотный, уже слегка кисловатый запах. Егерь судорожно сглотнул, почувствовав спазмы в голодном желудке.

В большой комнате он сразу увидел тёмное пятно на полу и нарисованную рядом с ним мелом фигуру лежавшего человека.

Рисунок был неправильным. Мария в момент её обнаружения егерем, лежала совсем не так, но приехавшие этого не знали, поэтому просто соблюдали сценарий расследования.

Николай обернулся, вспомнив о висевшем на стене ружье.

— Ружьём не пользовались, по меньшей мере, неделю, — опередил его вопрос сотрудник.

Егерь пошарил взглядом по комнате.

Всё, как обычно у Марии, было в почти идеальном порядке. Половики, которые она не успела постелить после мытья полов, лежали, скатанные, в углу. Возле половиков валялся игрушечный медведь; из-под шкафа торчал хвост игрушечного льва. Николай не удивился этому — он знал боевые характеры близнецов.

— Здесь всё нормально, — сказал он и пошёл в детскую.

Там ему сразу бросились в глаза осколки аквариума на полу. Вода давно высохла, возле двери, словно кем-то собранные, валялись косячком скрюченные, потемневшие аквариумные рыбки. Рядом лежала поварёшка, касавшаяся своей ручкой тряпки, которой Мария обычно протирала стол. Постель мальчишек была смята, как после сна.

Егерь вопросительно обернулся на сотрудника. Тот провёл жестом руки от постели к аквариуму.

— Всё, скорее всего, произошло рано утром. Или аквариум разбит во время схватки с кем-то, или именно его падение по непонятным нам причинам и привлекло внимание Марии, находившейся на кухне. Возможно, он упал и сам после всего, что здесь произошло. Его могли сдвинуть на край тумбочки. Но последнее спорно. Рыбки не могли сами собраться на полу вместе. Хотя не исключено, что их выловили ещё из целого аквариума.

— Только не Мария, и не пацаны! — опроверг его Николай. — Это были члены их семьи, они даже дали им всем имена.

— Тогда остаются лишь первые два варианта. Значит, вы ничего подозрительного не заметили? — сотрудник окинул взглядом комнату.

— Да нет, всё, как будто, на месте, — сказал егерь, и наклонился, чтобы поднять с пола поварёшку и тряпку, настолько они нарушали ту Гармонию, которую он привык видеть в доме аккуратной Марии.

Сотрудник его остановил.

— Пока не нужно ничего трогать. Пусть всё останется так, как есть. Скорее всего, нам ещё придётся сюда вернуться.

Николай выпрямился.

— Едем! — сказал сотрудник и пошёл наружу.

В сенях он вынул из кармана фонарик и подал егерю.

— Оставлять второй раз — плохая примета…

На крыльце их уже ждали.

— Ничего нового?.. — спросил майор, посмотрев на егеря.

Тот отрицательно помотал головой.

Майор снял фуражку, провёл рукой по её околышу, оглядывая дом и двор, потом аккуратно надел фуражку себе на голову.

— Закрывайте! — скомандовал он.

Сотрудники разбрелись по двору, послышалось хлопанье ставень. Входную дверь закрыли и повесили на неё большой амбарный замок.

— А скотина-то как? — запоздало вспомнил Николай.

— Накормлена скотина, накормлена, — стоявший рядом парень лет двадцати пяти с большим фотоаппаратом на груди насмешливо смотрел на егеря. — Проспал ты всё, отец. Пойдём в машину. До вечера она дотерпит, а там деревенские с ней как-нибудь разберутся. Под твоим чутким руководством, — он взял Николая за рукав.

Они залезли в микроавтобус. Там уже сидел проводник с ищейкой. Овчарка лежала на полу, высунув розовый язык, и поглядывала на лайку, забившуюся в угол. Та уже немного оправилась от испуга и лишь изредка вздрагивала от звуков снаружи, прядая ушами.

Егерь сел рядом с ней. Она жалобно заскулила, подползла к нему, и положила морду на пыльный сапог Николая, глядя на него красными трагическими глазами.

— Ничего, ничего… — ласково потрепал он её рукой по загривку. — Самое страшное уже позади…

Он выглянул наружу.

Все уже вышли за ограду и теперь двое закрывали ворота. Потом служивые люди стали рассаживаться по машинам.

Майор заглянул в микроавтобус.

— Николай Иванович, скотину мы накормили с запасом, так что часов семь — восемь она потерпит. Вы сейчас поедете с нами в деревню, мы там закончим все свои дела, а потом вы можете сюда вернуться. Скотину, видимо, придётся перевести к людям. Оставите её пока у себя или передайте кому-нибудь на временное хранение.

Егерь уловил в голосе майора озабоченность.

— А Мария-то, что, сама не сможет позаботиться о них? — с тревогой спросил он.

Майор отвёл в сторону усталые глаза.

— С Марией пока плохо, — глухо сказал он. — Мы привезли с собой опытного врача, и высадили его в деревне вместе с несколькими сотрудниками. Два часа назад они по рации передали мне результаты её обследования.

Он снова посмотрел егерю в глаза.

— Ничего утешительного, Николай Иванович. Мария пока невменяема и полностью парализована. Она не реагирует ни на звук, ни на свет, ни на боль. Врач сказал, что несколько дней её вообще не стоит трогать. Через неделю проведут повторный осмотр и решат, что делать с ней дальше. Возможно, потом её увезут в городской стационар, а пока ей нужен только покой и хороший уход. В вашей больнице для неё всё это сделают.

Майор кашлянул, захлопнул дверцу микроавтобуса и пошёл в свой ГАЗ — ик. Машины тронулись.

До самой деревни егерь не проронил ни слова. Он сидел, нахохлившись, и глядел в окно. Соседи пытались заводить с ним дорожные разговоры, но потом оставили его в покое.

В деревне они сразу поехали к больнице.

Возле больничной ограды собралась приличная толпа из местных, хотя было ещё только шесть часов утра. Все стояли молча и смотрели на прибывшие машины.

Когда егерь выбрался из микроавтобуса, люди зашевелились, по толпе прошёл ропот, и она расступилась, пропуская приехавших к калитке.

— Как там, Николай?.. — услышал егерь испуганный женский голос.

Он молча пожал плечами, горестно махнул рукой, и пошёл через больничный двор.

В больнице собрался уже весь её медперсонал, во флигеле сидели двое незнакомых егерю мужчин. Приоткрыв дверь платы, он увидел хмурого седовласого старика в очках, закостенело сидевшего на табуретке возле кровати Марии и проделывавшего пальцами какие-то манипуляции с руками и лицом женщины.

Обернувшись на скрип, старик так посмотрел на Николая, что тот сразу закрыл дверь, никого ни о чём не спрашивая, прошёл к топчану, и сел на него, как жених на первых в своей жизни смотринах: неестественно выпрямив спину и сложив руки на коленях.

Все сидели и тоже чего-то ждали.

Старик вышел минут через пятнадцать. Он всё так же хмуро оглядел находившихся во флигеле, и молча пошёл наружу. Майор вышел за ним.

Через несколько минут он вернулся, положил свою папку на стол, и достал из неё протокол.

— Николай Иванович, распишитесь!

Егерь, даже не читая, послушно поставил под документом свою нервную подпись.

— Мы с вашей местной поддержкой организуем поиски пропавших детей, — сказал майор. — Скоро здесь будут солдаты, а в небе — вертолёты спасательных служб. Будем их искать, пока не найдём. При любых обстоятельствах…

Егерь обречённо кивнул седой головой.

— Все надеются, что Мария придёт в себя, и поможет нам разобраться в ситуации… — устало сказал майор. — Что-то мне, как профессионалу, подсказывает, что без неё у нас ничего не получится…

Глава № 2

…Когда Мария открыла глаза, вокруг стояла ночь, и первое, что она увидела, был низкий потолок с бледными полосками дальнего света на нём. Полоски шевелились, как живые, становясь то светлее, то темнее; по ним пробегала лёгкая рябь.

Мария, не мигая, смотрела на эти шевелящиеся блики, пытаясь понять, что это, и где она… Медленно повернув набок голову, она разглядела рядом с собой какой-то смутный, неразборчивый силуэт. За ним в темноте ещё хуже угадывались другие.

Мария плавно протянула необъяснимо отяжелевшую руку и коснулась пальцами ближайшего призрака.

Это была тумбочка. Просто деревянная тумбочка, накрытая накрахмаленной салфеткой.

Всё ещё ничего не понимая, Мария села на чужой кровати, на которой почему-то лежала в чужом доме, и огляделась.

Она находилась в просторной комнате, заставленной такими же тумбочками и кроватями, на одной из которых теперь сидела она. Глаза привыкли к темноте, и Мария увидела, что остальные кровати пусты и заправлены: она была в комнате совсем одна.

Мария заторможено встала, не скрипнув ни единой пружиной своего недавнего ложа, и застыла в нерешительности. Какое-то время она стояла, покачиваясь на точно отвыкших от работы ногах, потом не осознанно, а инстинктивно шагнула к окну, из которого на стены и потолок выплёскивались непонятные световые блики.

Сначала она не увидела за окном ничего, кроме огромной и ослепляющей полной Луны в небе, которая глядела на Марию, чему-то таинственно и призывно улыбаясь…

Мария плавно протянула вперёд руку, которая, скользнув по подоконнику, наткнулась на шпингалет. Заученными движениями пальцев рука открыла его, а потом потянула за ручку оконной рамы. Та тоже послушно открылась, и на Марию мощным потоком хлынула прохлада летней ночи, наполненная загадочными звуками и запахами…

Ночь была совершенно ясной, и, отведя медлительный взгляд от Луны, Мария увидела вдали от неё яркие звёзды.

И под этим великолепным небом лежало сумрачное полуразличимое поле, лишённое привлекающих внимание деталей. Мария зачарованно смотрела в эту дивную летнюю и сказочную ночь, и вдруг ей послышался будто далёкий детский крик…

Что-то опять взяло свой контроль над телом Марии. Она белым беззвучным призраком перелезла через подоконник, и пошла к Луне, которая словно указывала ей нужный путь…

…Натолкнувшись на забор, Мария пошла вдоль него, пока не попала в открытую калитку.

Дальше было уже только поле, небо и Луна… Мария шла по высокой росистой траве, ощущая её бодрящую влагу босыми ногами, шла на всё тот же далёкий детский зов, стоящий у неё в ушах, пока на него не наложились другие звуки…

…На сером, освещённом Луной лугу, Мария увидела большоё тёмное, неразборчивое пятно, которое и издавала те непонятные звуки, ставшие помехой. Она пошла к этой тени, мучимая непониманием, пока не уткнулась в него грудью…

Пятно действительно было большим, а ещё — живым и тёплым. Мария протянула вперёд руки и стала ощупывать неожиданную преграду, пока не поняла, что это лошадь…

Та отреагировала на прикосновения, повернув голову, и в нос Марии резко ударили знакомые, смешанные запахи лошадиные пота и пережёванной травы…

Лошадь радостно всхрапнула и стреножено переставила передние ноги, чтобы дотронуться до Марии своей мордой.

Что-то родное было в этих звуках, запахах и движении, и Мария каким-то десятым чувством узнала своего Огонька. Она не могла знать, что всех её домашних животных привезли в деревню на машине, их временно разобрали на постой жители, а коня взял егерь и опять выпустил на ночной луг.

Мария будто выполняла чьи-то неслышимые команды. Она опустилась на колени, развязала коню передние ноги, потом взобралась на его спину лишь с третьей изматывающей попытки, легла ему на косматую холку грудью, и вцепилась в неё пальцами обеих рук.

— «До-мой…» — сначала подумала, а потом мучительно простонала она, с трудом набрав в себе на это сил. — До-мой…

Огонёк точно ждал именно этого, и, набирая скорость, бодро пошёл известной ему с детства дорогой.

Распластавшись на нём, Мария отчаянно всматривалась в темноту перед собой, но Луна, светившая теперь чуть сбоку, просто ослепляла. Тогда Мария прикрыла успевшие устать глаза, уткнулась лицом в гриву коня, и впала в полузабытьё, доверившись Огоньку целиком и полностью…

…Она не помнила, сколько длилась эта ночная езда. Время для Марии исчезло, и был только размеренных топот лошадиных копыт, да изредка — эхо, которое исчезло, когда они въехали в молчаливый лес…

…Конь остановился, знакомо всхрапнув. Мария очнулась, подняла голову, и при рассеянном свете прятавшейся среди ветвей деревьев Луны увидел забор, за которым с трудом угадывался тёмный дом.

Мария отпустила гриву коня, зажатую её окостеневшими пальцами, и беззвучной тенью соскользнула с него на землю.

Ворота оказались запертыми на замок, и Мария на непослушных ногах пошла вдоль высокого штакетника, пока не наткнулась на дыру.

…Дом встретил её угрюмым молчанием и пугающей темнотой. Мария поднялась на крыльцо и дёрнула за ручку двери. Нащупав и на ней закрытый замок, она машинально поискала в привычных местах ключ, которого там не оказалось.

Тогда она спустилась с крыльца и пошла вдоль стены дома, медленно перебирая по ней руками. Возле окна в детскую Мария дёрнула за закрытые ставни, сорвав с них невидимые в темноте пломбы.

Окно за ними оказалось закрытым и изнутри, на крючки. Мария несколько раз тихонько шлёпнула ладонью по раме, точно испытывая её прочность, потом повернулась к окну спиной, и пошла вглубь двора.

Вернулась она с толстым берёзовым обрезком. Подойдя к окну, она широко размахнулась, и с плеча рубанула обрезком по раме.

Звон разбитого стекла шарахнулся от дома, тут же увязнув в стволах окружающих его деревьев…

Мария не понимала, что она делает, и зачем. Тело действовало самостоятельно, помимо её воли, но подсознательно она чувствовала, что ТАК НАДО…

Она била по окну, пока не сорвала крючки, и изуродованные створки не открылись вглубь детской. Мария уронила на землю обрезок и полезла через подоконник в комнату, сметая с него на пол битое стекло.

Оказавшись в детской, она живым столбом встала посреди неё, раскинув руки, и стала мучительно ожидать, сама не понимая, чего… Она глядела широко распахнутыми, нетерпеливыми глазами в густую вязкую темноту перед собой, совершенно не чувствуя боли в изрезанных стёклами босых ступнях, и ждала, ЖДАЛА, ЖДАЛА…

…Сначала в её груди появился холодный шарик. Он был очень маленьким, но от него исходил такой обжигающий мороз, что тот передавался от клетки тела к клетке, захватывая всё бОльшее пространство, и теперь это был уже не шарик, а большой ледяной кусок…

В груди всё онемело, холод подкрадывался к сердцу, сжимая его в морозные тиски, и шёл дальше, к голове. Тело, казалось, превратилось в ледяную глыбу. Мария не могла пошевелиться, чувствуя, что вместе с холодом в неё входит Ужас, и когда его крючковатые когтистые пальцы вцепились в её мозг, чтобы разодрать его на куски, Мария уже не могла терпеть. Она глубоко вздохнула, чтобы закричать…

…И тут снизу вверх сверкнула молния. Мария инстинктивно зажмурилась, уже не от Ужаса, а от страшной боли, резанувшей по отвыкшим от света глазам, дико, жутко закричала, и закрыла их, обожжённые вспышкой, ладонями…

Когда боль немного стихла, Мария отняла от лица руки, и со стоном открыла глаза…

…Вокруг по-прежнему была Тьма, но Мария чувствовала, что это уже какая-то другая темнота, не та, что была минуту назад…

Она сделала шаг…

Под её ногами был не деревянный пол, усыпанный стёклами, а твёрдый каменистый грунт…

Мария сделала другой шаг, уже в сторону, и наткнулась вытянутой, ищущей рукой, на шершавую каменную стену. Она оттолкнулась от этой стены, и, сделав несколько шагов в другую сторону, натолкнулась второй рукой на такую же стену…

Она поняла, что находится в узком каменном тоннеле. Мария стояла, покачиваясь и шевеля в темноте пальцами рук. В грудь её из темноты, царящей впереди, дул ровный тёплый ветер. Он тихо гудел в ушах и, обтекая Марию, уходил в темноту тоннеля за её спиной.

Там, позади, был Ужас… Ужас и Пустота… Они сковали коркой льда кожу на спине и дули холодом в затылок, поднимая на голове дыбом волосы. Мария хотела повернуть голову, чтобы посмотреть туда, за спину… И поняла, что не сможет сделать этого…

Впереди тоже был Ужас, но там была ещё и Надежда…

Мария шагнула вперёд и медленно пошла вслепую, упираясь грудью, как в единственный для неё ориентир, в тёплую волну воздуха, и рассекая его собой на две струи.

…Казалось, она шла очень долго. Впереди была всё та же Тьма, но в ровный шум ветра теперь вливалось гудение сильного пламени.

…Впереди, наконец, смутно возникли слегка освещённые чем-то стены тоннеля, уходящего влево, и на них появились красные блики.

Повернув вместе с тоннелем, Мария увидела далеко-далеко яркие всполохи.

Она прибавила шагу…

…Тоннель кончился внезапно, и Мария увидела, что оказалась в большом куполообразном зале или гроте, в центре которого горели огромные костры. Над этими кострами на трёх распорках висели большие чёрные котлы или чаны, плотно накрытые крышками.

Пламя в кострах гудело; его языки жадно облизывали котлы и вскидывались вверх, освещая тяжёлый прокопчёный потолок… Откуда-то, как Марии показалось, из котлов, доносились странные звуки, похожие на приглушённые человеческие крики…

Она медленно шла мимо костров с котлами; под её ногами хрустели черепки от разбитой глиняной посуды. От костров веяло жаром, пещера была наполнена незнакомыми мерзкими запахами, от которых ком подкатывался к горлу и по коже пробегали мурашки…

…Неожиданно Мария услышала непонятный визг и остановилась. Визг что-то ей напоминал, и Мария вынужденно наморщила лоб, силясь вспомнить, что именно.

И вдруг вернувшаяся к ней частично память подарила подсказку!

Поросёнок! Это был визг голодного или испуганного поросёнка!

В стене зала Мария увидела тёмную дыру и шагнула к ней…

…Пещерка была крохотной и слабо освещалась двумя неимоверно коптящими факелами, закреплёнными на её стенах, но Мария сразу увидела своих сыновей.

Вовка крепко держал за длинный хвост удивительное существо с густой шерстью, свиным рылом, и козлиными рожками, а Сашка что есть силы молотил это существо чёрной, причудливо изогнутой кочергой. Существо отчаянно металось от стены к стене пещерки, насколько это ему позволяла делать длина его собственного хвоста, и издавало тонкий визг сильно изголодавшегося поросёнка.

И тут память вернулась к Марии окончательно…

Она закусила руку, чтобы не закричать, и молча, полными слёз радости глазами, смотрела на сыновей…

…Существо заметило Марию первым. Оно сделало неимоверный рывок, выдернуло свой хвост из цепких рук Вовки, и забилось в угол, сверкая оттуда жуткими красными огоньками глаз.

— Забирай! Забирай их отсюда!! Сил моих больше нет!! Забирай ко всем чертям!!! — гнусавым, переходящим в привычный поросячий визг голосом прокричало оно.

Слова эти прозвучали настолько дико, что Мария с трудом подавила в себе истерический хохот.

…Мальчишки, наконец, тоже увидели мать. Сашка отшвырнул в сторону, загремевшую по камням кочергу, и с радостным криком бросился к Марии. Вовка через плечо коротко глянул на смирно сидящее в углу существо, и кинулся за братом.

Они тяжело повисли у матери на шее, и, перебивая друг друга, принялись что-то ей рассказывать, а она лишь согласно кивала, совершенно не понимая слов, гладила их по головам, и прижимала мальчишек к себе, чувствуя под руками их тёплые родные тельца…

Слёз больше не осталось, глаза были совершенно сухими, хотя Мария и находилась на грани истерики. Она сжала до боли зубы, пытаясь совладать с собой, и только стискивала сыновей, чувствуя, как тают и кусками отваливаются от её спины корки тяжёлого льда…

…Существо, крадучись, покинуло свой спасительный угол, и остановилось в середине пещеры, нервно подёргивая хвостом. Глаза его налились ещё большей густой краснотой, превратившись в две яркие звезды; лапы поднялись, растопырив пальцы; хвост угрожающе взметнулся вверх…

Уже ЗНАЯ, что сейчас произойдёт, Мария сильно, боясь вновь потерять, прижала лица сыновей к своей груди, и закрыла глаза…

…Молния полыхнула перед её опущенными веками и, пробившись сквозь них, залила глаза белым светом.

Мария инстинктивно зажмурилась ещё крепче, и судорожно сжала мальчишек обретшими неимоверные силы руками…

…Они простояли так, казалось, очень долго, пока зажатые ею сыновья не задёргались, пытаясь вырваться.

Мария открыла глаза, и, поражённая увиденным, опустила руки…

…Было утро. Сбоку в разбитое окно комнаты вливались яркие лучи солнца и освещали сверкающие тысячами блёсток осколки стёкол на полу.

Мария стояла с сыновьями посреди детской и чувствовала, как в её изрезанных ступнях начинает просыпаться боль. Она с удивлением обнаружила, что на ней только длинная, испачканная в саже, ночная рубашка.

Мария стыдливо прикрыла руками дыру на груди и со словами «- Я сейчас!» выбежала из детской.

В большой комнате было темно, её окна оказались почему-то закрытыми снаружи ставнями. Мария на ощупь порылась в шкафу и нашла там кое-какую свою одежду. Выйдя в сени, она сбросила с себя влажную от её пота ночную рубашку, и, ёжась от утренней прохлады, быстро оделась.

Ткнувшись во входную дверь дома, она с удивлением обнаружила, что та тоже закрыта, и почему-то — снаружи.

Мария пошла на кухню, скудно освещённую только бьющими сквозь щели в ставнях лучиками солнца, и взяла веник. Она поискала совок и, найдя, вернулась в детскую.

Когда она вошла в неё, мальчишки, неестественно притихшие, сидели рядком на кровати, и молча глядели в изуродованное окно.

— Вы чего это тут расселись, мужики?!. — наигранно — ворчливо спросила Мария. — А работать кто за вас будет?! Ну-ка, давайте все вместе наводит порядок! Сначала сделаем нужные дела, а потом будем разбираться, кто из вас всё это тут натворил!

Она сунула Сашке в руки совок с веником и молча указала на пол.

— А ты, — обратилась она к Вовке, — быстро вылезай наружу и открой все ставни — кто-то тут без нашего позволения ночью баловал…

Мальчишки послушно слезли с постели и вдруг замерли, глядя на мать широко открытыми глазами.

— Что?!. — испугалась Мария выражений их лиц. — Что со мной такое не так?!.

Она схватилась за своё лицо пальцами и с удивлением почувствовала под ними широкую, идущую через всю правую щеку и лоб полосу то ли грязи, то ли коросты.

Мария сделала шаг к зеркалу и увидела своё бледное лицо, покрытое множеством, неведомо откуда взявшихся больших и маленьких, уже полузаживших царапин и ссадин.

— Мама, а что это с тобой?.. — почти одновременно спросили изумлённые сыновья.

Мария, не отворачиваясь от зеркала, пожала плечами.

— Не знаю… Поцарапалась где-то…

Она снова повернулась к мальчишкам.

— Ну, всё, хватит бездельничать! Быстро за дела! А я пойду, приготовлю нам всем завтрак!

Сашка тут же нагнулся и стал сгребать звякающие стекляшки в совок, а Вовка осторожно полез через густо усыпанный осколками стёкол подоконник наружу.

— Что тут такое было-то без нас?.. — ворчливо проговорил он. — Что это за дела такие?.. А мы-то сами — где были?..

Мария окинула хозяйским взглядом детскую, заметив странные тёмные закорючки возле осколков аквариума, попыталась вспомнить, что это такое и почему, но не смогла, и пошла на кухню.

Там уже было светло — Вовка снаружи открыл ставни, и в лучах солнца посверкивали мелкие летучие пылинки.

Мария нашла спички, растопила печь, сняла стоявшую на ней тяжёлую, закрытую кастрюлю, и подняла её крышку.

…В нос ударил тяжёлый тухлый запах. В кастрюле было что-то серое, хорошо замаскированное плотным слоем плесени, и издающее ужасное зловоние.

Мария удивлённо хмыкнула, и временно поставила кастрюлю под умывальник, закрыв крышкой, чтобы не отравляла атмосферу.

На столе всё лежало в своём обычном порядке и только одно обстоятельство поразило Марию: стол был покрыт тонким слоем пыли, как будто в кухню не заходили как минимум недели две…

Мария потрогала ладонью свой взмокший от волнения лоб и внимательно оглядела родную кухню, будто попала в неё впервые…

…На всём в ней лежала печать Времени. Хлеб в пластмассовой хлебнице превратился в камень, а цветы на подоконнике высохли и поникли. Воды в ведре было на донышке, и та уже основательно зацвела. Мария машинально сняла висевшее на верёвке полотенце, с удивлением обнаружив, что оно пропитано высохшей кровью. Дом задавал ей всё больше своих вопросов, пока не давая ни одного ответа на её…

Вывел Марию из застойной задумчивости запыхавшийся Вовка, вбежавший в кухню.

— Мамка! — крикнул он. — Ставни я открыл все, а дверь на замке! И ключа нигде нет!

Она отрешённо взглянула на него и погладила сына по голове.

— Ну, ладно, тогда давай всё — пока через окно. Возьми ведро, сполосни его, и принеси свежей воды.

Вовка схватил ведро и выскочил в дверь.

Мария открыла на кухне окно, чтобы ему было проще передать ей ведро с водой, и выглянула наружу.

Сын бежал к колодцу, размахивая позвякивающим пустым ведром. Мария посмотрела по сторонам и с очередным удивлением обнаружила их рассёдланного Огонька, пасущегося рядом с домом, и почему-то — за его забором.

— Странные дела творятся в мире… — сказала она задумчиво. — И кому всё это было нужно?.. И зачем?..

Пришёл Вовка с полным ведром воды. Его тяжесть перекосила мальчишку на один бок, но он терпеливо держался, высунув от усердия язык.

— Спасибо, — сказал Мария, поощряя, погладив его по лохматой голове. — Иди, помоги брату, а я пока тут с завтраком разберусь.

— Ага! — Вовка выскочил из кухни и торопливо затопал ногами по деревянному полу.

Шум, доносившийся из детской, стал вдвое громче: братья усердствовали, как никогда.

— Ну-ну… — Мария, довольно улыбаясь, покачала головой. — И что это вас на такое сподвигло? И надолго ли вашего пыла хватит? Посмотрим… Посмотрим…

Мария быстро настроилась на утренний режим, и захлопотала в привычной для неё обстановке, точно забыв о тех странностях, которыми был наполнен дом…

…В какой-то момент сердце Марии неожиданно и больно кольнуло непонятное, но нехорошее предчувствие. Она непроизвольно охнула, повернулась к печи спиной, и застыла с ложкой в руке, превратившись в статую, и обратившись в слух…

Через минуту она поняла, что её встревожило.

…Тишина в доме… Только что там шумели браться, а теперь дом не издавал ни звука…

Память коротким, но ярким отголоском вдруг обрушилась на Марию, заполняя опустошённое в ней прошлое…

В вернувшемся к ней Ужасе Мария уронила ложку, и с остановившимся сердцем сделала почти неживой шаг в сторону двери кухни…

…В детской что-то оглушительно и победоносно рухнулось с высоты на пол, и вслед за этим послышались знакомые до боли звуки привычной мальчишеской потасовки…

Мария попятилась от двери обратно к плите, споткнувшись о табуретку, почти упала на неё, прижав к груди сжатые в побелевшие кулаки руки, с наслаждением слушала драку сыновей, и по её заживающим щекам почти ручьями текли слёзы умиления, хотя Мария никогда не верила в то, что можно плакать от Счастья…

Забывая то, что было,

Вспоминаю то, что будет…

Content

Валерий Петрович Брусков
Пойди туда, -…

Глава№ 1

Глава № 2