Сеченых Андрей

Эхолетие

ЭХОЛЕТИЕ

Роман-детектив

Издательство «Коммерческие технологии» г. Москва ДК 882 Е 81

Е 81 Андрей ЕС

Эхолетие. Роман. – Москва:

Издательство “Коммерческие технологии”, 2016. – 416 стр. ISBN 978-5-86541-028-7

УДК 882

ISBN 978-5-86541-028-7

©Андрей ЕС се события и герои романа вымышлены.

Возможное сходство с реальными фактами и людьми случайно.

Май 1986, 20 километров западнее Джелалабада

Каменная крошка, перемешавшись с песком, скрипела на зубах. Душа покрылась ноябрьским инеем, сердце стучало невпопад автоматным очередям, мозг твердил – откатись и замри, а затворная рама тем временем ритмично выводила – бе-саме – бесаме му-чо…

Десяток парней в потертых «хэбэшках» и в «стекле»1 и еще около двадцати в традиционных изарах, перуханах и пакулях^2 играли в незамысловатую мужскую игру. Единственной представительницей женского пола среди играющих была смерть. Нет, не старая горбунья с косой – этот образ зависит исключительно от возраста. Очевидно, такую ассоциацию вызывали у старичков, прогулявших сенокос, их уставшие ровесницы – жены, вернувшиеся с полей с сельхозинвентарем в руках. А у тех, кому еще вчера было девятнадцать, – это либо брызгающая от негодования в лицо слюной учительница геометрии, либо несущаяся за тобой во весь опор дородная тётка – контролёр с кумачовой повязкой на рукаве. У каждого персонажа персональные фобии. Сегодня эта дамочка металась от одной команды к другой и, веселясь, ставила печати на лоб, кому «200», а кому «300», чтобы позже не путаться при заполнении типовых форм ведомостей для перевозки грузов.

Точнее говоря, эта игра окончилась, еще не начавшись. Бойцы, изредка перебрасываясь между собой словами на русском языке, колонной по одному продвигались вдоль русла высохшей речушки, которая вместо волн и водоворотов теперь лениво перекатывала песок и мельчайшую пыль от камней, да и то, если везло с ветром. Слева их дорогу ограничивала длинная желтая скала без единого клочка растительности, а справа полого поднимался склон горы с небольшими распадами, сплошь заполненными древесными массивами из индийской пальмы, инжира и миндаля. Еще полчаса назад бойцы внимательно осматривали предгорные ландшафты, но столбик температуры с каждой минутой рос от минусовой отметки к неожиданным двадцати, о чем свидетельствовали растекающиеся серые пятна пота на спинах, и бдительность постепенно уступала место усталости. Когда небольшой отряд поравнялся правым плечом с особенно густыми зарослями «зеленки», парни, ненадолго победившие усталость, прищуренными от яркого солнца глазами тревожно изучали лиственный покров, слегка покачивающийся под сквозящим майским ветром. До конца скалы осталось пройти не более двухсот метров – и про опасный отрезок пути можно будет забыть. Однако справа было удивительно спокойно, лишь стайка бекасов стремительно поднималась в высь голубого неба.

Когда упал Дзюба, прапор лет за тридцать, старый матерщинник, до сего дня воспринимающий новое пополнение как расходный материал в виде наждачной или туалетной бумаги – никто не вздрогнул… Это судьба для тех, кто не верит в любовь. Вроде обычный калибр 7.62, а снёс полголовы. Левая бровь так и осталась удивлённо-приподнятой: «Ну что вы тут мне в очередной раз на… вертели?» А правую бровь стёрли вместе с остатками черепа. Из «зелёнки» палили в режиме нон– стоп. Есть такой режим, когда занюханный, в копоти муджахид пытается отвоевать себе место в раю, сопряженное с кучей стройных наложниц размера S -не больше, ибо они сами размера S – тоже, кстати, не больше.

Потом чихнул Валька Сапфир. До призыва начинающий геммолог. Это из тех, кто пытается оценить ценные камни. Трудно сказать, чем нагрешили его предки, но смещенный калибр 5.45, судя по его лицу, отмолил все их преступления. За семь поколений назад и за семь поколений вперед. Тёмка к тому времени уже отошёл. Пули проделали пару лишних отверстий в ее, и часть из них ещё вдобавок угодила в спину. Веселый был парень, ни дня без шутки… до этого дня.

Тищенко – чудный хохол с клочками колючих усов под носом, всегда был уверен, что стакан сметаны и кружка пива – нет, пыва, превратит его в Шварценеггера, так и не дожил – уровнялся с Петровым, которому в силу его крестьянской силушки были пофиг и Шварц и Сталлоне. Он на спор пальцами ломал чугунные черпаки^3 в столовой.

Ниязов. Наверное, не плохой человек был. Так никто и не узнал. Покупал всегда и везде какие-то полотенца, на какую-то свадьбу. Дурацкий крупнокалиберный патрон оборвал и эти начинания, видно Аллаху так было угодно.

Один из немногих уцелевших – Лёшка Каркас, русский, не женатый, не судимый, комсомолец, еще пока живой и всегда, конечно, готовый на подвиг, успел нырнуть за высокие камни, сгруппироваться, перекатиться и приготовиться к бою. Парни прозвали его Каркасом за нечеловеческое упрямство и нежелание гнуться под различные обстоятельства. Однако сегодня он больше был похож на ящерицу, воткнувшую голову между двух довольно крупных кусков камней, отломившихся от горной породы. Ящерица распласталась, подставляя изогнутую спину ласковому солнышку, а в качестве развлечения лупила по «зелёнке» как в копеечку, не думая о запасах боекомплекта. Прицел пулемета стал единым целым со зрачком правого глаза и мгновенно наводился на любое движение с противоположной стороны высохшей реки.

Главное в бою – это страх. В любом бою. У кого его меньше, тот и побеждает. Каркас не знал, у кого его меньше сегодня – у него или у его весёлых друзей, засевших напротив. Свой страх он загнал между большими и средними пальцами обеих ног. Они потели до подошв кроссовок, которые были гораздо удобнее и практичнее, чем сапоги – комбат Иващенко матерился по этому поводу немилосердно, но кому интересно было его мнение в тот 86-й год…

В год, когда весенним утром их разведвзвод был поднят по тревоге и после короткого и четкого инструктажа, в котором первому отделению отводилась задача прикрытия ущелья для передислокации основных сил батальона, отправлен на встречу с великим Лениным и с прочими угодниками веры и славы…

Венька лежал за камнем, поджав под себя ноги и вжимаясь лбом в землю, при этом надсадно орал в микрофон радиостанции P-159, работавшей в УКВ-диапазоне, причем так мощно, что наверняка его голос могли услышать и без технических средств в расположении батальона, а Каркас, подпирая задом скалу остро чувствовал, что очень скоро всё разъяснится и упростится. Редкие красные цветки верблюжьей колючки, неподалеку от которых разлегся Лешка, раньше были подспорьем – из яндака парни варили отвары и от ангины, и от дизентерии, даже от банального кашля, но сегодня их яркий, сочный цвет вызывал явно пессимистическое настроение.

Не добавлял настроения и ветер, гнавший специфические запахи крови и фекалий убитых товарищей.

Дшк … дшк – скупыми очередями бил его пулемёт РПК -74. Сошки пришлось сложить, не влезали, сволочи, между камней, и темп стрельбы поменять – два перемотанных изолентой магазина уже валялись опустошенные рядом.

Пиу… пиу – чирикали в ответ и рассыпались где-то за спиной стайки металлических птичек, выпущенных в ответ из почти аналогичных АК в липких от страха и азарта афганских руках…

Раньше Лешка часто озадачивался вопросом, почему птица удачи всегда должна быть непременно синего цвета? Сегодня он получил неожиданный ответ. Потому что именно такого серо-синего цвета было брюхо фюзеляжа у «вертушки» Ми -24, высунувшейся из – за скалы и недовольной, как медведица, которую разбудили посреди зимы.

Каркас, из-за спины которого вылезло родное чудовище, знал, что сейчас последует, поэтому глубже вжался между камней и плотно зажал уши руками. Ми-24 общался со всем миром на универсальном языке – посредством четырехствольного пулемета ЯкБ-12,7. Общался всегда скороговоркой – пять тысяч вертолетных слов в минуту, а говорить помогал вращающийся блок стволов. Каркас раньше много раз видел, как рой светлячков разрезал пополам машины, разносил полуметровой толщины дувал, а если случайно касался человека, то от того оставались только руки – ноги, да и то благодаря тому, что далеко отлетали. Вот и сегодня все по плану. Клубы пыли, дыма, фонтаны песка упали вновь на землю, вместо «зеленки» – груда щепок и неровно срезанных пеньков. Наверняка духанщик из соседнего кишлака скажет спасибо за заготовку дров на всю зиму. Муджахидины скорее всего утомились и легли поспать. Больше с той стороны никто общаться не хотел. Ми -24 высказав всё, что наболело на душе винтокрылой машины, поклонился зрителям и исчез за скалой. Наступила мертвая тишина.

– Спасибо, ба, – шепнул Каркас потрескавшимися губами бездонному синему небу, перевернувшись на мокрую от пота спину. Маленькая, сухонькая бабушка, когда была жива, любила его преданно и ежедневно, без перерыва на праздники и болезни, и даже после своей смерти оберегала внука от всех бед и несчастий. Каркас в этом не просто был уверен, он это точно знал. В Бога он слабо верил, точнее – вообще не верил. Жить двадцать лет в стране атеистов и не быть при этом диалектическим материалистом?.. Но кто может запретить верить в родных, которых уже нет на свете. С небольшой поправкой – Каркас не верил, он знал, что бабушка рядом. Можно было, конечно, списать везение на радиста, достучавшегося до базы или на «вертушку», заходившую в этот момент на посадку в двух километрах от места боестолкновения. Но Лёшка точно знал, кто помог и связал оба события.

Каркас ради любопытства отсоединил магазин, выщелкнул оставшиеся три патрона, усмехнулся и резко встал на ноги…

Январь 1937, г. Лисецк

По лестнице, ведущей на четвертый этаж управления НКВД, где располагалось руководство, не спеша и не глядя по сторонам, поднимался помощник коменданта, а с недавних пор еще и сотрудник для особых поручений. Китель со «Знаком Почета» и звездой младшего лейтенанта госбезопасности на обшлаге был идеально подогнан под его маленькую фигуру, но мало кто осмелился бы намекнуть на его рост – справа из потертой боевой кобуры выглядывала рукоятка наградного нагана, весомый аргумент против шутников. Было еще сломанное в детстве левое ухо, дефект которого с возрастом становился все заметнее, но в целом он мало чем отличался от других чекистов – высокий лоб, русые, коротко стриженые волосы с челкой, закрывающей половину лба, славянское скуластое лицо. Светлые, почти прозрачные глаза резко контрастировали с короткими, но густыми черными бровями. Между этажами на стене висел крупный портрет Железного Феликса, который требовательно и придирчиво осматривал каждого, кто проходил мимо. Младший лейтенант посмотрел в глаза Феликсу, и ему показалось, что в последнее время родоначальник службы старается избегать его взгляда.

Не глядя на помощника начальника управления, сидевшего перед дверью у телефона, и не спрашивая разрешения, чекист толкнул дверь и вошел в кабинет. Помощник уделил ему столько же внимания, сколько, наверное, уделил бы сквозняку, хлопнувшему дверью. Если входит сотрудник для особых поручений, значит, его ждут, и любой лишний вопрос может закончиться в лучшем случае увольнением.

В просторном кабинете, под большим портретом Ленина в позолоченной раме, в конце длинного стола расположился его хозяин – майор госбезопасности Якименко. Человек в немалом возрасте, с угрюмым лицом и тяжелым взглядом, поблескивал лысиной в лучах январского солнца. Окинув взглядом вошедшего без стука, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и, нервно дёрнув лицом, достал из папки пару отпечатанных на машинке листков:

– У тебя сегодня две свадьбы. Ознакомься, – пухлой ладонью он повернул листы в сторону младшего лейтенанта.

Тот спокойно приблизился к столу начальника, взял документы в руку и, не глядя на них, уперся взглядом прямо в глаза Якименко:

– Время?

– В девять и девять тридцать. Интервал полчаса, – прозвучало в ответ. – Готов?

Оба понимали, что стоит за термином «свадьба». Иногда посвященные именовали то же событие «убытием по первой категории», но словом «расстрел» – никогда.

Сотрудник для особых поручений оставил без ответа вопрос начальника, молча повернулся и двинулся к выходу. Уязвленное самолюбие Якименко, перед которым дрожали колени у всего лисецкого аппарата НКВД, кинуло вслед младшему лейтенанту:

– Ты бы хоть знакомился с документами, – за это ведь под суд можно попасть.

Сотрудник, дойдя до двери и уже прикоснувшись к ручке, на миг застыл и, не меняя положения корпуса, повернул голову почти на сто восемьдесят градусов:

– А что, вы их сами напечатали? – и неожиданно он улыбнулся. Лучше бы он этого не делал. Резиновая улыбка и холодные глаза больно хлопнули начальника по затылку, и липкий ручеек пота скользнул тому за воротник и, холодком пробежав через всю спину, растаял где-то в области мощного зада.

Когда закрылась дверь, Якименко расстегнул еще одну пуговицу на кителе, достал из нижнего ящика стола пятидесятиградусную «Особую», наполнил стакан до самого верху, шумно выдохнул застрявший в легких воздух и выпил: « …ёшь твою мать… сам вырастил монстра»…

Взгляд упал на два одиноких листка бумаги, лежавших друг на друге и предлагавших любому, кто способен, прочитать последние резолютивные фразы, выполненные как под копирку: «Осужден 16 января 1937 года ВКВС СССР в Лисецке по ст.ст.19-58-2, 58-8, 58-11. Приговорить к ВМН». Сегодня как раз было шестнадцатое января, и сверху требовали немедленного исполнения приговора, день в день. И не только для этих двоих. Страна находилась в тяжелых экономических условиях, еды не хватало даже честным труженикам. А паразитов пусть кормят паразиты.

Якименко вспомнил неожиданно улыбку сотрудника для особых поручений и понял, что сердце так и осталось сжато чье– то железной рукою. Ещё сто грамм заставили его биться ровнее и спокойнее.

Он также вспомнил, как полгода назад Антонов, штатный исполнитель приговоров, вошёл к нему в кабинет и сказал: «Всё, товарищ майор, я на покой, устал». Антонов, у которого белогвардейцы запытали жену, перед смертью отрезав у неё обе груди. Антонов, который ненавидел пролетарской ненавистью тех, кого казнил. Тот, кто исполнял всю процедуру четко, от начала и до конца. Тот, в ком был уверен как в себе, – тогда вошел, протянул трясущиеся руки вперед и пояснил: «Всё… спёкся, начальник, … не могу больше».

Классный специалист в этой области был необходим каждому областному НКВД как воздух. О результативности региональных и областных управлений судили не только по количеству раскрытых преступлений, но и по неотвратимости наказания и чёткости исполнения приговоров. Якименко это прекрасно понимал. Антонов это делал идеально, поэтому последние годы Москва неоднократно ставила лисецкий НКВД в пример остальным именно в этой части. В тот вечер они долго говорили, вспоминали, выпили по сто грамулек водки – и Антонов неожиданно уснул прямо за столом… Всё стало ясно. Круглая голова палача, лежащая на столе, давно не мытые седые волосы, прядь которых попала в стакан, зажатый в руке, и полузакрытые глаза не могли принадлежать высококлассному специалисту.

На следующее утро Якименко попросил боевого товарища только об одном – в кратчайшие сроки подготовить нового спеца. Вечером того же дня перед начальником стояли Антонов и молодой сотрудник одного из отделов, курировавший тракторный завод города, точнее сказать, его филиал. Якименко, окинув взглядом плюгавенького опера, терпеливо ждал разъяснений палача. Тот не заставил себя долго ждать:

– Я с ним всё обсудил. Он лучшая кандидатура. Гарантирую, – Антонов задержался на секунду у двери и добавил, – если вас устроит, завтра начнем инструктаж.

Дверь закрылась, и Якименко еще раз придирчиво глянул на мелкого чекиста. Опер стоял, потупив взгляд, полный нерешительности. «Совсем спился старик», – подумал начальник об ушедшем. Вслух, однако, он спросил:

– Справишься? Дело-то непростое.

– Я член партии, значит, справлюсь, – неожиданно твердо прозвучало в ответ.

– Ладно, догоняй Антонова, и чтобы инструктаж начали сегодня, а не завтра.

Опер козырнул и четко выполнил строевой поворот «кругом».

– Да, и пусть Антонов ко мне сейчас зайдет, – начальник достал из кармана пачку «Беломорканала», в народе именуемую «БК».

Новоиспеченный исполнитель, повернул голову назад, как сова, и ответил: «Есть!»

Якименко оторопел – «Просто филин какой-то», не подозревая, что повторил про себя обидную кличку, прилипшую к чекисту еще в детстве за умение вращать головой и производную от его полного имени…

– Ты что, совсем на хрен мозги пропил!! – минут десять спустя начальник гневно давил на Антонова. – Или решил уйти на покой по-быстрому и подсунуть мне какое-то говно!! Да я тебя сам исполню, вот этой рукой!!

– Иваныч, постой, не горячись, – иногда старый коллега переходил на «ты». – Я за последние годы таким психологом стал – не хуже профессора. Я его давно приметил. И давно прокачал. Как чувствовал, что надо смену готовить, – улыбнулся Антонов, – Били его в детстве. Вон ухо-то раком и стоит с тех пор. Поэтому мести и злобы в нем хоть отбавляй. А это мотив ого-го. Вспомни меня.

– Да оно… стрелять-то хоть умеет?

– Стрелять научить каждого дурака можно, – Антонов хитро прищурился. – Этот взглядом убьёт…

Да, прав оказался старик. За полгода с Филином произошла разительная метаморфоза. Из нерешительного оперка он превратился в человека, который постоянно пугал Якименко. Хоть наган Филина всегда находился в кобуре, но начальнику казалось, что тот не выпускает его из руки, даже заходя к нему в кабинет. К тому же у сотрудника для особых поручений появилась скверная привычка – разговаривая, смотреть собеседнику в центр лба. И замечания не сделаешь, и выносить всё это невозможно. Что ни говори, для паники были причины: уже полгода шли чистки в рядах НКВД, и попасть в эту мясорубку можно было запросто. Попасть так, что никто и помочь не сможет. Вот тогда и придет такой спецпорученец и «исполнит» тебя прямо на рабочем месте. Якименко нервно передернул плечами, вспомнив улыбочку и взгляд. Нет, он не угрожал этот взгляд, да и начальника никто не снимал с должности, но руки сами потянулись к «Особой»…

Март 1984, г. Лисецк

Алёнка проснулась легко как никогда, еще до противной трели будильника. Так можно проснуться только когда тебе еще девятнадцать с половиной лет. Возраст, когда глаза быстро открываются, правда, тело предательски сопротивляется экзекуции раннего подъема. Нырнула в ванную комнату, скинула пижаму, включила едва теплый душ на полную мощность – отец всегда требовал от дочери физической зарядки и водных бодрящих процедур, и критическим взглядом осмотрела своё отражение в зеркале. Карие, чуть раскосые глаза зеркального двойника смотрели немного снисходительно. Черные как смоль волосы даже после сна, чуть тронь рукой, красиво ниспадали на остренькие плечи. Талия была там, где и должна была быть. В верхней части живота по капризу природы тонкой полоской навсегда расположился млечный путь мелких родинок. Проблем было две. От матери достался нос картошкой – причина нередких девичьих слез, да и грудь упорно не желала расти, ну никак. Успокоение пришло чуть позже, когда Алёна изучила от корки до корки журналы «Советский экран» за последние пять лет и поняла одну простую истину. Главное в системе покорения и обольщения – это нежная женская улыбка плюс небольшие хитрости, усиливающие силу и мощь той самой улыбки, и умение безропотно покоряться судьбе, злому року и сильной воле победителя.

Алёнка подняла правую руку вверх и прихватила ею волосы – интересно, а если бы она была блондинкой? Это движение родило два негатива. Первый – и без того маленькая грудь неожиданно исчезла, и второй – опять пробились недавно сбритые волосы подмышкой. С последней проблемой нет вопросов. Лезвие «Нева» заправляем в отцовский станок, пять-шесть движений – и вуаля, снова гладкая, нежная кожа, правда, с небольшими пупырышками. Первая проблема огорчила глубже и больнее. Ведущие актрисы и кинодивы как-то выглядели по-солиднее, что ли, грудь явно у них присутствовала и причем во всех позах, даже с поднятыми вверх руками. Ну, ничего, может действительно надо родить, как объясняла мама, успокаивая дочь. После родов, именно после них и никак иначе, женщина превращается в женщину, и всё становится на свои места: уверенный взгляд и, конечно же, округлившаяся грудь. Но и это даже не самое главное. Главное – благополучная семья, непьющий, не гуляющий муж-трудоголик, двое детей, как минимум, ну и конечно положение в обществе, опять же благодаря исключительной и ведущей роли женщины, которая мотивирует непьющего мужа-трудоголика работать не только на благо отчизны, но и во благо детей и хранительницы очага.

Девушка устала от этих наставнических бесед, хотя глубоко в душе понимала, что с семьей ей конечно же повезло. Всё было на уровне. Мать, Зинаида Степановна, работала до недавнего времени преподавателем в педагогическом институте, старший брат Валера в этом году окончил журфак, а отец… Отцом гордилась дружно вся семья. Потомственный чекист Нелюбин Кирилл Филимонович прослужил от лейтенанта до подполковника без проблем, легко, как книгу прочитал. Пользовался уважением коллег по работе и заслуженным авторитетом у соседей и вечно-живущих и вечно-сидящих бабушек на скамейке у подъезда. В нечастые праздники к ним в гости приходили его сослуживцы, говорили веселые и остроумные тосты, хвалили хозяйку за чудесный стол, отмечали Ленкину красоту и всегда поднимали рюмку за отцовскую честность, принципиальность, верность идеалам партии и народа.

Отец, невысокий спокойный брюнет, выглядевший значительно моложе своих сорока восьми лет, благодаря ежедневным пробежкам в любую погоду, когда произносили слова в его честь, стоял, едва улыбаясь и чуть наклонив голову в сторону выступающего, демонстрируя всем идеальный пробор аккуратной прически без единого намека на седые волосы. Загляденье, да и только. В такие моменты Алёнка особенно гордилась своим отцом – умным, всегда понимающим, заботливым, идеальным с большой буквы. И, безусловно, красивым. Повзрослев, она стала замечать изучающие взгляды подруг, их бесконечную стрельбу глазами. Когда отец был рядом, слышала их шепоток и ревниво в такие минуты смотрела на него. Но понимала, что все её опасения по-детски глупы и напрасны. Отец, как истинный джентльмен, лишь только любезно здоровался, вежливо улыбался и безразлично отворачивался в сторону при первой возможности. Именно в такие минуты дочь понимала, что помимо верности службе отец навсегда верен ей. Это её заставляло гордо поднять голову, распрямить плечи, взяв отца под руку и повернувшись спиной к завистливым взглядам, «завидуйте, подружки», не спеша удаляться прочь…

– Ленк, ну ты уснула? – ручка на двери требовательно задергалась. – Я опаздываю. – Брат вечно опаздывал, но, однако, никогда еще ни разу не опоздал.

– Пару минут, окей? – сестра понимала, что парой минут тут не обойдется, тем более в такой день… Но, чтобы снизить градус напряжения, приходилось нагло врать, а потом минут пятнадцать спустя выпорхнуть из ванной комнаты, чмокнуть брата в щеку и погасить семейный пожар еще в зародыше. Эта схема очень даже работала, причем довольно часто. Трудно делить одно зеркало на двоих, особенно, когда ты уже совсем взрослая, да к тому же еще, если сегодня у тебя свидание…

– Алён, знаю я твои минуты … – ручка не сдавалась. Но тут в коридоре послышался спокойный баритон её отца, и всё сразу стихло. Как он это делал, Ленка не понимала. Слышала и видела много раз, но не понимала, как можно было так точно и, главное, не повышая голоса, найти и расставить слова в такой последовательности, что спорить не хотелось вообще, да и обиды никогда не возникало. Нет, что не говори, такой отец мог быть только у неё.

Когда, спустя минут десять, Ленка в спортивном костюме волшебно-фиолетового цвета с супермодным значком «Puma» чуть выше правого кармана, недавней покупке отца, вбежала на кухню, вся семья была в сборе. Мать поднялась, чтобы принести ленкину порцию любимых ею чуть поджаренных сосисок с аппетитно пахнущей яичницей и маленькую чашечку из старинного сервиза, наполненную душистым кофе. Чай Алёна не жаловала, а кофе, сосиски и ветчина всегда в доме присутствовали в полном объеме. Несмотря на общий дефицит в стране, спецмагазин при управлении, где служил отец, работал исправно. Ленка кивком поблагодарила маму и села за стол. Брат спешно дожёвывал бутерброд, бросая на сестру укоризненные взгляды.

– Что? – Алёна скорчила удивленную гримаску, но искорки в глазах веселились. С братом они практически никогда не ссорились.

– Я тебя точно убью, – Валера улыбнулся, отхлебнул чай и, на ходу снимая футболку, кинулся в ванную.

Зинаида Степановна, покачивая грузным телом из стороны в сторону, суетливо заспешила мимо отца к плите, чтобы вынуть из духовки только что приготовленные пирожки с капустой. Если весь дом куда-то спешит, значит, и ей надо поторапливаться. Ленка проводила мать взглядом и подумала: вот сильная штука любовь. Они с молодым и поджарым отцом так внешне разнятся, но ведь любят же друг друга всю жизнь. Ленка помнила их свадебную фотку, сделанную лет двадцать пять назад, где мама была совсем молоденькая и стройная, а отец был совсем другим – хрупкий и невзрачный. Прошло вроде немного времени, и всё встало с ног на голову – хрупкое стало сильным, а стройное – обрюзгшим. Чудно. Всё-таки матери больше повезло с отцом. Тот, видно, как полюбил ту стройную красивую девчушку со старой фотки, так и остался влюбленным в нее навсегда. Ну, а за что мать любит отца, тут перечислять устанешь. Ленка вздохнула.

– Свидание сегодня сразу после института, дочь? – спросил отец, не отрывая взгляда от сосиски, которую резал в этот момент ножом. Спросил просто и буднично, как обычно просят передать соль или перец.

Ленка поперхнулась:

– Пап, какое свидание?

– Какое свидание, Кирюш? – эхом отозвалась мать

– Ну, я рад, что не вечером, – не отвечая на их вопрос, сказал Кирилл Филимонович, – значит, мать волноваться не будет. Кстати, соль передай, будь добра, – обратился он к дочери. Ленка, перепутав ёмкости для специй, протянула ему перец:

– Пап, ну какое свидание, с чего ты решил? – повторила она настойчиво.

Отец, продолжая бороться туповатым ножом с сосиской, спокойно произнес:

– Если до экзаменов еще далеко, если сегодня никто не собрался в театр, если дочь именно с утра накладывает косметики гораздо больше, чем обычно, – вывод напрашивается единственный – свидание. Причем, свидание днем. Если бы вечером, ты накрасилась бы после занятий. Логично?

– Пап, ну это не свидание, просто договорились встретиться с человеком, поговорить. Ну сам же говоришь – все свидания вечером. Значит, днем – это встречи, логично? – со смехом парировала Ленка. – А косметика… так я же стареть потихоньку начинаю. Вот и приходится ею пользоваться больше и чаще. – Тут Ленка не выдержала и рассмеялась от души, прикрывая рот ладошкой. Легко смеяться над собственной старостью в девятнадцать лет.

– Да, конечно, логично, только я просил соль, а не перец, – улыбнулся отец. Ленка увидела, что именно она держала в руке, и окончательно расхохоталась.

– Так, а что, больше никто никуда не спешит? – мать, уперев руки в крутые бедра, шутливо показала, кто на кухне хозяин. – Доедайте и убегайте, болтуны.

– Так все-таки, с кем встреча? – ненавязчиво продолжил отец.

– Он француз, пап.

– Кто?! – тут уже поперхнулся Кирилл Филимонович и растерянно оглянулся на мать. – Ты, надеюсь, не забыла, где я работаю?

– Это преподаватель, пап, с нашей языковой кафедры, – отмахнулась Ленка, – сам попросил встретиться. Там, наверное, вопрос либо в факультатив упирается, либо что-то еще. Ой, всё, меня уже нет! – Она подняла взгляд на часы и выбежала из кухни. – Спасибо, мам, – донеслось из коридора.

Май 1937, г. Лисецк

Владимир Бартенев после окрика конвойного поспешно прижался лбом к стене, чтобы лишний раз не получить в спину или в шею унизительный тычок. Это был среднего роста человек с растрепанными кудрями каштановых волос. Умные серые глаза, небольшой нос и высокий лоб выдавали в нем интеллигентного человека и тонкую натуру. Каштановая бородка была пострижена клинышком, как того требовала мода в ученых кругах. В свои почти тридцать два года он ощущал себя пожившим и много чего успевшим. Но, когда солидного человека, заведующего кафедрой социально-экономических наук, доцента философии по-крестьянски матерят, тычут прикладом винтовки, а в лучшем случае устало рявкают: «Мордой в стену, лярва», приходит понимание того, что видно не так много пожил и не так много успел. И вряд ли теперь успеть. Нет, липкого страха он не чувствовал. Интеллигентному, воспитанному человеку, к тому же не последнему специалисту в области мироздания и понимавшему ясно и четко, чем бытие отлично от небытия, смешно ощущать подобные эмоции. Осталось право только на легкое разочарование и усталость. Однако и это тоже было под запретом воспитания.

– Вперед пошёл! – Лязгнул засов, и Бартенев шагнул в открытую дверь небольшой и изрядно вонючей комнаты. Из всего убранства посередине стоял деревянный, облупившийся от времени и бесчисленных слоев краски стол, и еще вдоль стены расположились два металлических ящика, очевидно, для одежды. В углу, сутулясь, стоял невысокий человек средних лет в форме энкаведэшника, в званиях Владимир Андреевич не разбирался, который указал ему рукой на стол и коротко бросил:

– Раздеться.

Было жутко неудобно и стыдно раздеваться догола перед малознакомым человеком, но Бартенев со спокойным лицом начал с пиджака – предмета ежедневной гордости, старенького, но чистого. Оглядев комнату и не найдя в ней привычного стула, Владимир аккуратно сложил пиджак на столе. Сверху на него легли не менее аккуратные брюки. На секунду замялся с рубашкой. Рука никак не могла отыскать маленький галстук – бабочку. И тут же вспомнил, как злорадно ржали над придурковатым профессором три красноармейца, арестовавших его час назад, когда он, одеваясь, хотел застегнуть на шее галстук. Рубашка, подарок пятилетней давности от любимой жены Лизы по случаю регистрации брака, была также сложена в полной тишине. Рядом положил носки и синие сатиновые трусы. Босые ноги мерзли на каменном полу, мурашки как сумасшедшие бегали по всему телу, руки предательски подрагивали.

– Ноги на ширине плеч. Десять раз присесть. Нагнуться. Поднять руки. Опустить, – безликие команды летали по комнате, отражаясь от стен. – Рот открыть! – энкаведэшник схватил левой рукой его за нижнюю челюсть, а правой едва не воткнул ему в рот висевшую над столом электрическую лампочку. Внимательно осмотрел язык, зубы, дёсна и, не проявляя эмоций, приказал:

– В стакан.

– Простите, не понял, – растерялся Бартенев.

Ничего не объясняя, чекист подошел вплотную к блаженному профессору и одной рукой затолкал его в один из металлических шкафов, которые, как оказалось, предназначались явно не для одежды. Дверца захлопнулась. В шкафу можно было только стоять. Полоска света пробивалась через узкую щель вентиляции где-то на уровне глаз. Сквозь нее Владимир увидел, как мучитель, оставшись один в комнате, тщательно осматривает его одежду, шов за швом, и безжалостно сваливает её в кучу возле стола. Дверь через некоторое время распахнулась:

– Одеться. Быстро. Конвой!..

Сложив руки за спину и снова шагнув в пустой и гулкий коридор, выполняя команды охранника, Бартенев попал на третий этаж и после очередного окрика повернулся лицом к стене, справа от обшарпанной двери с номером тринадцать.

Конвойный открыл дверь, вытянулся и гаркнул куда-то внутрь:

– Товарищ младший лейтенант госбезопасности, арестованный Бартенев по вашему приказанию доставлен. Разрешите заводить?

Получив положительный ответ, конвойный схватил его за плечо лапой с грязными, поломанными ногтями и втолкнул в кабинет.

В совсем небольшой комнате у зарешеченного окна стоял казенный стол с настольной лампой. Чуть левее и сзади от него – металлический сейф в человеческий рост. Деревянный табурет завершал интерьер кабинета.

– Здравствуйте и садитесь, – хозяин кабинета, брюнет в чистом кителе с тремя красного цвета усеченными треугольниками над обшлагами рукавов, выглаженных синих галифе, аккуратно причесанный и безукоризненно выбритый, указал рукой на табурет. Среднего роста, с умными совсем не злобными синими глазами, спокойный и уверенный – он разительно отличался от всех тех, кого успел увидеть Владимир за этот день. Хотя радости это не добавляло. Случайно, про себя, он отметил: похоже, что они ровесники.

– Здравствуйте. Моя фамилия Бартенев. Владимир Андреевич, – арестованный аккуратно примостился на краю табурета и замолчал, изредка посматривая на следователя. Последний не спеша листал содержимое тонкой папки, обложку которой украшала надпись: дело номер… и его фамилия – Бартенев В.А.

– Почему замолчали? – младший лейтенант окинул взглядом сидящего напротив Владимира.

– А что я должен говорить? – Бартенев чуть качнулся на табурете.

– Ну, обычно арестованные кричат: «на каком основании, это трагическая ошибка» … ну или на худой конец «слава трудовому народу»… – легкая усмешка чуть тронула тонкие губы.

Владимир не то, что был сбит с толку, но когда заранее себя готовишь к агрессии и жестокому допросу, подобное обхождение превращает в ничто всю твою готовность и твердость.

– Ммм…

– Гражданин следователь или гражданин младший лейтенант, как вам будет удобнее. У нас здесь такие правила. Это первое, – чекист закрыл папку и посмотрел внимательно на Владимира. – И второе – Бартенев Владимир Андреевич, рожденный 25 декабря 1905 года в Россоманском уезде Лисецкой губернии в семье мещанина, русский, женат, образование высшее, лисецкий университет плюс аспирантура, завкафедрой, доцент философии – всё верно?

– Да, гражданин следователь, всё правильно. Вы, осмелюсь спросить, наизусть это выучили?

– Нет, прочитал только что. Да и третье, для вас самое главное, вам предъявлено обвинение по статьям 58-8 и 58-11 уголовного кодекса РСФСР. Поясню, вас обвиняют в подготовке терактов против представителей советской власти, а также в участии в антисоветских организациях и группах, а именно: начиная с февраля 1935 года вы являетесь активным участником антисоветской право-троцкистской террористической организации. Поэтому, исходя из этих трёх посылок, хочу сделать логичный вывод: гражданин Бартенев, предлагаю упростить мою задачу и облегчить вашу участь – добровольно и чистосердечно признаться в совершенных вами преступлениях – ваша вина практически доказана, – следователь постучал карандашом по папке и положил его на стол, направив острый конец прямо в сердце Владимиру. – Но статья не расстрельная, если будете сотрудничать. От трех до десяти, в зависимости от содеянного, ну и естественно, сто первый километр. Что скажете, профессор?

Владимир явственно ощущал, как события последнего дня его засасывают всё глубже в водоворот и что вода, попавшая в горло, перекрыла путь дыханию. Ещё секунда – и конец. Небытие. И тут неожиданно, в самый последний момент, рука нащупывала спасательный круг, и мужчина с приятным лицом и идеальным пробором сказал: «Цепляйся, друг, я тебя вытащу»… Жаль было просыпаться и отгонять от себя такую надежду…

– Во-первых, спасибо, конечно, за профессора. Но я пока еще доцент, и скорее всего им и останусь. Во-вторых, если я никогда не был ни левым, ни правым троцкистом, то зачем мне заниматься самооговором. Уверяю вас, гражданин следователь, никто и никогда вам не заявит о том, что я собирался кого-то убить или что состою при этом в подпольном кружке. Это дикость. Моё дело – наука. Это моя жизнь, моя цель, если хотите. И ещё мне нравится передавать молодежи знания. Это интересно, в конце концов, – Бартенев уже увереннее сел на табурет и, пригладив каштановые вьющиеся волосы рукой, чуть коснулся бородки – эспаньолки.

Следователь сделал паузу, внимательно изучая жертву, попавшую в мышеловку, – как бы достать так, что бы шкурку не испортить, и сдержанно улыбнувшись, произнёс:

– Для меня любой учёный муж – профессор. Всем известно, Владимир Андреевич, что знания рождают скорбь. Здесь, – он тронул рукой папку, – уже достаточно показаний, чтобы дело отправить в суд. Так что, прочитав такую книгу знаний, вы им не обрадуетесь, это точно. Потом о каких самооговорах вы говорите? Вы избавлены от такого труда. За вас уже всё сделали. На этой работе я многое узнал и многих людей увидел, и когда вижу перед собой достойного человека, а не отбросы общества, всегда пытаюсь ему помочь. Всякое бывает, вас могли оговорить, в конце концов. Так давайте сядем и спокойно разберемся во всем. Что было, как было и с кем было. Человек человеку друг, если я не ошибаюсь.

Крайне вежливый и слегка ироничный тон разговора настраивал на позитив, но Бартенев неожиданно ясно и чётко понял, что из всех вопросов следователя интересует только один. С кем? Спасательный круг выскользнул из рук, и обреченность в глазах сменила надежду:

– Ошибаетесь. – Бартенев прикрыл глаза. – Homo homini lupus est. С латыни переводится как человек человеку волк. Да, и еще неточность – не «знания рождают скорбь». «Кто умножает знания, тот умножает скорбь», – сказано в «Екклезиасте». Так будет правильнее, хотя суть вы передали верно. Простите великодушно, менторская привычка исправлять неточности – издержки профессии. Да, и если я вас правильно понял – мне надо просто дать фамилии моих друзей, и я скоро буду на свободе? Правильно?

Следователь с удивлением посмотрел на арестованного. Давно ему такие не попадались. Одной ногой в бездне, а смотри-ка…

– Бартенев, благодарю вас за урок латыни. Но боюсь, она вам не поможет. Машина правосудия закрутилась и будет крутиться до самого конца. Когда она остановится, от вас останется лишь горстка пыли. Поверьте мне на слово. Вам суждено было в нее попасть. Так что помочь вам сможет не только ваш интеллект, но и деятельное раскаяние, если вы где-то перешли черту. Я вижу, что вы весь в науке и на организатора не тянете, но, к сожалению, вы внутри схемы, и не я вас в неё втянул. Фамилии все есть. Осталось просто правильно оформить этот табель о рангах. Только табель с привилегиями наоборот, – он усмехнулся, – за верхнюю строчку смерть, за нижнюю – пинок под зад. Так что мне будет жаль, если я напутаю что-нибудь при ее заполнении, поэтому и прошу вас искренне помочь мне разобраться в этом вопросе. А что касается ваших друзей, профессор, так теперь тут неточность у вас – разве это друзья? – и он протянул ему папку через стол, откинувшись при этом на спинку стула. – Читайте не спеша и будьте очень аккуратны со страницами. Я вам доверяю.

Бартенев бережно принял папку, открыл и углубился в её изучение. Пока он сосредоточенно изучал содержимое нескольких листков, разнокалиберных не только по размеру, но и по цвету и даже по помятости, следователь, небезосновательно считая себя неплохим физиономистом, так же внимательно изучал мимику на лице Владимира. Вот поднялась левая бровь – удивился чему-то, вот обе брови полезли на лоб – совсем удивился, вот нервно качнул головой – ну надо же, как такое можно было сказать, вот тронул себя рукой за бородку – ну да, было, но только неправильно истолковано и переврано совсем, вот правый уголок рта пополз вниз – презрение читалось вполне отчётливо. «С ним всё ясно – ляпнул что-нибудь, где-то решил показать свои знания, кого-то интеллектуально унизил, кого-то просто переспорил. Вот и результат. Жаль дурака», – подумалось следователю.

Тем временем Бартенев читал удивительные рассказы о том, как он вместе с завкафедрой естествознания Михаилом Иосифовичем, милейшим человеком, к которому Владимир был два раза приглашен на дни рождения, с 1935 года вошли в состав право-троцкистской террористической организации, и целью этой организации было свержение нынешнего строя. Правда, свергнуть его не успели, но обсуждали во время чаепитий, как лучше это сделать и совсем не последнюю, а скорее первую роль в этих обсуждениях играл Бартенев. И это было написано со слов Михаила Иосифовича, почти пенсионера, который из-за подагры застарелой еле передвигался, опираясь на тросточку, по маршруту : дом – институт и обратно. Только подпись его что-то очень дрожащей вышла и на самом краю страницы, как будто хотела сбежать, улететь, исчезнуть.

Так, следующий, Зиновий Павлович, аспирант Бартенева, его ближайший помощник не только на кафедре, но и в жизни. Он, можно сказать, был другом, если не считать десять лет разницы в возрасте. Вместе с ним, а также вместе с Августом Петровичем, преподавателем физики, Николаем Моисеевичем, замом ректора по науке, Львом Ароновичем – русский язык и литература, и что самое удивительное, вместе с неким Барабановым Василием Александровичем, водопроводчиком, обслуживающим здание университета, входили в еще одну антисоветскую группу, ставившую себе задачу опорочить советский строй, партаппарат ЦК и проводимую им политику. Еще были листки с допросами всех вышеуказанных лиц.

Бартенев догадывался, приблизительно, какой ценой были получены эти признания. Обиды не было. Было жаль умных, добрых людей, которых поломали и выбросили за ненадобностью, как выбрасывают старую и ветхую мебель. Закончив чтение, он выпрямил спину и, глядя в глаза следователю, произнес:

– Я ознакомился и готов к дальнейшему допросу. Хотел бы только указать, что с товарищем Барабановым не имел счастья быть знакомым, тут неточность. Я его не знаю.

– Это не главное. Главное, что он вас знает, – следователь тоже смотрел глаза в глаза, пытаясь уловить настрой Бартенева. Тот тряхнул головой и возразил:

– Позвольте, я знаю Карла Маркса, но это не значит, что он должен знать меня и вдобавок…

– Не позволю, – перебил следователь, – подбирайте более уместные сравнения и фамилии. Здесь вам не кружок троцкистов… Кстати, если зашла речь об основоположниках идей коммунизма, вы действительно подвергали их критике? – он перелистал странички, нашел нужную фразу и прочитал вслух: «…так же неоднократно критиковал великих Маркса и Энгельса, за их нелюбовь к русскому народу, за антисемитизм и т. д…», то есть, занимались антисоветской пропагандой и извращениями идей марксизма. Да и вот еще: «…неоднократно цитировал предателя Троцкого…». И вопрос лично от меня, вы против Советской власти? Прошу заметить, что ваш ответ я внесу в протокол.

Прежде чем ответить, Бартенев немного подумал, потеребил кончик носа, на секунду кинул грустный взгляд за маленькое, закованное прутьями, окошко под потолком, на маленького черного паучка, успевшего свить свою сеть в углу под потолком, и вымолвил:

– Пишите. Мне нечего скрывать. Да, я знаю всех людей, чьи допросы вы мне любезно показали, за исключением водопроводчика, простите, фамилия вылетела опять из головы. Все остальные – мои добрые друзья и товарищи, и, я надеюсь, таковыми и останутся. Целью наших встреч никоим образом не была агитация против советской власти или ЦК партии. Мы встречались, как встречаются люди, когда скучают друг без друга, с целью отметить праздник, да и просто провести досуг вместе. Нет, я никогда не занимался критикой идей коммунизма, хотя мне были непонятны некоторые высказывания товарища Карла Маркса и товарища Фридриха Энгельса. Могу процитировать: «У Европы одна альтернатива: либо подчиниться варварскому игу славян, либо разрушить центр этой силы – Россию»…

– Что за бред?! Это, по-вашему, сказал товарищ Карл Маркс? – полушёпотом спросил следователь, не поднимая глаз.

– Нет, конечно, это сказал Энгельс восемьдесят лет назад в период Крымской войны.

– Ну и что тут неясного? Товарищ Энгельс призывал на войну с российским самодержавием и царизмом, – голос следователя чуть окреп.

– Сейчас поясню. Энгельс с Марксом эмигрировали в Лондон в 1849 году, где они сотрудничали с газетным трестом «Свободная пресса». Товарищ Маркс тогда писал, что необходимо уничтожить Кронштадт и Петербург. Писал, что без Одессы и Севастополя Россия, как без глаз и без рук, и только своей тушей попытается поразить врагов. Как человек миролюбивый, я не могу согласиться с данным тезисом. Призыв пролить кровь тех же рабочих и крестьян, которые населяли эти города, даже ценой свержения самодержавия – мне просто не дано это понять…

– И где вы это прочитали?

– Так у нас, в университетской библиотеке, кое-что сохранилось из старых подшивок прессы.

– Кто конкретно дал вам эту прессу? Фамилия библиотекаря?

Бартенев прикусил язык, но, не моргнув глазом, тут же ответил:

– Во-первых, библиотекарь здесь не причем. Статья на английском, а у неё два класса образования. У нас сотрудников не хватает. Во-вторых, статья действительно написана товарищем Марксом, и как она может быть после этого антисоветской? Простите, думаю лучше вообще про это не писать, а то ерунда какая-то получится… А кстати, почему вы ничего не пишете?

Следователь сидел, задумавшись, покачивая карандаш пальцами правой руки. Неожиданно он поднял глаза на Владимира и прошипел:

– Если я это запишу в протокол, расстреляют не только вас и меня, но и конвоира у двери, если он это услышал… Продолжим. Что именно вы цитировали из Троцкого и к чему конкретно призывали?

Бартенев позволил себе незаметно усмехнуться:

– Думаю, что вам это тоже не понравится. Я цитировал Троцкого исключительно с целью его критики. Как же можно было заявлять, что путем красного террора необходимо довести интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния… Я считаю себя интеллигентом и никоим образом не желаю стать тупым животным. Единственное, в чем он оказался прав, так это в предположении, что после революции мы укрепим позиции сионизма…

– Ну а это-то тут причем?

– Ну как же? Я всегда удивлялся, почему во всех Совнаркомах так мало русских…

Следователь откинулся и улыбнулся:

– Всё думал, где поймать нашего профессора… Теперь поймал. Вот это и есть антисоветская пропаганда. Запомните – у нас интернациональный совет народных комиссаров. А товарищ Володарский, чье имя носит улица, на которой мы сейчас находимся, а товарищ Чичерин, а товарищ Ульянов-Ленин в конце концов? Вот поэтому ваша ложь дискредитирует генеральную линию ЦК партии и наносит существенный вред трудовому народу, который бился на фронтах за свободу своей родины и не смог получить то образование, которое получили вы.

Бартенев ответил вопросом на вопрос:

– А вам известны фамилии Гольдштейн, Меендорф и Бланк? Я перечислил их в том же порядке, в каком прозвучали фамилии наркомов. Это фамилии их матерей. И в чем, собственно, я не прав? Мы с вами находимся на улице Моисея Марковича Гольдштейна, строго говоря, и по Конституции 1936 года у меня есть право на эту свободу слова. А что касается советской власти, то как я могу быть против нее, если она мне дала работу, знания, да вообще всё… Спасибо, что не спросили про мою работу на японскую или немецкую разведку.

Следователь задумчиво посмотрел на арестованного, вздохнул и с сожалением в голосе произнес:

– Владимир Андреевич, я надеялся, что вы умный человек, а вы, простите, идиот, жонглирующий словами, как силач гирями в шапито. Только атлет поумнее вас будет. Он кидает гири и ловит их, а ваши гири падают вам на голову. Наша страна только стала оживать, только-только стала нормально есть и дышать. Как вы думаете, наших врагов это устраивает? Нет, конечно. Вот они и подсовывают факты и фактики таким, как вы, чтобы превратить вас в слепое оружие для своих целей. Дайте время. Когда страна окрепнет полностью – говорите что хотите и где хотите – если вообще это будет кому интересно. А что касается свободы слова, то я вам поясню. Это дома свобода слова, в кругу семьи, а вне дома – это вредная агитация и пропаганда. У нас есть свобода слова, но у нашего народа есть только одна идеология – советская. А если у вас есть любая другая, то она антисоветская. Вот и получается, что советская власть вас кормит и поит, а вы воруете у нее…

Чекист сделал паузу и, отвернувшись к стене, совершенно серьезно добавил:

– А обвинения в шпионаже мы вам предъявлять не станем. Мы проверили – вы не шпион. Да и еще… Вы тут выгораживаете своих дружков – благородно, конечно, а о жене и дочери вы подумали? Кстати, где они? – мы их так и не нашли…

Август 1983, г. Тур, Франция

Поль Дюваль не спеша передвигался по маленькой квартире, рассеянно оглядывая в десятый раз шкафы, письменный стол, красный кожаный чемодан и небольшой рюкзак. Однако эта неторопливость с лихвой компенсировалась судорожно метавшимся мыслям в тесной кладовке головы. «Так, билеты на месте, паспорт на месте, деньги взял, диплом взял, справку с места работы получил, белье, свитер раз, свитер два, кардиган, костюм, будь он не ладен, пять рубашек. Две под костюм, три под джинсы… Джинсы, где еще одни джинсы?» Вспомнив, Поль прошёл в спальню и снял их оттуда, куда сам положил еще накануне, со спинки любимого кресла. Чемодан, обиженно отвернувшись, всем видом говорил: « Шеф, еще и джинсы, бог мой! Если я помнусь или, не дай бог порвусь, знаешь, что с тобой сделает отец? Ты хоть в курсе, сколько за меня заплатили?» Но, очевидно, Полю было плевать, судя по тому, как он забросил внутрь свои джинсы, нагло вдавил колено в нежный кожаный бок, застегнул молнии, стянул ремнями с блестящими пряжками, поднял и напоследок еще совсем невежливо пнул красный шедевр. Проходя мимо зеркала, висевшего напротив входной двери, Поль быстро оглядел себя. Отражение продемонстрировало среднестатистического француза в джинсах и клетчатом пиджаке, не с подиума, но и не клошара, среднего роста, довольно субтильного телосложения, но не настолько, чтобы плечи использовались в качестве вешалки в гардеробе. В круглых очках из нержавейки, сквозь которые просвечивались серые глаза, лет двадцати пяти – возраст еще не мужа, но и ребенком точно не назовешь. Поль провел рукой по небритым щекам и небольшой бородке темно-русого цвета. «Ничего, таможня пропустит», – подумал он с усмешкой.

Поль немного нервничал, и его можно было понять. Сегодня предстояла долгая дорога в таинственный и суровый СССР…

Дюваль-младший свои неполных двадцать шесть лет прожил, практически не выезжая из родного города ни на шаг, за редким исключением. Иногда отец, Морис Дюваль, ведущий спортивную колонку в местной газете «Тур Суар», ездил с ним в Париж несколько раз по своим служебным делам. Это было так захватывающе – сидеть на переднем сиденье новенького «Рено» и наслаждаться калейдоскопом картинок в лобовом стекле. Отец был горд сознанием того, что открывает сыну новый мир, Поль был горд тем же обстоятельством. Между собой у них были, практически, дружеские отношения, хотя Поль больше тянулся к матери, Катрин Дюваль, хрупкой шатенке, находившейся в разводе со своим мужем уже больше десяти лет. Катрин владела небольшим книжным магазинчиком на набережной Луары, доход от которого позволял ей жить с тех пор самостоятельно и независимо. Матери при рождении дали русское имя Катя по причине того, что она и ее родители тоже были русскими, да и родилась она в СССР в далеком 1932 году. Потом эмиграция в Финляндию вместе с бабушкой Поля, потом Франция, немного позже замужество, а еще чуть позже рождение сына. Вот собственно и всё, что слышал Поль от матери, когда пытался расспросить о её истории. Бабушка давно уже умерла, мать в любых разговорах старалась избегать разговоров о личной жизни, а других источников у Дюваля не было. Поль искренне любил мать и отчетливо понимал, что для нее это непростая тема. Сын старался лишний раз не травмировать Катрин своим любопытством, одновременно надеясь, что когда-нибудь она приоткроет сама завесу тайны своей жизни. Это «когда-нибудь» случилось месяц назад…

Поль родился в Туре и любил свой город, живописно раскинувшийся по обе стороны от Луары. Город французских королей, город замков, столица Франции в течение ста пятидесяти лет, и если бы не Генрих Наваррский, он же Генрих Бурбон, он же Генрих IV, тот самый, кто стал известен благодаря четверке мушкетеров, Эйфелеву башню сконструировали и построили бы в Туре. Чуть позже, в коллеже он гордился тем, что в нем родились Оноре де Бальзак и Франсуа Рабле и тем, что не каждый город в мире может отметить свое второе тысячелетие. Еще чуть позже, после окончания университета, Поль вообще перестал чем-либо гордиться. Река жизни входила в бетонные берега «так должно быть», или «как все», или «тебе надо стремиться к…».

В детстве, вместе с мальчишками он любил посидеть на каменных парапетах Луары, повзрослев, любил затеряться в хаосе узких улочек вокруг площади Плясплюм в каком-нибудь уютном кафе или, устав от пресса бытия, побродить в полуразрушенном монастыре Прюёр-де-Сен-Косме в саду роз. В монастыре давно уже узнавали субтильную фигурку с каштановыми волосами, жидкой бороденкой того же оттенка и очками из нержавейки на носу. Но больше всего он любил проводить время в магазине своей матери, в букинистическом отделе, где пропахшие пылью и временем фолианты, выполняя функцию машины времени, закидывали юношу в разные эпохи. Особенное волнение Поль испытывал, прикасаясь к книгам русских классиков – Пушкина, Толстого, Достоевского. Он многое не понимал из прочитанного, но особое чутье подсказывало: здесь кроется загадка матери.

Несколько лет назад, после окончания университета, Поль предъявил родителям диплом преподавателя французского языка и литературы. Велико же было его удивление, когда они взамен предъявили ему ключи от его будущей однокомнатной квартирки на улице Виктор Гюго, той, что упирается в Ботанический сад. Это было здорово. Настоящая взрослая жизнь. Отец стал крупнее на четыре размера, а мама, отвернув глаза, просто прижала его к себе…

И вроде всё пошло хорошо. Работа в настоящем коллеже, где теперь уже Поль учил детей, новые друзья, незамужние преподавательницы всех мыслимых и немыслимых наук с многозначительными взглядами, сдержанные, теперь уже взрослые вечеринки с половинкой бокала бордо или бургундского. Только чего-то явно не хватало. Как будто мчишься по широкому гладкому автобану с дорожной разметкой, сверкающей рекламой, а дорожных указателей нет. Вернее, они есть, но совершенно пустые, без надписей…

Однажды, после занятий, он зашел к матери в магазин, выбрал наугад книгу со стеллажа «русская литература» и присел за столик у окна для неторопливых покупателей. Катрин нашла сына там же минут десять спустя, собралась подойти к нему и чмокнуть в щеку, но что-то её остановило. Этим что-то оказались две вещи, книга, которую Поль так и не открыл и еще его отстраненный взгляд, направленный в сторону аллеи каштанов, застывших в ожидании осени.

– Привет, Полюшка, рада тебя видеть, – она приблизилась к нему почти вплотную.

– Привет, мама, – Поль привстал и поцеловал ее в щеку. Полюшкой его называл единственный человек в мире. И всегда между собой они говорили на русском языке. В детстве это был тайный код между двумя близкими людьми, который никто не сможет понять, а чуть позже это вошло в привычку. Мама и в свои пятьдесят лет прекрасно выглядела – небольшого роста, подтянутая, свежая, с безупречной осанкой, в черных брюках и деловом пиджаке синего цвета – она могла запросто выступить лицом любого парфюмерного бренда. Каштановые волосы едва касались плеч, тонкие брови подчеркивали идеальный овал лица, а в светло-серых глазах было столько глубины, что от них не было никакой возможности оторваться.

– О чём грустишь? – она шутливо поцеловала его в ответ и при этом внимательно посмотрела в глаза.

– Всё о'кей, мама. – Поль решил не отражать взгляд и открыл книгу.

– Поль, рассказывай, – мать закрыла книгу перед его носом. – У тебя вроде не было от меня секретов…

– Мам, всё в порядке. – Поль улыбнулся. – Не о чем беспокоиться. Просто кризис среднего возраста.

– Что-что?! – мать весело рассмеялась. – У кого из нас?

– Мам, а почему вы расстались с отцом? – Сын посмотрел упор на мать. Та, хоть ей было и не просто, выдержала его взгляд и спросила:

– Это единственный вопрос?

– Нет, есть еще несколько.

– Хорошо, – мать обернулась и, найдя взглядом помощницу, обратилась к ней:

– Claire, je vais reposer pendant quelques minutes pour boire un cafe, restez pour moi s' il vous plait. (Клэр, я отойду на чашку кофе, замените меня, будьте добры).

Катрин встала из-за стола. Француженка, чуть старше тридцати, повернулась к ней и с милой улыбкой ответила:

– Biensure, madame, sans problemes. (Да, конечно, мадам, без проблем).

Взяв под руку слабо возражающего сына, Катрин отправилась в бистро Пьера, за углом, где она обычно обедала. Они присели за столик, притаившийся в тени каштана, напротив стеклянной витрины ресторана. Катрин достала сигарету и, нервно прикурив, спросила:

– Итак, дружок, что именно тебя мучает?

Поль выждал паузу пока подойдет официант:

– Cafe au lait s' il vous plait, espresso et croissants. (Пожалуйста, кофе с молоком, эспрессо и круассаны) – официант с вежливым поклоном отошел. – Мам, я спросил о причине развода. – Полю было неудобно говорить на эту тему, но что-то внутри него злилось и нетерпеливо требовало ответа.

– Мы разные, малыш, если коротко. – Катрин затянулась. – Ну, а если подробнее, француз должен жениться на француженке, а русская должна выходить замуж за русского. Ты удовлетворён?

– О'кей, – Поль заставил себя улыбнуться, – а что тогда делать мне, наполовину русскому, наполовину французу?

Катрин внимательно посмотрела на сына, веселая искорка блеснула в глазах, и она с совершенно серьезным лицом ответила:

– Смотри, – она указала на поверхность стола и положила левую руку на его левый край. – Здесь Франция, а вот здесь, – она указала на его правую плоскость, – Россия. Вывод?

Поль внимательно смотрел на стол, но ничего не понимал:

– Какой?

– Поскольку ты полукровка, значит, твоя невеста ждет тебя где-то посередине. Вероятно, в районе Польши, – Катрин рассмеялась весело и звонко. Случайные посетители кафе тоже неожиданно заулыбались.

Когда Поль понял, что его провели, как ребёнка, он решил обидеться, но потом рассмеялся вместе с матерью, а отсмеявшись, снова загрустил:

– Понимаешь, мам, мне двадцать шесть лет. Скоро пора жениться, заводить детей, а я ничего не успел сделать. Учу детей родному языку и литературе – и всё. И ничего в моей жизни больше не происходит. И сто процентов – ничего не произойдет. Я подсчитал, съем еще около пятнадцати тысяч ежедневных круассанов – и в последний путь… Твоя жизнь, хоть ты часто грустишь, и я не пониманию почему, намного интереснее моей. – Поль замолчал и потупил взгляд.

Катрин посмотрела на сына, протянула руку и нежно приподняла его лицо. «Какие у него все-таки удивительные глаза. Такие во Франции редко встретишь». А вслух произнесла:

– Дружок, всё не так плохо в этой жизни, если ею с умом распорядиться. Да, я понимаю тебя. Ван Гогами рождаются раз в сто лет, и Гагариным можно было стать единожды. Но не надо гневить Бога, у тебя прекрасная жизнь. Ты не знаешь ужасов войны, ты не терял родных, близких людей, ты не знаешь что такое голод… Жизнь – это как подарок – разверни, поставь на полку и наслаждайся, а если из любопытства попытаешься понять, как он устроен, и нечаянно сломаешь его – всё, нет больше подарка и нет больше радости. Какой подарили, такому и радуйся. – Она взъерошила ему волосы на голове и улыбнулась.

Поль бережно отвёл её руку в сторону и неожиданно спросил:

– Мам, а расскажи мне про своё детство там, в СССР. Ты никогда и никому не говорила об этом. Но я видел всегда, что эта тема тебе неприятна. Почему?

– Поль, да и рассказывать, в общем-то, нечего. Я была совсем ребенком и мало что помню, – Катрин машинально прикурила вторую сигарету, но, сделав пару затяжек, затушила ее в пепельнице. – Я родилась в небольшом провинциальном городке, Лисецке, это ты знаешь. Помню нашу квартирку, помню свою плюшевую игрушку. У зайца не хватало одного глаза, и я за это звала его Пиратом. Помню, как часто меня брал на руки отец, я всегда кололась о его бороду и усы и плакала. Помню, как он называл меня Кашей и говорил, что будет называть меня Катюшей, когда я вырасту. А если я не буду есть кашу, то так сокращенной Кашей и останусь. Я снова плакала и быстро ела. А мама всегда смеялась. Потом неожиданно всё сломалось. Отца арестовали, мы с мамой убежали в Ленинград, оттуда в Финляндию и только после войны смогли перебраться сюда. Моя мама, твоя бабушка Элизабет, или Лиза, всю жизнь пыталась выяснить судьбу мужа. Писала письма в МИД СССР, в Красный Крест, обращалась в наши министерства, но сведений было крайне мало. Всё, что она смогла найти за десять лет: после ареста, спустя полгода он был казнен, как террорист, потом, правда, спустя еще двадцать лет, был реабилитирован. Главное, что она хотела найти это место, где его похоронили. Я, к сожалению, тоже так и не смогла это выяснить. Мы же русские, и для нас это важно. А я не грущу, нет, просто, когда думаю об отце, то думаю одновременно о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы его не арестовали и мы бы все вместе смогли прожить эту жизнь на родине. А то, что касается моего молчания, сам подумай, я дочь террориста, ты его внук. Зачем кому-то всё рассказывать, чтобы потом перед кем-то оправдываться?

– Мама, я не понял, – Поль наморщил лоб и сложил ладонь в кулак у своего носа. – Как такое может быть? Сегодня ты террорист, тебя расстреливают, а завтра оправдывают. Если это судебная ошибка, то зачем бежать? Вам была положена с бабушкой компенсация, как минимум…

– Ты смешной, – Катрин не удержалась и прикурила снова, – какая компенсация? Там три миллиона было арестовано и посажено в те годы и около миллиона из них расстреляно. Могли бы расстрелять и на два человека больше вместо компенсации, только мы вовремя сбежали, – мадам Дюваль грустно пошутила.

– Мама, я немало прочитал про историю России и про её более поздний этап, СССР, – речь Поля стала более живой и решительной, – я понял, что цари наследовали престол по крови, и не о какой демократии не могло быть и речи. Но позже, после революции, у них появился парламент, появилась республика – и как люди могли выбрать такого вождя, который их же и расстреливал? За триста лет тирании Романовых казнили триста человек, а в демократическом СССР казнили по триста человек в день, как так? И почему при этом многие писали, что Сталин был прав? Что – в СССР со всего мира съехались террористы?..

– Дружок, – мать дружески улыбнулась сыну, – я рада, что ты взрослеешь. Только не горячись и старайся оставаться всегда объективным. Я надеюсь, ты историю собственной страны не забыл? Вспомни революционеров Марата, Робеспьера, Дантона или революцию 1848 года. Только в том году в Париже повесили десять тысяч человек! Я не оправдываю Сталина, но и судить не смею. Это дело истории. Знаешь, когда к власти приходят президенты, они дают клятву верности своей стране и своему народу. Если президент не забывает эту клятву, если он даже решает выступить союзником одной из воюющих сторон, и в результате народ начинает лучше жить, то это национальный герой и лидер. Но, если им руководят только личные амбиции и в результате его каких-то конкретных шагов жизнь народа ухудшилась, то он или идиот, или преступник. Это мое понимание вопроса. – Катрин посмотрела на маленькие часы на руке и засобиралась.

– Извини, Поль, мне пора. Мои десять минут кончились полчаса назад. А для тебя, мой родной историк, я приготовила одно потрясающее издание. Вынести не могу разрешить – оно на комиссии, но почитать – всегда пожалуйста… – L’addition s'il vous plait, – обратилась она к официанту.

– За мать заплатишь? – она поцеловала сына в щеку и исчезла, оставив за собой тончайший, почти неуловимый аромат духов…

Февраль 1984, Москва, Лубянка

Лучи яркого февральского солнца заставляли прищуривать глаза и добавляли болевых ощущений разыгравшейся мигрени.

«Тук-тук-тук» – не останавливаясь, стучали молотки по наковальне в районе висков. В рот полетела таблетка «пятерчатки», но генерал знал, что это не поможет. Надо было просто перетерпеть адскую боль. На столе зазуммерил телефон, и многократно усиленная вибрация отозвалась в затылке. «Да, жду», – коротко бросил он в трубку и чрезмерно аккуратно положил её на рычаги, опасаясь внеочередной вспышки боли. В кабинет вошел лейтенант и подошел к столу:

– Шифровка по каналу ЗАС из Лисецка, получена сегодня десять минут назад. Вы приказали докладывать немедленно, – отрапортовал он и положил безликую папку на стол, – Разрешите идти?

Генерал молча кивнул и, не дожидаясь, пока сотрудник отдела связи покинет кабинет, открыл папку и пробежал глазами короткий текст:

«Секретно. Генерал-майору Лебедеву. Группа прибыла в установленный срок. Документы прикрытия подтвердили в районных отделах УВД. Базируемся в в/ч №… при особом отделе. Приступили к установке объекта и определению круга его контактов. Одновременно приступили к отработке интересующего вас адреса. Капитан Прудников. в/ч №… г. Лисецк».

Генерал захлопнул папку и посмотрел на вздувшиеся вены на кистях рук. Мда… не припоминал он на своей памяти, чтобы анонимкам давали такой ход. Почти месяц назад в приемную Председателя поступило письмо, мало чем отличающееся от других писем без обратного адреса и фамилии отправителя, но там были указаны такие факты, что машина безопасности, скрипя шестеренками, завелась и начала очередную охоту. Лебедев прекрасно помнил содержание того письма: « …Сообщаю вам, что подполковник Нелюбин К.Ф., пользуясь бесконтрольностью и используя служебное положение, организовал в нашем городе нелегальное производство меховых изделий, в частности, пошив меховых шапок, пошив и продажу которых осуществляют лица кавказской национальности, ведёт аморальный образ жизни, т.е. своими действиями порочит высокое звание сотрудника КГБ СССР. Прошу проверить данные факты. Свою фамилию указать не могу из соображений личной безопасности, поскольку проживаю в этом же городе…» Обычно такие письма уничтожались, но в этом содержалась маленькая приписочка, которая и решила всё по-другому. В левом верхнем углу было отчетливо написано: «Копия в ЦК КПСС». Ушла ли копия по указанному адресу или нет, никто сказать точно не мог, но умные головы решили подстраховаться и проверить сигнал. Лебедева вызвали к вышестоящему руководству и приказали в короткие сроки найти подтверждение или опровержение фактов, указанных в анонимном сообщении. Однако указали на то, что поскольку проверке подлежат действия высокопоставленного офицера, необходимо провести все мероприятия крайне деликатно, чтобы избежать его компрометации. Также намекнули, что за операцию отвечает лично он, Лебедев, и что в случае подтверждения информации может быть поставлен вопрос о качестве подбора кадров в системе в целом. С одной стороны, возможно, это был очередной параноик, которому шпионы мерещатся за каждым углом, хотя и стиль и содержание письма указывали на спокойный и уверенный характер автора. Оно было исполнено ровным почерком, с наклоном в левую сторону (разведчик хренов, всё равно найдем при желании), без угроз, истерики, требований. С другой стороны, всё верно: если всё подтвердится – позора не оберешься. И главное, он, Лебедев, в конечном итоге может оказаться крайним.

Генерал, недолго думая, вызвал к себе в тот день начальника отделения специальных операций при управлении кадров капитана Прудникова и кратко изложил суть дела. Прудникова он знал давно и полностью ему доверял. Капитан был не по возрасту умен, интересовался исключительно своей работой, не задавал лишних вопросов и не провалил ни одного задания. Получив четкие инструкции и задав несколько уточняющих вопросов, он молча кивнул и покинул кабинет.

«Только бы факты не подтвердились» – голова заболела с удвоенной яростью…

Февраль 1984. 20 км южнее Лисецка, в/ч №… 10 минут спустя

В Ленинской комнате, завешенной от пола до потолка различными инструкциями, приказами, выписками из уставов, клятвами родине, ЦК партии и народу, Прудников, коренастый мужчина, тридцати с небольшим лет, но к этому времени уже контрразведчик со стажем, раздавал документы прикрытия своим подчиненным. Грубые черты лица, словно высеченные киркой в скальной породе, мало что выражали. Это не значило, что он ничего не чувствовал или был начисто лишен переживаний. Просто за время, проведенное в органах госбезопасности, он отлично знал, как управлять людьми, и всю команду держал на расстоянии вытянутой руки: чуть ближе – потеряешь управление, чуть дальше – потеряешь человека. А что касается эмоций, то они были просто помехой в его работе.

– Ознакомьтесь. С райотделами я все согласовал. Петь, ты молодой стажер – участковый, закреплен сразу за двумя районами, – обратился он к блондину с короткой стрижкой. – Если столкнешься с реальным участковым, сначала изучи его документы, потом предъявишь свои, в зависимости из какого района тот окажется, поэтому у тебя две ксивы. Твоя задача – установить личности в указанном адресе. Дальше, Леший, ты теперь опер из МУРа, в командировке по цеховикам. Твоя задача – тряхнуть все близлежащие зверосовхозы и пощупать коллег на эту же тему. – Леший, ничем не примечательный субъект сорока лет, с шеей борца, молча кивнул.

– Так, теперь братья, – он обратился к оставшимся двум членам группы, – на вас клиент, связь, материальное обеспечение и силовая поддержка, если понадобится, – молодые люди с одинаковыми глазами так же синхронно кивнули. – Так, сколько у нас государственных номеров? – обратился он к одному из них.

– Цивильные московские и пара лисецкой войсковой части. Я с особистом уже договорился. Бланки свидетельств под них имеются, – немедленно прозвучало в ответ.

– Ясно, резюмируем. – Прудников внимательно обвел всю группу взглядом и успел заглянуть в глаза каждого из них. Потом не спеша вытянул из кейса фотографию и продемонстрировал её своим подчиненным. – Запоминайте – это наш нынешний объект. Задача – установление полного круга общения, наличие связей с криминалом, установление, поминутно, распорядка дня, отработка близкого круга родственников, друзей. Его, в том числе, заодно проверяем на аморалку. Крайне важно не засветиться, поэтому работаем без взаимодействия с местными коллегами. Особиста также используем втемную. Специальные технические мероприятия проводить невозможно. Поэтому ваши главные спецсредства – это глаза и уши, ну и мозги с ногами в придачу. Отчет ежедневный. Вопросы?

– Володь, – обратился к нему Леший, – мы надолго здесь?

– Странный для тебя вопрос, Лёша. Раньше сядем – раньше выйдем. Всё от нас зависит. Пока не выявим что-либо или пока не будем убеждены в обратном на сто процентов, мы не уедем. Месяц, полгода – не знаю. Ладно, если все понятно, распаковываем гардероб и на боковую. Завтра с утра стартуем…

Февраль 1984, г. Лисецк

Лёшка стоял перед зеркалом и изучал слегка отекшее после сна лицо – брить или не брить? Вот в чем вопрос… А что может быть главнее в двадцать лет? Проблема состояла в том, что его подбородок год назад уже познакомился с безопасными лезвиями «Спутник» и «Нева». Последние, правда, получили в народе название «НЕВАжные». Может, поэтому, вместо желанной густой шкиперской бороды, под носом и чуть ниже щек росли редкие клочки мягких волос, которые в принципе можно было и не трогать, есть они или нет их, окружающие не заметят, как не замечают амёбу или инфузорию-туфельку без многократного увеличения под микроскопом. Именно в этом «незамечании» и была трагедия молодого еще человека. Он прекрасно помнил школьного друга Марка, которому начал завидовать еще в школе, в начале восьмого класса. Марк по фамилии Трахтенберг был коренаст, невысок, почти на голову ниже Лёшки. После летних каникул, первого сентября явился на школьную линейку с невообразимо роскошной бородой. Борода убила всех его одноклассников, Лёшка был в их числе. А Марк летал в районе седьмого – восьмого неба. Правда, недолго. Полет был оборван завучем Ниной Сергеевной. Точнее, всё началось с истеричной мамаши, которая левой рукой держала сына – первоклашку, а правой тыкала в сторону вальяжно-расслабленного Марка, не замечавшего ничьих взглядов, и нервно восклицала: «Смотрите, бородатый пионер!». Непонятно, что её так возбудило – курчавая окладистая темная бородка, или такого же цвета волосы, выглядывающие сквозь натянутую рубашку чуть ниже красного галстука, но дело было сделано – крики самки павиана привлекли внимания завуча, и та решительно задержала Марка после линейки:

– Это надо немедленно сбрить. – она сделала круговое движение рукой вокруг лица.

– Нина Сергеевна, ну почему? – взмолился Марк. – Это же естественно. На голове же тоже волосы растут. И никто их не бреет.

Но Нина Сергеевна была непреклонна и, пропустив справедливое замечание школьника мимо ушей, выдала на гора сентенцию приблизительно следующего содержания:

– Пионер и борода несовместимы.

Марк не сдавался:

– Нина Сергеевна, но нигде не написано, что пионеры должны брить бороду…

Однако та, недолго думая, вытащила главный козырь из колоды крапленых карт:

– Мне твоему отцу на работу позвонить?

Марк насупился:

– Нет, не надо, – но еврейское счастье видно не давало ему успокоиться, и он спросил, – а что, мне только бороду сбрить?

Нина Сергеевна удивилась:

– Ну да, а что еще?

Марк расстегнул верхние пуговицы на груди, и кусок алой материи растворился в зарослях золотистых, чуть выгоревших на солнце волос… Вопль завуча слышала вся школа. Отца Марка все-таки пригласили для воспитательной беседы, тот свою очередь провел ее с сыном. На следующий день, когда Марк приплелся в школу, все почувствовали – его побрили не только сверху, но и снизу…

Лёшка яростно намыливал щеки помазком и думал о том, что за такую бородку, как у Марка, не жалко было отдать лет десять никчемной жизни. Сам процесс бритья не занял больше минуты. Станком вверх, станком вниз, станком поперек. Можно было бы побриться и с завязанными глазами. Лёшка в принципе был доволен всем, что он получил от природы в подарок. Рост под метр девяносто, худощавость, густые темно-русые волосы в сочетании с приятной улыбкой и цепким взглядом серых глаз составляли суть его обаяния. Расстраивало только отсутствие бороды. «Ну ладно, – подумалось ему, – зато времени сколько экономлю». Самое приятное, что можно было получить от раннего утра в подарок, – чашка кофе и сигарета «OPAL» после завтрака. Расправившись с омлетом, он достал с кухонной полки приземистую круглую банку коричневого цвета с надписью «стопроцентный индийский натуральный кофе», открыл ее – и вся небольшая кухня наполнилась волнующим и прекрасным заморским ароматом. Помедитировав с чашкой и сигаретой минут десять у окна, он порадовался приходу ранней весны вместе с мальчишками, весело шлепавшими по лужам в ближайшую школу, резво натянул на себя джинсы, отцовский свитер, куртку, не забыл про спортивную сумку с конспектами и рысцой рванул к автобусной остановке. Радости утра на этом закончились. Теперь главное не опоздать на лекции в университет.

Алексей Самойлов родился почти двадцать лет назад в соседнем городе Каменске, где проживало чуть больше четырехсот тысяч человек, если не врали цифры последней переписи населения, в семье геологов. Романтичная такая профессия была. Минус был один, но существенный. За последние пять лет с родителями удавалось видеться пару раз в году. Так что свое воспитание он получал от них в основном в письмах и открытках. А по последним он даже получал образование в части географии – вся западная и восточная Сибирь в картинках. Реальным образованием и воспитанием Лёшки занималась его бабушка, Полина Сергеевна, которая после отъезда родителей в командировку оставила свою квартиру в Лисецке и немедленно перебралась к внуку в Каменск. В результате Лешка регулярно был накормлен, обшит и отутюжен. Бабушка была единственным человеком в Лёшкиной жизни, которая всегда была счастлива видеть своего внука. Всю свою воспитательную работу она построила без единого окрика и тем более оскорбления. Если внук делал что-то не так, она так укоризненно смотрела на него, что Лёшке этого хватало надолго, если не сказать навсегда.

Школьные годы пролетели незаметно. Еще вчера он пошел в первый класс, а сегодня был разбужен долгожданным прощальным школьным звонком. Наступило время принять первое самостоятельное решение – кем быть. Впрочем, всё и так уже было решено. Преодолев десятилетний рубеж прожитых лет, Лёшка раз и навсегда на вопрос: «Кем станешь, когда вырастешь?» отказался отвечать стандартно, как отвечали все его сверстники – «космонавтом, летчиком, моряком» по причине хронического гайморита, который его преследовал в межсезонье. И детский участковый врач, вдобавок, просто зазомбировала: да, не быть тебе моряком… Геологом, как родители, ему тоже решительно не хотелось быть. Все-таки, хоть иногда, надо жить в своем доме. Поскольку Лёшке учеба давалась крайне легко, бабушка настаивала, чтобы внук стал врачом, но Алексей отмёл и эту идею. Он не представлял себе, как можно весь день смотреть в рот, нос или копаться в чужих ушах. Резать скальпелем живых людей он бы тоже не смог, даже во имя их спасения. Явно выраженных талантов не было, за исключением одного, хотя, честно говоря, это вряд ли можно было назвать талантом. Он ясно видел и понимал причинно-следственные связи окружающего его мира. Лёшка заранее знал, что от него хотели одноклассники, учителя, соседи и просто друзья. Секреты для него перестали существовать. Если надо было решить какую-либо проблему, он умел на мгновение отключать мозг от внешних раздражителей, забыть про всё на свете и сконцентрироваться на двух предметах или явлениях, которые надо было связать. Он тогда еще не понимал, что существует анализ, оценка событий, прогноз и аналитика. Он просто анализировал, оценивал и прогнозировал не хуже дипломированных специалистов, а может, даже и лучше.

Еще мальчишкой он приблизительно знал, что и кому писала во время переменки на листке бумаги одноклассница Люська, прикрывая его ладошкой. Здесь не надо было быть семи пядей во лбу, достаточно было заметить её пару взглядов, брошенных на Ваську Свиридова, стоящего у открытого окна, а так же обратить внимание на то, как девчонка посмеивается при написании записки. Всё ясно: Васька – отличник, такие нравятся девчонкам. Это раз. Люська решила обратить на себя его внимание. Это два. Написать признание в любви она не решится, значит, текст будет приблизительно таким: «одна девочка ждет тебя во дворе после уроков, приходи один». Это три. Судя по тому, что она посмеивается, значит, сама она не придет, а понаблюдает со стороны. Это четыре. Записку передаст через подругу по парте – «только лично в руки и не говори от кого». Это пять. Но главное, отличникам безразличны их одноклассницы – есть дела поважнее – значит, Васька прочитает записку и выбросит её в окно. Это шесть. Иногда Лёшка проверял свои догадки, и когда Люська только начинала что– то шептать в ухо своей подруге, он выходил во двор и подходил к окну, где стоял Васька. Потом поднимал и расправлял вылетевший из окна комок бумаги: «таинственная незнакомка будет ждать тебя в столовой после уроков», поднимался в класс, подходил к Люське и тихо говорил: «вряд ли он придет». Призом был паралич, на полминуты поразивший девочку, которая не давала потом прохода ему весь день: «Кто сказал?» и «От кого узнал?».

Бабушка тоже обращалась к нему со всякими незначимыми вопросами, не предполагая истинные размеры потенциала собственного внука:

– Лёш, ключи от почтового ящика не видел? – Это значит в прихожей, на обычном месте их не было.

– В правом кармане твоего пальто, ба, – с небольшой задержкой приходил ответ. Время ушло на то, чтобы оторваться от детектива и просчитать несложную схему. Почту вынимает только бабушка, значит ключи у нее. Это раз. Последний раз она вынимала почту вчера. Это два. Бабушка всегда обычно внимательная, и у нее все разложено по своим местам. Это три. Но вчера пришло очередное письмо от родителей, которое она поторопилась открыть прямо на лестничной клетке, значит, поволновалась. Это четыре. И последнее, которое по счету пять, почтовый ящик она открыла, возвращаясь из булочной, значит, была в пальто. Да, была и шестая мысль, пролетевшая в долю микросекунды насчет левого или правого кармана, но если бы бабушка открыла ящик с пустыми руками, то были бы варианты, но авоська с хлебом в левой руке не оставила альтернативы.

– Вот они, потеряшки, – радостно донеслось через минуту из коридора. – Глазастый ты у меня, – добавила бабушка, предполагая, что тот обратил внимание, когда она прятала ключи в карман. А внук продолжал читать детектив, уже забыв про этот случай. Интерес представляла загадка и сам поиск решения, а всё, что уже было решено, быстро падало в мусорную корзину.

Но иногда эти способности доставляли немало неприятностей. Лешка вспоминал иногда случай, произошедший с его соседом, Виктором Маслюковым по кличке Мосол. Виктор был старше Лёшки на шесть лет. Для него он был добрым парнем с непростой судьбой, успевшим к своим девятнадцати годам получить судимость за драку и из трех лет два года отбыть на «малолетке». Он держал голубятню на крыше и всегда был рад, если Лёшка составлял ему компанию. Мослом его, очевидно, прозвали не по фамилии, а за фигуру. Необычайно худой, но необыкновенно жилистый и резкий, с коротким ежиком черных волос и презрительным прищуром темных глаз, скользкий в словах – за язык не поймать, он действительно походил на обглоданную кость для собак. Поскольку мяса на ней нет, то она никому не нужна. Его лоб и висок пересекал длинный неровный шрам, полученный в заведении для малолетних преступников. Все соседские пацаны обходили его стороной. Здесь, видно, не обходилось без родителей, которые в свою очередь переживали за будущие анкеты своих детей. Но и Витька их тоже не жаловал. Только с Лёшкой всё как-то было по-другому. Возможно, из-за Полины Сергеевны, которая искренне жалела Мосла, рано оставшегося без матери, да и без отца, по сути, – тот редко был резвым. Она могла Виктора накормить обедом, могла отчитать его за проделки. Мосол почему-то всё сносил покорно и безропотно: «Тёть Поль… ну ладно вам, тёть Поль… ». Но если бабушка себя плохо чувствовала, а внук был в школе, Мосол откладывал все дела, какими бы срочными они ни были, и всегда бегал за хлебом, молоком или в аптеку. С Лёшкой Виктор общался на равных, но никогда не спорил и никогда не рассказывал о жизни в колонии, как бы Лешка ни просил. «Там тебе было бы неинтересно», – отшучивался он.

C трудоустройством у Мосла была просто беда. Кому был нужен человек с несоветской биографией? Жил случайными заработками – подрабатывал на стройке ночным сторожем, занимался мелким ремонтом бытовой техники и, конечно, продавал голубей. На существование вполне хватало, на жизнь – совсем нет.

Однажды Лёшка, которому на тот момент было тринадцать лет, возвращался от своего одноклассника и, проходя мимо строящегося дома, случайно в сумерках угодил правой ногой в лужу растекшейся смолы. Потерял минут двадцать на то, чтобы очистить кеды, и чертыхаясь продолжил путь домой.

У его подъезда стоял милицейский «Москвич» с типичным канареечным цветом кузова. Лёшка открыл скрипучую дверь, отметил на себе внимательный взгляд водителя и стал подниматься наверх. На лестничной площадке третьего этажа, где он проживал, оказалось довольно оживленно. Двери двух квартир, его и Мосла, были распахнуты, а в квартире у Виктора еще куча народа – два милиционера в форме, незнакомый человек в штатском, бабушка, сам Мосол и еще отец Виктора, точнее сказать, храп отца Виктора, доносившийся из соседней комнаты. Как выяснилось, юная жена заместителя прокурора города возвращалась вечером домой от известной портнихи, обшивающей весь бомонд города, у которой она заказала новое вечернее платье. Неожиданно от стены дома, мимо которого она проходила, отделилась тень, подлетела к ней, сорвала золотую цепочку с нежной шейки и бесшумно исчезла, если не считать звуком шарканье старыми тапками. Проходивший мимо милицейский патруль мгновенно оценил ситуацию, услышав фамилию потерпевшей, и практически настиг злоумышленника у подъезда дома, где проживал Лёшка. Однако, негодяй успел шмыгнуть в подъезд, и скрутить его удалось уже только на пороге квартиры. Таким образом, первые гости кучей малой ввалились в квартиру. Потом мгновенно отреагировал и минут через десять прибыл дежурный следователь районной прокуратуры. Еще минут через пять пригласили Полину Сергеевну в качестве понятой, и в этот момент в дверном проеме появился Лёшка. Мосол молча сидел в наручниках на кухне возле крохотного стола, рядом с ним стоял человек в штатском, а в штатского упирался плечом розовощекий сержант милиции. В узком коридоре находилась бабушка, и рядом с ней вход контролировал второй блюститель порядка. На мгновенье зависла тишина. В глазах штатского читался вопрос – «ты кто?». Мосол безучастно мазнул взглядом по Лёшкиному лицу, милицейские напряглись – «так, соучастник явился», бабушка расстроенно глянула на внука: «вот вечно ты не вовремя», даже отец Мосла храпеть перестал, затих на секунду. Однако тут же немая сцена начала движение: под аккомпанемент мощного храпа милиционеры развернули плечи, штатский спросил – «Ты кто?», бабушка одновременно ответила: «Это мой внук», и все как-то сразу потеряли интерес к Лёшкиной персоне. Штатский повернулся к Мослу:

– Повторяю, верни цепочку, получишь свой «пятерик» и расстанемся по-доброму.

– Не я это был, гражданин начальник, попутали, – не поднимая головы, пробубнил Виктор.

– А почему убегал тогда? – следователь ухмыльнулся. – Да и по показаниям патруля, там в районе ста метров вообще никого не было. Отдай по-хорошему, иначе вверх дном всё перевернем.

– Ищите, если надо. Не я это был, – упорно, как мантру, повторил Мосол и при этом как-то странно жалобно взглянул на Полину Сергеевну. Одновременно под столом он шевельнул пальцами правой ноги, задник тапки съехал вниз, и на пол выползло что-то блестящее. Бабушка стояла как изваяние, наверное, ничего не заметила. Зато Лешка мгновенно всё увидел и понял. С одной стороны, на весах было явное преступление, с другой тороны, был Мосол, неплохой человек, просто загнанный в угол сложившейся жизнью. Сомнений не осталось. Решение тоже пришло мгновенно. Как-то раз Мосол, испытывая смекалку Лёшки, смачно плюнул на асфальт и предложил – подними, если умный. Лёшка знал этот фокус, однако пожал плечами, предоставив другу проявить свои умения, и усмехнулся, когда тот, повернувшись к нему спиной, шаркнул ногой по плевку и согнул ногу в колене, как лошадь, с победным видом предъявляя мокрую подошву. Сегодня придется повторить этот трюк.

В комнате неожиданно прекратился храп и скрипнула кровать. «Пора», – подумал Лёха и сделал шаг на кухню.

– Извините, а воды можно выпить? – обратился он к следователю.

– Можно, быстро пей и дуй отсюда, здесь не должно быть посторонних, – следователь повернулся к сержанту: – Федотов, ну что там со вторым понятым?

– Щас штаны наденет и поднимется, он спал после смены, – раздался ответ.

Лёшка подошел к раковине, которая вплотную примыкала к столу, взял кружку, налил воды и незаметно для всех наступил правой ногой на ногу Мосла. Тот слегка вздрогнул, но не шевельнулся. Лёха скользнул кедом по ноге и наступил на цепочку. В этот момент скрипнула дверь спальни и на кухню с мутным взором ввалился Маслюков-старший. Жуткий перегар мог убить не только мух и тараканов, но и отравить всех людей в маленьком помещении:

–Чёт не понял, кто тут? – задал он вопрос зеленой стене.

– Федотов, убрать… это… в комнату, немедленно, – следователь брезгливо поморщился.

– Чё … я слесарь … имею право …я ща сам тебя уберу в комнату, – не соглашался основатель династии. Он ткнул пальцем в холодильник «ЗИЛ», – Там … пол-чекушки дай … уйду.

Федотов уже кинулся было скрутить дерзкого слесаря, но следователь вовремя понял, что обыск может затянуться надолго, поэтому он жестом остановил сержанта и открыл временами стонущий, временами грохочущий, временами подпрыгивающий на месте холодильник. Долго искать не пришлось. На средней полке, в гордом одиночестве, стояла «чекушка», рядом с которой лежал не первой свежести когда-то синий носок. Может, Маслюков пил из горла, одновременно снимая носки, может, его музыкальные пальцы не выносили холода и он перед употреблением заворачивал водку в носок, может, он им занюхивал – никто спрашивать не стал, да если бы и спросили, слесарь и под пытками не смог бы раскрыть этот секрет. Следователь немного напрягся – вместо ожидаемой «пол-чекушки» там находилось «на дне чекушки», – но скандал не случился – Маслюков получил то, что хотел, повернулся и по стене, как по снежной горке, укатился в комнату.

Пока происходила сцена спаивания несчастного слесаря следователем прокуратуры, Лёшка времени не терял, громко глотал воду из кружки и при этом, стараясь не делать лишних движений, подошвой кеда с прилипшей к нему смолой вытягивал цепочку из тапка Мосла. Он не видел результата действий своих ног, и когда следователь ему устало сказал: «Ну что, попил – марш домой», Лёшка кивнул и спокойно пошел на выход, стараясь не думать о том, что может случиться. Но всё обошлось. На выходе он столкнулся с дядей Володей, соседом снизу, и услышал, как кто-то сказал: «Ну что, все в сборе – начнем».

Бабушка вернулась часа через два, Лёшка еще читал учебник. Когда она молча протянула ему руку ладонью вверх, Лёшка посмотрел на нее и так же молча вынул из кармана и отдал ей золотую цепочку. Парень готов был поклясться, что никто не мог этого видеть… Полина Сергеевна пошла в туалет, и внук услышал характерный звук бачка и шум смываемой воды.

Еще через час в дверь постучали. Бабушка, проходя мимо комнаты и прикрыв дверь, властно сказала: «Я сама открою». Это был Мосол. Лёшка услышал разговор из-за не полностью закрытой двери:

–Теть Поль, Лёшка не спит еще? Я на секунду.

– Что хотел, племянничек?

– Да так, ерунда, забрать кое-что хотел…

– А… понятно… Скажу один раз – больше к нам не ходи. Мне тебя жаль, а внука жальче.

– Но, тёть Поль…

– И ещё, своё «кое-что» в канализации поищи. Может, оно там недалеко уплыло. Если искать одному тяжело, могу оперов позвать. Они завсегда помогут…

Дверь закрылась…

Мог ли в тот вечер Лешка подумать, что это маленькое происшествие, однажды, спасёт ему жизнь…

Однако, умение анализировать и логически мыслить Лёшку большей частью выручало. С годами умение росло и превратилось в то, что люди часто называют интуицией. Парень часто слышал: «Слушай, у тебя интуиция, как у волка». Но Лёшка отдавал себе отчёт, что нет никакой интуиции. Мистику придумали мистификаторы. Есть конкретные события и есть конкретные люди. И есть ещё определенный алгоритм поведения человека в определенных условиях. Если взять две цифры, например 2 и 1, то с ними можно произвести несколько основных математических действий – сложить, разделить, вычесть и умножить. Если взять двух людей, один из которых ленив, а второй любопытен, и предложить им произвести с цифрами действия, то вероятнее всего у первого будет четыре результата, а у второго шесть. Кто– то скажет мистика, но знающий покачает головой и ответит: «Нет, прогноз».

Некоторые тоже пользуются примитивно прогнозом. Не стоит спорить с пьяным человеком и не стоит гулять с девушкой по тёмным незнакомым подворотням – результат может оказаться негативным в обоих случаях, так называемый опыт на своих и на чужих ошибках. А Лёшка пошел чуть дальше. Он научился без труда запоминать всё, что происходило с ним, с окружающим его миром, всё, что он когда-либо прочитал, услышал, узнал и в результате научился моделировать. Он двигал воображаемыми людьми и событиями, как кубиками, и пытался определить итог этих перемещений. Поэтому он без труда, кинув только мимолетный взгляд, знал, с какой девушкой можно легко познакомиться на дискотеке или кто без скандала пропустит его в начало очереди.

Лёшка никогда не бравировал своим умением. Он относился к этому философски, разные люди обладают разными талантами. Кто-то, например, может починить утюг – вот где настоящее колдовство и магия…

Было еще одно. Лёшка обожал книги, вернее, он жил в них. Его мало интересовали научные изыскания и конкретные знания в чистом виде. Он пытался понять смысл жизни, основы мироздания и, конечно же, постигнуть суть человеческой психологии. Читая то или иное произведение, он не просто бегал по строчкам глазами. Он погружался на самое дно и медленно всплывал, переживая с героями новые чувства, проживая с ними новые жизни и события. Вся литература была им очень своеобразно классифицирована. Завтракал вместе с Чеховым или О'Генри, получая заряд бодрости на весь день. В качестве образования выбирал Толстого или Тургенева, сложновато немного, но что-то подсказывало необходимость их изучения. Для души – Теккерея, Стендаля и Гоголя, а перед сном, однозначно, Диккенса. Любое возбуждение дня угасало в сырых нетопленных домах Лондона. В любое время дня и ночи – самиздат Набокова и Булгакова – с ними можно было бесконечно долго жить и не страшно было умереть.

Однако у любой медали существует не только аверс, но и реверс. Благодаря своим знаниям и умениям, Леша Самойлов стал одинок еще в подростковом возрасте. В один прекрасный день он осознал, что ему до чертиков наскучили мальчишеские басни про их неземную силу, угнанные мопеды и бесконечные победы у записных красавиц школы. Общепринятых развлечений – сходить подраться район на район или распить бутылочку «Агдама» в полутемном подъезде панельной девятиэтажки – он избегал по причине того, что это отнимало время от главного – успеть прочитать непрочитанное. Когда же Лёшка пытался решить проблему отчуждения иначе, посвящая ровесников в перипетии судеб дрюоновских французских королей или драйзеровских стоиков, парни странно на него поглядывали, перебрасывались многозначительными осуждающими взглядами и незаметно крутили указательными пальцами в области виска.

С девчонками всё обстояло не намного лучше. Лёшка легко завязывал с ними отношения, влекомый чувством юношеской влюбленности, однако и здесь идеализм, привитый мировой литературой, играл с ним одну и ту же злую шутку. Красивые девушки манили его и овладевали его вниманием, но каждый раз романтический флёр влюбленности слетал, как только короткие диалоги превращались в бесконечные монологи и общение как таковое исчезало, не успев родиться. Самойлов понимал, что девчонкам с ним интересно, но это слабо решало проблему сложившегося вокруг него вакуума.

Выход из этого положения нашелся сам собой. Как-то раз Лёшка заскочил в гости к Стасу Самуиловичу, другу своего отца, который проживал в соседнем доме. Ведущий инженер одного из каменских НИИ был всегда оживлен и прост в общении. В свои сорок лет он немного стеснялся своего отчества и просил, чтобы его называли только по имени. С Лёшкой они сошлись на почве интереса к музыке, часто обменивались магнитофонными записями популярных исполнителей и обсуждали события, время от времени происходившие на музыкальном олимпе. В тот вечер в гостях у Стаса находился его сосед, преподаватель истории одного из местных вузов, Семен Андреевич, зрелый человек с постоянно взлохмаченной шевелюрой и очень радикальными взглядами на историческую науку, которые он, однако, излагал только на кухне в кругу друзей. Соседи сидели в гостиной, пили чай и вполголоса о чем-то разговаривали. Рядом с историком на журнальном столике стояла одинокая рюмка недопитого коньяка. Они поздоровались с Самойловым и тут же забыли о нем. Все давно уже привыкли к пареньку, который не лез в чужие разговоры, а незаметно сидел в кресле с наушниками на голове и слушал новые записи или новых исполнителей. Сегодня же в воздухе витало явно минорное настроение и Лешка не спешил включать магнитофон. Семен Андреевич был сильно чем-то расстроен, а Стас крутил в руках черно-белую фотографию и выглядел не менее озадаченным.

Из разговора Лешка понял, что речь шла о некой Светлане, аспирантке с кафедры Семена Андреевича, безупречной и безумно красивой девушке, в которую был безнадежно влюблен сосед-историк. Оказывается, он целый год оказывал ей знаки внимания: иногда, по праздникам, дарил цветы, иногда они прогуливались вместе в центральном парке, вчера даже сходили в драматический театр на «Ромео и Джульетту». Но дальше этого дело не продвигалось. Семен Андреевич был холост и отчаянно пытался связать себя узами Гименея, пока не перешагнул на пятый десяток, аспирантка же лишь отшучивалась и мгновенно меняла тему разговора, как только речь заходила о глубоко личном. Вот и вчера, после спектакля, глядя в молящие глаза историка, она клятвенно обещала ему позвонить, но телефон угрюмо молчал почти уже сутки. Сам же Семен Андреевич ей позвонить не решался, потому что робел перед строгим голосом её матери, которая всегда поднимала телефонную трубку первой. Светлана неоднократно с лукавым смехом рассказывала Семену Андреевичу о том, что мама хочет сменить домашний номер из-за телефонных хулиганов, которые звонят и, молча, сопят в микрофон телефона.

– Даже не знаю, что сказать, – Стас положил фотографию на край журнального столика и растерянно развел руки в разные стороны, – у нас с Наташкой всё как-то сразу получилось: свадьба, потом дети… А другого опыта у меня не было, Сень, так что извиняй. Даже не знаю, чем помочь.

– Да мне никто здесь помочь не сможет, Стас, я все понимаю… – рюмка коньяка резко запрокинула назад голову историка. Он вытянул ноги и хмуро стал изучать рисунок на ковре.

Лёшка приблизился к друзьям и протянул руку к фотографии:

– Позволите?

Историк безразлично пожал плечами, а Стас, в знак согласия, молча указал на нее рукой. На любительской черно-белой фотке веселилась шумная компания. На переднем плане выделялась симпатичная молодая брюнетка, танцующая что-то явно зажигательное. Даже сквозь черный и белый цвет фотографии пробивалась игривая синева светлых глаз, резко контрастирующая с темным цветом волос. Стройная фигурка танцующей девушки на том же контрасте выгодно подчеркивала её высокую грудь. Стоявшие полукругом несколько человек одобрительно хлопали в ладоши. Немного сбоку на диване расположился наш историк, которого можно было опознать только по шапке взъерошенных волос, и в другом углу того же дивана сидела молодая женщина, миловидная блондинка в строгом брючном костюме с гладкой прической, закрученной сзади в тугой узел. Было заметно, как она с легкой ироничной улыбкой на губах наблюдала за танцующими, тогда как Семен Андреевич выглядел явно мрачно-насупленным и не отрывал взгляда от соблазнительной брюнетки. «Диагноз ясен» – Самойлов кинул последний взгляд на эту грудь и талию. Вслух же сказал следующее:

– Понятно.

– Что именно понятно молодому поколению? – смеясь, удивился Стас и потянулся за чашкой с чаем.

– Я возбудился, – просто ответил Лёшка.

В небольшой комнате стало слышно, как секундная стрелка часов мерно чеканит свой шаг. Семен Андреевич грозно сдвинул брови и уже формулировал гневную тираду для наглого и разнузданного недоросля, но его опередил Стас, дипломатичность которого очевидно передалась по наследству от предков из далекого Иерусалима:

– В шестнадцатилетнем возрасте я тоже был легкораним и не менее легковозбудим… – сказал он с объяснительными интонациями и заразительно засмеялся, едва не расплескав чай на ковер.

Лёшка же присел на корточки напротив Семена Андреевича «Грозного» и протянул ему фотографию:

– Извините, но я так и не понял – Вы хотите благополучно жениться или найти для себя возбуждающую вас девушку?

Историк поперхнулся от негодования, равно как и Стас, который в прямом смысле закашлялся от попавшего в не то горло чая:

– … он хочет… он … он хочет возбуждающую жену… но это невозможно! – плотное тело Стаса сползло с кресла и билось в конвульсиях так, что потеряло тапок с правой ноги.

Историк возмущенно вскочил с кресла и решительно собирался покинуть квартиру, в которой обитали наглецы и насмешники, но Лёшка остановил его примирительным жестом:

– Семен Андреевич, вы же умный человек и должны были сразу понять, что ваша избранница не собирается замуж… ну, по крайней мере, сейчас.

Историк застыл в коридоре и обернулся к Самойлову:

– И с чего такие умозаключения?

– Посмотрите сами. – Лешка еще раз ткнул пальцем в фотографию. – Она молода, привлекательна, ею все восхищаются. Она не хочет всего этого терять. Ей всё это очень нравится. У нее куча поклонников, и Светлана чувствует себя среди них, как рыба в воде. А что вы ей предлагаете взамен? Кастрюли, пеленки и воскресные дни в кругу семьи? Как бы вы сами отнеслись к предложению с завтрашнего дня преподавать вместо истории физкультуру?

Семен Андреевич остановился, осмысливая услышанное, и растерянно оглянулся на Стаса. Тот в свою очередь, прекратил ржать, сел обратно на кресло и задумчиво выпятил нижнюю губу. Историк посмотрел снизу вверх на юного переростка и тихо спросил:

– И что прикажешь мне делать?

Лёшка прислонился к стене и ответил с совершенно взрослой улыбкой:

– Вариантов несколько. Первый – он разогнул большой палец – дождаться, пока ваша пассия повзрослеет, и только тогда сделать ей еще одно предложение. Правда, есть предчувствие, что это будет не скоро. Возможно даже, вы станете брачующимся пенсионером. Второе – перед носом историка возник указательный палец – начать заниматься современными танцами и встать в строй поклонников в ожидании милости от королевы. Я, наверное, так и поступил бы. Освоил бы не только современные, но и бальные танцы, чтобы милость чаще перепадала…

– Алексей, я понимаю твой искрометный юмор, но это неприемлемые для меня варианты. Ни тот и ни другой, – он ответил устало, – я, к сожалению, безответно влюблен и ничего с этим поделать не могу. Ситуация патовая, – рука снова потянулась к дверному замку.

– Рано сдаетесь, Семен Андреевич. У этой проблемы существует решение и не одно.

– Я что-то упустил? – было заметно, как историк мучительно пытается схватиться даже за соломинку. Тем не менее, он отставил в покое дверную ручку. – Решений даже несколько?

– Ну да, – спокойно глядя ему в глаза, ответил Лешка. – Есть правильное решение и неправильное. Начну с последнего. Если вы поменяете килограммы интеллигентности на килограммы брутальности и перейдете к решительным действиям, то эти бастионы. – Лешка помахал фотографией, – продержатся недолго. Таким девушкам нравятся сильные и независимые личности. Вопрос в другом. А вам это надо? Сделаете только хуже и для нее и для себя. Через некоторое время она поймет, что вышла не за того и постарается любым способом изменить свою судьбу. Вы же, как тонкая натура, начнете топить свою боль сначала в коньяке, а потом в более дешевых напитках. Не вы первый и не вы последний. Хотя, безусловно, сможете решить сиюминутную проблему.

По лицу историка было заметно, что Лёшкины слова зацепили его за живое. Он сам неоднократно думал об этом, просто раньше никак не мог принять конкретного решения:

– А каким, по-твоему, должен быть правильный шаг?

– А кто эта блондиночка? – Самойлов ответил вопросом на вопрос и еще раз указал на фотографию.

– А … эта… – историк провел рукой по шевелюре, – это Надежда Лазарева, тоже с нашей кафедры. Ей лет тридцать, не больше. Хороший, добрый человечек. По-моему, была замужем, но там какая-то грустная история вышла. Муж загулял вроде, а она тогда совсем юной еще была. Короче, с тех пор мужчин избегает. Синий чулок, одним словом. Да причем здесь она … для меня-то какое правильное решение?

– Так вот же оно! – Лешка вручил оторопевшему историку фотографию и пояснил: – Если она не танцует, это не значит, что она избегает мужчин. Просто она немного взрослее и не считает для себя этот процесс жизненно необходимым. А для вас правильным будет протереть глаза и понять суть старой пословицы «не всё то – золото, что блестит». Вы оба серьезно относитесь к семье, и оба хотите семейных отношений. Она идеальный для вас вариант… да, кстати, и очень миленькая… присмотритесь.

– Да с чего ты взял, что я ей нравлюсь? – историк был явно озадачен. – Мы уже лет семь вместе работаем. и при этом отношения только товарищеские. Она вообще в мою сторону ни разу не посмотрела.

– Вы, как историк, конечно, супер, но как человек очень близорукий, извините за прямоту… Для вас проявить внимание – это в танце принять соблазнительные позы и изобразить томный взгляд? Вот посмотрите, каждый человек выбирает себе то место, где ему комфортнее. Она выбрала не танцующих, а нашла местечко рядом с вами. Она сидит прямо, чуть развернувшись в вашу сторону, что означает только то, что в любую минуту она готова к общению с вами…

– Допустим, – Семен Андреевич внимательно изучал фотографию, потом поднял глаза, – а как же мои отношения со Светланой? Ведь почти год…

– Они не прошли даром. За этот год вы накопили в себе массу эмоций, стали внимательнее относиться к своей внешности, что вполне вероятно и сыграло решающую роль в скрытых чувствах Надежды к вашей персоне. А что касается Светланы… Вы же вчера ходили на «Ромео и Джульетту». Шекспир в одном месте обратился прямо к вам: «…зачем искать того, кто найден быть не хочет?». Очевидно, не услышали… Уверен, забудете ее на первом же свидании с Надеждой.

Историк перевел взгляд на Стаса. Тот тоже был обескуражен в общем-то простыми Лёшкиными выводами и сейчас, выразительно приподняв брови, всем своим видом говорил: «А что… в этом что-то есть. Надо попробовать, старик».

Когда входная дверь закрылась за растерянным Семеном Андреевичем, Стас подошел к Самойлову и с задумчивым видом спросил:

– Лёш, а откуда ты все это знаешь?

– Стас, подобные ситуации в художественной литературе были описаны не меньше тысячи раз, – улыбнулся Лёшка, – а что касается психотипов личности, так…

– Психо чего? – Стас недоверчиво осмотрел паренька.

– Психологические особенности личности, иными словами. Так это еще Фрейд с Юнгом в свое время расстарались по этой теме. Сейчас даже на их исследованиях целая наука появилась – соционика. Одним словом, можно предварительно предположить или даже просчитать действия человека в той или иной ситуации, в зависимости от его психотипа. У этих двух, – он кивнул на закрывшуюся дверь, – психотипы совпадают, вот я и предположил некоторую общность их интересов и взаимную симпатию друг к другу.

– Ну, а если ты ошибся, и у этих типов не возникнет взаимной симпатии?

– Даже если ничего не произойдет, считаю, что мы помогли вашему другу – пока он будет изучать новый объект, страдания по старому выветрятся из его головы. Болезнь пройдет, иначе говоря.

– Я признаюсь, думал, что ты только в музыке разбираешься… – Стас посерьезнел лицом и еще раз пытливым взглядом осмотрел Лёшку…

Ровно через неделю Лёшка снова застал двух неразлучных товарищей в квартире Стаса. Историк был чрезвычайно оживлен и сбивчиво рассказывал, как он присмотрелся к Надежде и понял, что она, в общем-то, на порядок лучше и богаче внутренним миром, чем Светлана, о том, как он раньше был слеп, и о том, что, по его мнению, в этой жизни всё решает господин Случай. Если бы неделю назад Семен Андреевич плотно позавтракал бы с утра, то соответственно не пообедал бы в столовой института, а значит и не оказался бы за одним столиком с Надеждой, которая, как оказалось, была очень мила, и природа, помимо всего прочего, наградила ее врожденным чувством юмора – весь обед она смеялась над шутками историка. Про Самойлова в том рассказе не было ни слова. Только Стас изредка бросал в сторону Лёшки странные взгляды и улыбался, думая о чем-то своем. Уже в дверях, прежде чем попрощаться, историк крепко пожал Самойлову руку и предложил ему подняться к нему в квартиру на чашку чая. Однако Стас тут же начисто отмел эту идею, сославшись на то, что парень пришел к нему в гости, а не к Семену Андреевичу, и чаем поить Лёшку соответственно будет Стас, а не его сосед.

Когда они остались вдвоем, Стас усадил Самойлова в кресло:

– Лёш, я наверное глупый вопрос задам, – он смутился и посмотрел себе под ноги. – Ты знаешь, моему сыну Матвею скоро двенадцать исполнится.

– Хотите спросить какой подарок купить?

– Да нет, Лёш. С этим я и сам разберусь. Понимаешь, я своего Мотьку очень люблю, но последнее время стал замечать, что он отдаляется от меня. Стесняется, что ли, не могу понять. Хотел спросить – у твоих Фрейда с Юнгом есть какие-то соображения по этому поводу?

Лёшка почесал лоб и неожиданно улыбнулся:

– Без обид?

– Ну, какие могут быть обиды, старик!

– Стас, понимаете, у вашего Матвея две матери и нет ни одного отца. Обе его гладят по голове, целуют в попу, начинают психовать при малейшей простуде, а ему нужен хотя бы один отец. Он же взрослеет, смотрит на окружающий его мир и понимает, что мужчины отличаются от женщин. Поэтому и сбит с толку тем, что в его семье между вами и женой нет никаких отличий. При нем не проявляйте сильных эмоций, переживаний, воспитайте из него будущего сильного отца, а не истеричного папашу – и всё изменится. Я уверен…

Еще через неделю пришла очередь Стаса трясти руку Самойлова своей лапищей. Лёшка с улыбкой отметил тот факт, что у инженера НИИ появился на полке двухтомник Фрейда…

Так закончился вакуум отчуждения. Новые друзья приняли его как равного в свою компанию, обсуждая с ним проблемы и различные ситуации. Лёшка тоже оказался не в накладе. Он узнал много нового о той жизни, про которую не пишут в книгах. И только бабушка, нарезая миллиметровые полоски копченой колбасы на бесчисленное количество бутербродов, не могла понять, почему в последнее время к ним в квартиру зачастили взрослые и бородатые мужики, часами просиживающие с ее внуком…

Когда подошло время выбора профессии, Лёшка понимал, что его призвание – литература, логика и психология, но вместе с тем, гонимый юношеским максимализмом, он также понимал, что зарабатывать на том, что любишь, невозможно, как невозможно искренне верующему человеку зарабатывать на любви к Богу. Недолго думая, он выбрал то, что ему показалось необходимым и рациональным – юриспруденцию. Лёшка, конечно, попытал бы счастья в столице, но на кого тогда оставить бабушку, которая с каждым годом моложе не становилась. Решение было ринято быстро и немедленно оглашено на узком семейном совете – лисецкий университет, юрфак, с его земельным, трудовым и колхозным правом, а там разберемся.

В университет Лешка поступил очень быстро. Еще быстрее они с бабушкой перебрались в её лисецкую квартиру…

Июль-август 1983, г. Тур, Франция

Последний разговор с матерью занозой сидел в памяти Поля, и вытащить ее не было никакой возможности. Во-первых, он просто не понимал, как можно сначала казнить человека, а потом спокойно его оправдать. Что это за законы такие? Сегодня тебе отрубили голову, а завтра – о, миль пардон, голову отрубили, но не тому месье. Ну извините, месье, в следующий раз будем внимательнее… Что, всё так просто? Во-вторых, он пробовал поставить себя на место родного деда, чтобы понять, с какими страданиями и страхами тому пришлось иметь дело. До сего дня верхом переживаний для Поля был его портмоне, однажды потерянный в автобусе, или периодически доносившийся от соседей снизу запах жареной рыбы. Поэтому сознание, выросшее в парниковой европейской стране, категорически отказывалось внедрять Поля в подобные условия. Он понимал: то, что тяготит мать, и то, что мучает его, можно объединить в одну проблему и разом решить её. И формулировка этой проблемы такова: он должен постараться своими силами найти могилу деда, сделать то, что до него не смог никто. Но как? Если организовать поиск еще раз через министерства, ведомства и прочие бюрократические аппараты, то вряд ли это поможет. Скорее всего, это затянется не на один год. Мучить Катрин бесперспективными ожиданиями Поль не хотел. Был еще один ход. Взять отпуск, поехать в СССР самому, попытаться на месте сориентироваться и разобраться, покопаться в архивах. Но жалованье преподавателя коллежа не настолько велико, чтобы уехать из страны и продержаться на чужбине несколько месяцев. Просить деньги у отца Поль считал ниже своего достоинства, а у матери – такая мысль его даже не посещала.

Однажды Поль сидел у себя дома, рассеянно слушал радио и перебирал старые фотки, которые накопились в большом количестве и требовали сортировки. Он бросил взгляд на одну из них, где сидела компания молодых студентов с бокалами пива в местном баре, и сердце его неожиданно забилось. Поль подпрыгнул, радостно заорал: «Виктория!» и, подняв фотографию выше головы в вытянутой руке, держал её, как полковое знамя. Дело всё в том, что в этой компании на фотке был один человек, который совершенно вылетел из головы Поля, но который как раз и был в состоянии решить его проблему – Люк Арно.

Люк был на несколько лет старше Поля. Близкими друзьями они никогда не были, однако всегда были рады обществу друг друга. Молодые люди просто любили поговорить ни о чем в тени каштанов ботанического сада или посидеть в баре, в компании сокурсников. Люка иногда видели в магазине Катрин, что было не удивительно. Многие студенты и профессура часто проводили у нее время в поисках необходимой им литературы. Люк учился в том же самом университете и на том же самом факультете, что и Поль, только двумя годами ранее. А вместе с вручением диплома Полю предложили освободившуюся вакансию в местном коллеже. Так случилось, что Люк уехал преподавать французский язык и литературу куда-то в СССР, а Дюваль занял его место. Радость Поля сегодня заключалась в том, что он точно помнил название города, в университете которого трудился Люк, – Лисецк.

Решение созрело мгновенно. Надо немедленно написать письмо Люку с просьбой покопаться в местных архивах, поискать людей, которые возможно еще были живы и являлись свидетелями тех лет. Возможно, со временем появится ниточка, которая приведет к могиле деда. Супер, всё бесплатно и ехать никуда не надо. Просто и гениально.

Ждать Поль был не в состоянии. Он схватил пиджак и бегом помчался в коллеж, где упросил милую девушку в отделе канцелярии срочно уточнить адрес Люка в СССР. Получив желаемое, примчался на почту, быстро нацарапал письмо, запечатал в конверт и бросил в ящик, предварительно наклеив на него пару марок с изображением триумфальной арки. С чувством выполненного долга Поль отправился по дороге домой, но через паб. Это дело надо было отметить кружкой светлого. Присев за ближайший свободный столик у входа, Поль заказал у официанта «Будвайзер» и дюжину бургундских улиток в чесночным соусе. Наконец-то он смог позволить себе расслабиться и заняться приятным счётом. «Итак, – подумал он, – сегодня отправил. До адресата дойдет недели за две, максимум три. Если Люк ответит сразу, считаем – еще неделя. И на обратную дорогу снова две – три недели. Итого около двух месяцев. Очень даже неплохо! Хуже будет, если Люк сначала постарается хоть что-то найти и только потом напишет письмо. Тогда непонятно, сколько придется ждать. Но всё равно, это не беда. Главное результат».

Поль возвращался домой в приподнятом настроении. Катрин он решил пока ничего не говорить. Пусть сначала будет хоть небольшая новость, а может, и большой результат, мечталось ему. Поль и представить не мог, что самый первый результат своих изысканий ждал его совсем рядом, в виде сердечного приступа, за входной дверью собственного подъезда.

– Добрый вечер, месье Дюваль, – улыбнулась ему уже немолодая консьержка, сидевшая за своим столом.

– Здравствуйте, мадам Дениз, – вежливо ответил Поль, проходя мимо нее.

– О, секундочку, месье, ах, как же я забыла, – крикнула она уходящему Полю в спину. – Вам письмо.

Поль обернулся и сделал пару шагов к ней навстречу:

– Надеюсь, от незнакомки, мадам Дениз…

– Непонятно, зачем тогда она подписывается мужским именем …– пошутила консьержка.

Поль еще улыбался, когда брал конверт из рук мадам Дениз, но когда он прочитал адрес и имя отправителя, улыбка, как чернильная клякса, медленно сползла с его лица. В правом нижнем углу конверта в разделе отправитель было аккуратно выведено: СССР, Лисецк, улица Комиссаржевской, Люку Арно.

Поль посмотрел растерянно на консьержку, потом на адрес, потом на обратную сторону конверта, потом снова на консьержку, потом снова на адрес – и так несколько раз подряд. Что-то заело в молодом французском организме.

– У вас все в порядке, месье? – озабоченно спросила она у соляного столпа, одетого в пиджак Дюваля.

– А какое сегодня число? – спросил Поль, глядя сквозь нее.

– Третье, месье.

– А месяц? – продолжил Поль свой совсем невежливый допрос, пытаясь одновременно рассмотреть штемпель на обратной стороне письма.

– Третье августа восемьдесят третьего года, месье Дюваль, – на всякий случай уточнила мадам Дениз. А сама подумала, что «травка» это все-таки зло. И молодым преподавателям в коллеже её вообще категорически нельзя употреблять.

– А кто принес? – Поль явно не желал успокоиться.

– Месье Дюваль, почтальон, конечно, больше некому, – развела руками консьержка.

Поль вторично обернулся и, не попрощавшись, начал медленное восхождение на свой этаж по широкой лестнице с коваными перилами. Поль пытался хоть как-то объяснить произошедшее с ним, но мозг отказывался дать хоть какой-то результат. «Как так? Я утром отправил письмо, а в обед уже получил ответ. Может, меня разыграли? Но на почте я никого не знаю. Может, меня разыграла та девушка из канцелярии? Нет, бред какой то». Самой рабочей версией оказалась версия о том, что советская почта – самая быстрая почта в мире.

Поль прошел в гостиную, сел за письменный стол и ножом «Dupont», подарком матери, аккуратно вскрыл конверт. На стол выпала небольшая цветная фотография, сделанная «Полароидом», на которой был заснят бурый медведь, стоящий на задних лапах в окружении сугробов, и один листок из обычной ученической тетради.

Поль отодвинул фотографию в сторону и начал с изучения письма, содержание которого оказалось совсем небольшим и выполненным мелким убористым почерком:

««Поль, старина, привет, буду краток, как Сократ. Я надеюсь, ты не забыл, кому должен кружечку пива за то, что греешь мое рабочее место? Старик, дело в том, что моя Жанна скоро должна родить, и я решил прервать командировку и вернуться Тур. И в связи с этим, по старой доброй традиции предлагаю снова тебе занять мое место, но уже здесь. А я тогда вернусь на свое место, но уже в Туре. К тому же, это все-таки историческая родина твоей матери, думаю, ей будет приятно. С деньгами всё очень даже ок. Командировочные приличные. Решайся. Если согласен, дай знать. С запросом помогу. Жду месяц, больше не могу.

P.S. Бери больше теплых вещей. Летом погода как у нас, а зимой как у пингвинов.

P.P.S. Столько красивых девушек я в жизни не видел. Не пожалеешь.

P.P.P.S. Черт возьми! Ну зачем я женился …

P.P.P.P.S. С тебя восемьдесят франков – я по международному звонил в наш коллеж, чтобы уточнить твой адрес».

Поль, толком не осознав содержания письма, рассмотрел фотографию. То, что он ошибочно принял за бурого дрессированного медведя, оказалось его приятелем Люком Арно в огромной шубе. На голову было надето странное меховое кепи из волка или собаки с опущенными ушами и завязанными под подбородком. Подмышкой Люк держал явно женскую сумку, вытянутой формы. «Может, это у русских такие портфели для ученого состава, – подумал Поль, – или, может быть, по рассеянности Люк в автобусе случайно прихватил чужую сумку? А может быть, попросил первую встречную девушку сфотографировать его, а сам решил любезно ей помочь?» Но что-то ему подсказывало, что жене Люка лучше эту фотографию не показывать. Кстати, близоруко прищурившись, Поль разглядел внизу одного сугроба бампер, а у другого – явно автомобильную фару.

Поль был настолько взволнован таким удивительным совпадением, что уснуть уже был не в состоянии. В голову лезли картинки далекого советского города с медведями и пингвинами, Люка, окруженного толпой русскоговорящих красоток во главе с беременной женой, самого себя и, конечно же, деда.

«Нет, это знак судьбы! – в сотый раз подумал Поль, перечитывая письмо. – Как такое могло случиться?»

Он проснулся, как от толчка. «Бог мой, половина девятого!» Так: или не бриться и не завтракать, или что-то лепетать директору и ученикам». Выбор пал, естественно, на первое «или». Он примчался за пять минут до начала уроков, весь затекший и опухший, с отпечатком своей собственной пятерни на лбу. «М-да… – подумали коллеги… – ну, бриться-то надо время от времени». «М-да… – подумала школота… – Как рано стареют учителя…».

Поль едва дождался конца занятий и резвым галопом поскакал в кабинет директора. Там, волнуясь, он зачитал основную часть письма Люка, сообщил ему о своем решении ехать в СССР и вежливо поинтересовался мнением директора. Напрасно он с тревогой ожидал ответа. Директор был совершенно не против поменять юного специалиста на более опытного. Он даже оказал любезность и обещал передать ему полный список документов, необходимых для согласования подобной ротации педагогов в государственных органах.

Далее Поль помчался снова на почту. Обычное письмо отправлять не позволили опасения и переживания, поэтому Дюваль на бланке телеграммы написал всего одно слово: «Согласен».

Теперь предстояло самое главное – успокоиться и сообщить о предстоящей поездке матери. Поль открыл дверь магазина и обнаружил Катрин, беседующую с двумя немолодыми уже господами, одетыми одинаково в костюмы с жилетками и галстуками. Он встретился взглядом с матерью и кивнул ей. Как ни скрывал он свое волнение, стараясь казаться неторопливо-безразличным, мать раскусила его в первую секунду:

– Excusez moi, monsieur Durant et monsieur Thomas, je doit servir un client tres important, qui est mon fils Paul. Si vous netes pas contre continuerons demain notre conversation a tout moment. (Месьё Дюран и месьё Тома, я должна обслужить очень важного клиента, моего сына Поля. Если вы не против, продолжим наш разговор завтра в любое удобное для вас время).

Оба господина заулыбались, дружески кивнули Полю и по очереди поцеловали руку Катрин.

Мать, в неизменно деловом костюме, подошла к сыну и, нежно улыбнувшись, спросила:

– Что случилось, малыш?

– Ровным счетом ничего, мам, – ответил Поль. – Напрасно ты оборвала разговор. Я мог бы и подождать.

– Я поняла, – Катрин еще раз улыбнулась, – снова вопросы?

– Никаких вопросов, мам, просто забежал сказать, что скоро, через месяц, я поеду в командировку, – Поль как бы невзначай посмотрел ей в глаза.

– Ну что ж, хорошо, а куда и на сколько?

– В Лисецк, мам, пока на год, а там видно будет, – Поль старался как никогда, чтобы обертоны голоса оставались будничными.

– В какой Лисецк? Как в Лисецк? – Катрин растерялась. – Это что, шутка?

– Мам, ну какая шутка, это командировка. Послушай, у меня предложение: давай я закажу круассаны и десерт, а ты после работы заскочишь ко мне. Мы попьем кофе и обо всем поговорим. Договорились? – Поль по лицу матери видел, что у нее минимум сто вопросов, поэтому поцеловал ее в щеку и ретировался из магазина. Катрин долго еще молча стояла у окна и что-то пыталась разглядеть в надвигающихся на город сумерках…

Октябрь 1936, г. Лисецк

Антонов поплотнее закрыл за собой дверь начальника НКВД, подошел к ожидавшему его Кандидату и негромко приказал: «Через пятнадцать минут в Кольцовском сквере у фонтана». Не дожидаясь ответа, прошел через приемную, по лестнице спустился на второй этаж, зашел в небольшой кабинет и, по-армейски быстро натянув на себя кожаную тужурку, спустился на первый этаж. Козырнул часовому на входе и оказался на улице. Можно было не спешить, до Кольцовского сквера было минут семь пешком, не больше. Антонов повернул направо и неспешно направился в сторону Конной площади. Стареющий опер знал этот район как свои пять пальцев, он родился здесь пятьдесят пять лет назад и еще босоногим пацаном бегал по улице Володарского и по прилегающим к ней кривым переулкам. В те частливые времена она называлась по-другому – Мещанской, хотя у нее было еще два названия – Пятницкий переулок и Попова гора. Пятницким переулком её называли старики, отчего – не известно. А вот когда сорок лет назад купец, торговавший обувью, Попов Дмитрий Сергеевич купил на южной части улицы сразу одиннадцать усадеб и положил между ними булыжную мостовую, её стали называть Поповой горой.

Позавчера на Покров резко похолодало, но сегодня так же потеплело. Если бы не промозглый ветер, швыряющий в лица прохожих то ворох опавшей листвы, то старое тряпье, можно было бы наслаждаться прогулкой. Антонов поднял кожаный воротник и поглубже натянул картуз, чтобы потом не веселить честной народ – с наганом на боку гоняться по всей улице за головным убором. Он шёл и вспоминал первое общение с новым кандидатом в палачи. Это было неделю назад. Антонов в тот день заглянул в самый дальний кабинет, рассчитанный на четырех человек на последнем этаже. Никого не было, только в дальнем углу над бумагами корпела маленькая голова со сломанным ухом. Когда Антонов приблизился, голова поднялась над столом, но как-то не очень высоко. Тельце, к которому она присоединялась, оказалось маленьким и тщедушным. Антонов протянул руку и поздоровался. Человечек, в большой не по размеру гимнастерке без каких-либо знаков различия, довольно крепко пожал руку.

– Где ухо сломал? – спросил просто Антонов, присаживаясь у стола.

Опер машинально прикоснулся к уху, покраснел и пробубнил:

– Да так, в детстве, с пацанами…

Антонов до этого общения навел справки на кандидата. Родился в 1912 году в небольшой деревне под Лисецком, из семьи крестьян, комсомолец, не женат. Отучился в местной начальной школе, после которой пошел работать в колхоз. Активно себя проявил в начале тридцатых годов, когда началась сплошная коллективизация. Возглавлял отряды по хлебозаготовкам, выявлял зажиточный элемент, который резал скот и сокращал посевы. Год назад по комсомольской путевке попал в лисецкий НКВД. Друзей нет, довольно замкнут, увлечений нет, в пьянках не замечен. То, что надо.

Антонов прямо задал еще один вопрос:

– Знаешь, кто я?

– Да, – последовал ответ, – вы помощник коменданта.

– Что входит в мои обязанности, представляешь?

– Нет, конечно. Я и не обязан их знать, правильно?

– Правильно. Скажу один раз, это для всех я – помощник коменданта. О том, что я привожу приговоры суда в исполнение, знает только один начальник нашего НКВД. И еще ты. Если после нашего разговора узнает кто-нибудь еще, лет на десять загоню туда, где Макар телят не пас. – Антонов говорил ровно и буднично, будто газету читал, но маленькой душе в маленьком теле стало как-то неуютно:

– Как можно, я присягу… – скороговорка оборвалась на полуслове.

– Еще раз перебьешь старшего по званию, просто арестую. Итак, старый я стал для этой работы, смена мне нужна. Один раз спрошу, пойдешь вместо меня? – Антонов встал из-за стола.

– Да, если прикажете, конечно, – раздался ответ. – А…

– Если начальник одобрит, то с того самого дня я буду называть тебя Кандидатом. Лишний раз именем не бряцай. Сиди и жди, пока не вызову и никому ни слова. Бывай. – Антонов повернулся и вышел, не прощаясь…

Старый опер дошел до конца улицы, поравнялся левым плечом с Конной площадью и повернул чуть правее, в начало Кольцовского сквера. Деревья в парке стояли почти голые и хлестали ветками друг друга под порывами ветра. Прохожих было много, но никто не стоял на месте; подняв воротники, они торопливой походкой шли по своим делам. Антонов приблизился к памятнику известного земляка, выполненному из белого мрамора, и остановился между ним и не работавшим фонтаном. До встречи осталось чуть больше минуты…

Кандидат из приемной начальника вернулся к себе в кабинет и сел за стол. Времени было хоть отбавляй. Он присел и отвлеченно посмотрел в окно. Последнюю неделю его терзал один единственный вопрос, прав ли он в том, что согласился а предложение Антонова? С одной стороны, это немного пугало. Наверное, не так просто расстреливать людей, даже если они враги народа. Но с другой стороны, обязательно должны зарплату больше платить, может, и звание дадут хоть какое. И потом, попробуй откажись, турнут обратно в деревню, только пыль стоять будет. А в деревню совсем не хотелось.

Как не хотелось вообще вспоминать эту убогую, вонючую, унавоженную от ее окраины до печки в родной хате, деревеньку с названием Красивая. Название звучало откровенной насмешкой. Халупа, в которой родился Кандидат, с таким же успехом могла называться Кремлем. Стены ее, когда-то основательно сбитые, теперь покосились и вид имели угрожающий, соседи старались рядом с ними табачок не нюхать, чтобы до срока не повстречаться с праотцами.

Мать он не помнил вовсе, а отец большей частью отлеживался на печке. Он надорвался лет пять назад на лесосеке и с тех самых пор лишь иногда выходил во двор, делал что-либо по мелочи – и сразу домой. Близких родственников не было, за исключением двоюродного брата отца, дяди Коли, жившего на другом конце деревни, точнее, пьянствующего на другом её конце. Он тоже надорвался, только брагой. Сам её гнал, сам её ел, пил, сам ею блевал, одним словом, как и отец, просто ждал, когда закончатся земные приключения.

Однако больше всего Кандидат не любил вспоминать начальную уездную школу. Учеба давалась совсем нелегко, потому что смысла в ней не было, – зачем считать коров, если их и так нет, а писать-то что? и на чем? – бумага была на вес золота. Вдобавок ко всему соученики, вначале не трогавшие хлипкого пацаненка с тощей шеей, стали задираться и перестали его брать в мальчишеские игры. Да еще самый противный из них, он же заводила, Васька Игнатьев, стал дразнить его Филином. Однажды Филин решил отомстить и Ваське и всем остальным. Он как-то подкараулил директора школы и рассказал ему всё и про всех. Как Васька подпалил школьный забор. Хоть вовремя потушили, но виновного так и не нашли. Как тот же Васька с Федькой и Пашкой подшутили над деревенским конюхом – тот валялся пьяный на дороге, а пацаны его раздели до исподнего. Список был длинным. На следующий день наказание оказалось тоже долгим. Пацаны, кто с опухшим ухом, кто с синяком под глазом, кто хромая, загнали Филина в угол школьной избы и долго били. А Васька Игнатьев так тащил его за ухо, что сломал его, но самым обидным было то, что в дверях его поставили на четвереньки и наградили увесистым пинком под зад. Последнее, что помнил Филин, – это презрительный взгляд Васьки, который плюнул ему вслед и закрыл дверь в избу.

Больше он в школу, конечно, не вернулся, начал работать в колхозе и у себя в огороде, но обиду забыть так и не смог. Ярость и злость наполняли Филина, как кровь наполняет клопа, почти ежедневно. Ему снилось, как Васька его убивает, топит его в реке, сжигает в избе, толкает вниз с обрыва. Со временем это притупилось, но не пропало. Так прошло еще три года. Но однажды исчезло навсегда.

В тот день к ним в деревеньку заехал обоз с комсомольской бригадой, охраняемой красноармейцами. Бригада выполняла план сбора, точнее, отбора зерна и птицы у зажиточных крестьян и у тех, кто в колхоз не желал. Не гнушались ничем, судя по нагруженным подводам, брали даже инвентарем. Все дворы деревни объехали за час, издалека было видно, что кроме навоза брать нечего. Остановились в последнем дворе, у Игнатьевых. Братья Игнатьевы были работящими крепкими середнячками. Старший, Владимир, был женат и воспитывал сына Ваську, младший жил вместе с ними под одной крышей.

Обозы остановились возле их подворья. Братья распахнули небольшой амбар, заполненный почти доверху сеном, но плана по сбору сена у комсомольцев не было. Командир бригады, молодой парень в косоворотке, подпоясанный тонким шнурком, устало спрыгнул на землю:

– Да, значит, и у вас пусто.

– А чего быть полно-то, товарищ, вона сеять-то нема было чем, – отозвался старший брат и сплюнул на землю. Командир уже подал знак сбора, но рядом оказался Филин. Он слышал, как Васька когда-то хвастал секретным подполом в амбаре и все пацаны восторженно слушали про семейные богатства Игнатьевых. Филин подошел к командиру и негромко произнес:

– Подвал есть у них в амбаре. Проверьте.

Командир удивленно посмотрел на паренька, но остановил обоз и приказал двум красноармейцам: «Сидоров, Лапутин – еще раз обыскать амбар». Филин видел, как напряглись братья, как старший, Владимир, словно бы случайно опёрся на вилы. Поэтому, не долго думая, он притулился к командиру, спиной к спине. Через десять минут из амбара донеслось: «Есть зерно!». Владимир, с налитыми кровью глазами, как у быка, с вилами на перевес и с криком «убью, падла!» кинулся на Филина, но все подумали, что недораскулаченный элемент угрожает расправой командиру, который находился тут же рядом. Один выстрел из карабина красноармейца, охранявшего обоз, остановил Игнатьева, еще один выстрел, из нагана командира, опрокинул его.

Из амбара извлекли девять мешков зерна. Под стенания и вопли женщин загрузили это богатство на одну подводу, а Игнатьева-младшего и Ваську на другую. Было решено их арестовать и отправить в райцентр, пусть там разбираются.

Командир, тем временем, подошел к Филину:

– Спасибо тебе, товарищ, – он благодарно встряхнул тому руку. – Ты сегодня многих спас от голодной смерти. Ты местный? Айда к нам, в комсомольскую бригаду? Уж ловко у тебя это получилось. Накормим, с голоду не умрешь. Предупреди только родных, а?

Филин впервые почувствовал власть над людьми. Его можно было не уговаривать:

– Сирота я, – соврал он. – Согласные мы.

– Ну, так что, собирай вещи – и с нами в дорогу, – обрадовался командир обоза.

– Да все вещи на мне.

– Наш человек. – изумился командир. – Давай запрыгивай, – он освободил место рядом с собой на телеге.

Но Филин, не торопясь, подошел к подводе, где сидели со связанными руками Игнатьевы, встал вплотную к потерянному Ваське и смачно харкнул ему в лицо. Ярость и злость прошла, когда он увидел съежившегося паренька, сидевшего на дне подводы с невидящим взглядом. илин отвернулся и зашагал в сторону своей телеги.

– Идейный, – радости командира не было границ. Отряд не только выполнил план по сбору излишков, но и пополнился настоящим пролетарским бойцом…

Очнувшись, Кандидат глянул на часы и опрометью выбежал из управления. Подбежал к скверу, издалека приметив слегка сутулую фигуру Антонова, и по его лицу понял, что не опоздал. Антонов, прикурив недешёвый «Казбек», негромко сказал:

– Времени мало на инструктаж, так что лови на лету и запоминай. Главное – это четкость исполнения инструкции, потому как процедура не сложная, но поначалу очень эмоциональная. Задумаешься, опоздаешь – всё, пиши пропало. Идешь на исполнение – думаешь только об инструкции, ни о чём больше. Она очень проста. Первое, получить приказ от начальника НКВД, уточнить время исполнения. Второе, ровно за семь минут до исполнения начать движение из своего будущего кабинета. Третье, до места исполнения надо преодолеть тамбур с двумя дверями и контрольной дверью, итого три ключа. – Антонов достал два из них из разных карманов галифе и третий из нагрудного кармана. – Ключи от дверей всегда храни в разных карманах. Не перепутаешь, значит и не опоздаешь. Пятое, прибыв на место, нажать на кнопку звонка слева от входа и опустить вентиляционное окно на последней двери. Шестое, когда откроется дверь, приготовиться. Потом зайдет невеста и повернется лицом к стене. Сразу исполняешь, не тянешь. Восьмое, открываешь дверь, откуда исполнял, и осуществляешь контрольный выстрел в нижнюю часть затылка, за левым ухом. Девятое, после исполнения все действия производишь в обратном порядке – открыл дверь, вышел, закрыл дверь, поднял вентиляционное окно, нажал на кнопку звонка, вышел в тамбур, прошел тамбур, закрыл дверь – и точка. Исполняем обычно в вечернее время.

Антонов замолчал и наступила пауза. Кандидат опустил глаза в землю и молча слушал, не проявляя никаких эмоций.

– Ты что, уснул? – Антонов затянулся и посмотрел на молодого чекиста.

– Нет, – ответил тот, – не хочу быть арестованным.

– Не понял, шутки шутишь?

– Нет, вы же предупредили, если перебью, то арестуете. А мне это не надо. Вот и слушаю.

– Ясно, не дурак, значит, – Антонов скривил губу. Улыбаться он уже давно разучился. – Спрашивай.

– Почему такая секретность? Мы же правое дело делаем. Это же почет и уважение.

Антонов выбросил пустую гильзу папиросы :

– Девушка есть? – и, получив кивок в ответ, продолжил: – Так вот, она сначала девушка, потом она жена, потом дети. Потом от тебя и от твоих детей все, как от чумы, бегать будут. Люди боятся палачей. Жена уйдет, дети забудут. Тебе оно надо? Да и наши никогда руки не подадут, они же революцию в перчатках делают, а мы с тобой дерьмо гребём. Ясно? Давай дальше.

– Я не понял, а звонок для чего? И почему приговоренный должен обязательно встать спиной ко мне? Он что, добровольно готов пулю получить? И еще, а если я промахнусь?

Антонов усмехнулся :

– Вот теперь правильные вопросы пошли. По порядку. Место исполнения – это душевая комната в подвале. Чтобы невесты не брыкались, их приводят как бы на помывку перед этапом. В раздевалке, смежной комнате слева, конвой и врач. Вот конвоирам ты и сигналишь, что на месте и готов. Приговоренный раздевается, заходит в душевую. Над ним сам душ. По приказу он ставит руки на стенку и ждет, когда откроют воду. Он твой. Душевая комната маленькая, два на два, поэтому и промахнуться невозможно. Если не уверен, через окошко вытянешь руку – почти упрешься в голову. Над ним лампа. Ты его видишь – он тебя нет. Ещё вопросы?

Кандидат слегка задумался:

– Странное место, душевая. А почему слева в затылок?

– Не странное, а практичное. Казнили и тут же всё смыли. А слева, потому как там главная часть головы. Когда я исполнял справа, они, бывало, ещё дергались несколько минут. А слева – никогда. Так, теперь о приятном. Будешь честно долг исполнять, месяца через два дадут квартирку, звание, отпуск в любое время года в любой здравнице страны, ну и ежемесячные премиальные, двадцать процентов. Для прикрытия – должность помощника коменданта. Что-нибудь там учитывать будешь, хоть портянки, главное, чтобы вопросов не было. Чего лыбишься?

Кандидат, услышав про перспективы, уже не мог сдержать эмоций – вот это жизнь! От крестьянина до вершителя судеб меньше, чем за год. Вслух спросил:

– А как же звание? Для него срок же нужен.

– Не твоя забота, приказ выйдет и всё.

– Не сомневайтесь. Я не подведу.

– Знаю, – Антонов оглянулся и произнес, – сегодня и проверим. Будь ровно в девять у меня в кабинете…

…Когда в дверь помощника коменданта постучали, Антонов абсолютно точно знал две вещи, что это Кандидат и что время двадцать один ноль-ноль. На сегодня был назначен только один приговор, так что много работы не ожидалось. Главным было посмотреть на салагу во время исполнения. На словах-то все волчары, а как до дела дойдет, хвост может собачьим оказаться:

– Итак, сегодня один приговор, начало через десять минут, значит, выходим через две. Это с учетом тебя, – кашлянул в кулак Антонов и продолжил: – Главная твоя задача – запомнить досконально, что и как. Если стошнит или если поплохеет – молча, без звуков отваливайся в противоположную от меня сторону. Ясно? Вопросы есть?

– Всё ясно. – голос новичка был возбужден, но в пределах нормы, – хотел спросить, а когда мы ему приговор зачитаем?

– Совсем сдурел? Это работа следователя. Он ему днем уже зачитал. Так – всё, будет лясы точить, – Антонов посмотрел на часы, – выходим.

Антонов с напарником покинули кабинет и, преодолев коридор до конца, спустились по запасной лестнице на три этажа ниже. Вход преградила дверь, обитая металлом. Антонов привычным движением открыл ее, достав из левого кармана штанов ключ, прошел сам, пропустил Кандидата, закрыл дверь, продемонстрировал ключ напарнику и положил его в карман. Дальше им пришлось преодолеть еще около пятидесяти метров по широкому бетонному коридору, выкрашенному до уровня человеческого роста в зеленый цвет. Антонов остановился возле неприметной серой двери, вынул из правого кармана галифе второй ключ, показал его напарнику, открыл дверь, нажал кнопку звонка и шагнул в темный провал комнаты. Кандидат шагнул за ним и закрыл за собой дверь. Комнатка оказалась очень тесной, два человека едва поместились. Антонов стоял лицом к стене, из которой через вентиляционную решетку пробивалась полоска света. Кандидат вжался спиной в другую стену, стараясь не помешать начальнику. В комнате присутствовал явный запах пота и страха. Антонов осторожно вытащил небольшую решетку вентиляции из пазов и бесшумно опустил её вниз. Она оказалась привязанной прочной веревкой к полотну двери. Привычным движением он расстегнул кобуру, повернулся к окошку правым боком, расставил ноги на ширине плеч, взвёл наган и стал ждать.

Кандидат оказался теперь стоящим к нему лицом к лицу. Последнее, что он успел отметить, как мгновенно умерли глаза Антонова. Еще пять минут назад двигались, пытались шутить, а сейчас мгновенно погасли и застыли.

Тем временем, в соседнее помещение два конвоира ввели арестанта и подвели его к столу, за которым сидел человек среднего возраста в круглых очках и распахнутом белом халате, надетом поверх гимнастерки. Человек поднял глаза от лежащей перед ним амбарной книги и негромко спросил у арестованного:

– Фамилия, имя, отчество, год рождения.

– Кебриков Пётр Петрович, тысяча восемьсот девяностый, – так же негромко отозвалась сутулая фигура в потертом пиджаке.

– Раздеться. Одежду на соседний стол, – врач мельком осмотрел заключённого и сделал запись в амбарной книге. – В душевой напор воды сильный, так что руками держаться за стену.

В этот момент раздался зуммер телефонного аппарата, стоящего на краю стола перед врачом. Тот трубку брать не стал, а привычно кивнул конвоирам:

– Впускайте.

Один из конвойных, который был помоложе, левой рукой потянул на себя дверь и приказал:

– Пошел вперед. Помывка одна минута.

Голая фигура, еще более сгорбившись, на полусогнутых ногах шагнула в соседнюю комнату…

Кандидат увидел, как в душевую робко вошел приговоренный, щурясь от яркого света.

«Лицом к стене и руки на стену» – донеслось из предбанника. Арестованный исполнил команду, и дверь захлопнулась. Антонов бесшумно поднял руку с наганом, протиснул её в вентиляционное окно и выстрелил в момент закрывания двери. Тут же переложил наган в левую руку, а правой достал ключ из нагрудного кармана и продемонстрировал его Кандидату. Их глаза встретились. Антоновские были совершенно безучастны, а глаза новичка возбужденно блестели. Он протянул одну руку к нагану, а вторую к ключу и попросил-потребовал: «Теперь я». Антонов кивнул головой, передал ключ и наган Кандидату и указал глазами на дверь. Новичок легко щелкнул хорошо смазанной пружиной замка, толкнул дверь и оказался рядом с тощей фигурой, лежащей в скрюченном состоянии у противоположной стены. Правая нога казненного слегка подергивалась. Кандидат приподнял наган, спокойно прицелился и трижды нажал на курок. Жесткое эхо от выстрела резануло по ушам. Антонов кинул беглый взгляд на труп на полу и вышел в коридор. Теперь уже не Кандидат, а Исполнитель сделал шаг за ним, закрыл дверь, поднял вентиляционное окно, ключ опустил к себе в нагрудный карман и оказался в коридоре. Его рука снова требовательно вытянулась в сторону Антонова. Тот усмехнулся и, молча, положил в нее ключ. Исполнитель закрыл вторую дверь и нажал кнопку звонка. Ключ скользнул в левом кармане штанов. Антонов указал пальцем на соседнюю дверь, и палачи шагнули в еще одно помещение:

– Это еще один твой будущий кабинет. У начальника в управлении один, а у тебя два, – Антонов пытался пошутить. Он открыл скрипучий шкаф, стоящий в углу комнаты, молча достал из него початую бутылку «Особой», два стакана и поставил их на единственный стол. Стульев в комнате не было. Антонов наполнил оба стакана наполовину и молча, не дожидаясь напарника, выпил. Исполнитель выдохнул, закинул в себя содержимое стакана и вытер губы тыльной стороной руки. За несколько минут мир в глазах Исполнителя заметно уменьшился. Как будто он посмотрел не него в бинокль с обратной стороны. Всё стало мелким, а людишки никчемными. Вон стоит один из них и что-то лопочет еле слышно…

Антонов в это время убрал бутылку со стаканами обратно в шкаф и произнес:

– После исполнения не больше сотки. Меньше нельзя – сорвешься, больше нельзя – сопьешься. Я доволен, ты хорошо проявил себя. Завтра уже твой день целиком. Вот твой третий ключ, держи, – он протянул ему ключ, – сам-то как, ничего?

Исполнитель взял ключ и, ни слова не говоря, вышел из комнаты. А о чём говорить с теми, кого почти не слышно…

Март 1984, г. Лисецк

Лёшка сидел за столиком кафе «Мороженое» и не спеша потягивал из высокой чашки кофе гляссе – модный напиток, недавно появившийся в городе. Ничего особенного в нем не было, смесь пломбира с кофе, но это было на уровне. Именно так считала Белка, Белла Сафонова, миловидная блондинка в модном свитере, сидевшая напротив Лёшки. Они учились в одном университете, на одном курсе, но на разных факультетах, он – на юридическом, она – на инязе. Их знакомство состоялось чуть больше года назад. Лёшка приметил тогда еще, первого сентября, на построении всех студентов перед главным университетским корпусом стройную блондиночку, старательно выводившую «Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus» – международный гимн интеллектуальных школяров, решивших продолжить свое образование. Лёшка долго не думал. В этом случае действовать надо было изящно и просто. Он дождался окончания девичьей оратории, приблизился к Белке и улыбнулся, как улыбаются доброй знакомой – дружелюбно и ненавязчиво. Пока Белка пыталась его вспомнить, старательно морща лобик, сама не заметила, как, взяв его под руку и весело болтая, пошла в соседний университетский корпус на свои первые занятия.

А на следующий день Лёшкина бабушка случайно упала и сломала ногу. Хирург констатировал перелом шейки бедра. Через неделю пульмонолог констатировал отек легких. Еще через неделю из командировки на похороны приехали родители. В те дни Лёшка не очень ясно понимал, что происходит. Бесконечная череда бабушкиных друзей и подруг, слезы, утешения, соболезнования, ободрения, всё это было непривычно новым, пугающим его своей безысходностью. Но в этой суете Лёшка особенно остро понял, что больше родной ему человек никогда уже не назовет его внуком, не посидит с ним вечером у телевизора и улыбаться теперь сможет только со старых черно-белых фотографий…

В себя он окончательно пришел дня через два после того, как снова проводил в бесконечную командировку своих родителей. Мать плакала, отец деловито паковал незамысловатый багаж, потом поезд прощально качнул задним вагоном в утренней дымке – и всё, здравствуй новая жизнь. Первым делом, вернувшись домой, Лёшка собрал все немногочисленные бабушкины вещи и положил их в шкаф на самую дальнюю полку. Оставил на виду одну единственную её фотографию. Делал всё механически, будто выполняя чью-то инструкцию, но интуитивно понимая, что так будет правильно. Травмы в молодом организме зарастают быстро. Через пару дней он уже с удовольствием позавтракал, еще через неделю улыбнулся чьей-то шутке. Но Белку пришлось на время забыть. Увлечения требуют праздности души, а вот с этим у Лёшки был явный дефицит. С учебой тоже всё было невесело: глаза не читали, привычная стройность мыслей растворялась в воспоминаниях о детстве. Выручали только любимые книги, Лёшка нырял в них глубоко и надолго задерживал дыхание до поздней ночи, но с утра включалась уже привычная минорная карусель.

А однажды всё закончилось. Накануне в пятницу вечером позвонил Сашка Макаров, Лёшкин сокурсник, и предложил в очередной раз немного подзаработать. На стипендию в сорок рублей сильно не разгуляешься, можно было двадцать раз пообедать в столовой, или купить тринадцать батонов колбасы по два девяносто, или купить четыре тысячи спичечных коробков – здесь каждый советский студент выбирал осознанно и свободно, в рамках своей стипендии. Тем же, кто собирался еще одеться или обуться, необходимо было мыслить более глобально. Именно поэтому ребята и встречались все выходные последние два месяца на территории городского хладокомбината. Работа была не особенно тяжелая. Надо было выгружать из вагонов коробки с рыбой или перегружать ту же рыбу в морозильные камеры. Однако «рублевым», так звали грузчиков, платили щедро, иногда за день выходила месячная стипендия. Касса работала ежедневно и честно закрывала наряды, выписанные бригадирами. Минусов было два. Работа начиналась в шесть утра, и под вечер голова уже туго соображала после бесконечных коробок с рыбой, каждая весом тридцать три килограмма, и не менее бесконечных паллет с теми же коробками. Но хуже дело обстояло с неистребимым запахом обитателей морей и океанов, который невозможно было отстирать или проветрить. Лешка помнил, возвращаясь в последнем автобусе, как немногочисленные пассажиры возмущенно крутили головами и шмыгали носами, и если на его счастье рядом находился подвыпивший гражданин, то все проклятия и упреки летели в сторону мирно спящего пьяницы. Поэтому рабочую одежду приходилось хранить на балконе бабушкиной квартиры, что, конечно, не улучшало отношений с соседями слева, справа, сверху и снизу…

В субботу рано утром сокурсники встретились на хладокомбинате, пожали друг другу и бодро зашагали в сторону бригадиров, распределявших наряды. Десятка два человек толпились на перроне и неторопливо покуривали в ожидании предстоящей работы. Наконец, бригадиры определились и раскидали «рублевых» по различным направлениям. Лёшке досталась морозилка, работа привычная и умеренная – сложить рассыпавшиеся поддоны с рыбой. В камере иногда доходило до минус двадцати, но зато без ветра, снега и мата. Лёшка застегнул бушлат на все пуговицы, надел вязаную шапку и шагнул в мрачные помещения холодильника. По дороге он заметил, что бригадир как-то не очень уверенно шагал, да и глаза у него блестели болезненно, но что поделать. По Конституции каждый советский гражданин имел право не только на труд, но и на отдых. У входа в камеру тот немного потоптался, открыл тяжелую створку двери, обшитую стальным листом, и, пропустив Лёшку, бросил: «Восемь поддонов с минтаем. Сложи вон у той стенки. Минут через сорок открою».

Дверь камеры закрылась, и Лёшка осмотрел помещение. Привычная картина: одна половина заполнена аккуратными штабелями с поддонами, а у противоположной стены небрежно набросаны горки коробок с рыбой и чуть дальше, в стороне, лежали пустые поддоны. Владения Нептуна, а точнее его коллеги Аида, освещал один, но достаточно яркий фонарь, висевший под самым потолком. Лёшка надел перчатки и принялся за работу. Расчистил место под первый поддон и начал укладывать на него рыбу, пять коробок в ряд, всего пять рядов. Нос и кончики ушей ощущали минусовую температуру, а телу, разгоряченному перекладыванием ненавистного минтая с места на место, было даже немного жарковато. Ровно за полчаса восемь поддонов стояли, выстроенные в ряд. Лешка подумал, что, может, стоит сменить профессию юриста на более престижную и высокооплачиваемую профессию грузчика, пока не поздно. И еще одна мысль пришла ему в голову: зачем надо было торопиться? Теперь придется минут десять бродить по камере, ничего не делая. Однако в положенный срок дверь не открылась. Никто не пришел и еще через десять минут, и еще через десять минут. Тело уже остыло от вынужденного безделья и стало слегка замерзать. Стучать в тяжелую дверь и орать было бесполезно – камера находилась в самом конце этажа, куда вряд ли могли дойти влюбленные парочки или любители сообразить на троих. Оставалось ждать. Еще минут через пять Лёшка немного подкорректировал тактику – оставалось прыгать и ждать. Напрыгавшись на год вперед, он залез на штабеля с рыбой и наслаждался небольшим теплом, исходящим от фонаря под потолком. Лёшка проанализировал сложившуюся ситуацию: с водой намечалась проблема, зато еды было хоть отбавляй. Ну лопают же как-то народы Севера мороженую рыбу, а здесь минтая было года на три, не меньше. Меню, конечно, выходило однообразным, и рыбным мог оказаться не только четверг, но и все остальные дни недели. Еще минут через десять Лёшка все-таки оценил преимущество юриста перед грузчиком. Оно было хоть и небольшим, но существенным – для выживания первому не обязательно надевать на работу шапку и бушлат. Следующие десять минут Лешка пытался составить вероятный план действий бригадира, но такой компонент как алкоголь даже Нострадамуса поставил бы в тупик. Еще минут двадцать, сидя под фонарем, Лёшка думал о вечном, но только отвлекала одна гадкая мысль. Бредово закончить свой путь в виде мороженой трески или минтая. Пусть лучше будет мороженый хек – брутальная аббревиатура для настоящего мужчины…

К исходу второго часа дверь распахнулась как пушинка и помещение наполнилось истошным воплем протрезвевшего бригадира:

– Эй, друг!.. Товарищ!!.. Ты где?!

– В … – Лешка ответил в рифму, но не очень цензурно. Он спрыгнул со штабелей и двинулся в сторону выхода мимо согнувшегося бригадира.

– Прости, друг, черт попутал. Просто память отшибло. Ну хочешь, коробочку рыбки возьми, я помогу через забор перекинуть.

– Сука, – стараясь быть вежливым, попрощался Лёшка и вышел прочь.

Вечером, вернувшись домой, он подмигнул фотографии бабушки, которая выглядела немного встревоженной, и сказал: «Всё в порядке, не волнуйся». С этого момента между ними протянулась незаметная тонкая ниточка, и боль утраты исчезла окончательно. Утром следующего дня Лёшка поздоровался с фоткой: «Привет, ба» и как ни в чем не бывало побежал по своим делам…

Белка сидела напротив, потягивала свой кофе гляссе, иногда поднимала взгляд на Лешку, но чаще искоса поглядывала по сторонам. Тому была причина. Две недели в городе в прокате шел новейший голливудский киношедевр Сидни Поллака «Тутси», в котором снялись Дастин Хофман и Джессика Лэнг. И именно из-за этих актеров на их стол таращились со всех сторон. Нет, Лёшка, конечно же, не был похож на Хофмана, но Белка, по невероятной шутке природы, была как две капли воды вылитая Джессика Лэнг. До этого фильма у Лёшки была обычная жизнь – университет, дом, кафе, друзья, Белка. Теперь же он чувствовал себя чем-то между импрессарио и сутенером – Сафонову должен увидеть непременно весь город и не просто увидеть, а оценить, пустить слюни, помечтать и умереть. Белка и так, по своей природе, была хороша, стройная, среднего роста, с умеренной грудью. Не без помощи своей матери, работающей товароведом в городском универмаге «Утюжок», она выглядела убойно для юношеской и взрослой психики в моднющих джинсах, обтягивающих эротические приспособления для ходьбы и сидения, а разноцветные кашемировые свитера добавляли образу романтизма и загадочности. Но после выхода фильма почти весь Лисецк крутил головой и не понимал, то ли померещилось, то ли сама Джессика приехала на съемки новой комедии в их город.

Лёшке приходилось почти ежедневно после занятий ходить вместе с Белкой в кинотеатр. Парень не обладал высокой сознательностью и утонченным вкусом, поэтому ответил решительным отказом посещать кино дополнительно вечером. Ему хватало и того, что он ходил в синема как на работу, где все тыкали в их сторону пальцами и дебильнейшим образом улыбались. Именно тогда Лёшка твердо решил, что в Голливуд он никогда в своей жизни не поедет, ни за какие гонорары. Лучше уж грузчиком на хладокомбинате. Но Белке всё очень даже нравилось: и взгляды, и улыбки, и неземная популярность. Сафонову сложно назвать было умной в чистом смысле этого слова, но Бог наградил её тем, что делало её выше всех женщин на голову, – редчайшим и полнейшим отсутствием стервозности. Она никогда не спорила, не возмущалась, радовалась всему и никогда ничего не просила, ни у судьбы, ни у людей. Лёшке не требовалось заверять подругу в вечной любви и мечтать о свадьбе, которую он побаивался еще с детства. Начитавшись русских сказок, он воспринимал свадьбу как языческий ритуал, на котором кончается жизнь. До свадьбы – Василиса-Краса и Иван-Царевич, любовь и приключения, после нее – пенсионеры, которые жили долго и умерли в один день. Лёшка понимал, какой подарок свалился ему на голову, поэтому терпеливо изучал перипетии отношений Хофмана и Джессики уже в четырнадцатый раз…

Вечерело. Очарование ранней весны исчезло, и за окном снова образовался зимний пейзаж – покрытые тонкой коркой льда лужи и спешащие по своим делам прохожие с поднятыми воротниками. Кофе был допит, пирожные съедены.

– Алекс, ну что, какие планы на вечер? – Белка еще раз окинула взглядом небольшое кафе.

– Бел, Поль попросил встретиться, так что я провожу тебя и сразу к нему, – Лёшка надел на себя куртку и снял с вешалки пальто для Белки.

– Супер, – Сафонова позволила себе помочь и для этого повернулась нему спиной – и Лёшка едва не отказался от своих планов, – у меня сегодня тоже дела. Я договорилась созвониться с Алёнкой Нелюбиной. У нее подруга вернулась со стажировки из Алжира.

– О, я даже не уверен – успеете ли вы всё обсудить за вечер? – Лёшка рассмеялся и повел подругу на выход.

– Ну да, это только у вас, ребят, самые серьезные темы – пивко, домино, – Белка сымитировала презрительный взгляд, взяла его под руку и прижалась головой к плечу.

Идти было недалеко, два квартала по проспекту Революции и налево во двор. По дороге Белка мило щебетала, жаловалась на трудности с испанским и на опасения, связанные с приближающимся коллоквиумом по историческому материализму. Лёшка, к своему сожалению, был здесь бесполезен. Испанский он почти не знал, кроме «El pueblo unido jamas sera vencido» (пока мы едины, мы непобедимы), истмат же очень любил и никогда не прогуливал, но знал его еще меньше. Лекции были объединенные вместе со студентами филфака и иняза, точнее, со студентками, парней на этих факультетах было мало. Лёшка на этих лекциях всегда садился боком в первом ряду и обозревал не только кафедру с умным и партийным лицом преподавателя, но и пару сотен породистых ножек филологинь. Зрелище было еще то. Лёшка серьезно опасался за свои глаза и иногда после лекций в университетском зеркале проверял, не образовалось ли у него случайно косоглазия. Однако, в глубине своей души, он считал это честной компенсацией за изучение исторического материализма и, пожалуй, вдобавок мог легко пожертвовать даже одним глазом за такую важную и необходимую науку.

– Ну всё, пришли, – Белка грациозно приподнялась на носочки и поцеловала его в щеку. – До завтра.

– Пока. – Скрипнула входная дверь, и подъезд проглотил его подругу. Поль снимал квартиру на улице Комиссаржевской, и Лёшка бывал у него не раз. Пешком десять минут, не больше. Он снова вернулся на проспект Революции и бодро зашагал по центральной улице города.

С Полем он познакомился месяц назад, на очередном университетском капустнике. Сокурсники много раз пытались приобщить Лёшку к искусству, но в роли лицедея он себя не представлял и поэтому всегда оставался профессиональным зрителем. Особенно настойчивым любителям Мельпомены доверительным шёпотом сообщал, что вместо ноги у него протез. Те выражали соболезнования и сочувственно улыбались. В тот день он немного опоздал, и вечеринка уже шла полным ходом. Будущие переводчики пели французские песни на мелодии русских романсов, филологи поставили зажигательную танцевальную композицию, смесь канкана и самбы, а исторический факультет разыграл небольшую сценку времен второй мировой. Всё шло как обычно. Лёшка ждал собственно двух мероприятий. Скоро должен был открыться студенческий буфет по случаю капустника и, конечно же, дискотеку. В зале было достаточное количество народа, но Лёшка обратил внимание на субтильного молодого человека в черном вельветовом пиджаке, с жиденькой бородкой и круглых очках. Чем он привлек к себе внимание, Лёшка так и не понял. Позже он себя много раз спрашивал, если бы знать какие события закрутятся после их знакомства, подошел бы он к нему? Спрашивал и потерянно качал головой. На этот вопрос у него не было ответа.

Вельветовый пиджак, до этого неподвижно подпиравший колонну, отошел в глубину зала к окну, вытащил из сумки улётную игрушку – кубик известного венгерского скульптора Рубика и пытался её собрать. Лёшка немного понаблюдал за безуспешными усилиями и решил ему помочь.

– Привет! – Лёшка подошел к незнакомцу, мельком осмотрел наполовину собранный кубик и сказал – центр влево, правую два раза вниз, нижнюю влево, центр вправо, верхнюю два раза вправо, правую вниз и центр один раз влево. Парень в очках немного растерянно глянул на Лёшку и протянул ему кубик. Самойлов сделал несколько неуловимых глазу движений и вернул собранную игрушку её владельцу.

– Привет, ты фокусник? – послышался вопрос с легким акцентом. Парень с изумлением разглядывал шестигранный куб.

– Да, угадал, в шапито подрабатываю, – Лёшка улыбнулся и протянул руку: – Алексей, юрфак.

– Я Поль, – представился молодой человек, – подрабатываю, очевидно, в том же шапито преподавателем французского.

Молодые люди рассмеялись. Всегда приятно, когда не надо разжёвывать шутки и когда можно просто и легко общаться.

– Алекс, поясни, как ты его собрал? Я с ним бился неделю и без результатов. Где научился?

– Было дело. Люблю логические задачки. Эта, кстати, не самая сложная.

– Бестолковый преподаватель может поаплодировать? – по-доброму усмехнулся Поль. – Научи, а то мне завтра его вернуть надо.

– Без проблем. После концерта, о'кей? Сейчас ты все равно ничего не услышишь.

– Да, конечно, спасибо. – Поль задумался на секунду и спросил: – А какие сложные задачи ты имел в виду?

– Всегда сложнее проанализировать характер человека, понять, что им движет, ну и безошибочно спрогнозировать его дальнейшие действия, если коротко. А игрушка, она и есть игрушка. Простой алгоритм.

– О, месье может предсказать мою судьбу? – Поль снисходительно улыбнулся. – Что используете, карты? кофе? попугаев?

Теперь улыбнулся Лёшка, занятный попался француз:

– Нет, к сожалению, гадать не могу, но пару добрых советов могу дать. Ты когда приехал в нашу страну?

– Полгода уже, – Поль потер руки в предвкушении, – я жду, месье, хотя бы советов. Это дорого стоит? А то у меня с собой всего один рубль.

Лёшка немного подумал, изобразил улыбку и произнес:

– Для иностранцев бесплатно. А советы простые. Первый, про Агафонову лучше забудь, а то вон тот качок в первом ряду слева накостыляет тебе от всей души. Второй, своего деда здесь надо искать не по европейским правилам. Запросы от частных лиц мало что значат. Здесь нужна другая методика. Если хочешь узнать реальную картину, лучше всего пообщаться с народом. Наверняка еще кто-нибудь жив остался с тех времен.

После этих слов еще целую минуту Лёшка обозревал статую «изумленный француз на вечеринке в СССР». Потом изваяние начало двигаться. Сначала заработала мимика лица, потом зашевелились плечи и наконец указательный палец невежливо уткнулся в грудь Лешки:

– Ты кто?

– Алексей, юрфак, – Лёшка снова улыбнулся и еще раз протянул руку. – Дедушка Юнг отнес бы тебя к типу сенсорно-этических интровертов, иными словами, ты слегка тормозишь. Поэтому вопросительное местоимение «кто» надо поменять на другое – «каким образом». На него еще раз отвечу: анализ, логика и прогноз. В принципе, тоже достаточно просто…

Август 1983, г. Тур, Франция

Катрин сидела в глубоком кресле напротив сына и пыталась собраться с мыслями. Кофе давно уже остыл, круассаны оставались не тронутыми, оба сидели и молчали, не зная с чего начать.

– Мам, у меня есть немного коньяка, если хочешь, – сделал первую попытку Поль.

Катрин взглянула поверх его головы и молча кивнула. Поль, радуясь возможности разрядить обстановку, быстро отправился на кухню и достал из шкафа початую бутылку «Хенесси», плеснул немного янтарной жидкости в пузатый бокал, раскрутил его по стенкам и передал в руки матери. Та рассеянно приняла его и, слегка прикоснувшись губами к самому краю, спросила:

– Скажи, ты едешь по работе, или у тебя иная цель?

Поль прикоснулся к её руке и, не глядя в глаза, ответил вопросом на вопрос:

– Ты думаешь, мой ответ что-то изменит?

– Малыш, – Катрин поставила бокал на журнальный столик и поправила чуть растрепанный каштановый локон, – конечно, ровным счетом ничего. Ты вырос и в состоянии принимать самостоятельные решения. Я просто не могу себе найти места с тех пор, как ты сообщил мне эту новость. Пойми, меня постоянно тянуло в эту страну так сильно, что иногда просыпалась и плакала по ночам, а мой муж всю жизнь пытался понять причину этих слёз и не мог. И вместе с тем я боялась этой страны, которая украла моего отца и разрушила мою семью. А сегодня мне еще раз страшно потерять тебя в ней. Прости, просто дурное предчувствие, моя мама часто говорила – обжегшись на молоке, дуем на воду. Мне сложно все это объяснить, прости, как-то сбивчиво всё получается, наверное, нервы.

Поль встал с дивана, подошел к матери и вложил в её руку бокал с коньяком:

– Не надо волноваться, мам, – попросил он. – Я еду по работе и по нашему семейному делу. И ничего страшного в этом нет. В мои годы Наполеон половину Европы завоевал, а мне надо пролететь всего лишь три тысячи километров. Какие могут быть беспокойства? Я столько прочитал книг про Россию, что мне просто непременно надо побывать там, иначе всё это бессмысленно.

Катрин сделала глоток и благодарно погладила сына по руке:

– Полюшка, я тебя понимаю, но просто боюсь. Законы логики здесь не работают. Мне страшно, что ты едешь туда, откуда мы убежали сорок с лишним лет назад.

– Мам, я хочу увидеть твою родину, я хочу попытаться найти могилу моего деда, я должен понять загадку русской души, в конце концов, помнишь, сколько раз мы говорили с тобой про это?

– Поль, нет никакой загадки, дружок, – у Катрин увлажнились глаза, – всё просто. Русские, они как дети. Они не принимают взрослых законов и, взрослея, остаются детьми. Перечитай Пушкина, его потрясающие строки по этому поводу: «Но, Боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь… какое низкое коварство полуживого забавлять…». Здесь, у европейцев, так не принято. Мы днем работаем, ночью спим, на вечеринках радуемся встрече, как и положено на вечеринках. А русские, они живут без правил и протоколов: работают – когда хотят, едят – когда хотят и гуляют – когда им заблагорассудится. У них нет чувства ложного стыда, они плевать хотели на наши европейские комплексы. Ну какому французу придет в голову сказать «полуживого забавлять» у смертного одра? А им всё можно, им всё прощают как детям. А когда понимают, что они совсем не дети, удивленно говорят про загадочность русской души. Нет никакой загадки – у нас свобода выбора жизни, а у них – свобода души и эмоций. Они любят, не стесняясь своей любви, и так же ненавидят, совершенно не стесняясь своей ненависти. При взрослении приходит прагматизм, а им он не ведом. Знаешь, я помню в детстве, когда мои родители отмечали праздники с друзьями, не было никакой разницы до и после праздников. Они так же радовались друг другу и в будний день. Именно поэтому весь мир с удовольствием читает их классиков. Ну, кто еще способен так искренне, не боясь суждений и критики, передать свою глубину чувств и эмоций?

Катрин сделала еще глоток и снова поставила бокал на столик. Поль молчал, пытаясь понять всё, что сказала мать. Раньше о подобном они никогда не говорили. Тишина вечера сомкнулась над их головами и поглотила в себе все посторонние звуки. Поль очнулся от раздумий и нерешительно произнес:

– Мам, всё уже решено. Я еду ровно через месяц. Я уже подал документы на оформление командировки. Не волнуйся, я туда и обратно, это же не край мира.

– Поль, если бы командировка была на Луну, я бы так не волновалась. Понимаю, что это материнские страхи, но ничего с собой сделать не могу, прости.

– Не извиняйся, мам, – Поль улыбнулся и поцеловал её в щеку, – мы же с тобой хоть немного, но русские, да?

Катрин достала из своей сумочки платок и промокнула им глаза. Потом еще раз сунулась в сумочку и на этот раз достала какие-то бумаги.

– Поль, чтобы немного облегчить задачу, я хочу кое-что тебе передать. Это всё, что у меня осталось от отца. Прошу об дном, если будет сложно что-либо узнать, не бейся головой об стенку, ты для меня дороже всего на свете. Вот всё, что мы смогли узнать о нем за сорок лет.

Она положила на стол фотографию и две бумаги, одну на стандартном листе, а вторую на клочке, почти истлевшем, сером и ужасно измятом. Поль жадно, но аккуратно схватил всё, что она выложила. С черно-белой фотографии прямо ему в глаза смотрел молодой человек, чуть старше его по возрасту. Шатен, немного волнистые волосы, прямой нос, высокий лоб, пиджак и белая рубашка с галстуком-бабочкой, взгляд открытый и строгий, руки скрещены на груди. Поль с необычайным волнением разглядывал фотографию своего деда.

– Мам, а сколько ему здесь лет?

– Бабушка говорила, что около тридцати.

Поль отложил фото на время в сторону и пододвинул к себе остальные бумаги. На стандартном листе с изображением герба СССР и подписью «Коллегия Верховного Суда Союза ССР» с левой стороны, был напечатан на машинке короткий текст: «Справка. Дело по обвинению Бартенева Владимира Андреевича, до ареста – 28 мая 1937 г., работающего заведующим кафедрой философии в лисецком университете, пересмотрено Коллегией ВС СССР. Приговор тройки при Управлении НКВД СССР по ЛО от 30 октября 1937 года в отношении Бартенева В.А. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело за отсутствием состава преступления прекращено. Бартенев В.А. реабилитирован посмертно. Председательствующий Судебного Состава Коллегии Верховного Суда СССР полковник юстиции Ю. Костромятин».

Поль перечитывал короткую, сухую справку десятый раз. Прикладывал и примеривал к ней фотографию своего деда, да какого там деда, Бог мой, молодого еще человека, который совершенно не выглядел немощным стариком. Была жизнь, работа, семья, надежды, и кто-то взял и всё это перечеркнул по нелепой ошибке.

– Мам, а что за «вновь открывшиеся обстоятельства»?

– Поль, этого уже не узнает никто. Ты только не волнуйся, дружок. Я в себе носила те же чувства все эти годы и ношу их о сих пор. Может, теперь тебе коньяк предложить? – Катрин невесело улыбнулась.

– Нет, спасибо, ма, – я крепче пива ничего не пью.

Поль перевел взгляд на серый полуистлевший клочок бумаги и бережно развернул его. Надписи с двух сторон явно озадачили парня. На одной коряво было нацарапано: «Жду со шлюмкой», на обратной кто-то каллиграфическим почерком написал два слова: «Люблю. Сорока». Поль еще раз внимательно прочитал несколько слов, но ясности это не принесло. Он растерянно посмотрел на мать и спросил:

– Ма, а что это значит? – Поль поднес бумагу к близоруким глазам и по слогам прочитал – шлюм – кой, со-ро-ка. Сорока – это птица, да?

Катрин нервно поежилась, обняла себя за плечи и грустно произнесла:

– Если бы ты знал, как не просто начинать все заново… Послушай, Поль, точно такой же разговор у меня состоялся с твоей бабушкой лет тридцать назад. Это произошло уже здесь в Туре, после почти десяти лет скитаний по Финляндии. Сначала одна война, потом вторая. Мы про папу никогда не говорили, это была запретная тема, но однажды бабушка показала мне этот маленький клочок бумаги и рассказала его историю. Перед нашим побегом из страны папу арестовали, и они с мамой заранее договорились, что он в течение месяца сообщит ей имя того, кто подскажет, где его искать. Однажды наш знакомый по Лисецку привез вот это сообщение от папы. На одной стороне – это его почерк. Так мама сказала…

– Мам, погоди, мне совсем непонятно, что написано не его рукой, – перебил её Поль.

– Здесь как раз всё предельно ясно. Наш друг пояснил, что шлюмка – значит тарелка, и для того, чтобы попасть в твои руки, записка проделала длинный путь, через несколько камер и через десятки рук. Кто-то давал папе знак, что готов принять от него письмо. Как его звали, я не знаю, да и никто бы такого не сказал. Папин друг нам сообщил, что отец арестован и что статья у него расстрельная. Ждать нам было больше нечего, – Катрин на секунду окунулась в воспоминания, а глаза снова аполнились слезами. – А что касается записки, то самое интересное – это как раз «Сорока». То, что это не птица, я надеюсь, тебе понятно. Папа же обещал дать для контакта человека, кто помог бы его найти. Мама сначала думала, что это чья-то кличка, но тот, кто привез записку, сказал, что таких в Лисецке он не знает. Потом они вместе решили, что это фамилия, но опять же папин друг звонил несколько раз в Лисецк и через кого-то узнал, что в городе три человека с такими фамилиями, но они принадлежали одному алкоголику и двум пенсионерам. Этот вариант тоже отпал. Оставался один единственный: скорее всего это либо кто-то из политических, тот, кто был вместе с отцом в камере, либо, как после предположила мама, он просто указал неверную фамилию, лишь бы мы только уехали из страны. В результате никто из нас так этого и не узнал. В пятьдесят седьмом году мама сделала кучу запросов, пока, наконец, не появилась вот эта справка, которую ты держишь в руках. Главное то, что отца расстреляли тогда еще в тридцать седьмом, а где его могила – так никто и не узнал.

Поль сидел на диване и внимательно изучал документы, но ничего нового, кроме той информации, что была заключена в них, они сообщить не могли. Катрин замолчала, и Поль, чтобы не порвать тонкую нить разговора, сказал:

– Мам, наверное, это всё не просто будет, но я постараюсь что-нибудь раскопать.

– Поль, твоя главная задача – твоя работа, – Катрин твердо посмотрела ему в глаза, – обещай мне, что этот приоритет останется для тебя на первом месте.

– Не волнуйся, так и будет, обещаю. Если я брошу работу, то меня выгонят из страны, – улыбнулся Поль.

– Ты напрасно шутишь. Тебя ждет страна, полная секретов, и эти секреты охраняются такой организацией как КГБ. И если, спаси Бог, ты залезешь на их территорию, тебе несдобровать. И, – она протестующе подняла руку на попытку сына возразить, – даже если это твой родной дед, его прошлое может так же составлять какой-то секрет. Если хочешь сделать мне приятное, сделай побольше фотографий, сходи в тот дом, где мы жили. Я точный адрес не знаю, но название улицы помню – Плехановская, а дом рехэтажный, желтого цвета, с аркой, и если войти во двор, то там еще одна арка будет в доме напротив. Да кстати, там у нас во дворе два дерева срослись вместе, мы, будучи детьми, прятались в них. Может, они уцелели во время войны, кто знает.

– Конечно, схожу, мам, мне самому это очень интересно.

– Поль, не забудь про своё мужское обещание, я надеюсь на тебя. О-ля-ля, – Катрин посмотрела на маленькие часики, – совсем заговорились мы с тобой, уже ночь. Мне пора.

– Ма, давай такси вызовем, – подскочил Поль.

– Нет, спасибо, я пешком пройдусь. Хочу немного воздухом подышать, не провожай. Чао, дружок, – она подошла к сыну, поцеловала его, закидывая кожаную сумку себе на плечо, и спустя минуту Поль наблюдал в окно, как хрупкая фигурка в легком белом плаще вышла из ворот его двора.

Месяц пролетел незаметно. Поля целиком поглотила суета подготовки и сбора документов, и еще не давали расслабляться уроки французского, которые никто не отменял. Департамент образования в течение недели дал положительное заключение на ротацию двух педагогов. Еще через две недели он получил рабочую визу в свой паспорт, и последняя неделя ознаменовалась тем, что пришло еще одно письмо от Люка Арно.

Поль без ножа вскрыл конверт, надеясь увидеть внутри обширное послание, но старина Люк был как всегда немногословен: «Дружище, привет. Надеюсь, что ты успеешь получить письмо до своего отъезда. Очень рад, что сменишь меня. Пишу с одной целью, о деньгах. Будь внимателен с наличностью. В этой стране нельзя платить франками и нельзя их менять, где попало. Ты не поверишь, здесь с этим строго, вплоть до расстрела. Это не шутка. Официальный курс зверский, конечно, ориентировочно за сто франков дают двенадцать рублей с копейками. С рук можно продать раз в десять дороже, но риски огромные. Прилетишь в Шереметьево и сразу топай на второй этаж. Там есть специальный пункт обмена валют для иностранцев. В городе обмен денег только в гостиницах, да и то не во всех. Главное, задекларируй франки на таможне и упаси тебя Бог потерять декларацию. Без нее и без чеков из обменников тебя могут задержать на обратной дороге во Францию, даже если франки тобою честно заработаны, не смейся, такие случаи были. Да, и что касается твоего маршрута по прибытию: Шереметьево – автобусом до Москвы – метро до станции Комсомольская, оттуда Казанский вокзал и Лисецк. Всё, обнимаю, твой Люк»…

Последний день лета совпал со днем отъезда. Поль еще раз пробежал глазами по поверхностям столов, кресел, дивана и, не найдя ничего забытого, перенес свой рюкзак и красный чемодан – отец расщедрился и одолжил его на время командировки – в коридор, поближе к выходу. Документы и деньги, все сбережения Поля – шесть банкнот по пятьсот франков каждая, лежали во внутреннем кармане клетчатого пиджака. Часы на кухне показывали восемь утра. Было еще время на чашку кофе. Мама должна была подойти с минуты на минуту, а отец обещал забрать его в половине девятого и отвезти на железнодорожный вокзал. Поль уже разливал ароматно пахнущий кофе по двум чашкам, как в дверь раздался звонок. Это была Катрин. Она прошла на кухню, присела у небольшого столика с кофейными приборами, положила голову на руки и с улыбкой молча наблюдала за последними приготовлениями сына к отъезду.

– Ма, скажи, это стало доброй традицией или мой кофе тебе больше не нравится? – Поль подошел к столу, взял свою чашку и шутливо использовал её как фужер шампанского, прикоснувшись краем к чашке матери. – За то, чтобы я нормально добрался до места.

– Не разбей посуду, у тебя ее не так уж много, – улыбнулась Катрин, – доберешься без проблем, уверена, главное – выбраться обратно. – Улыбка погасла, так и не набрав силу.

– Мам, ну что за настроение, всё будет хорошо. И потом, давай ободряй меня. Я же боюсь летать. Смотри, а то плюну на всё и останусь дома.

На этот раз Катрин рассмеялась:

– О да! Мама, утешающая мушкетера. Совесть поимей.

Снова раздался звонок, на этот раз приехал отец – Морис Дюваль, поджарый седеющий брюнет с неизменной приветливой улыбкой на лице, в белых брюках и белой рубашке. Запах дорогой туалетной воды порадовал стены скромной квартирки.

– Bonjour, Paul, es-tu pret? Je pense nous avons besoin de se depecher. (Привет, Поль, ты готов? Я полагаю, нам надо поторапливаться) – отец подошел к сыну и пожал ему руку. Тут же увидев свой чемодан добавил, – Jespere t’aide ma valise? Je veux te donner un conseil -il ne doit pas etre rempli de choses sinon il perdra sa forme. (Я надеюсь, мой чемодан пригодился? Хочу дать тебе совет – не набивай его сильно вещами, иначе он может потерять свою форму).

– Bonjour, papa, – Поль поприветствовал его в ответ. – Oui, je suis pret, et pour la valise, desolee. La prochaine fois, vais regarder de plus pres a lui. (Да, я уже готов, извини за чемодан. В следующий раз буду внимательнее).

Отец похлопал в знак одобрения его по плечу и заглянул на кухню, зная, что Катрин пьет кофе.

– Salut cherie, regardez bien, comme il y a vingt ans. (Привет, милая, прекрасно выглядишь, как двадцать лет назад) – они дружески поцеловались.

– Trompe bien sur, mais merci quand meme. Pourquoi pas une veste? Sur le travail a change le code de robe? (Наврал, конечно, но всё равно спасибо. А почему не в пиджаке? На работе поменялся дресс-код?) – Катрин рассмеялась.

– Oh non cherie. J’ai d’abord aller a la gare et ensuite, je vais mettre une veste, et j’irai au travail. (Нет, дорогая, сначала я поеду на вокзал, потом домой, чтобы надеть пиджак, и только потом на работу).

– Oui, difficile de te vie (М-да, непросто тебе живется). – Катрин снова звонко рассмеялась, потом подошла к Полю, поцеловала его и на секунду прижала к себе:

– Ну всё, вам пора, а то опоздаете. Береги себя, дружок…

Поль поцеловал мать, схватил чемодан, доверив отцу нести рюкзак, и двинулся на выход.

– Bonne chance, Maurice (Удачи, Морис), – она махнула рукой бывшему мужу.

– Bonne chance, Catherine (Удачи, Катрин) – попрощался он в ответ.

Один день прокрутил Полю такой калейдоскоп событий, какого тот не видел за всю свою жизнь. За пятнадцать минут они доехали с отцом до железнодорожного вокзала. Отец снова поменял машину. На сей раз это был непатриотичный, но чертовски практичный БМВ – кабриолет третьей серии темно-фиолетового цвета. Поль втайне подумал, с каким удовольствием он на нем доехал бы до Парижа, а может и до Лисецка, чего греха таить.

Потом два часа подряд под легкое покачивание вагона он наблюдал, как желтые поля убегали от перелесков, как реки и ручьи сплетались голубыми жилками вдоль черного асфальта автобана. Все кругом были оживлены – дорога лежала в столицу. Потом новое событие – вокзал Аустерлиц и Сена. Поль готов был там остаться на весь день, чтобы просто стоять на набережной и смотреть на бесконечные воды великой реки, но надо было спешить. Час неторопливой поездки на автобусе на северо-восток от Парижа, полчаса бегом по современному зданию аэропорта Шарль де Голль, чашка чая и булка с сосиской окончательно утомили молодой организм. Поэтому, усевшись в кресло эконом класса и приветливо поздоровавшись с молодой соседкой, Поль пристегнул ремень и, приложив голову к иллюминатору, тут же неожиданно услышал… как объявляют посадку в Москве. «Бог мой, проспать свой первый полет» – ужаснулся Поль и посмотрел на часы. По местному времени было половина пятого, значит, до отхода поезда на Лисецк оставалось около четырех часов.

Автобус доставил оживленную толпу туристов от самолета до здания вокзала. Через пять минут люди, ведомые стюардессой, выстроились перед паспортным контролем. Молодой человек в защитного цвета кителе с зелеными погонами долго сличал фотографию в паспорте Поля с оригиналом, не менее долго листал документ, поинтересовался целью поездки, наконец, поставил штемпель и попрощался. Поль, не привыкший к такому пристальному вниманию, с облегчением выдохнул и отправился получать свой багаж. Пока он заполнял декларацию, красный чемодан ведущего спортивный колонки «Тур Суар», как царь в окружении челяди, выехал на ленту транспортера, где и был подхвачен своим временным арендатором. Поль, проходя через линию таможни, предъявил свою декларацию и сразу же получил приглашение пройти в маленькую кабинку, где его франки были очень вежливо осмотрены и пересчитаны, там же ему проштамповали декларацию и пожелали хорошего дня. После рассказов Катрин, Поль немного иначе представлял себе эту страну. Более суровой и опасной. А на самом деле советские люди оказались очень милы и мало чем отличались от французов. Еще больше он удивился, когда он вышел в общий зал, и к нему навстречу кинулась группа физкультурников. Одетые все как на подбор в спортивные костюмы, они наперебой предлагали добраться до Москвы. Поль, смущаясь таким вниманием, вежливо объяснил им, что воспользуется автобусом, и пошел на второй этаж в поисках обменного пункта. Благополучно превратив тысячу франков в сто рублей с мелочью, Поль узнал у вежливого сотрудника милиции, где находится остановка автобуса до Москвы. Еще раз поразился тому, что милиционер довел его практически до автобуса и пожелал хорошего дня. «Да, милая мама, здесь, очевидно, всё изменилось за последние пятьдесят лет». Настроение было прекрасным.

До Москвы Поль добрался за полчаса и еще через пятнадцать минут, бросив пятачок в щель приемника монет, уже спускался по эскалатору в метро. Ошарашенно разглядывая мраморное великолепие ярко освещенного перрона с мозаичными потолками, Поль едва не пропустил поезд, размышляя о том, что совершенно незаслуженно московскую подземку не отнесли к восьмому чуду света. Внимательно изучив схему в вагоне, он нашел её очень простой и понятной. Настроение его значительно улучшилось. Еще бы, первый раз в незнакомом городе, лихо перепрыгнув с ветки на ветку, ни разу не ошибившись, стоять и разглядывать красное здание Казанского вокзала. До посадки на поезд Москва – Лисецк оставалось около часа, которые Поль потратил на покупку билетов и дегустацию в местном кафе восхитительного напитка под названием какао, советской версии горячего шоколада, и не менее замечательных пирожков с мясом.

Наконец, по громкой вокзальной связи была объявлена посадка, и молодой француз с русскими корнями, немного волнуясь, пошел на указанную платформу. К вечеру заметно похолодало, и поэтому Поль с благодарностью отозвался на предложение проводницы угостить его чашкой чая. Купе было пустым и пассажиров не прибавилось даже к моменту отправления поезда. Вытянув ноги и глядя в окно, Поль думал о том, как приятно, оказывается, путешествовать и что непременно, ну хотя бы раз в год он будет планировать свой отпуск в новых поездках по новым странам.

Рано утром поезд прибыл в Лисецк, и первое, что увидел Поль, – была радостная физиономия Люка Арно, молодого крепкого мужчины, который за последние два года стал совершенно необъятных размеров. Он бросился его обнимать и, подхватив его чемодан, на ходу стал объяснять, что через час занятия, и он опаздывает, что сейчас они едут к нему домой, где Поль может обустроиться, что сегодня во второй половине дня надо сдать документы и что уже завтра месьё Дюваль становится новым преподавателем французского языка и литературы на кафедре иностранных языков. Поль, не успев задать ни единого вопроса, увлекаемый товарищем, оказался в автобусе, следующим до центра города. Люк говорил не умолкая. Неожиданно молодая девушка из-за его спины протянула Полю талончик и попросила: «Прокомпостируйте, пожалуйста». Дюваль взял бумажку в руки и растерянно посмотрел на Арно. Тот взглядом указал на маленький стальной ящик, висевший у окна на уровне глаз. Поль интуитивно вставил талон в щель и стал ждать, но ничего не происходило. Арно еще раз выразительно показал глазами на компостер. Поль сообразил и нажал сверху на металлический рычаг. Раздался характерный звук, и бумага оказалась продырявлена в нескольких местах. Поль вернул талон его хозяйке и получил взамен «Спасибо». Это было восхитительно. Через минуту Дюваль компостировал талоны всем желающим налево и направо с таким удовольствием, что только окрик выходящего из автобуса Арно заставил его бросить удивительный процесс и поспешить на выход.

– Люк, хотел спросить, как ты умудрился так неприлично потолстеть? – со смехом спросил Поль.

– Ага, посмотрю на тебя через год, – совершенно не обиделся старый товарищ, – ты даже не можешь себе представить, как великолепно здесь готовят пирожки с капустой…

Ну что, вonjour, Лисецк…

Февраль 1984, г. Лисецк

Последние полгода для Поля пролетели как один день. Он достаточно быстро втянулся в ритм жизни советского преподавателя и не заметил, что периода адаптации не было, как такового. Жил он в той же однокомнатной квартирке на Комиссаржевской, которую снимал Арно. До университета ему было прогуляться семь минут пешком, всё было удобно и достаточно комфортно. Поль иногда смеялся, когда вспоминал свои первые дни в Лисецке. Так, впервые попав в гастроном, он долго топтался на месте, не понимая, какую очередь занимать, в продуктовый отдел или в кассу. Или, решив купить кефир, пытался найти среди стеклянных бутылок с разноцветными крышками и без этикеток необходимый продукт. Что его постоянно удивляло – так это люди, которые, увидев растерянное лицо Поля, сами приходили на выручку. Они подсказывали, какую очередь сначала занимать, или принимались объяснять, что молочная продукция маркируется как раз именно на разноцветных крышечках.

Люди вообще были удивительны и совершенно не похожи на французов. Поль вспоминал вечеринки в Туре, всегда в бистро или пабе, ровные, немного сдержанные, с неторопливыми беседами под кружечку пива, иногда с коротким взрывом смеха, но главное – это возможность совместно поужинать. Компания всегда делила счет между собой, и все расходились по домам, довольные друг другом и жизнью в целом. Поль считал подобный отдых единственно для себя возможным, но когда он попал Лисецк, картина мира перевернулась с ног на голову.

Конечно, здесь не было привычных желудку креветок, салата «Цезарь», бургундских улиток, да и вообще в магазинах было скудновато, но какой фантастический здесь варили холодец или готовили салат оливье – потрясающее блюдо с картошкой, вареной колбасой, майонезом, яйцами и маринованными огурцами. Дружеские вечеринки никогда не собирались в кафе или ресторанах. Еда в этой стране была совсем не главной целью. Дом или квартира – единственное достойное место для настоящих друзей, где молодые люди сами себя обслуживали, где смех и шум никогда не стихал, где пели под гитару, танцевали под раритетные бобинные магнитофоны, а поздними ночами читали стихи русских бардов. Каждый нес на вечеринку, что мог. И ничего, что не было шоколадных конфет. Их с лихвой окупал самодельный торт «наполеон» или просто вареная сгущенка. Но что поражало больше всего – никто и никогда не брал денег, это вообще здесь считалось дурным тоном. Первый раз попав на подобное мероприятие, Поль пришел с пустыми руками, и когда он спросил у хозяйки квартиры, молодой преподавательницы истории, сколько он должен заплатить, наступила гробовая тишина. Все замерли и повернули обалдевшие лица в сторону француза. Потом грянул гомерический хохот, от которого завибрировали стекла в серванте с рюмками, и каждый по очереди пытался дружески хлопнуть Поля по плечу или спине: «ну, ты дал», «это вам не Копенгаген», «вот оно – лицо загнивающего капитализма». Каждый раз утром Поль, вспоминая своих французских друзей, искренне жалел, что они так и не смогли ни разу по-настоящему повеселиться.

Впервые он немного открыл для себя советских людей, когда седьмого ноября пошел на демонстрацию. Люди шли по центральной площади с транспарантами, флажками, внутренне спокойные и необычно уверенные в себе и в своей будущей жизни на ближайшие сто лет. Эта уверенность заразила Поля, с гордостью несущего в руках плакат с одним из политических лидеров страны. Он шел и радовался как ребенок, которого взрослые позвали с собой на ответственное и важное мероприятие. Глядя в эти лица, он понял, что бесконечные очереди, дефицит, отсутствие продуктов на полках – для них это мелочь, ерунда, не стоящая внимания, а главное – то, что сегодня они вместе, плечом к плечу, едины как одна большая семья.

За полгода Поль изучил Лисецк, как свои пять пальцев. Он вообще считал, что город очень похож на его родной Тур, небольшой, уютный, где почти все друг друга знают.

На работе было интересно. Доброжелательные коллеги, по-хорошему любопытные студенты. Поль привык к постоянному вниманию к своей персоне, со временем это его перестало смущать. Он немного переживал, когда особо ретивые девушки оказывали ему совсем не студенческие знаки внимания, но потом смог найти правильную линию поведения, и подобные проблемы отпали. В свободное от работы время он много гулял, читал, иногда, просто не отрываясь, часами смотрел в окно. С телевидением была, конечно, беда – всего два канала, да и то политические и информационные, но Поль не унывал. Он же не телевизор ехал посмотреть за три тысячи километров. К тому же у него было дело.

Начиная с поздней осени, Поль занялся поисками деда, но далеко в этом вопросе продвинуться не смог. Открытые публичные библиотеки и архивы не содержали подобных сведений, Поль это понял через три месяца кропотливой работы. Остальные источники были надежно засекречены, как, впрочем, и всё в этой стране. Перепробовав все возможные варианты, Поль подумал, что возможна еще одна дорога – попробовать найти неформальные контакты среди тех людей, которые владели такой информацией. Однажды подобный случай представился в самом начале февраля. Поль обедал в студенческой столовой, уплетая за обе щеки паровые биточки, когда к нему подсела Мария, преподаватель испанского, еще достаточно молодая и веселая женщина. Они раньше часто встречались на заседаниях кафедры и тихо дружески болтали, пока заведующий долго и нудно вещал о повышении качества знаний и культуре поведения преподавателей.

– Привет, Поль, ты не против? – она поставила на его стол поднос c салатом и кофе.

– Конечно, присаживайся! Привет, Мари, – Поль освободил место на столе, вежливо подвинул поближе к себе беспорядочно расставленные тарелки и стаканы. – Как дела?

– Всё хорошо. Побыстрей бы весна. Я просто умираю без солнца. А ты как?

– Спасибо, в порядке. Я питаюсь котлетами, поэтому могу прожить и без светила, – пошутил Поль.

Мария рассмеялась, потом спросила:

– Кстати, как твои поиски деда? Есть что-нибудь новое?

– Нет, Мари, всё без толку. В архивах пусто, а всё, что вне архивов, то секретно. Просто беда, не знаю, что делать.

– Знаешь, возможно, я смогу помочь, – Мария наклонила свою голову к его голове и, чуть понизив голос, сообщила: – У меня в группе учится студентка, Нелюбина Алёна, а у нее отец служит в местном КГБ, вроде шишка не маленькая. Поговори с ней, ей не трудно будет тебя познакомить с отцом, а тот поможет, чем сможет. Это же ведь не государственная тайна.

– Спасибо, Мари, – Поль придвинул к себе стакан с чаем и немного подумал, прежде чем ответить, – но мне неудобно, да и вообще, как ты себе это представляешь?

Испанка хмыкнула:

– Поль, у русских есть пословица – «Под лежачий камень вода не течет» – очень правильная, кстати. Если хочешь чего-то добиться, то действовать надо, а не спать. Не валяй дурака, у меня сейчас в ее группе семинар, я скажу, что ты завтра с ней поговоришь после занятий, и всё. Попытка – не пытка.

– Спасибо еще раз, Мари, – Поль был в нерешительности, – ну давай попробуем.

– Конечно, давай. Заскочи ко мне после пары на кафедру. Я скажу время и место.

Через пару часов Поль заглянул в кабинет преподавателей – испанцев и нашел взглядом Марию, которая махнула ему рукой и вышла в коридор :

– Всё в порядке, завтра в четыре у входа в университет, брюнетка, глаза карие, такие… чуть раскосые, узнаешь…

Действительно, узнать было не сложно. Стройная фигурка в умопомрачительной дубленке, пританцовывая и цокая каблучками, сама подошла к нему на следующий день и, улыбаясь, спросила:

– Вы Поль? Я Алёна, здравствуйте, – девушка протянула руку.

– О, Алёна, здравствуйте, – засуетился Поль, перекладывая сумку на длинной ручке с плеча на плечо и пожимая ей руку. – Спасибо, что согласились встретиться, мне не очень удобно…

– Зато мне очень удобно. Не каждый день прогуливаюсь с настоящим французом, – рассмеялась Алёнка, – пойдемте, проводите меня, здесь недалеко, всего пара кварталов, заодно и поговорим.

Они вышли на улицу, где было морозно и скользко. Девушка запросто взяла его под руку и, указав направление, шутливо спросила:

– И чем же я могу вам помочь, месьё?

Поль весь вечер обдумывал, что и как он ответит на подобный вопрос, но ничего умного не придумал. А сегодня неожиданно понял, что сказать нужно правду.

– Алёна, мне на самом деле неудобно, что я обращаюсь к вам с подобной просьбой. Мне сказала Мария, что вы единственная, кто может мне помочь решить мою проблему, а точнее, ваш отец…

– Господи, ну почему так всегда? Всем нужен отец, а я никому не нужна, – рассмеялась девушка.

– Нет, вы очень всем нужны… – начал Поль, потом понял, что сморозил глупость и попытался исправиться, – ну, в смысле, нужны мне… как… ну для…

– Я поняла, – Алёнке было приятно манипулировать несчастным французом, – не мучайтесь, рассказывайте.

– Да я, в общем-то, немного сказать могу, – вздохнул Поль, – У меня, как у каждого человека, был дед, который родился в этом городе. Потом его в тридцать седьмом году арестовали и через полгода расстреляли. Спустя двадцать лет его реабилитировали – обычная история того поколения. Я хочу найти его могилу или хотя бы место его захоронения, чтобы сообщить матери. Обошел все архивы, но далеко не продвинулся. Вот собственно и всё. Был бы очень признателен, если бы ваш отец смог бы мне помочь.

– Я поняла, поэтому предлагаю честную сделку. Вы мне подробно рассказываете про Францию всё-всё: что носят, что едят, как проводят время, как живут, чем интересуются, а я попрошу папу, – в этом месте она подняла указательный пальчик, – чтобы он вам помог. Договорились?

– Да, конечно, я готов, – Поль радостно захлопал ресницами.

– Замечательно, прошу наверх, четвертый этаж, – скомандовала Алёнка, – это мой дом, – она указала на четырехэтажный дом, старинной постройки, с большими окнами и высоченными дверями подъездов.

– Но…

– А никаких «но» не принимается. Мама сегодня испекла пирожки. Ленкина четырехкомнатная квартира Полю очень понравилась, правда, было немного лишнего места и в высоту и в ширину, зато с обычной мебелью, достаточно скромной и ненавязчивой. Мама, невысокая полная женщина, наверное, ровесница Катрин, встретила их радостно и, всплеснув полными руками, немедленно убежала на кухню. Алёнка проводила Поля в гостиную и, пока Зинаида Степановна разливала кофе и раскладывала пирожки, достала семейный фотоальбом и заочно познакомила молодого преподавателя со всей своей семьей. Семья смотрелась с фотографий очень дружной и вполне счастливой, а Алёнка дополняла комментариями те или иные запечатленные сюжеты. Среди прочих оказалась даже одна фотография с изображением её родного деда со своими сослуживцами. Дед, как оказалось, тоже служил в органах, имел награды и высокое звание, но на пожелтевшей фотографии в верхнем ряду слева стоял вполоборота молоденький человек в форме, совсем не производивший впечатление грозного чекиста. Рядом с ним было изображено еще полтора десятка людей разных возрастов, но с одинаково серьезными лицами и без намека на улыбку. Алёнка пояснила, что, со слов отца, это было мероприятие, посвященное дню ВЧК, и на фотографии собраны лучшие сотрудники Лисецкого управления. Она четко указала на начальника управления, его зама, и даже смогла назвать фамилии почти всех сотрудников. Поль по-доброму позавидовал человеку, который знает и помнит не только своего деда, но даже его друзей:

– Алёна, а когда была сделана фотография?

– Это двадцатое декабря тридцать седьмого года… – оживленно начала девушка и неожиданно запнулась, – простите, Поль… так, стоп, я свою часть договора честно выполнила, – она мгновенно переменила тему, – теперь ваша очередь, месьё. Мы ждем рассказов и повествований про Париж, да, мама? Или вы решили обмануть бедную девушку?

И Поль, поощряемый любопытными взглядами и ароматными, божественными пирожками, рассказывал про королевские замки, вечную Луару, булыжные мостовые и необыкновенные летние вечера с запахом жасмина. Рассказывал, а сам невольно думал о том, что эта фотография была сделана буквально через несколько месяцев после гибели деда и что именно сегодня он впервые смог немного дотянуться до него рукой. Его невеселое состояние было списано слушательницами на ностальгические переживания, поэтому долго мучить рассказчика не стали. Алёнка пообещала, что поговорит с отцом, а Поль написал данные деда, а также дату его реабилитации, после чего попрощался и вышел на свежий морозный воздух. Ему было о чём подумать.

Спустя несколько дней Поль получил приглашение от своих студентов посетить капустник, организованный их собственными силами, которое он с удовольствием принял. Молодой француз уже знал, что на вечеринки принято хорошо одеваться, поэтому заранее проутюжил свой вельветовый выходной пиджак и приготовил джинсы, актуальную и практичную часть гардероба. И самое главное, не забыл про термобелье советского производства, странного голубоватого оттенка, именуемое кальсонами. И ничего, что оно с трудом влезало в джинсы и меняло походку, заставляя двигаться как водолаза на глубине пятьсот метров, зато в нем были не страшны даже самые лютые февральские морозы. Интересно, если бы двести лет назад у его соотечественников была бы подобная одежда, как бы сложился исход кампании восемьсот двенадцатого года?

Поль поднялся на четвертый этаж и вошел в зал. Капустник был в самом разгаре. Сдержанно кивнул знакомым лицам и на секунду задержал взгляд на стройной фигурке Люси Агафоновой, той самой молодой преподавательницы истории, которой Поль по незнанию предлагал деньги. Люся ему нравилась своей независимостью суждений, юмором, эрудицией и, конечно же, бесспорно красивой внешностью. Высокая, темноволосая, с благородным тонким лицом, таких можно встретить только в СССР. Сегодня на ней было длинное трикотажное платье коричневого цвета, выгодно подчеркивающее все изгибы фигуры. Она смеялась, не отрывая взгляда от сцены. Поль вздохнул про себя и радостно махнул сидящей через два ряда от неё Алёнке. Та помахала ручкой в ответ. Поль постоял немного, посмотрел за действием на сцене и отошел к задним рядам, доставая попутно кубик Рубика. А дальше началось самое интересное. К нему подошел высокий парень в черном свитере с белой полосой поперек, мгновенно собрал несобираемый кубик и выдал вслух такое, о чем Поль мог поделиться только с самим собой…

Он смотрел в серые смеющиеся глаза Лёшки, а сам лихорадочно перебирал в голове варианты: как? откуда? Поль ровным счётом ничего не понимал, и идей не было никаких.

Лёшка Самойлов наклонился к нему и доверительным тоном сказал:

– В нашей стране статуи и обелиски не кормят. Погнали, буфет уже открылся, оторвемся на бутербродах, – и пошел, не оборачиваясь, на выход. Поль машинально последовал за странным парнем. Этажом ниже в буфете молодые люди купили чай и несколько бутербродов с докторской колбасой и пошехонским сыром. Лёшка с энтузиазмом голодного студента уплёл деликатесы в один присест, а Поль сидел и молча смотрел на своего нового товарища. Лешка отпил полстакана чая и весело произнес:

– Очевидно, дело принимает скверный оборот и пахнет международным скандалом. Ты чего не ешь?

– Откуда ты узнал? – как-то неуверенно спросил Поль.

– Ты сам рассказал. – Лешка проглотил остатки чая и с вожделением посматривал на беспризорные нетронутые бутерброды друга.

– Я тебе ничего не рассказывал, – не принимая шутки, упорно гнул свою линию Поль.

– Хорошо. Здесь всё очень просто. – Лёшка вздохнул и начал загибать пальцы. – Первое, ты так таращился на Агафонову, что кроме меня этого не заметил только мраморный бюст Ленина, и явно в этот момент ваше преосвященство думало не об исторических аспектах нашей страны. А между тем, рядом с ней сидел её ухажер с кафедры физкультуры, и, поверь мне, он конкурентов не жалует почему-то. Второе, ты очень по-дружески поздоровался с Алёной Нелюбиной, подругой моей девушки.

– И что?

– Ровным счетом ничего, если бы не было деталей. А детали таковы: ты полгода назад приехал из Франции и прекрасно говоришь на русском языке, практически без акцента, а это значит что у тебя или русский отец или русская мать, но учитывая вечную занятость отцов, скорее всего мать. Версию, что ты шпион, я отбросил как негодную – на филологическом факультете секретов не осталось, там девчонки уже всё и всем разболтали. Конечно, можно допустить, что у тебя оба родителя русские, но при твоей профессии невозможно преподавать французский, воспитываясь в русской семье. И самое главное – наличие Алёнки.

– Не понял, а это здесь причем??

– Это просто, особенно если тебе нравится Агафонова. Зачем тогда преподавателю французского знакомиться со студенткой испанского отделения? Правильно, незачем, – Алексей жестом остановил пытающегося что-то возразить Поля, – если только причина не кроется в её отце, офицере КГБ. Мне моя девушка рассказывала о семье Нелюбиных. А он, в свою очередь, тебе интересен тем, что, скорее всего, может навести какие-то справки о каком-то близком тебе человеке. Других причин я не вижу. Родители наших родителей в те годы бесследно пропадали или во время войны или в период довоенных репрессий. Бабушек минусуем, женщины страдали реже, значит, или это твой дед или его родной брат. Фактор войны мы тоже откидываем. Чекисты в таких вопросах не помогут. В этом случае надо было бы обращаться в военные или военно-медицинские архивы. Остается только одно. Кто-то из твоих родственников был осужден и пропал в лагерях или был расстрелян, а ты пытаешься получить о нем информацию. После нашего разговора и судя по твоей реакции, я уверен, что это твой родной дед, который очевидно жил здесь, в этом городе, иначе бы ты справки наводил в столице. Вот как-то так. Но это только мои гипотезы. Ну что, еще по бутерброду?

Поль был явно обескуражен таким объяснением:

– Алекс, извини, но как-то всё одновременно и просто и сложно. Возьми, угощайся моими, я сыт, – он подвинул Лёшке белый хлеб с сыром и колбасой. – Всё очень логично, но как– то невероятно. Но самое главное, ты прав. Мой дед жил здесь, здесь его арестовали и здесь расстреляли, и я очень хочу найти его могилу. У вас на юридическом все такие?

– Нет, Поль, не все. Секрет заключается в колбасе, чем больше её ешь, тем умнее становишься, – рассмеялся Лешка, – могу оставить маленький кусочек, в счет будущей дружбы. И не дожидаясь ответа, проглотил остатки бутерброда. Теперь рассмеялся Поль:

– Ну да, с такими русскими не выгодно дружить, объедят и не заметят. А с тобой интересно, Шерлок Холмс.

– Во – во, и ты туда же, – поморщился Лёшка, – Книга – чистая беллетристика. Какая-то царапина на часах, какие-то потёртости на рукава пиджака. На ботинках то ли грязь, то ли конское дерьмо. Автор умело всё смешал и достал кролика из цилиндра. Зрители аплодируют. А в жизни так редко бывает, вот только логическая взаимосвязь событий может всё объяснить. Так, ладно, давай покажу, как собирать кубик, и я рванул на дискотеку.

– Алекс, подожди, – Поль всё еще находился в задумчивости. Если бы ему кто раньше сказал, что такие люди существуют, он рассмеялся бы ему в лицо, но сейчас ему было не до смеха. – Знаешь, я уже по счету третье поколение, кто занимается поисками деда. До этого были мама и бабушка, но всё безрезультатно. Как думаешь, есть шанс его найти?

– «Ищите да обрящете», – Лёшка уже нетерпеливо посматривал в сторону выхода.

– Извини, не понял, – Поль наморщил лоб, – что это значит?

– В смысле, кто ищет, тот всегда найдет. Есть такое выражение. Ладно, старик, удачи, побегу, а то меня Белка уже потеряла.

Поль интуитивно понимал, если Лёшка сейчас уйдет, то многие непонятные вопросы так и останутся загадкой.

– Алекс, секунду, может, ты сможешь объяснить, что хотел перед смертью сказать мой дед? – он достал из портмоне огрызок бумажки и протянул её Самойлову. Лёшка взял её в руку, повертел с одной стороны на другую, прочитал текст, нахмурился, снова повертел, с явным интересом посмотрел на Поля и хотел что-то сказать ему, но в буфет ввалилась толпа страждущих студентов. Шум стоял невероятный. Лёшка непроизвольно поморщился, отдал записку Полю и кивнул ему в сторону выхода.

В менее шумном коридоре Лёшка огляделся по сторонам и спросил:

– Ты уже общался с Нелюбиным?

– Нет, только с Алёной, – ответил Поль, – Мы чай пили, смотрели фотографии. Она показала мне своего деда. Он тоже чекистом был, они там вместе с сослуживцами как раз в тридцать седьмом году сфотографировались. Представляешь, Алёнка даже фамилии знает.

– Она их называла?

Поль перечислил, кого помнил, а в конце добавил:

– Если надо, я могу еще раз у нее спросить, тем более мы договорились снова встретиться.

– Ясно, тогда поехали ко мне домой, спокойно все обсудим, есть идеи, – Лёшка говорил это немного задумчиво, как будто самому себе, – с Белкой только неудобно вышло, подумает чёрт знает что.

– Так без проблем, – оживился Поль, – ты мне только покажи ее, а я завтра сам ей скажу. что мы вечером были у тебя дома.

Всю дорогу в автобусе они промолчали, каждый из них думал о своем. Молча дошли до серой пятиэтажки и поднялись на третий этаж. Лёшка включил свет, и Поль оказался в довольно аскетической обстановке. Скромная двушка, слева гостиная с чешским сервантом, письменным столом и книжными шкафами в две стены, справа спальня с допотопным диваном и ковром на стене. Единственное, что выбивалось из скромной серости, – навороченный стерео проигрыватель и не менее продвинутая акустическая система, да еще длинная полка с недешевыми виниловыми пластинками в ярких разноцветных конвертах.

– Проходи, у меня есть как раз два пива, – Лёшка скинул с себя пальто, нырнул в холодильник «ЗИЛ», достал из него «Жигулевское» и разлил в стаканы. На кухне они сели за стол, отпили по глотку, Лёшка достал ручку, тетрадь и начал что-то чертить в ней.

– Почему пиво не пьешь? – он краем глаза наблюдал за Полем.

– Спасибо, я вообще-то редко пью… – замялся Дюваль, – но вот это, конечно, пить совсем невозможно, извини.

Лёшка хмыкнул, зачерпнул чайной ложкой немного соли и высыпал ее в стакан Полю. Химическая реакция не заставила себя долго ждать. Пиво заискрилось, забурлило, и пена шапкой поднялась над стаканом.

– Попробуй теперь. Если не вкуснее, то веселее.

Поль сделал еще глоток и одобрительно покачал головой:

– Ну да, получше стало.

– Еще бы, урожай семьдесят восьмого года, с правого берега Дона, – лицо Лёшки было абсолютно непроницаемо.

– Серьезно? – Поль недоверчиво переводил взгляд с пива на Самойлова.

– Конечно, серьезно, – Лешка выдержал паузу, потом улыбнулся, – Поль, у нас всего два сорта пива: в бутылках и разливное. А разливное делится еще на два: с пеной и без неё. Ладно, давай к делу, рассказывай всё, что известно про деда.

Поль снова полез в портмоне и достал из него тот же клочок бумаги, фотографию, справку о реабилитации, передал всё Лёшке и по-военному доложил:

– Бартенев Владимир Андреевич, седьмого года рождения, работал зав. кафедрой в лисецком университете, весной тридцать седьмого арестовали и обвинили в терроризме, в октябре расстреляли, его друг помог маме с бабушкой бежать из России, вот и всё.

– Что слышно о друге, он жив?

– Мама говорила: он за границу не выезжал, остался в стране, а их переправлял другой человек. Друг проживал с ними в одном дворе и звали его Михаил, если я не ошибаюсь, фамилия Шестаков. Бабушка рассказывала, что он был не простой, из криминального мира, у него даже кличка была – «Моряк».

– Адрес, по которому они проживали до отъезда, знаешь?

– Мама приблизительно называла это место, думаю, найти смогу. Где-то на Плехановской дом с аркой и напротив него другой дом тоже с аркой. Там внутри был двор со сросшимися деревьями.

– У тебя какие версии по поводу Сороки?

– Мы с мамой думаем, что это кто-то из политических или из криминальных людей, но среди уголовников такого не было, а политических мы вообще не знали. Тебе объяснить, что такое «шлюмка»?

– Не надо, когда-то изучал арго. Ладно, подобьём бабки, – пока Поль рассказывал, Лёшка внимательно просмотрел нехитрые документы. – Что мы с тобой имеем: фотографию, справку и малявку…

– Извини, что?

– Не извиняйся, записку, – Лёшка наморщил лоб и повернул к Полю тетрадь с нарисованными кружочками и квадратиками, – давай по порядку. Итак, Бартенев, – он ткнул ручкой в большой круг по центру, – умный, образованный человек должен передать информацию своей жене, – ручка, как указка, ткнулась во второй кружок, поменьше. – Что с ним произойдет, он не знает, поэтому должен оставить подсказку в лице определенного человека, которого можно впоследствии расспросить. Твои варианты с уголовниками и политическими, – он показал на два квадратика между кругами и тут же зачеркнул их, – мягко говоря, смешны. В те годы легко гибли и те и другие. С таким же успехом можно было выбросить записку в окно, но Бартенев был умнее, чем ты думаешь. Он нашел правильное решение и подсказал вам его. – Лёшка ткнул в третий, последний квадрат на схеме.

– Какое?!

– Ты мне сам его назвал, – Лёшка загадочно улыбнулся.

– Алекс, я ничего не понимаю, не тяни.

– Вспомни, я спросил тебя в университете про ваш разговор с Алёнкой по поводу фотографии и про фамилии сотрудников, и что ты мне ответил? Повтори, только слово в слово.

Поль наморщил лоб и не спеша стал перечислять:

– Так… она называла Якимов или Якименко, по-моему. Он шеф в управлении был, потом Зимин, он его замом был, потом её дед Нелюбин, потом отец и сын Сорокины, потом…

– Стоп, – Лёшка поднял ладонь.

– Погоди, там еще фамилии были.

– Больше уже не надо, давай с этими разберемся. Вспомни, как она упомянула Сорокиных, это важно. Как точно фраза прозвучала? В каком падеже фамилия была произнесена?

Поль был явно озадачен:

– Погоди, она сказала: «А это отец и сын Сорокины, целая династия. Отец, Иван Сорока, начальник следствия был»… Вот как-то так она сказала, а что? – Поль увидел напрягшийся взгляд Алекса и замер, – Ой, Сорока… – Поль совсем растерялся, – ты думаешь, он?.. да?..

Лёшка закурил сигарету и задумчиво выпустил струйку дыма в потолок:

– Думаю, и да и нет. Если отец – начальник следствия, то маловероятно, что они с Бартеневым были знакомы. Значит, мы исключаем, что Бартенев указал именно на него. А вот его сын – это реальная зацепка. Он запросто мог учиться в университете, где возможно они пересекались с Бартеневым. В конце концов, Бартенев мог преподавать у него. О судьбе деда мог передать только тот, кто гарантированно будет в безопасности. Я еще сразу подумал, что искать надо среди чекистов. Может, и жив сейчас твой Сорока. Если тогда ему было двадцать-двадцать пять, то сейчас около семидесяти. Не совсем старый человек, наверняка при памяти ещё, это надо выяснить.

– Алекс, ты гений, – у Поля опасно выкатились глаза. – Алекс, ты на самом деле гений. Ну какой же я болван! Разгадка написана большими буквами, а я прочитать ее не в состоянии.

– Я же говорил – колбасы больше ешь…

– Алекс, говори, что хочешь, имеешь право. Всё стерплю, – радости Поля не было границ, – так, что мы теперь делаем?

Лёшка с улыбкой посмотрел на товарища:

– Мы?

– А что, ты мне не поможешь, неужели тебе не интересно? – расстроился Поль.

– Ну да, ты мне еще расскажи про эскадрилью «Нормандия– Неман». Помогу, чем смогу, без вопросов. Условие одно. Действуем согласованно. Знаешь, не хотелось бы с органами столкнуться. Дело вроде простое, но интуиция мне подсказывает обратное.

– Алекс, не волнуйся, органы я возьму на себя. Мне они ничего не сделают, я же иностранец. Я пойду к Нелюбину и попрошу найти мне адрес Сороки, а мы с тобой прокатимся к нему в гости, о'кей?

– Нет, совсем не о'кей, Поль. Ты когда с Алёнкой встречался?

– Около недели назад, а к чему вопрос?

– Вот это меня и беспокоит, что около недели назад, – Лёшка щательно затушил сигарету. – Понимаешь, приезжает в гости настоящий француз с маленькой вроде бы просьбой. Алёнка в тот же вечер отца попросила о помощи. Любому отцу приятно быть значимым для ребенка, поэтому он по идее должен был к следующему вечеру дать вразумительный ответ. Через год его старания могут уже не понадобиться. Алёнке так же приятно мгновенно помочь своему французскому другу, но этого не происходит, почему?

– Может, отец занят. В командировку, например, уехал.

– Нет, не может. Если бы его не было или была бы какая-то срочность на службе, то тебя Алёнка сразу предупредила бы. У меня только одно соображение. Нелюбин просьбу принял, сразу дочери не отказал, но по каким-то причинам с ответом не спешит. Может, проверяет тебя, может, деда твоего, не знаю, но что-то тут не так. Единственное, в чем я уверен, это только в том, что нам самим надо организовать вашу встречу. Будь на ней крайне внимателен. Его задача – понять, что ты за птица и с какой целью копаешься в давно забытых делах, твоя главная задача – узнать, жив ли Сорока и где он живет. Если адреса не даст, узнай, где обычно живут отставные чекисты, может, специальный дом для них в городе построен, может, в дачном поселке где проживают. До встречи с ним попробуй еще раз с Алёнкой поговорить. Она может запросто что-нибудь подсказать. Будь проще, одним словом. Потом мы с тобой поищем дом твоих стариков, если он остался цел. Может быть, соседи уцелели, а это был прекрасный источник информации во все времена.

– Алекс, как думаешь, найдем, где дед похоронен? – голос Поля захрипел от волнения.

– Скажу честно, раньше никогда поиском не занимался, но надежда есть, потому что есть логика. Про кремацию в нашем городе я ничего не слышал, значит, расстреливали. Расстреливать не могли, где попало, и в столицу их точно для этого не возили. Значит, есть где– то определенное место. Если есть место, то его всегда можно найти – в этом и заключается моя логика.

– Ты даже представить себе не можешь, как моя мама обрадуется. – Поль всплеснул руками, – я завтра же ей напишу, как все здорово складывается, как мы с тобой Сороку нашли.

– Поль, не сходи с ума. Еще ничего не сложилось, и Сороку мы пока не нашли, да и писать вообще про это не стоит. Сначала найдем, потом напишешь. Кстати, перед тем как уйти, расскажи мне в мельчайших подробностях всё, что Катрин сообщила тебе про Бартенева.

– Хорошо, договорились, Алекс, – за пять минут Поль изложил всё, что знал, включая про то, как шутливо называл ее в детстве отец, и про зайца по имени Пират. Потом посмотрел на часы. – Упс, времени-то уже сколько! Я побегу, спасибо тебе за всё. – Он встал из-за стола и пошел в коридор надевать дубленку.

Лёшка не стал возражать. Он видел, как у товарища горели глаза, и понимал, что тому надо побыть одному, чтобы переварить информацию, свалившуюся буквально на голову. На прощанье Поль с чувством пожал руку Самойлова:

– Еще раз большое спасибо.

– Завтра увидимся, – ответил Алекс и закрыл за товарищем дверь.

Май 1937, г. Лисецк

Неожиданно за дверью послышались быстрые шаги и голоса, один из которых принадлежал конвойному: «…говорю тебе: там допрос, не положено…». Дверь приоткрылась, и в щель просунулась рыжая вихрастая голова помощника начфина, молодого парня двадцати лет, по совместительству сына начальника следственного отдела Ивана Сороки, которого звали соответственно Василием Сорокой. Паренек был не по годам шустр. Успевал одновременно и учиться и не опаздывать на службу, а по вечерам даже весело размахивать метлой, получая взамен нехитрый приработок.

– Разрешите, товарищ младший лейтенант? – и, не дожидаясь ответа, тело втиснулось вслед за головой.

– Сорока, ну тебе же ясно было сказано, что у меня допрос. Зачем ломиться в закрытые двери?

– Товарищ младший лейтенант, завтра у нас проверка по финчасти, – затараторил паренек. – А начфин нашел ведомость, где вы за премию не расписались. Подпишите, пожалуйста, сегодня, а то завтра ему самому допрос будет.

– Ладно, давай, не тяни.

Сорока с ведомостью направился к столу и, проходя мимо арестованного, посмотрел на него и радостно воскликнул:

– Ой, Владимир Андреич, здрасьте! А вы тут зачем?

– Так-так, Сорока, вы откуда знаете арестованного Бартенева? – следователь нахмурился.

Паренек стушевался и замялся:

– Так он же у нас там… ну, в университете… политэкономику… ну, лекции читал…

– Арестованный Бартенев, а вам знаком гражданин Сорока?

– Первый раз вижу, – ответил Владимир, – их сотни, а я один. – А когда следователь наклонился, чтобы поставить подпись напротив своей фамилии, незаметно подмигнул пареньку. Тот еле качнул головой в ответ. Расписавшись, следователь отдал ведомость Сороке и тихо, сквозь зубы выдавил:

– Никогда не входи во время допросов. Это может стоить кому-то карьеры, а кому-то свободы.

– Да, я все понял, – ответил парень и добавил на выходе, ни к кому не обращаясь конкретно, – спасибо…

Глядя вслед своему бывшему студенту со смешной фамилией Сорока, Бартенев на секунду задумался, и у него перед глазами пролетели события последних нескольких дней.

…Аресты в университете начались в конце этой недели. Бартенев не чувствовал за собой конкретной вины, но знал, что находиться на свободе ему осталось недолго. Знал, потому что был философом, а кому как не им знать, что именно происходит с государством и что может произойти в результате этих изменений с любым индивидуумом общества. Страшно было за жену и дочь. Надо было что-то решать, но решать по-умному.

В субботу вечером он забежал в соседний подъезд своего дома, где жил его старый знакомый Михаил Шестаков, с которым они вместе росли, учились в университете, но потом Мишка пошёл по кривой дорожке, которая увела его со второго курса и по настоящее время. Бартенев знал, что Мишка отсидел за кражи двенадцать лет и что был когда-то безнадежно влюблен в Лизу. Может быть, даже и понесло его по наклонной из-за её отказа быть вместе с ним, кто знает. Бартенев с Шестаковым редко пересекались, но даже в те случайные встречи отводили глаза, не замечая друг друга.

Шестаков, среднего роста, крепкого телосложения с черными глазами – буравчиками и массивным подбородком, его ровесник, выглядевший лет на десять старше, открыл дверь и неприятно осклабился:

– Наше вам с кисточкой, засиратель мозгов. Чё приканал? Я по субботам не подаю… эй, ботан, ну ты куда попёр? – Шестаков незлобно прошипел вслед Бартеневу, бесцеремонно проследовавшему через узенький коридор на кухню, тоже совершенно крохотных размеров. Маленькая металлическая раковина вжалась в угол и упиралась в старый буфет. Под окном проходила труба с небольшим чугунным радиатором, чуть выше ее на подоконнике стоял патефон с широким раструбом. К левому углу кухни был приставлен маленький стол со штопанной клеенкой на нем и двумя разнокалиберными стульями, стоявшими рядом. На столе стояла черная сковородка с двумя кусками пожаренной рыбы, початая бутылка водки и гранёный стакан. Над столом висела фотография отца «Моряка».

– У нас аресты. Около десяти человек с разных кафедр и еще из ректората, – Бартенев остановился на кухне и старался оставаться спокойным.

– Да мне по хрену, или ты что, у меня под шконкой решил заховаться? – Шестаков насмешливо глянул на тонконогого и тупоголового представителя интеллигенции. – То есть, тебе ласты завтра сплетут, а ты предлагаешь мне компанию тебе составить? На хрен приперся, еще раз спрашиваю.

– Я из-за Лизы с Катенькой.

Внутри у Шестакова что-то щелкнуло, причем так резко, что он опустился на табурет и долго пытался раскурить папироску. Блатная музыка выключилась.

– Излагай. – Мишка наконец закурил папиросу и, склонив коротко стриженую, наполовину седую голову, приготовился слушать.

– У нас начались аресты…

– Стоп… ясно… а ты здесь причем? они твои друганы? – на лице Михаила не дрогнул ни один мускул. Черные глаза смотрели легко и просто. Бартенев знал эту черту старого знакомца – чем опаснее, тем спокойнее. Это ему передалось от героического отца, служившего матросом на флоте и смело воевавшего и погибшего еще в японскую… – Что надо сделать?

– Мы там все знакомые. Что сделать? – переспросил Бартенев. – За этим я и пришел. У меня же Лиза с Катенькой. Арестуют меня – они пропадут. Спрятать их нужно… – Бартенев старался говорить кратко, но ёмко. – Их надо бы куда-нибудь отправить на время. У Лизы где-то тётка на Украине, но она с ней не переписывалась уже лет десять. Пропала, может быть, умерла. Я слышал про тебя, Моряк. Знаю, кто ты теперь, знаю, что можешь помочь, и знаю, что ты в этом вопросе вне подозрений. Шестаков – последний в этой жизни человек, к которому я приду. Тебе их переправить за границу сложностей не доставит, так?

Михаил курил и молча слушал. Он прекрасно знал и понимал своего университетского приятеля. Зла на него он не держал, Лиза сделала выбор сама. Здесь всё по-честному. Он просто не понимал, за что именно красивые бабы выбирают никчемных мужиков. Но даже сейчас, спустя десять лет, для Лизаветы – всё, что угодно. Интересно – с кордоном он тоже в курсе или ткнул пальцем в небо?

– Допустим, что дальше?

– Михаил, не говори со мной сквозь зубы. Нам просто нужна твоя помощь. Если ты уголовник – дай знать, и я уйду, а если еще человек, то помоги хотя бы моим. Для себя ничего не прошу, приму всё как есть.

Сказать, что Шестаков был удивлен, – ничего не сказать. Ботан не просил, а наоборот, уверенно предлагал, будто это ему, Моряку, необходимо, причем до зарезу.

– Не надо лишних слов там, где ты ноль. В зоне больше нормальных людей, чем здесь на воле. И знаешь, почему? Там терять уже нечего, поэтому люди честны, а здесь на свободе воняет страхом от каждого, потому как каждому всегда есть, что терять. Вот и от тебя смердит. – Моряк яростно почесал шрам над левой бровью. – Для тупого философа перефразирую его идею. Если я советский человек, то ты можешь отвалить, а если я уголовник, то помогу, с такой трактовкой согласен?

Бартенев впервые за вечер улыбнулся и произнёс:

– Нет, Миша, ты не прав. Проблема милосердия не зависит ни от профессии, ни от образа жизни, ни от социального статуса. Это зависит от человечности конкретного индивидуума. Миша, я к тебе пришел как к человеку, и я тебя прошу, помоги.

– В чём конкретно нужна помощь? Ты пока всё про этику и эстетику, а про дело я так ничего и не услышал. – Михаил затушил гильзу папиросы в чугунной пепельнице в форме медведя с серпом и молотом в центре и тут же прикурил новую, – да и где мой навар?

Бартенев кивнул головой в знак понимания и сказал:

– Начну с конца. У меня зарплата триста сорок рублей. Накопил всего около трёх тысяч. Возьми сколько считаешь необходимо. План простой: Лиза и Катя должны где-то переждать около месяца, и в случае моего ареста их надо отправить за границу. Если меня не арестуют, то они вернутся обратно.

– Не пойму одного, тебя точно арестуют, не питай иллюзий. Почему ты не можешь уехать вместе с ними?

– Есть надежда, что всё обойдётся, – Бартенев пальцами прикоснулся к вискам. – Я обязан рискнуть.

Шестаков невесело вздохнул и, повернувшись к приятелю, постучал указательным пальцем по своей голове:

– Нет никакой надежды. Ты, наверное, умный, не мне судить, но ты убогий. Что Лиза говорит?

– Лиза ничего не говорит. Она молчит. Молчит и плачет. А я не знаю, как её приободрить, что ей сказать, чтобы она стала сильной, чтобы была уверенной.

– Ты сам должен быть сильным. Бабы как никто видят нашу слабость, поэтому слова бессмысленны, если сам не уверен.

Владимир вспыхнул и поднялся с табурета:

– Про ваших баб я не знаю, а моя Лиза… она любит меня, вот в этом я уверен.

– Фитилёк прикрути и зад прижми. Не хотел обидеть. Я хотел сказать, что жены всё чувствуют сердцем. Их не обмануть. Она согласна?

– Да, но при одном условии. Она должна знать, как меня найти.

– Не понимаю, как найти того, кого арестуют, закроют, хрен знает где, или израсходуют и закопают под навозной кучей? – Шестаков иронично приподнял правую бровь.

– Я всё продумал. Если меня арестуют, то я буду находиться в Лисецке, в тюрьме НКВД. Политических и уголовных там держат отдельно. Уверен, что у тебя есть люди, которые могут со мной связаться. Я в свою очередь постараюсь определиться с человеком, кто может проследить мою дальнейшую судьбу, а ты сможешь передать эту информацию Лизе. Она без этого никуда не поедет, это её условие. Я ясно изложил? – Бартенев выложил всё это на одном вдохе и теперь смотрел внимательно в глаза бывшего сокурсника.

– Стратег, – улыбнулся Моряк, – может, ко мне пойдешь? Хрустов больше будет. Не будь идиотом – завтра подломим банк, если поймают, то дадут четвертак. А за попытку косо посмотреть на усатого дадут вышак, усекаешь? Стоп, не гоношись, пошутил я, – он предупредительно поднял ладонь в сторону Бартенева.

– Миша, пойми, – Владимир провел рукой по шевелюре, – я жил, как считаю, правильно. И никогда не придерживался радикальных взглядов, у меня же семья. Просто надеюсь на справедливость. Вот моя теория. А смерть меня не страшит, все там будем. Скажи, ты поможешь?

– Не возьму я в толк. Зачем огород городить? Черкани ей любое имя и точка.

Бартенев отрицательно покачал головой:

– Это исключено. Я никогда не обманывал свою жену. Я ее люблю. Не хочу, чтобы она меня вспоминала, как лгуна.

Шестаков чиркнул спичкой и посмотрел сквозь пламя на Бартенева немного по-иному, что ли. Много кого повидал он в своей жизни, но такой решимости и бесстрашия не у каждого встретишь. Все за свой зад прочно держатся. А этот фраер ничего не боится, для него главное, чтобы семья выжила. Он проглотил давно забытый комок, подступивший к горлу, кашлянул в кулак и сказал:

– Сделаем по-твоему. Хрусты не нужны. Есть кореш под Питером, он поможет. Я малявку черкну, он встретит, примет и через месяц они порвут нитку по Ладоге к финикам. Дорога протоптана. Лица слепит бесплатно, он должен. Действовать надо резко, завтра утром я твоих к своей тётке под Лисецк отвезу, а оттуда на вокзал. Так, теперь здесь в Лисецке… Есть у меня угловой, чалится как раз на Володарского. Вспорол медведя на механическом заводе, а там вместо шайбочек секретные документы. Коня гоняем без проблем. Он через баландера маякнет. Твоя тема – паси продол и объяви себя. Черканешь слово. А потом я Лизавете твою маляву скину. Усёк?

Бартенев наморщил лоб и честно признался:

– Концепция ясна, детали не очень.

– Недоросль ты, Володя. Многие языки выучил, а главный не освоил, – усмехнулся Моряк, – повторю еще раз. Деньги твои мне не нужны, передай лучше жене. Я их посажу на «Стрелу» до Москвы, он ежедневно ходит. Потом они доедут до Питера, так надежнее будет. Мой питерский друган переведёт их через финскую границу. Паспорта он твоим оформит. Если тебя арестуют, жди весточки из чёрной хаты, через баландёра. Он тебя не знает, поэтому придумай сам как сделать так, чтобы он просёк, что ты – Бартенев. Продол – это коридор. Напишешь ему только фамилию и ничего больше. Я получу и отправлю Лизавете. Так понятнее будет? И запомни, не тяни, месяц за всё про всё. Задержатся твои на день – и кирдык, могут навсегда остаться.

Бартенев в задумчивости встал из-за кухонного стола:

– Хорошо. Я буду ждать связного, или как там его, баландера, между второй и третьей неделей после моего ареста. А вообще спасибо, может быть, именно благодаря тебе Лиза с Катюшкой выживут. Спасибо еще раз, Миша, – Владимир протянул руку.

– Не теряй напрасно время. Вали домой и готовь жену в отъезд. Углы их соберешь, ну, чемоданы, – поморщился Шестаков, – и сегодня мне занесешь. А завтра они утром в половине восьмого пускай спокойно выходят из дома и дальше через арку а Плехановскую. По ней все время прямо и никуда не сворачивают, я догоню их примерно минут через двадцать. Если просекут, что мы вместе или что это их чемоданы, можем спалиться. Да погоди, самое главное, – он залез в книжный шкаф, выбрал какую-то книгу, известную очевидно ему одному, вытащил оттуда фотку и черкнул на ней сзади пару слов. – Там адрес и погоняло. Пусть Лиза найдет человека, мы с ним на фотке вместе, и передаст ему свою проблему на словах. Всё, давай дергай, – Михаил пожал руку и закрыл за ним дверь.

Бартенев в подъезде посмотрел на обратную сторону фотографии. Там действительно был указан питерский адрес и два слова «Курган, реши».

Дома его ждал ужин и жена с гладко причесанными каштановыми волосами и в стареньком, но хорошо подогнанном под фигуру шелковом платье. Она так и не смогла привыкнуть к новой «прозодежде», одежде для производства, которая появилась, когда с высоких трибун объявили о том, что мода развращает умы молодежи. Они с Бартеневым часто говорили об этом, но Лиза решительно настояла на том, что лучше она будет донашивать платья ее матери. Во всех остальных вопросах Елизавета признавала первенство за мужем и ни в чем ему не перечила. У нее были удивительно бездонные темные глаза, и Владимир, когда впервые взглянул в них, будучи еще подростком, так и продолжал смотреть все последующие годы. Помимо всего прочего, Лиза обладала потрясающим вкусом и смогла за несколько лет украсить всякими мелочами их маленькую квартирку так, что гости с удовольствием засиживались в ней до поздней ночи. Однако Бартенев понимал, что главный уют и комфорт в их квартире – это его жена. Катюшка, тем временем, бегала по комнатам в предчувствии скорого отъезда. Лиза налила суп в глубокую тарелку, положила на скатерть столовые приборы и кивнула мужу:

– Володя, ты ешь, а я пока Катеньку уложу. Зайка, поцелуй папу и пойдем, – обратилась она к дочери.

Маленькая юла остановила свое вращение и оказалась шестилетней девочкой в синей юбочке и красной вязаной кофточке. Синие глазища горели огнем и спать совершенно не отелось ни ей, ни белому плюшевому зайцу, которого она держала в руке. Тем не менее, не дожидаясь повторной просьбы мамы, Катя подошла к отцу и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. Бартенев нежно обнял дочь и чуть дольше, чем обычно, прижал ее к груди.

– Спокойной ночи, пап, ты сегодня опять как ёжик? – девочка потерла щеку и улыбнулась.

– Спокойной ночи, Каша, иди спать, – Бартенев старался в ее сторону не смотреть.

Лиза вышла из спальни минут через двадцать.

– Как поговорили? – взгляд ее был очень спокоен, только подрагивающие руки выдавали скрытую тревогу. – Почему ничего не поел?

Бартенев изложил весь разговор с Шестаковым и положил черно-белую фотку с двумя молодыми парнями, сидящими в обнимку в ресторане:

– А это убери сразу в сумочку, Лиза, и поторопись с чемоданами – не дай Бог, кто увидит меня ночью с ними…

– Володя, ты окончательно всё решил? Может, всё обойдется и никуда не надо бежать? Может, это напрасные страхи? Ты же ничего не совершил, значит, отпустят, если вообще будут допрашивать. – Она не плакала и не тянулась к мужу с заломленными в мольбе руками. Она просто сидела за столом и спокойно говорила с ним.

– Лиза, я твердо решил одно, мне пора становиться главой семьи, – он улыбнулся так открыто и беззаботно, что жена тоже вынуждена была улыбнуться, – я в ответе за вас с дочкой. Что касается плана действий, то это всего лишь подстраховка. Если в течение месяца никто не придёт, вы с Катюшкой вернетесь. К тому же месяц на свежем воздухе под Ленинградом ей не повредит. Если возникнут проблемы, я выкручусь, но поверь, милая, мне вдвойне это будет легче сделать, зная, что вы в безопасности. Мною они не смогут манипулировать в этом случае. Думаю, риски здесь минимальны. Вряд ли кто может заявить на меня, поэтому и не уезжаю вместе с вами. Связь со мной будет через Шестакова, только ни в коем случае не пиши ему сама, упаси тебя Бог, он сам тебе напишет. Лиза грустно посмотрела на Бартенева, но возражать не посмела:

– Приказывайте, муж, я вся во внимании, – хотела пошутить, а вышло совсем не смешно. Глаза сами собой наполнились слезами.

– Лиза, перестань, всё будет хорошо, я обещаю. Сейчас просто собери чемоданы и иди ложись, немного поспи. Завтра для тебя и Кати день будет непростой.

Они старались говорить, не глядя в глаза друг другу, не подходили близко, чтобы случайно не коснуться руками, иначе весь этот придуманный безразличный мир мог развалиться в любую минуту от одного единственного прикосновения, и весь план рухнул бы. Владимир не имел на это права. Лиза не имела права на то, чтобы ослабить мужа.

Через полтора часа Владимир перенес три чемодана в квартиру Шестакова. А утром всё прошло по расписанию Михаила. Ровно в половине восьмого две родные фигурки пересекли двор и, пройдя мимо двух причудливо сросшихся тополей, вышли на улицу. Спустя пятнадцать минут Бартенев увидел Шестакова с незнакомой, приличного вида женщиной, которая помогала нести ему самый маленький чемодан из трех. А еще спустя пятнадцать минут в дверь Владимира громко и требовательно постучали. Он перекрестился и пошёл открывать…

…– Итак, по поводу вашей семьи, где она? Бартенев, я у вас спрашиваю? – следователь оторвал глаза от папки и раздраженно посмотрел на Владимира Андреевича.

– Простите, задумался на секунду, – Бартенев выдержал взгляд, – мои уехали к Лизиной тетке на Украину.

– Когда именно, с какой целью, точный адрес?

– Адреса не знаю, я там никогда не был, но Лиза обещала сразу же написать, как доберутся до места. Это деревенька в ста верстах от Киева. Уехали вчера еще. А цели точной не было, тетка прислала письмо, в котором пригласила Лизу погостить у нее месяц с внучкой, вот они и уехали.

– Это мы выясним, а в котором часу вы поехали их провожать?

– Я не говорил, что поехал их провожать. Я дома остался.

– Владимир Андреевич, зачем эта откровенная ложь? Вы, заботливый отец семейства, не помогли жене даже с чемоданом? – следователь бросил ироничный взгляд в сторону арестованного.

– Гражданин следователь, я не могу понять, какое отношение к этому делу имеет моя жена или моя шестилетняя дочь, или на них что, есть показания? А для протокола сообщаю, был сильно пьян, поэтому не могу сообщить точное время отъезда. – Бартенев опустил голову – даже в тюремных условиях ложь давалась ему нелегко.

Следователь понимающе кивнул, устало вздохнул и указал Бартеневу на тоненькую папку с его фамилией на первой странице:

– Владимир Андреевич, давайте еще раз. У меня есть ряд вопросов, и ответы на них лягут в это дело, я вам обещаю. Вы не представляете для общества явной угрозы, и мне хочется, чтобы ваши ответы ложились добровольно и откровенно, и чтобы они были получены без насилия.

– Вы угрожаете насилием, гражданин следователь? На вас это совсем не похоже, – Бартенев приподнял бровь.

– Здесь вы абсолютно правы. Я не насильник и не любитель физической расправы. Предпочитаю убеждение всем остальным мерам воздействия. Мы с вами общаемся почти час и не продвинулись ни на шаг. Ровно через пять минут, – следователь бросил взгляд на часы, – ваша жизнь, Бартенев, изменится далеко не в лучшую сторону. Следствие воспринимает людей, отказывающихся отвечать на вопросы или явно лгущих, как преступников, не желающих идти на сотрудничество. За оставшиеся минуты я не успею вам показать результаты допросов с подобного рода арестованными. Прошу просто поверить мне на слово, вам они не понравятся. Я спрошу последний раз и если не получу положительного ответа, то мне искренне вас будет жаль… – Бартенев, вы готовы чистосердечно отвечать на все вопросы следствия?

Владимир Андреевич слегка поежился под колючим взглядом, но быстро взял себя в руки:

– Гражданин следователь, да, я готов чистосердечно ответить на все вопросы. Боюсь только, что моя чистосердечность будет вам не интересна. Вы понимаете её, как количество людей, которых я должен буду оклеветать, а я ее понимаю как истину, которая, как известно, бывает единственной. Повторяю, я никогда не вел контрреволюционных разговоров, не агитировал против советской власти и тем более не являюсь участником террористической организации. Да, я мог высказать свою собственную точку зрения с несколько отличным вектором направленности от принятых общественных взглядов, но это естественно для научного мира. Если государство считает, что я тем самым преступил закон, я готов понести любое наказание. А если быть до конца откровенным, я плохой ученик, так как забыл наставления любимого мною Соломона, сына Давида: «Даже в мыслях не кляни царя и в спальном покое не кляни богатых, ибо птицы небесные перенесут твою речь, и пернатые объявят дело».

На последней фразе дверь открылась, и в кабинет ввалился шумный краснощекий субъект с добрыми глазами:

– Всем привет, – весело объявил он, стаскивая с себя бушлат матроса. Кинул в угол комнаты и, проходя мимо Бартенева, дружелюбно похлопал его по плечу. По комнате смерчем пронесся запах квашеной капусты и давно не мытого тела. – Не бзди, брат, все нормально будет. Соломон, Давид – чё за люди? Еврейской национальности? Давай говори, не останавливайся. Они что, за царизм? Привет, Сергей, ну чё он тут, сознался? Давай двигайся. Так, что тут у нас? – его рука протянулась к папке с делом Бартенева. Полистав её пять секунд, он разочарованно произнес:

– Серега, ну как же так, целый час, а толку ноль, и ты, Бартенев, ну чё молчишь, тут уже всё написано должно быть. Ну, нам же с Серегой стыдно, получается, мы казенные деньги даром проедаем. Так? То есть, мы зарплату получаем ни за что. Нет, шалишь, брат, мы контру исправно давим, – он продемонстрировал огромный волосатый кулачище, – и ты должен нам помочь, как сознательный гражданин.

Младший лейтенант с сожалением посмотрел на Бартенева, и от этого взгляда у Владимира Андреевича как-то похолодело на душе. Краснощекий тем временем еще раз заглянул в папку и глазами пробежал скупые показания свидетелей.

– Так, брат, – спросил он, – так кто такой Соломон и этот Давид? Говори, не стесняйся, если они там чё напортачили, так с них и спросим, а ты нам не нужен, ага?

Бартенев с удивлением посмотрел на веселого следователя и ответил:

– Так они умерли давно.

– Когда именно?

– Примерно две тысячи лет, или около того, – Бартенев пожал плечами.

Краснощекий улыбнулся:

– Издевается, во дает, – он почесал ухо пятерней и спросил, – вот скажи, сын спекулянта, ты знаешь, что у органов уже есть твои подробные показания?

Бартенев попытался с достоинством ответить:

– Мой отец – мещанин, он держал скобяную лавку, и со спекуляцией это не имеет ничего общего. И с показаниями вы ошибаетесь, я их не давал.

– За спекулянта прости, брат, серые мы, просто я думал, если торгует, значит спекулянт, а что касается показаний, погодь, – он покопался в ящике стола, достал оттуда тяжелый пресс-папье и протянул его Бартеневу, – ну вот же, читай.

Бартенев по инерции наклонился в сторону следователя и последнее, что он запомнил, был летящий в его голову канцелярский прибор и противный хруст сломанных костей носа…

Тем временем краснощекий подошел к арестованному и несколько раз сапогом приложился к бесчувственному телу.

– Семён, остановись, – младший лейтенант твердо придержал его корпус рукой, – ну что за методы!

Краснощекий выдохнул и злобно ответил:

– Ты час этого козла допрашивал, и где результат? А у меня он очухается и всё расскажет. Кстати, ты уже десять минут как свободен. А методы мои ЦК ВКП официально разрешил и одобрил.

– После твоего допроса он неделю ничего сказать не сможет. А когда придет в себя, то расскажет про убийство того же Соломона… хотя зачем я тебе это объясняю? – он надел фуражку и не прощаясь вышел.

– Во, это правильно, чего учить ученого…– улыбнулся веселый следователь. – Конвой!– крикнул он в дверь. – Арестованного в камеру…

Март 1984, г. Лисецк

Проводив Белку, Лёшка спешил по центральной улице города в сторону дома Поля. Сегодня преподаватель французского нашел после занятий Самойлова и заговорщическим шёпотом потребовал немедленной встречи. В его круглых глазах просто открытым текстом читалось: «Срочные новости! Всем внимание!». Лёшка давно уже привык к тому, что люди никогда не интересовались, есть ли у него свободное время, может ли он вообще прийти, а относились к нему как к необходимому приложению для решения своих единственно важных дел. Просто говорили, где и во сколько надо было быть, и это не обсуждалось. Ладно Белка, ей по статусу положено, но Поль, цивильный воспитанный человек – и туда же: «Алекс, сегодня срочно надо увидеться и переговорить, это важно. Жду у себя дома». Интересно, если исчезнуть на какое-то время, что будет с миром? Временный конец света? Лёшка любил пожаловаться самому себе на тяжесть бытия, но с другой стороны, за свою жизнь он не смог никому отказать в помощи, так он был устроен.

– Ну, что там случилось, – буркнул он, входя в квартиру Поля. Здесь он был уже пару раз и никак не мог привыкнуть к небывалой чистоплотности Дюваля, который умудрялся даже посуду всегда держать вымытой до блеска. Именно поэтому он криво повесил пальто на вешалку и с удовольствием поставил сапоги прямо посреди коридора.

– Алекс, у тебя всё в порядке? – Поль, как само собой разумеющееся, повесил пальто товарища ровно на вешалку, а сапоги переместил в калошницу.

– Теперь всё. «Тутси», слава Богу, закончился, – коротко бросил Лёшка, проходя на кухню и закуривая.

– Извини, не понял, – Поль досадливо поморщился и открыл форточку.

– Потом объясню, и, кстати, старик, не надо мне мерзкие рожи строить, – Лёшка улыбнулся. – Я же тебя терплю, вот и ты будь добр радоваться мне такому, какой есть. Давай рассказывай, что там?

– Алекс, кури на здоровье, – Поль смутился, – просто дым не люблю. Слушай, новости такие. Меня сегодня утром нашла Алёнка Нелюбина и пригласила завтра к шести вечера в гости, сказала, что её отец захотел встретиться. Вот, – Поль с победным видом посмотрел на Самойлова. – Что делать будем?

– Пфф, – фыркнул Лёшка, – я-то думал, что ты доконал Агафонову и теперь она уедет от своего физрука с тобой во Францию. Ладно, давай к делу, – увидев, что Дюваль надулся, Самойлов перестал шутить, – так, мы с тобой имеем следующую картину. Месяц и неделю назад ты впервые обратился к Нелюбиной, далее ты еще раз вежливо ей напомнил о себе неделю назад, если не ошибаюсь, и вот только сегодня папа соблаговолил встретиться. Поль, ты меня слушаешь? Что ты вообще делаешь?

Поль суетился возле газовой плиты с половником и что-то пробовал из небольшой кастрюли. Вид у него был в высшей степени загадочный. Он немного посолил и вернулся к общению:

– Да, да, Алекс, конечно, слушаю, я просто нам решил приготовить настоящий французский луковый суп с крутонами.

Лёшка рассмеялся от души так, что поперхнулся дымом. Прокашлявшись, он прохрипел:

– Приятно, когда о советском желудке заботятся лучшие французские повара.

Поль с невозмутимым лицом уже разливал нечто ароматное по двум тарелкам и, распаковав импортную пачку с белыми сухарями, добавил её содержимое туда же. Достал из ящика стола пару столовых ложек и одну из них вручил Лёшке:

– Алекс, я давно привык к твоим плоским шуточкам, но признаюсь честно, мечтаю о том дне, когда я могу избавиться и от тебя и от них. Бон апети, камарад, – Поль не смог до конца выдержать серьезный тон и тоже рассмеялся.

Лёшка в это время уже уплетал суп за обе щеки. Всё-таки были свои прелести у капитализма.

– Поль, ваши крутоны – это наши сухари. Непрактичный ты человек. Ну на фига было сухари через границу тащить? Ты бы еще лопату с киркой привез. И кстати, добавь еще немного. Ты мне Белку научил бы готовить, а я тогда дорогу к тебе забыл бы. Красота, ни меня, ни плоских шуток. Соглашайся.

Друзья быстро прикончили луковый деликатес, и шутливая атмосфера сошла на нет. Когда пили кофе, разговор уже перешёл в серьезное русло.

– Меня одно смущает, – Лёшка наморщил лоб. – Почему сорок дней Нелюбин не мог встретиться с тобой?

– Алекс, человек просто не мог и всё, что тут удивительного. Значит, занят он был.

– Не всё так просто, Поль. Это же тебе не сантехник. Это они вечно заняты, а чекисты всегда начеку. Думается мне, что он вообще решил эту тему замять, ну спросил, ну не ответил и всё, привет, а тут ты снова напомнил о себе. Наверняка они поругались с Нелюбиной-младшей, и как результат – завтра рандеву. План такой, с него ты ничего не получишь, рупь за два. Твоя цель – Алёнка и главное – меньше говори, больше слушай. Завтра прибудешь в гости на полчаса раньше.

– Зачем на полчаса, это же не правильно.

– Затем, – отрезал Лёшка, – Нелюбин назначил на шесть, значит, с работы придет без пятнадцати – умыться, переодеться. Ужинать скорее всего будут вместе с тобой. Пятнадцати минут тебе хватит на допрос Алёнки. Всё, спасибо, старик, я побежал. Завтра вечером сразу ко мне.

Лёшка как в воду глядел. Два дня назад у Нелюбиных дома впервые за много лет произошёл не очень приятный разговор. Алёнка в университете на перерыве между парами, случайно для неё, столкнулась с Полем, и тот очень деликатно поинтересовался относительно своей просьбы. Девушка, привыкшая легко решать любые вопросы, смутилась и пообещала сегодня же поговорить с отцом, сославшись на его вечную занятость. На самом деле она передала ему просьбу Дюваля еще месяц назад, отец обещал посодействовать, но молчал всё это время, а ей в свою очередь было неудобно его беспокоить всякой ерундой. Вечером она набралась смелости и подошла к отцу, читавшему газету :

– Пап, есть минутка?

– Конечно, дочь, говори, – идеальный пробор принял горизонтальное положение.

– Пап, помнишь, я насчет Поля спрашивала – он деда своего искал, а ты помочь обещал. Сегодня я с ним встретилась, и он напомнил насчет просьбы. Ты, наверное, забыл, я понимаю, дел у тебя немало.

– Да, дел немало, малыш, но просьбу я не забыл. Просто некогда заниматься. Можешь так Дювалю и передать, если ему не терпится.

– Пап, а откуда ты его фамилию знаешь, я тебе её не говорила?

Нелюбин сложил газету, кинул жесткий взгляд в сторону дочери и размеренно произнёс:

– Я что, должен перед тобой теперь отчитываться? Запомни раз и навсегда, я уважаю твою жизнь, но и ты обязана уважать мою. Даже в первую очередь. Моя работа приносит пользу не только родине, но и тебе в частности, и если в окружение моей дочери появляются малопонятные субъекты, я обязан их проверить. Вот откуда я знаю его фамилию.

– Пап, – Алёнка так расстроилась гневными нотками в голосе отца, что её глаза невольно увлажнились, – я совсем не хотела тебя обидеть. Сказал бы, что попозже. Ты пойми, неприятно дурой выступать. Я пообещала – и в кусты.

Кирилл Филимонович сменил гнев на милость и прижал дочь к плечу.

– Я как раз сегодня хотел сказать тебе, что могу встретиться с Полем. Ты просто с языка сняла. Бывает же такое. Пойми, ты у меня одна дочь, и я ради тебя готов поговорить со ста Полями и тысячью Джонами.

– Ой, пап, какой ты всё-таки у меня… – Аленка в порыве радости едва не свернула ему шею. – А можно я завтра его приглашу?

– Давай приглашай, но на послезавтра, часов на шесть. Так логичнее, – улыбнулся отец…

Вечером, через день после разговора, Алёнка стояла перед большим зеркалом в спальне и наносила последние штрихи макияжа на лицо. Сегодня она выглядела как никогда замечательно – загадочный взгляд, на коже ни единого прыщика, тончайший свитер кремового цвета и замшевая коричневая юбка чуть выше колена с модными декоративными отверстиями внизу, обрамленными люверсами. Эх, сапоги бы сейчас, но нельзя – дома неприлично. Мама, как обычно, суетилась на кухне, брат ушел с друзьями на вечеринку, отца еще не было.

Неожиданно в прихожей раздался звонок в дверь. Алёнка посмотрела на часы. Половина шестого, странно, для Поля рано, а отец всегда сам открывает. Кинув еще один взгляд на зеркальное отражение и оставшись им полностью удовлетворенной, Алёнка пошла открывать дверь. На пороге со смущенным видом стоял Поль с небольшим букетом гвоздик в руке.

– Алёна, извините тысячу раз, слишком рано вышел из дома, – расстроенно произнес Поль, – думал, вовремя приду, а получилось как-то так. Но если я слишком рано, могу в подъезде подождать.

– Я думала, королевские мушкетеры по-настойчивее будут, – рассмеялась девушка, – проходите, месьё, раз пришли. Цветы кому?

– Вам и маме, конечно, – широко улыбнулся Дюваль.

Но Алёнка так просто не сдавалась:

– Если маме, то папа расстроится и вас выгонит, а если мне… то все будут довольны. Поль, ну хватит смущаться, проходите. Папа скоро будет, он никогда не опаздывает.

Поль разделся в прихожей и проследовал по знакомому маршруту в гостиную. Алёнка налила в вазу воды и, повернувшись спиной к Дювалю – пусть разглядывает, старательно расставляла цветы. Минуту спустя она сидела уже в кресле и насмешливо наблюдала за Полем:

– Итак, все французы такие молчуны?

– Нет, конечно, видно, я один такой, да и то потому, что на половину русский, – улыбнулся Поль. – Алёна, если не трудно, хотел вас еще раз попросить показать ту фотографию, там, где ваш дед. Знаете, я, когда увидел её первый раз, как будто к истории прикоснулся. До сих пор вспоминаю.

Алёнка порхнула к серванту, достала фотографию и передала её Полю:

– Вы не только молчун, Поль. Вы еще и странный. В вашем возрасте положено киноактрисами интересоваться, а вам только старые снимки подавай.

Поль коснулся рукой пожелтевшей фотографии и, старательно подавив подкатившее волнение, спросил:

– Алён, вот это ваш дед, да? – он указал пальцем на человека в верхнем левом ряду.

Нелюбина едва коснулась своими волосами его щеки – последняя модель арабских духов, как минимум, запомнит надолго:

– Да, Поль, у вас прекрасная память.

– А вот у этого смешная фамилия, но я забыл, а вы говорите память, – искренне расстроился Дюваль. – Кстати, как вы думаете, кто-нибудь жив из них еще?

– Сорока его фамилия. Да, смешная, – Алёнка подняла глаза. – Наверное, живы. Папа рассказывал, что ветераны к ним на праздники иногда заходят, а к тем, кто уже не может, сотрудники по домам подарки развозят.

– А за ними где-нибудь ухаживают?

– Поль, вы о чем? – Алёнка округлила глаза.

– Ну, у нас в Париже есть Инвалиды, там заботятся о заслуженных ветеранах. – Дюваль не мог не знать, что в столице Франции Инвалиды существовали как музей, но учитывая, что там реально проживала сотня – другая французских ветеранов, практически, не покраснел.

– Анахронизм какой-то, – рассмеялась Алёнка, – наши все по домам, точнее, по дачам, отец как-то давно еще ездил в Синие Дали, это недалеко от города, и поздравлял их с коллективом на день ЧК.

В прихожей послышались звуки и раздались голоса.

– Ну, вот и папа пришел, ага, спасибо, – Алёнка убрала на место протянутую ей фотографию.

В комнату бодро вошел невысокий моложавый мужчина в сером костюме, тщательно причесанный, с внимательными карими глазами. От него веяло спокойствием и доброжелательностью. Сдержанная улыбка была идеальной даже для господ из французского бомонда. Поль немедленно попал под его обаяние и подумал еще про себя, что Лёшка, точно, параноик – какая к черту осмотрительность? Такие люди не принесут ничего, кроме добра, и говорить надо с ними откровенно, если хочешь что-то узнать. Нелюбин подошёл к дочери, нежно поцеловал её в щеку и протянул руку Полю:

– Нелюбин Кирилл Филимонович, здравствуйте.

Это было произнесено так просто и непринужденно, что мгновенно растопило официоз первой встречи. Таким тоном общаются между собой старые добрые знакомые, и ответить чем-то обезличенным было всё равно, что плюнуть в протянутую руку. Дюваль расцвел, как роза, и радостно пожал руку :

– Поль, преподаватель французского, здравствуйте. Поль Дюваль.

Нелюбин прошел вглубь гостиной, присел на кресло и жестом предложил сделать то же самое Полю.

– Дочь, оставь пожалуйста нас наедине, это не долго. Мы кое-что обсудим, а потом присоединимся к вам. – Алёнка, улыбнувшись, вышла, и он продолжил: – Поль, я в курсе вашей проблемы, давайте еще раз её обрисуем. Итак, что именно вас интересует, и чем конкретно вы располагаете?

Полю неожиданно захотелось все без утайки рассказать этому человеку. О том, сколько времени их семья разыскивала деда, о том, сколько усилий он предпринял самостоятельно, находясь здесь, в Лисецке, о записке, написанной дедом собственноручно. Но, совершенно против его воли, всплыл из глубин сознания образ Лёшки со строгими глазами, осуждающе качающего головой, и очарование развалилось на куски.

– Извините меня за беспокойство, Кирилл Филимонович, я, наверное, не в праве был к вам обращаться, но моя мама очень долго искала отца и когда узнала, что я проведу свою командировку в вашем городе, попросила приложить усилия в возможных поисках. Я проверил архивы, но ничего не нашел, а когда представилась возможность, обратился к Алёнке, вот собственно и всё. Всё, чем я располагаю, это справка о реабилитации моего деда, а что меня интересует – это место его захоронения. Не скрою, хотелось бы положить цветы на его могилу от себя и от мамы.

Нелюбин слушал молча, не перебивая, чуть наклонив вниз голову и изучая рисунок на свитере Поля. Было видно, что человек сопереживает чужой боли, всем своим видом извиняется за эту беду, но вместе с тем дистанцируется от причин этой проблемы.

– Поль, всё, что я вам скажу, это правда. Она может быть не очень приятной, но какая есть, – Кирилл Филимонович картинно развел руками, – помочь вам попросила дочь, а для меня это, как для солдата приказ. Я не сразу вам дал ответ по причине того, что пришлось запрашивать Москву. Дело всё в том, что время тогда было сложное, архивы должным образом не хранили, а война вообще уничтожила последние остатки документов. Именно по этой причине вашей маме никто не мог дать конкретных объяснений, но я вам этого не говорил. После войны была проведена масштабная реабилитация в связи с явными перегибами, поэтому вы и получили справку по деду. Не поймите меня неправильно, но как в тридцатых годах перегнули с репрессиями, так же в пятидесятые перегнули и с реабилитациями. Других документов, к сожалению, не сохранилось. Я сделал запрос в столицу, но оттуда пришел неутешительный ответ, который я вам, по известным причинам, показать не могу. Просто поверьте на слово. Информации, кроме той, что у вас на руках, больше нет.

– Простите, Кирилл Филимонович, а где расстреливали в те годы, вы можете сказать?

– Дорогой Поль, в тридцать седьмом году я только родился, так что, извините, сам не знаю. И что касается места, это никогда не афишировалось и не передавалось от поколения к поколению.

Дюваль был вполне удовлетворен состоявшейся беседой. Всё сразу встало на свои места – и отсутствия дела в отношении Бартенева, и отсутствия места его гибели. Всё просто и понятно. Вот и Нелюбин сидит напротив с вежливой улыбкой и не понимает, какие еще могут быть вопросы, однако какой-то мелкий червячок не давал покоя. Поль сразу понял, что имя этому червяку – Алекс:

– Кирилл Филимонович, скажите, а остался кто-нибудь в живых из сотрудников безопасности тех лет? Может, вы меня познакомите с ними? Нелюбин пожал плечами и дружески улыбнулся Полю:

– Вам надо было работать журналистом, у вас призвание. К сожалению, никого в живых не осталось, всё то поколение погибло в годы войны, и ему на смену пришло наше поколение, тоже уже все почти отставники. Совсем скоро и мне предстоит бессрочная рыбалка и сбор грибов. Так что мой добрый совет – не теряйте время напрасно. Я искренне вам сочувствую, но того, что было, уже не вернуть, и того, что сделано, – тоже не исправить. Вы помните вашего деда, и это главное. Большего вы узнать не сможете и не потому, что это кто-то скрывает, а по причине банального отсутствия информации. Простите, если разочаровал вас. Пойдемте лучше к нашим девушкам. Они наверняка заждались нас.

Нелюбин встал, обозначив конец беседы, и жестом пригласил Поля проследовать на кухню. Дюваль чувствовал, что жест и голос полны доброжелательности, но взгляд собеседника мог конкурировать с февральскими морозами, хотя это могло быть издержками непростой профессии. Поль испытывал двойственные чувства. С одной стороны, он получил ясные и подробные ответы на все свои вопросы, с другой стороны, он вообще ничего не получил и более того, ответы Нелюбина и Алёнки расходились по существу. Надо срочно было бежать к Алексу. Он единственный, кто мог разобраться с этой головоломкой, как с кубиком доктора Рубика.

– Кирилл Филимонович, спасибо, что уделили мне время, но мне не удобно задерживать вашу семью, может я пойду?

– Поль, вы мою жену обидеть хотите? Шагом марш на кухню, – Нелюбин пропустил его первым из гостиной, шутливо подталкивая в спину.

Следующие полтора часа прошли не просто. Ужин был легким, но роскошным. Уха из стерляди и та же стерлядь, но уже порезанная кусочками, в качестве второго блюда. А вместо дижестива – небольшие бутерброды с маслом и красной икрой, кофе и конфеты. Поль улыбался и старался быть непринужденным, но это у него не всегда получалось. Алёнка окончательно разочаровалась в иностранных кавалерах, которые оказались в реальности чуть интереснее настольного календаря. Зинаида Степановна тоже ожидала больше благодарственных слов за кулинарные шедевры, один лишь Нелюбин был удовлетворен спокойно-молчаливым ужином, прерываемым лишь небольшими восклицаниями: «Соли больше не надо?» «А с перцем всё в порядке?». За кофе разговор немного оживился, когда тема коснулась Франции, но как только часовая стрелка подошла к цифре восемь, Поль встал, поблагодарил всех присутствующих и, сославшись на трудности завтрашнего дня, удалился.

Зинаида Степановна вздохнула и стала разбирать посуду, Алёнка поблагодарила мать и собиралась уже пойти позвонить своей подруге, но отец жестом остановил её.

– Скажи мне, Поль во сколько пришел?

– Минут за двадцать до тебя, а что?

– И о чем был разговор?

– Пап, это допрос? – Аленка рассмеялась. – Мы в шпионов не играли, честно.

– Дочь, это важно. Так о чем вы говорили? – Нелюбин был спокоен, но непреклонен.

– Да о всякой ерунде, – Алёнка зевнула и прикрыла рот ладошкой. – Он всё про деда своего, ну ты же знаешь, потом рассказал про Инвалиды, потом спросил, по-моему, про ваших ветеранов, кто да где…

– Так, а ты?

– Ну, а что я? Я же толком не знаю никого и ничего, сказала только что ты к ним в Дали ездил, поздравлял с праздниками.

Алёнка первый раз в жизни увидела, как глаза отца налились кровью, синяя вена часто запульсировала в районе виска и тонкие губы вытянулись в ниточку. Нелюбин сжал лежащую руку на столе в кулак и сквозь зубы процедил:

– Ну, кто тебя просил? Ну почему ты все время лезешь не в свои дела? Ты дочь чекиста, скажи, почему у тебя язык, как помело?

– Пап, он спросил – я ответила, – Аленка растерялась и испугалась по-настоящему. Что-то внутри ей подсказывало, что такой отец по-настоящему опасен. – А что случилось-то?

Дочь видела раньше, как иногда нервничал отец, но это было, во-первых, крайне редко, а во-вторых, никогда не касалось её напрямую. Она сидела перед ним на табурете, но чувствовала себя зажатой в углу, из которого не было выхода, и еще она неожиданно захотела в туалет.

– Вон отсюда! – отец отвернулся в сторону, и Алёнка пулей вылетела из кухни.

На протяжении всей сцены Зинаида Степановна стояла у рукомойника и не знала, кого в данном случае надо было выручать. Подобные откровения для неё так же были впервые. Она пыталась понять, что произошло, но совершенно была не в состоянии этого сделать.

– Кирюш, ну ты чего так разволновался, тебе же нельзя с твоим давлением, – захлопотала она и полезла в буфет за лекарством, – сейчас я тебе успокоительного дам.

Нелюбин сверкнул глазами, встал и удалился в свою комнату…

… Лёшка молча курил, а Поль по второму разу сбивчиво пересказывал содержание недавнего разговора. Он был так взволнован, что забыл разуться и теперь на кухонном линолеуме его забывчивость материализовалась в небольшие грязные лужицы под ногами. За время дороги он, как мантру, повторял про себя каждую фразу так часто, что сейчас, сидя на табурете, никак не мог остановиться. Лёшка, не вставая с места, пошарил рукой в буфете и протянул товарищу металлическую баночку с разноцветными леденцами. Поль послушно взял пару и кинул в рот. В кухне воцарилась тишина.

– Вот теперь давай подумаем, а то у меня от твоего треска голова могла запросто взорваться. – Лёшка сквозь дым посмотрел на Дюваля и спросил: – Мысли есть какие-нибудь?

– Ну, а что тут думать, старик, нам надо ехать в Синие Дали и искать там Сороку. Сам же говорил, может, жив еще. – Поль вскочил и в запале начал передвигаться по кухне, истоптав пол самым нещадным образом. Потом остановился, глянул на пол, потом на свои сапоги и виновато спросил Самойлова: – Алекс, извини, а где у тебя тряпка, а то я как слон натоптал.

Лёшка рассеяно взглянул на пол, взъерошил густые волосы и снял чайник с плиты, чтобы развести кофе.

– Я не думаю, что так всё просто. Скорее даже уверен в обратном. Сам посуди, – Лёшка быстро налил кипяток в огромные кружки, кинул по ложке кофе и по паре кусочков сахара, – мы получили две различных информации от двух людей, но по одному и тому же вопросу. Нелюбин предполагал контролировать всю встречу и весь разговор, но мы его опередили, и в результате Аленка непроизвольно выдала то, что отец пытался от тебя скрыть, а именно то, что ветераны живы и что благополучно проживают в поселке Синие Дали. Видимо, комитет приобрел для этих целей несколько домов. Дальнейший ход событий представляешь?

Дюваль почесал голову, наморщил лоб и уставился круглыми очками на Самойлова:

– Алекс, а что я должен представлять? Надо ехать и всё. Нам просто повезло с тобой, и этим надо воспользоваться. Или я чего-то не понимаю? Тогда объясни.

– Нам с тобой не повезло. Это вообще какое-то лотерейное слово. Мы с тобой смоделировали ситуацию и теперь пожинаем заслуженные плоды, боюсь только, что они нам боком с тобой выйдут. Первое, – Лёшка удобно облокотился спиной на подоконник и привычно начал загибать пальцы, – то, что Алёнка выдала случайно тебе, точно так же она могла об этом рассказать и отцу. Он наверняка у нее поинтересовался, о чем вы говорили до его появления. Второе, мне думается, Нелюбин месяц молчал не потому, что в столицу письма строчил, это чушь полная, а просто рассчитывал на твою природную скромность – спросил, не ответили, забыл. Третье, ему до чертиков будут любопытны твои дальнейшие действия, а отсюда вытекает четвертое – он или ничего не будет делать или наоборот должен что-то предпринять. Но вот что, я пока не знаю.

– Алекс, извини меня конечно, но это бред, – Поль едва не подпрыгнул вместе с табуретом, – ты насмотрелся политических детективов, вон совсем недавно показывали «Три дня из жизни кондора». Один вышел из конторы за ланчем, потом вернулся, а всех сотрудников расстреляли. Но я же не в политику играю, я всего лишь деда ищу, даже его могилу, небольшой кусочек земли – и всё.

– Знаешь, иногда так бывает. Ищешь уголь, а находишь алмазы, и это не всегда хорошо заканчивается. Давай не будем недооценивать Нелюбина и давай прогнозировать возможные проблемы. Старик Черчилль замечательно сказал: «Наши проблемы не исчезнут из-за того, что мы закроем глаза и перестанем на них смотреть». Думаю, если Нелюбин не сказал тебе правды, значит, на то у него были причины, какие именно – не знаю. Могу только предположить, что они каким-то боком упираются в прошлое. А если у него есть причины, значит, должны быть и резоны, чтобы охранять это прошлое.

– Лёш, ну что ты прицепился к Нелюбину, да забудь ты про него, давай просто прокатимся в деревню или я один туда поеду. – Поль старался не горячиться, но порой его задевала странная инертность Самойлова. Каждый раз, где были простые решения, он сам себе постоянно придумывал трудности.

– Поль, пойми, если бы мы с тобой пошли в лес по грибы, много думать не надо, лукошко в зубы и коси, сколько влезет. Давай сделаем немного по-другому: деревня от нас никуда не убежит. Лучше мы с тобой завтра обследуем адрес твоего деда в Лисецке. Ты возьмёшь чётную сторону улицы, я нечётную, не принципиально. Но главное, найди завтра Алёнку и просто с ней поздоровайся, мне любопытна её реакция.

– Ты опять что-то придумал? А какая у неё реакция должна быть, если мы сегодня вместе поужинали?

– Если мои опасения не напрасны, то она вообще тебя не заметит. Решили, встречаемся завтра после занятий.

Поль возвращался от Алекса в лёгком недоумении. Так всё здорово складывалось, прощупалась наконец-то ниточка к Сороке, бери и разматывай, но нет. Надо было на ровном месте придумать проблему с Нелюбиным, забивать себе голову страшилками и тормозить процесс. Вон, даже Черчилля приплёл. Неожиданно ему в голову пришла мысль о том, что Алекс очень напоминает его мать. Катрин так же старается обходить все острые углы, если дело касалось силовых структур. Они вдвоем дуют на воду – так, вроде, звучало в русской поговорке. Вот зачем, спрашивается, завтра терять время на поиск дома и соседей, когда больше шансов найти прямого участника событий? Нет, Алексу надо было отдать должное, голова у него работает за троих, но решительности явно не хватает. погода в вечернем городе соответствовала его настроению. Налетающие порывы ветра заставляли крыши всего района опасно громыхать жестью и пригибали и без того сутулую фигурку француза, спешащую на автобус. Неожиданное затишье давало возможность поглубже набрать воздух в лёгкие и продолжить путь. Только бродячим собакам было всё нипочём, дождь их умывал, порывы ветра расчесывали им шерсть, а они только держали нос строго по ветру, принюхиваясь к переменам, которые принесет им завтрашний день.

После того как Поль попрощался, Лёшка тоже долго не мог найти себе места. В качестве успокоительного он выпил еще чашку кофе и закурил сигарету. Легче не стало. Тогда он решил проблему иначе – вымыл кухню после французского слонопотама и перемыл все чашки в раковине. Физическая нагрузка сняла стресс, но полностью отбила желание спать. Лешка перебрался в спальню, нашел плеер, который он купил перед Новым годом на толкучке за безумные двести сорок рублей, не раздеваясь, лег на диван и надел наушники. Он вспомнил, как еще мальчишкой лет двенадцати услышал впервые «Обратную сторону Луны» легендарной, совсем не советской темно-пурпурной группы. Слов он еще не понимал, но такая музыка в словах и не нуждалась. Однако пионерам такие песни слушать строго возбранялось. Очевидно, мудрые партийные идеологи берегли их уши подобно воску, спасшему однажды аргонавтов от прожорливых сирен. Наверно поэтому на следующий день в школе, когда одноклассница подвинула Лёшке модную в те времена девчоночью анкету, обязательную для заполнения, в графе «ваш любимый певец» Лёшка увидел сделанную кем-то корявую запись «Кобздон», он не стал выпендриваться и, практически, честно написал «тоже Кобздон». Самойлов улыбнулся детским воспоминаниям, и стало немного легче.

Всё ли я правильно понимаю? – мысленно спросил он у Пинк Флойда. Тот пошипел началом песни и ответил:

Remember when you were young,

You shone like the sun.

Shine on, you crazy diamond…

Май 1937, г. Лисецк

… – не выживет… кто знает…

Бартенев услышал едва различимые слова. В голове мчался поезд, колеса стучали ритмично на стыках рельс, и из-за этого грохота сложно было вообще что-либо понять, но всё же отдельные слова иногда приобретали знакомые очертания. Виски были сдавлены тисками, и каждый толчок крови в них был крайне болезненным. Сильно мутило.

… – и похуже бывало, молодой еще, вытянет… – приятный спокойный баритон принадлежал очевидно совсем взрослому человеку.

… не понимаю, все там будем … зачем? – первый голос не унимался.

Бартенев попытался приоткрыть глаза, но они были словно склеены. Надо было помочь им руками.

– Так, так, дело пошло, – баритон был явно обрадован. – Давайте-ка, голубчик, порадуйте научную общественность. Не спешите, я сейчас протру вам глаза.

Владимир Андреевич почувствовал, как на лоб легла мокрая тряпка и чьи-то заботливые руки прикоснулись к глазам. Стало значительно легче, и сознание вернулось к нему одновременно со зрением.

Сломанные очки на мясистом носу незнакомого человека поблескивали в сумерках. Лицо разглядеть было сложно, но его аккуратные движения рукой по лицу не несли с собой угрозы. Влага бодрила с каждой минутой всё больше. Когда Бартенев смог разглядеть окружающий его мир, то снова захотелось закрыть глаза и провалиться в небытие. Большое, прокуренное помещение было плотно заставлено деревянными двухъярусными нарами, стоявшими в несколько рядов. Сверху свисали куски ободранных простыней вместе с ногами их владельцев. Люди были повсюду. Некоторые сидели за длинным столом и курили, не спеша беседуя между собой, некоторые спали, сидя на нарах, прижавшись плечами друг к другу, некоторые просто стояли вдоль серой стены, опершись на нее спинами. В воздухе стоял смрад от грязных тел, вперемешку со сладковатым запахом крови и табака. Небольшое окно с решеткой под потолком не успевало справляться с вентиляцией. В каждом звуке, скрипе, слове и движении чувствовались вселенская тоска и ужас, которые, казалось, материализовались и говорили: «мы с вами, мы здесь».

Лицо с очками принадлежало, как оказалось, человеку достаточно пожилому, но не старому. На вид ему было не больше пятидесяти. На нем был синий пиджак, надетый сверху на свитер. Длинные волосы с благородной проседью падали на лоб, и одной рукой ему постоянно приходилось их откидывать назад, а второй рукой он протирал Бартеневу лицо. Отросшая щетина, изможденные голубые глаза и лоб с глубокими морщинами никак не вязались с грамотной и интеллигентной речью.

– Ничего страшного, просто гной поднакопился. Надо чаще умываться, голубчик, – он неожиданно улыбнулся. Улыбка вышла какой-то профессиональной, что ли, но Владимиру Андреевичу стало спокойнее от нее на некоторое время. – В принципе ничего смертельного – перелом носа, очевидно трещина в лицевой кости и сопутствующее сотрясение или вероятно даже ушиб мозга. Но это не страшно, если вас, конечно, еще раз не допросят. Извините, не представился, Яков Семенович Нестеров, хирург городской больницы, то есть бывший хирург, – поправился он.

– Бартенев … спасибо, – прошептал Владимир Андреевич через силу и протянул руку.

– Знаем, знаем, философ, – улыбнулся врач и ответил на приветствие, – там, в углу, – он кивнул, – ваш коллега из университета с кафедры литературы. Когда вас принесли, он сказал, кто вы и откуда. Сейчас спит, поздороваетесь чуть позже. Да, и можете меня не благодарить, пришлось оторвать половину рукава вашей рубашки. Я вам компрессы на лицо делал. Мои рукава, увы, израсходовались почти год назад, – он улыбнулся, как улыбаются врачи, сдержанно, но обнадеживающе.

Недалеко, за головой, раздался стон. Нестеров повернул голову на звук и прищурился:

– Извините, я не надолго. Там травма челюсти.

Бартенев немного приподнялся, облокотившись на локоть. Рядом, в ногах сидел еще один человек, средних лет, в телогрейке.

– Привет, профессура, я Василий, – Бартенев теперь понял, чей голос сомневался в его живучести, и пожал твердую и сильную ладонь. – Бывший токарь с «Электросигнала», – он подумал, что преподаватель не понял, о каком заводе идет речь, и добавил, – ну… который раньше был «Красный сигналист». Вот… а теперь вредитель, получается. Мы выпускали оборудование для железной дороги. Комиссия брак выявила. Начальники отбрехались, а я вот теперь здесь объясняю, из-за чего вышел брак. Так еще оказалось, что я политически неблагонадежный. Да ладно… Бог не выдаст, свинья не съест. А Нестеров наш конечно молодцом, стольким здесь уже помог, вон и ты очухался, да и мне он зуб больной выдернул. Повезло всем с доктором…

– Долго я здесь нахожусь? – голос Бартенева чуть окреп, и звон в голове постепенно становился менее заметным. Резкая боль прошивала нос, отзываясь на любое движение, но это можно было перетерпеть.

– Ща, – Василий задумался и стал загибать пальцы, – ну да, получается третьего дня тебя занесли. Полных два дня, значит. Сегодня среда у нас. Так, смотри… у нас тут правила. Народу много, а мест мало. Лежи тут, пока больной, а как выздоровеешь – не обессудь, спим по очереди.

– Я могу освободить место, – Бартенев сделал попытку сесть, но твердая рука прижала его к одеялу.

– Это доктор тут всё определяет. Его слово – закон. Так что жди и не трепыхайся. Как скажет, так и будет.

Яков Семенович не заставил себя долго ждать:

– Акробатические этюды исполнять нам еще рановато, молодой человек, полежите пару деньков, потом можно будет передвигаться, но без резких движений. Василий, – обратился он к токарю, – а вас я попрошу, раз в час мочите тряпку водой. Ему пока лучше оставаться на месте. – Василий покорно взял оторванный рукав и двинулся в сторону рукомойника с краном.

Врач окинул взглядом Бартенева, поправил очки и негромко произнес:

– Когда встанете на ноги, будьте внимательны. О себе много не рассказывайте. Здесь есть наседка, кличка Мячик, но не исключаю, что есть кто-то еще. Больше слушайте, меньше говорите. У вас травма головы, так что возможна частичная амнезия. Может, и выпутаетесь. Еда убогая, но есть надо обязательно. Сейчас это единственное лекарство для вас, и старайтесь больше спать. Это приказ.

Вернулся Василий с мокрой тряпкой в руке и передал её врачу. Нестеров парой движений ловко превратил оторванный рукав в полноценный компресс и положил его на лицо Бартенева. Владимиру Андреевичу стало совершенно спокойно, несмотря на всю тяжесть переживаний и физической боли. Минут через десять он безмятежно уснул.

На следующее утро Бартенев проснулся вполне полноценным человеком. Лицо болело, но больший дискомфорт причиняли ему собственные брюки, от которых нестерпимо несло мочой. Бартенев был уверен, что он проснулся именно от этого запаха. Подождал около часа, пока закончится очередь к умывальнику. Потом осторожно, придерживаясь руками за нары перебрался к нему, снял с себя брюки и как смог застирал их. Отжимать было сложно, рукам не хватало былой силы, поэтому, слегка умыв лицо и сполоснув рот, он вернулся на свое место и кое-как пристроил сырые брюки для просушки.

– Здравствуйте, Владимир Андреевич, – поприветствовал его Нестеров, – не надо стесняться и беспокоиться. Здесь у половины людей штаны обмочены. Анатомия, знаете ли. Когда человек в стрессовой ситуации или при смерти, сфинктеры расслабляются, и вуаля – приходится отрабатывать в собственные брюки. Просто вам надо адаптироваться к этому. И чем быстрее, тем лучше.

– Рад видеть вас, Яков Семенович, – ответил Бартенев, улыбаясь, – на обратной дороге я уже не стеснялся, и пока вешал брюки, мне кажется, я полностью адаптировался, потому как делал это не задумываясь, по какой-то давно забытой привычке.

– Так, так, – широко улыбнулся Нестеров, – может, у вас на самом деле амнезия и вы уже не первый раз в тюрьме?

– Нет, абсолютно точно помню, меня здесь не было. К тому же я троцкист-террорист или наоборот, террорист-троцкист, а за это, я полагаю, еще в первый раз должны были расстрелять.

– Шутить изволите? Похвально. Присутствие духа даже критической ситуации говорит о силе характера, уважаю. А если принять во внимание еще обмоченные штаны… – рассмеялся врач и прикрыл кулаком рот.

– А вас-то за что привлекли, если мой вопрос уместен, конечно? – Бартенев поддержал шутливый тон беседы. – Кому-то что-то не то отрезали?

– Не успел, батенька, не успел, – Нестеров наклонился к Владимиру Андреевичу и негромким голосом изложил: – Видите ли, я из семьи священника, в четырнадцатом году после окончания Томского университета был мобилизован и отправлен на фронт, где работал в полевых лазаретах до конца войны, потом попал в армию Колчака, а с двадцатого года в Красную армию и в лисецкий гарнизонный госпиталь. Сами понимаете, я со своей биографией был заранее обречен, и сито чекистского отбора оказалось для меня слишком частым, – врач задумался и вздохнул, – так что я с вами одного поля ягода теперь. Оказывается, по заданию троцкистской организации я занимался вредительством и вообще готовил массовое отравление военнослужащих всего лисецкого гарнизона. Но, – Нестеров поднял вверх указательный палец и улыбнулся, – практики у меня теперь хоть отбавляй.

В этот день Бартенев впервые попробовал тюремную баланду. Сначала он долго рассматривал содержимое миски, сидя на нарах, потом выписывал ложкой замысловатые круги по буроватой жидкости, и наконец решился. Но не успел он поднести ложку ко рту, как был остановлен странным вопросом:

– Изжогу или гастрит досрочно не хотите заработать? – Нестеров опустился рядом и показал свою миску. В отличие от бартеневской в ней почти ничего не было, – Обратите внимание вон на ту очередь к умывальнику, – и он кивком указал направление.

Владимир Андреевич присмотрелся и увидел десяток людей, стоящих к раковине друг за другом. Самый первый, открыв воду производил странные манипуляции со своей тарелкой.

– А что они делают? – обратился он к Нестерову.

– Ничего особенного. Моют баланду, – ответил тот, – дело в том, что здесь всё приготовлено на комбижире, и соответственно можно даже болезнь сосудов заработать при длительном применении. Поэтому надо стерилизовать. Первым делом слейте всю жидкость в парашу, а всё, что останется, промойте еще несколько раз. Порция существенно уменьшится, но будет полезнее, если в данных условиях можно вообще употреблять это слово. Да и местным хлебом не увлекайтесь, – он отковырял немного мякиша, скатал его в шарик и кинул в соседнюю стену. Шарик расплющился и остался намертво прилепленным к стене. – Ешьте только корки. Идите, занимайте очередь, я потом покажу результат.

Бартенев покорно постоял в очереди минут тридцать, еще минут пять «мыл баланду», потом вернулся на место и съел то, что осталось в миске, и закусил, по совету Нестерова, корочками хлеба. Через сутки Нестеров показал ему, что осталось висеть на стене. Серая масса превратилась в нечто похожее по ощущениям на глиняный черепок: «Не забудьте – только корки».

Прошла неделя. На допросы пока не вызывали, часы тянулись медленно и бестолково. Вечера коротали за неторопливыми разговорами с Нестеровым. Тот всё успевал. И больным помочь, и перекинуться с кем-то словом, и поговорить с Бартеневым. Однажды он присел на нары в дурном расположении духа.

– Что случилось, Яков Семенович? – спросил Бартенев, глядя на осунувшегося товарища.

– Что тут вообще может случиться, – в тон ему ответил Нестеров, – кроме смерти.

– Сегодня вроде никто не умирал.

– Сегодня нет, – вполголоса произнес Нестеров, – а вчера вывели моего знакомого.

Бартенев вспомнил, как вчера вечером конвоиры забрали мужчину средних лет, и тот едва успел пожать руку врачу.

– Погодите, его же вроде на этап отправили.

– Владимир Андреевич, я здесь почти год и за это время превратился в умную тюремную крысу, – вздохнул Нестеров, – вот именно, что «вроде». Всегда почему-то на этап отправляют по вечерам, и заметьте, я ни разу не слышал, чтобы во двор теми же вечерами въезжал воронок. Или вы что, полагаете, заключенных пешком до поезда ведут? Здесь расстреливают, гады, – почти шепотом закончил он. Бартенев оперся спиной на заднюю часть нар. То, о чем говорил Нестеров, было ему понятным. Сегодня ты пока еще жив, и уже слава Богу. Раньше это его не касалось: лекции, дом, дочь, друзья, и думать о смерти просто не хватало времени. Но сейчас всё изменилось. То, что было раньше рядом, теперь приходило только во снах, а вот мысли о смерти будили рано по утрам и долго не давали возможности уснуть.

Бартенев больше всего опасался, что если вовремя не передать весточку жене, то она может вернуться в Лисецк. Этого нельзя было допустить. Значит, за неделю необходимо что-то придумать, если конечно еще и у Шестакова всё получится. «Должно получиться», почему-то был уверен Бартенев.

Сегодня он не спал почти до рассвета, и только ближе к утру пришло готовое решение.

Утром, после приема пищи, Бартенев подошел к окованной металлом двери и громко постучал в нее кулаком. Очень скоро откинулась кормушка и неприветливый голос резко спросил:

– Ну, чё тебе?

– Арестованный Бартенев к следователю на допрос.

Лоток поднялся и по коридору послышались удаляющиеся шаги. Люди бросали украдкой взгляды на Бартенева, кто с безразличием, кто с осуждением: «что, сломался, брат?». Нестеров подошел вплотную и вопросительно посмотрел на него.

– Это касается только меня, – ответил Бартенев на немой вопрос.

– Я по-другому и не думал. Спешить никогда не надо, только сами себе навредите.

– Я уже всё решил.

Через некоторое время грохнула дверь:

– Бартенев, к следователю.

Владимир Андреевич привычно заложил руки за спину и вышел в коридор. Единственное, о чем он молился, чтобы в кабинете его ждал вменяемый следователь, а не то краснощекое чудовище. В противном случае еще раз нос сломается.

При виде следователя он не смог сдержать вздоха облегчения, что не осталось без внимания младшего лейтенанта.

– Здравствуйте и присаживайтесь, – всё тот же аккуратный пробор, чисто выбритое лицо, немного насмешливый взгляд, – у меня такое ощущение, что вы рады встрече, Владимир Андреевич.

– Безусловно, рад встрече именно с вами, а не с вашим коллегой, – Бартенев присел на край табуретки, – у меня, знаете ли, нос один.

– Мне жаль, что так вышло, но я вас об этом предупреждал. – Следователь открыл папку с делом Бартенева. – Давайте по существу, у меня сегодня мало времени, да и еще хочу предупредить. Так нелюбимый вами следователь сменит меня в этом кабинете через сорок минут. Итак, что вы хотели мне сообщить.

– Буду краток, решил воспользоваться вашим советом, насчет экономии времени и облегчения участи, – Владимир Андреевич поднял глаза и заметил легкое удивление во взгляде следователя, – нет, ничего нового я вам сообщить не могу, не научен лгать, но подтвердить те факты, которые у вас есть против меня, я готов.

Младший лейтенант отложил чернильное перо в сторону и попытался найти подвох:

– Бартенев, я не совсем понимаю, вы вызвались на допрос, чтобы сознаться во всем? А с какой целью? Поясните.

– Всё просто. Я прекрасно осознаю тот факт, что мои показания в общем многого не значат. Их можно получить или силой, или просто не брать в учёт – не сознается преступник, ну так и не надо. Оговаривать никого не буду, надеюсь, вы понимаете, что в этом деле никакой террористической организации не было, но, очевидно, моя вина присутствует. Вероятно, в разговорах позволял себе высказывать недопустимые вольности в непростое для страны время, хотя признаюсь, я их таковыми тогда не считал. Знаете, когда-то Конфуций сказал: «Когда в государстве осуществляются правильные принципы, то можно прямо говорить и прямо действовать. Когда же в государстве не осуществляются правильные принципы, действовать можно прямо, но говорить осторожно». Вот я и жил не по-конфуциански, но за это готов принять все последствия. Таким образом, вы скорейшим образом закроете дело, а я буду надеяться на мягкий приговор без вторично сломанного носа. следователь недоверчиво окинул взглядом арестованного и встал из-за стола:

– Бартенев, не всё так просто, как вы излагаете. Во-первых, мы не в Китае, а в СССР, и у нас свои афоризмы, и скажите спасибо, что это вы мне сказали, а не кому-то другому. По вашему, у нашего советского государства неправильные принципы? Во-вторых, наличие террористической организации уже установлено по показаниям свидетелей, а это значит, что отмолчаться не получится. В-третьих, эту организацию еще необходимо некоторое время изучить для установления всех ее членов. В-четвертых, и самое главное, мы еще сами не вынесли решение, насколько достоверны эти показания. Вопрос: куда вы собственно спешите?

Владимир Андреевич понял, что или сейчас или никогда, и, стараясь удержать спокойные и ровные интонации, произнёс:

– Видите ли, гражданин следователь, за эти девять дней я понял, что жизнь может оборваться в любую минуту. Страшусь не её конца, а безвестности. Мои родные будут меня искать, поэтому хотелось бы, чтобы они узнали о моей судьбе, какая бы она ни была. Вы порядочный человек, это сразу видно, и мне вашего слова будет достаточно. А я взамен дам интересующие вас показания в тех границах, о которых я уже говорил, и ваше время будет сэкономлено. Вот собственно и всё.

– Бартенев, – опешил следователь, – вы предлагаете мне поехать на Украину и поискать там ваших родных? Или постоять на центральной площади с транспарантом «Кто потерял Бартенева?». Вы не понимаете, показания будут получены в любом случае, разница заключается в том, что это произойдет либо цивилизованно, либо… ну не мне вам объяснять.

Общение протекало не в самом лучшем и благостном русле, но Владимир Андреевич не терял надежды:

– Гражданин следователь, я многого не прошу. Да, я знаю, человека можно уничтожить быстро, еще быстрее получить от него любые показания, но это не совсем порядочно, и вы в курсе этого. Поверьте мне как профессионалу, пройдут годы, и люди чуть иначе будут смотреть на тот мир, который нас окружает. Так было во все времена: вода вскипает, кипит, потом остывает. И от вас я хотел получить маленькую толику человечности, большего не прошу.

– Допустим, – следователь иронично приподнял бровь. – И что вам конкретно надо?

– Мне надо, чтобы моя дочь знала, где её отец, мне надо, чтобы моя жена не занималась пустыми поисками, если меня не будет в живых. Я просто подумал, что это не преступление – сообщить родным, что с их отцом и мужем. Я должен быть уверен в том, что они узнают.

Следователь наблюдал за Бартеневым и думал о том, что ему в принципе жалко умного, но беспомощного кролика, попавшего в капкан, который расставили на медведя. Он понимал, что роль профессора в этом деле ничтожна, но за эту ничтожность ему придется заплатить жизнью. По-человечески можно было помочь, да и кроме этого дела еще с десяток лежит. На всё времени не хватает. Здорово было бы сегодня отминусовать хотя бы одно дело, да и не самое интересное к тому же…

– Что вы конкретно предлагаете? – следователь нахмурил брови.

– Простите, у вас тут мой бывший студент работает, Сорока его фамилия. Помните, он заходил во время первого допроса? Не могли бы вы при случае ему сказать, намекнуть, где меня искать или не искать вообще. Может быть вдруг, когда-нибудь, он сможет сообщить жене Елизавете о моей участи. Он мой студент, хоть и бывший. Это же ведь не преступление и не разглашение тайны, правда? – Владимир Андреевич замер в ожидании ответа.

– Бартенев, странный вы всё-таки человек, – следователь покачал головой, – вам сейчас не об этом думать надо. Хорошо, допустим, я ему сообщу, а с чего вы решили, что он пойдет искать вашу жену? Я же не могу приказать ему.

Бартенев грустно опустил голову, но сердце радостно забилось:

– Знаете, меня только это волнует, как это ни странно прозвучит. Я сделал всё от себя зависящее. А что касается, сообщит или нет, знаете, пути господние неисповедимы. Мне не хотелось бы жить с ощущением того, что заставлю жену заниматься ненужными поисками, ей дочь надо растить. следователь подвинул к Владимиру Андреевичу ручку, чернильницу, лист бумаги и посмотрел на часы:

– Пишите.

– Что писать?

– Чистосердечное. Что говорили о советской власти, кому, если не помните, кому, то так и пишите. С какой целью. Что именно не нравится в Марксе, Энгельсе. И в конце не забудьте про раскаяние.

– Скажите, я могу надеяться?

– Пишите…

… Через полчаса Бартенев вошел в свою камеру. Осталось решить еще один вопрос, и без помощи Нестерова здесь было не обойтись. Врач сидел на своем обычном месте и внимательно смотрел на приближающегося Бартенева:

– Ну что, можно поздравить, сегодняшний допрос обошелся без последствий, – пошутил он, но при этом глаза были очень внимательны.

Владимир Андреевич присел рядом и негромко сказал:

– Яков Семенович, мне нужна от вас помощь.

– Извольте, что-то надо перебинтовать? – он сидел на нарах и точил ногти о небольшой деревянный брусок.

Бартенев без труда уловил скрытую иронию, вздохнул и продолжил:

– Я не настаиваю на доверии, ваше право. Но я никого не предавал и ни на кого не доносил. Сделал то, что должен был сделать. Больше сказать ничего не могу и…

– Что от меня требуется? – перебил его Нестеров. – Вы, когда волнуетесь, начинаете громко говорить. Здесь это не принято. Просто излагайте.

Бартенев взял себя в руки, выдержал паузу и тихо продолжил:

– Через несколько дней, когда я пойду за едой, окликните меня, пожалуйста, погромче. Вот, собственно и всё.

Нестеров помолчал недолго, потом, усмехнувшись, произнес:

– М-да, если бы не знал вас, точно бы решил, что это результат сотрясения мозга. Такое бывает, знаете ли, видения, кошмары. Ответ мой – да, но примите совет – будьте внимательны с блатными. Мы для них пустое место, так что ваше общение может закончиться в карцере.

– Спасибо, – Бартенев благодарно похлопал его по предплечью…

Прошло еще пять дней и ровно две недели со дня ареста Бартенева. Во вторник утром к кормушке как обычно выстроилась очередь арестантов. Владимир Андреевич встал последним. Люди негромко переговариваясь, забирали свои пайки и расходились по местам. За дверью кто-то быстро орудовал черпаком, заставляя его стучать по стенкам бидона. Отошел последний арестант, и Бартенев, прежде чем подойти к окну, посмотрел на Нестерова.

– Бартенев! – громко и ясно прозвучал голос врача.

– Что? – не поворачиваясь, откликнулся Владимир Андреевич. Всего лишь на мгновение в окне блеснул чей-то цепкий взгляд, и миска встала на кормушку. Если бы Бартенев этого не ожидал, то скорее всего он бы решил, что это ему почудилось.

– Поедите, перевяжу, – продолжил игру врач.

Владимир Андреевич с тарелкой в руке подсел к Нестерову

и возбужденно попросил:

– Пожалуйста, завтра утром еще раз.

В эту ночь Бартеневу сложно было уснуть. Сначала он ломал голову над тем, как написать записку. Не было ни бумаги, ни карандаша. Были только бредовые мысли написать кровью на лоскуте рубашки, но то, что годилось для графа Монте Кристо, совершенно не подходило для условий лисецкой тюрьмы. Потом его долго мучили сомнения по поводу баландёра, может, действительно, это ему померещилось? И как это проверить? А что, если он передаст записку прямо в руки следователя? Измученный отсутствием ответов, Бартенев кое-как провалился в сон, но утром был необычайно бодр.

Привычно грохнула кормушка, и к ней вытянулась длинная очередь. Бартенев встал в ее конце и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, как цирковая лошадь. Его мучила арестантская неторопливость людей в ожидании порции пищи.

– Спокойнее, любезный, – он едва услышал ветерок, сорвавшийся с губ Нестерова, проходившего мимо. «Действительно, как ребёнок», – подумал Бартенев и больше уже не нервничал. Мир перестал быть размытым, и появились четкие детали происходящего.

Наконец, последний арестант забрал свою порцию, и Владимир Андреевич шагнул к двери.

– Бартенев, не забудьте про перевязку, – громко потребовал врач.

– Да, хорошо.

Снова на мгновенье в окне мелькнул знакомый цепкий взгляд, и с небольшой задержкой на кормушке появилась миска с привычной арестантской едой. Окно закрылось, и Бартенев немного растеряно пошел на свое место. Значит, все-таки показалось.

Владимир Андреевич сел на нарах возле врача и неожиданно обнаружил в тарелке инородный предмет, похожий на сучок. Вчера бы это открытие его не взволновало. В тарелки часто попадал различный мусор, на который никто не обращал внимания, но сегодня это был не обычный сучок, а сантиметра полтора отполированного дерева. Бартенев ложкой подцепил находку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась химическим карандашом. Так, если есть карандаш, то должна быть и бумага. Точно, серый неприметный комочек плавал у самой стенки миски. Спрятав огрызок карандаша в карман, Бартенев дрожащими пальцами смог незаметно развернуть многократно сложенную бумагу и обнаружил на одной её стороне почти не размытую корявую надпись: «Жду со шлюмкой».

Так, понятно, друг Моряка вышел на связь, но что значит шлюмка? или кто такой шлюмка? Боже мой, что делать?

– Яков Семенович, – обратился он к врачу, – подскажите, что такое шлюмка?

– То, что у вас в руках, любезный, – ответил Нестеров и, увидев растерянное выражение лица товарища, пояснил, – тарелка в смысле, а что? Начинаете изучать воровской жаргон? Ну правильно, когда-нибудь может пригодиться.

Так, отлично, посуду обычно забирали через час, значит, есть время на сушку бумаги и составление ответа. Однако внимательнее присмотревшись к клочку, Бартенев с удивлением обнаружил, что тот почти не промок, наверное, очень сильно был скручен. Дело явно упрощалось. Владимир Андреевич поставил миску на пол и прилег боком на нары, предварительно закутавшись в пиджак. Внимательно огляделся кругом, убедился в том, что за ним не наблюдают, послюнявил карандаш и на чистой стороне записки вывел два слова. Снова туго свернул записку в трубочку и зажал её с огрызком карандаша в руке. Есть он уже определенно не мог. Эмоции били через край. Сходил и выплеснул содержимое миски в парашу. Час длился вечность. Наконец окно грохнуло, и цепочка людей потянулась сдавать посуду. Бартенев пристроился за последним арестантом и, когда тот сдал миску с ужасом вспомнил, что забыл попросить Нестерова обозначить его фамилию, иначе баландер мог запросто скинуть тарелку в общую кучу.

– Бартенев! Я больше про перевязки не напоминаю, – раздался знакомый рассерженный голос.

Владимир Андреевич поставил тарелку на кормушку и заметил, как рука баландёра не схватила её за край, а каким– то особенным образом накрыла сверху ладонью как раз там, где лежал карандаш с запиской. Дело сделано. Бартенев на негнущихся ногах подошел к Нестерову и крепко пожал ему руку…

Март 1984, г. Лисецк

Ровно в семь утра одетый в неброский темно-синий спортивный костюм и такого же цвета ветровку, Нелюбин уже выбегал на свой обычный маршрут. Два километра трусцой заряжали организм на весь день скрытой энергией и позволяли до мельчайших деталей спланировать день. Кирилл Филимонович был уверен в том, что благодаря этой привычке ранняя старость ему не грозит. В домах зажигался свет, люди просыпались большей частью раздражительными и вялыми, кто, заработавшись допоздна, кто просто с похмелья, а Нелюбин уже вдыхал полной грудью чистый, еще не загазованный транспортом воздух и наслаждался наступлением нового дня.

Но сегодня привычного удовольствия он не получал, и виной тому была глупая ситуация с этим недоделанным французишкой. Появился, как черт из табакерки, напылил, навонял, заставил поругаться с дочерью и исчез. Интересно только, он специально раньше пришел и допросил Алёнку или случайно так вышло? Ничего, выясним. Мысль, ещё с вечера пришедшая ему в голову, сейчас была окончательно доработана и приведена в действие. Уже вбегая во двор, Нелюбин неожиданно поскользнулся на ровном участке дороги и растянулся прямо перед своим подъездом. Растяжение отозвалось резкой болью в голеностопе. «Не было печали – черти накачали. Ну, ничего, за это ты тоже ответишь», – зло улыбнулся он, поднимаясь на ноги.

Оперативно позавтракав и одевшись, чуть прихрамывая, он отправился на работу. При входе в здание серого цвета Нелюбин машинально достал из внутреннего кармана пиджака красные корочки и, поздоровавшись с козырнувшим ему дежурным, поднялся к себе в кабинет на четвертый этаж. Немного приоткрыл форточку для циркуляции свежего воздуха, присел за рабочий стол и набрал внутренний номер на телефоне. Через пять минут дверь открылась и в кабинет с аскетичной обстановкой – стол, приставленный к нему еще один стол, шесть стульев, сейф, шкаф и портрет родоначальника ЧК – вошел худой мужчина, среднего роста, с ничем не примечательной внешностью, в сером костюме и в полусапожках на толстой подошве. Глубоко запавшие морщины на лбу и возле рта подсказывали, что человек немало повидал и еще больше испытал в этой жизни. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, хотя на самом деле эту отметку он миновал пять лет назад. Для категории людей, которые всегда спокойны и уверены в себе, возраст вообще роли не играет. Это так, статистическая учетная запись в метрике. Майор Крутов Виктор Иванович являлся начальником подразделения наружного наблюдения и по совместительству был старинным товарищем Нелюбина. Друзья обменялись крепким рукопожатием.

– Привет, Вить, присаживайся, от кофе, надеюсь, не откажешься? – Кирилл Филимонович вскипятил воду в электрическом чайнике на пластмассовых ножках, налил в кружку кипятка и подвинул её Крутову вместе с банкой кофе и сахарницей.

– Кто же от хорошего отказывается, Кирюш? – улыбнулся в усы Виктор Иванович. – Сам-то будешь? А, – заметил он отрицательный кивок друга, – сердце бережем, ну правильно. Кстати о сердце, поехали ко мне на выходные на дачу, лед еще крепкий, посидим, порыбачим?

– Можно и порыбачить, только давай уже на майские праздники, сейчас дел невпроворот. Слушай, я вот зачем тебя позвал. Мне твоя помощь нужна.

– Да я уже понял, что не на кофе, выкладывай.

– Одного типа нужно попасти. Сразу прямо скажу, дело личное, материалов нет. Поможешь?

Крутов едва не поперхнулся кофе. Он всегда считал себя честным службистом, в меру выпивал, в меру любил слабый пол, но подлостями и авантюрами не занимался. Если бы кто вот так из друзей предложил бы что-нибудь подобное, мог бы сразу в морду получить, за Иванычем не заржавело бы, но с Нелюбиным отношения были особенные. Тому была отдельная причина. Крутов всю жизнь мечтал о машине, а денег вечно не хватало, то жена, то дети, то внуки. Вернее, деньги всегда были, но только на половину машины. С таким положением дел он почти примирился. И вот однажды, около года назад, когда Нелюбин продал дом в деревне, принадлежащий его матери, он одолжил ему на вторую половину машины, и Крутов купил себе новую шестерку вишневого цвета. За год обладания персональным транспортом радость не выветрилась, равно как и не исчезло чувство благодарности.

– Кирилл, мне до пенсии год, ну ты что? – Иваныч расстроенно посмотрел на друга. – Да и что стряслось-то, сказать можешь?

– От тебя секретов нет, проблема у меня, Вить. Алёнка выросла, второй курс, девчонка молодая, ну и как водится, без мозгов. Нашла себе кавалера, преподавателя французского, Поля Дюваля, мать его. Он иностранец, старше ее лет на семь. Вот я и не пойму, то ли она его нашла, то ли он её. А если знакомство это только предлог? Ты меня как отца и как чекиста пойми.

Крутов присвистнул. Да, влип товарищ. С детьми вечная проблема, особенно со взрослыми, это он знал по собственному опыту. Как не воспитывай, а проблема отцов и детей всегда остаётся. Не дай бог замуж за иностранца выскочит – всё, прощай карьера. А если что посерьёзнее, то и проблемы могут тоже быть, врагу не позавидуешь.

– Ну и что сделать-то надо? Хочешь, я сам, в личном, так сказать, порядке, его установлю?

– Вить, его устанавливать не надо. Он полгода работает преподавателем французского в университете. Ты бы бросил бригаду за ним на недельку. Походили бы аккуратно, может, дискотеки там, девки или еще что. Я бы тогда ей объяснил бы всё по-доброму. Она у меня гордая, его не простит.

– А что я своим-то объясню? Меня попросили, я в свою очередь прошу, а вы поработайте для дяди?

– Можно и поумнее сделать. Скажи, что учебное задание, с целью повышения профессионализма, а то мхом зарастут. Выручишь? Я в долгу не останусь.

Иваныч заёрзал на жестком стуле, но вида не показал. Согласиться было сложно, а отказать невозможно.

– Вить, давай сделаем так, – жесткая морщина прорезала лоб Крутова, – я тебя выручу, но и ты меня не подставь. Если будут проблемы, задним числом напиши указание, что в целях совершенствования службы, отработки практических навыков необходимо провести внеплановые учения, ну или что-то в этом роде, тогда без вопросов, договорились?

– Конечно, а как же иначе? Только начни сегодня, – Нелюбин протянул руку для пожатия старому товарищу. «Вот хитрый лис, каждый раз фанерку под зад подкладывает», – подумал он, но виду не показал, а лишь сердечно улыбнулся. – Спасибо.

«Ну попал. Хотя сам виноват. Лучше половина машины, но своя, чем долг у друга …м-да», – Крутов кивнул, пожал руку и вышел. На столе осталась стоять кружка с недопитым кофе.

На улице сырой воздух заставил Иваныча плотнее запахнуть драповое пальто и чуть ускорить шаг. Толстые подошвы не спасали от влаги, и через некоторое время пальцы ног ощутили обычную для подобного межсезонья ломоту. Красавица «Лада» стояла в гараже и дожидалась своего летнего часа. Лучше простыть, чем подвергать риску коррозии своего ребёнка. Крутов прокручивал разговор в голове с Нелюбиным и понимал, что согласился, конечно, на очень рискованную авантюру. Но с другой стороны, волков бояться – в лес не ходить, он понимал, что профессия рискованная сама по себе, поэтому утешение принесла еще одна мудрость – «Бог не выдаст – свинья не съест». По мере удаления от управления, настроение пришло в норму, и он даже усмехнулся в усы, поймав на себе взгляды двух девушек, которые двигались ему навстречу и оживленно о чём-то болтали.

Свернув за угол, он прошел насквозь полузаброшенный двор и подошел к железной двери с большим круглым глазком ничем не примечательного подъезда двухэтажного кирпичного двора. Нажал кнопку звонка, поднял лицо в сторону малозаметной камеры, висевшей под козырьком двери, и подождал некоторое время характерного щелчка замка. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он оказался в пустом коридоре с прижатым к стене аппаратом газированной воды. Крутов прошел мимо нескольких дверей без привычных глазу номеров или табличек кабинетов и вошел в предпоследний из них. Молодой высокий мужчина в белом свитере, с честными, немного наивными глазами, короткой стрижкой, прямым носом и темной щеточкой усов под ним, встал из-за стола и радостно поприветствовал вошедшего:

– Здравия желаю, Виктор Иванович!

– И тебе не хворать, Стёпа. – Крутов присел у стола и, расстегнув пальто, глазами указал хозяину кабинета на стул. Степан Паршин, его заместитель, послушно опустился на свое место и приготовился немедленно и безупречно исполнить любой приказ. Парень был просто золото. Никогда ни о чем не спрашивал, не жаловался на трудности, просто тянул лямку непростой службы и честно исполнял свой долг. Иваныч достал из кармана пачку сигарет «Друг», подарок приятеля из столицы, в Лисецке такие не продавались, и щелчком пальца ловко выбив одну из них, прикурил. Выбросив спичку в услужливо подвинутую пепельницу, он без лишних предисловий задал вопрос:

– Степан, скажи, наши давно бездельничают?

– Товарищ майор, ну так ведь не поступало оперативок. – Паршин почувствовал себя явно виноватым и развёл длинные руки в стороны. На самом деле он задавал себе подобный вопрос еще две недели назад и горько сожалел о том, что шпионская деятельность вражеских стран явно стремилась к нулю и никак себя не проявляла в городе, наполненным большим количеством заводов. Нет войны, значит, нет наград и почёта, в результате чего боевые организмы ржавеют. – Может чайку?

Крутов помедлил с ответом, переводя взгляд с паркетного пола, сохранившего запах мастики, на слегка облупленную казенную столешницу. Он тщательно перебирал варианты разговора со своим замом, коих было два. Или сказать ему, как было на самом деле, или использовать в темную, то есть предложить версию учебной тренировки. Крутов понимал, что в первом случае он даст лишнюю информацию в руки Паршина, которой тот может со временем использовать против своего начальника, а во втором – если что-то просочится, то можно навсегда забыть о преданности Степана. Поэтому он выбрал третий вариант:

– Спасибо, Стёпа, только что пил кофе. Послушай, у меня там, – он поднял указательный палец в потолок, – разговор сейчас был. Нет, всё в порядке, – Крутов заметил напрягшийся взгляд Паршина, – но интересовались, чем заняты, что делаем. Сам понимаешь, если такие вопросы задают, значит, скоро работа предстоит. Я воздух понюхал и нарыл кое-что.

Заместитель с нетерпением чуть наклонился в сторону начальника, который не спеша затянулся и положил дымящуюся сигарету на край пепельницы. Но привычки перебивать или подгонять у него никогда не было. Кашлянув, Крутов продолжил:

– Мне кажется, – он, усмехнувшись, сделал ироничный акцент на последнем слове, – в управлении скоро заинтересуются одним иностранцем, который работает преподавателем в университете. Я предлагаю сыграть на опережение. Мы с тобой объявим личному составу учебную тренировку и немного заранее поизучаем объект. Когда пришлют задание, вся информация уже будет у нас с тобой на руках. Результат, который мы должны предоставить за месяц, дадим за неделю. Вот и прикинь, медаль вряд ли дадут, а вот премию – гарантировано. Ну и будем застрахованы от неприятностей, типа «потерял или не установил»…Что скажешь?

– Виктор Иванович, а что тут говорить, приказывайте, – Паршин безоговорочно был предан Крутову. Он считал, что начальник – великий профи и очень умный человек. Вон додумал, кого, когда и заранее всё рассчитал. Услышать что-либо краем уха и выстроить план – это не каждому дано.

– Стёпа, я в этом случае не могу приказать. Сверху задания еще не спустили. Риск, конечно, не маленький, но если всё сделать правильно, то для нас остается только один вариант – грудь в крестах, – Крутов глухо рассмеялся. – Хорошо, сделаем тогда так. Время терять не будем. Объект – Поль Дюваль, преподаватель французского, двадцать шесть лет, около полугода трудится в лисецком университете, в корпусе напротив Кольцовского сквера. Через час отправь старшего бригады в деканат, пусть возьмет до вечера дела всех иностранных преподавателей. Легенда – сверка внутреннего учета лиц, прибывших по контракту из-за рубежа, а наших ребят выставишь на его маршрут после окончания занятий. Фотографию возьмете из личного дела. Задачи – установить его контакты, места посещений, круг интересов. Сегодня после обеда напишешь план учебной тренировки, я вечером подпишу.

Паршин всё моментально запомнил – привычка, выработанная за годы службы. Сомнений не было, только уточняющие вопросы:

– Виктор Иванович, сколько бригад ставить и на какой срок?

– Степан, здесь всё аккуратно сделать надо, – Крутов с сожалением затушил столичную сигарету с желтым ободком возле фильтра. – Бригаду поставь пока одну. Кто у тебя самый толковый и главное, кто меньше задает вопросов, Оганесян? Вот его ребят и ставь. Нам засветиться никак нельзя. Пусть поработают до выходных, а там видно будет. Перерабатывать им ни в коем случае не надо. Отвели вечером в адрес, отписались и сами по домам. Да, главное, им не надо сообщать, что это тренировка, а то я знаю, какие результаты тогда мы с тобой получим. На самом деле риск нулевой. Даже если случись что и если будет протечка наверх, в интервале между началом несанкционированной работы и до момента получения приказа из управления, а это самое тонкое место, отбодаемся. Мало ли на свете случайностей… Согласен? – он перевел задумчивый взгляд с пепельницы на лицо своего заместителя.

– Так точно, – прозвучало немедленно в ответ.

Лицо Паршина выражало целую гамму чувств, начиная от благодарности за доверие в щепетильном деле и кончая детским нетерпением побыстрее начать выполнение задания шефа. Не было одного, банального чувства сомнения в деле, за которое он получал от государства свою зарплату. Это и радовало Крутова – преданный человек у него, ничего не скажешь, и огорчало одновременно – наивное и доверчивое поколение растет, не чета тому, которое скоро выйдет в тираж.

– Повтори для моего спокойствия, Стёпа, – по-отечески мягко попросил Иваныч.

Паршин, не вставая из– за стола, выпрямил по-военному спину и отчеканил, глядя прямо перед собой:

– Поль Дюваль, француз, преподаватель, двадцать шесть, легенда – внутренний учет иностранных граждан, задача – установить контакты объекта, места его пребывания. Начало задания сегодня, ориентировочно в четырнадцать – пятнадцать часов. В течение рабочего дня предоставить план учебной тренировки. – Стёпа выдохнул и внимательно посмотрел на руководителя.

Крутов улыбнулся и молча кивнул:

– Давай, не задерживайся, время дорого.

Паршина не следовало уговаривать. Через секунду Иваныч уже был в одиночестве в опустевшем кабинете, и если бы не покачивающаяся по инерции спинка кресла его заместителя, то могло показаться, что здесь вообще никого не было. Крутов еще раз насладился этим моментом, когда чувствуешь, как по щелчку твоих пальцев начинает мгновенно раскручиваться громоздкий маховик секретной службы, и вся огромная машина от рядового до генерала подчинена решению только твоих задач. Он никогда не был властолюбцем, но идея – быть частью великого целого – всегда приятно волновала его. Крутов посмотрел на часы, стрелки показывали начало одиннадцатого – время заняться рутинными делами, и, вздохнув, он отправился к себе в соседний кабинет. Однако, выйдя в коридор, он обнаружил приближающийся силуэт в белой блузке с воротником апаш и в черной юбке, строго по колено, но такой узкой, что зубы непроизвольно начинали отстукивать азбуку Морзе. В правой руке силуэт изящно держал электрочайник, и по мере приближения к начальнику явно обозначил два ряда белых зубов в приветственной улыбке. Силуэт с электрочайником, равно как и юбка, равно как и зубки, принадлежали недавно прибывшей в подразделение лейтенанту Маше Скворцовой, двадцати девяти лет от роду. Золотое колечко матово мерцало на безымянном пальце её правой руки, но его присутствие превращали в полное отсутствие эта безукоризненная фигура, юбка, блузка, улыбка и даже чайник.

– Мария Игнатьевна, чайком пенсионера побалуете? – Крутов попытался вальяжно улыбнуться, но голос предательски дрогнул, и «Мария» прозвучало с петушиным фальцетом. Пришлось спешно откашливаться, намекая на простуду и крайне пренеприятную погоду.

– Виктор Иванович, – Скворцова насмешливо вскинула брови, – это вы-то пенсионер? Не смешите меня. Три десятка таких пенсионеров обеспечат демографический взрыв в любом городе СССР. Вы этот, – она щелкнула пальцами свободной руки, – юный пенсионер. – И звонко рассмеялась.

Крутов стоял на одном месте, как вкопанный. Он пытался понять, где сидел дьявол – в юбке, в словах или в этом волшебном смехе?

Мария зашла к себе в кабинет и обернулась:

– Ну, вы чай идете пить? Проходите, – она пропустила бочком проскользнувшего в дверь начальника, – сейчас заварю, пять минут, – и подошла к невысокому столику, на котором стояла вазочка с конфетами и початая пачка печенья.

Крутов сел в кресло и немного успокоился. «Черт знает, что, ну как пацан, ей-богу», – подумал он. Надо срочно взять себя в руки. Но это было решительно невозможно, поскольку молодая женщина в данный момент стояла к нему немного наклонившись спиной , расставляя чашки и раскладывая нехитрый десерт по тарелочкам на маленьком столике. Неожиданно Скворцова обернулась:

– Вам покрепче заварить?

Крутов растерялся окончательно, поскольку именно в тот момент он разглядывал то, что джентльменам рассматривать совсем уж неприлично. От неожиданности, скосив левый глаз на дверь, а правым одновременно изучая трещинки в потолке, он промямлил «пожалуй». Мария внимательно на него посмотрела и продолжила манипуляции с заваркой. Крутов представил себе, каким полудурком-маньяком он выглядел последние пять минут. Виктор Иванович вытянул ноги, достал из пачки сигарету и начал её разминать. Волнение понемногу отступило. Когда Скворцова закончила процесс приготовления чая и понесла в его сторону маленький поднос с напитком и конфетами, Крутов положил сигарету на тыльную сторону ладони левой руки и небрежно ударил по ней пальцами правой. Трюк был отработан и отшлифован за последние тридцать лет. Обычно сигарета, совершив сальто в воздухе, залетала точно в рот к всеобщему восторгу зрителей, особенно женского пола, но сегодня метательный снаряд пролетел мимо рта, мимо уха и угодил в один из пары женских сапог хозяйки кабинета, стоявших в углу под вешалкой. Благо, Мария смотрела исключительно на поднос и этого кошмара не видела.

– Угощайтесь, – улыбнулась она приветливо.

– Спасибо большое, – он вымученно улыбнулся, глядя себе под ноги. По-хорошему, надо было быстро прикончить чай и перейти к делам на своем рабочем месте, но две коленки, пристроившиеся в кресле напротив, очевидно являлись конечностями гомеровской Горгоны, поскольку полностью парализовали волю майора КГБ…

Октябрь 1937, г. Лисецк

За окном наполовину облетевшие деревья судачили между собой о приближающейся зиме, воробьи добавляли суеты, стайками перелетая с ветки на ветку, по-осеннему тяжелые облака замерли на одном месте и радости на душе не добавляли. Дождь, моросящий с утра, время от времени угрожал подрасти до ливня, поэтому в одиннадцать утра было по-вечернему темно.

Начальник лисецкого НКВД сидел на своем рабочем месте и просматривал стопку документов, лежащих перед ним на рабочем столе. Его лицо было непривычно озабочено, и на то была причина. Двадцать пять приговоров, двадцать пять высших мер наказания в один день. Честный служака всю сознательную жизнь боролся с врагами народа, выковыривал их из любых щелей, да и в гражданскую никогда не кланялся пулям. Но последний год странные сомнения стали часто его одолевать. Иногда он присутствовал на допросах, производимых его сотрудниками, и встречал арестованных, которые не должны были там находиться. Иногда изучая отдельные дела, он интуитивно понимал, какими способами были добыты показания. Якименко никоим образом не оправдывал задержанных, дыма, как известно, без огня не бывает, но что-то ему подсказывало, что возмездие не всегда было адекватным совершенным проступкам. Вот и сегодня, двадцать пять расстрелов – многовато для одного провинциального города. А может, всё было правильно, просто он стареть начал? Из раздумий его выдернул стук в дверь.

– Разрешите? – на пороге стоял Исполнитель, подтянутый, но с одутловатым лицом.

– Проходи, садись, – Якименко кивнул на ряд стульев, стоящих у длинного стола. Дождавшись, когда младший лейтенант присел, он передал ему для ознакомления пачку приговоров.

Тот без единой эмоции перелистал их в течение минуты и, вернув документы начальнику, безразличным голосом спросил:

– Во сколько начинать?

Мат едва не сорвался с губ Якименко. «Сучонок, тебе дай волю – стрелял бы, наверное, всех с утра до вечера». С Исполнителем ему, конечно, повезло, он работал не хуже Антонова, но Антонов был человеком, а этот был просто машиной для расстрелов. Памятуя о не простой обстановке в системе НКВД, о чистках, которые вспыхивали то тут то там, Якименко сдержанно пояснил:

– Сегодня всё пройдет немного иначе. У нас в гараже имеется спецмашина на такой случай. Обычный ГАЗ АА, только немного переделан. Кузов оцинкован изнутри и в нём имеется раструб, куда вставляется шланг, присоединенный к выхлопной трубе. Место исполнения приговора – поселок Дубовка, порядка двадцати километров на северо-восток от города. Время в пути около часа. Поэтому работы у тебя почти никакой – к месту прибудут трупы. Твоя задача – проверить и уничтожить оставшихся в живых, но, судя по опыту, это маловероятно. Ты в кабине с водителем, на месте команда из четырех бойцов. Их задача – подготовить захоронение и уничтожить следы казни. Совершишь два рейса, в первом четырнадцать приговоренных, во втором одиннадцать. Первый выезд ровно в двенадцать. Да, главное проверь, чтобы руки были связаны и чтобы кляпы были забиты до упора.

– Это для того, чтобы не орали, когда по городу повезем?

– И для того, чтобы кузов не заблевали. По окончании дела составишь акт – и мне на стол. Вопросы?

– Вопросов нет, разрешите идти? – Исполнитель молча отодвинул стул и, не дожидаясь разрешения, двинулся в сторону двери.

– Товарищ младший лейтенант, у меня вопрос, – остановил его окрик начальника. – Точнее предупреждение. Будешь увлекаться алкоголем, уволю, несмотря на все заслуги, ясно?

– Так точно, но я в рамках допустимого, – Исполнитель криво улыбнулся, – у вас, кстати, скоро ручка отвалится, – он указал на дверную скобу, болтающуюся на деревянной двери…

… Бартенев наслаждался звуком дождя, стучащего в окно и практически не слушал монотонное зачитывание приговора. Да и к чему там было прислушиваться, всё и так ясно, в отличие от дождя, который всегда непредсказуем. Владимир Андреевич провел в местной тюрьме пять месяцев и за последние два смог приучить себя к мысли о казни, как ни страшно это для него звучало. Его измученная душа даже немного торопила это событие, потому что силы, данные ей Богом, истощились. «… и приговорить к высшей мере наказания, приговор обжалованию не подлежит». – Краснощекий весельчак с удовольствием закончил чтение и уставился на Бартенева.

– Я могу идти? – ровным голосом спросил приговоренный.

– Чё, совсем не страшно? – поинтересовался следователь. – Смотри, могу по-настоящему испугать, обделаешься напоследок, – и закатал рукав.

– Да, будьте любезны, окажите услугу, – улыбнулся Бартенев,– Может быть, проживу подольше. Больных и раненых у вас не расстреливают, я не ошибаюсь?

– Конвой, увести! – взбешенно рыкнул следователь и плюнул с досады на пол. Всегда приятно видеть результаты своего труда, когда недобитая контра валяется на полу, скулит, целует сапоги и молит о пощаде. А когда эта сволочь еще лыбится как параша, значит, что-то недоделали, значит, слабо допрашивали.

– Серег, ты чё так долго в сортире? – встретил он вопросом входящего в кабинет следователя с безупречным пробором. – Забздел читать приговор, что ли?

Младший лейтенант молча прошел в кабинет и присел сбоку от стола:

– Тебя какая муха укусила? Иди отдохни, я дочитаю последние пять.

– Да нет, подозрительно как-то, – не успокаивался краснощекий, – то ты Бартенева допрашивать нормально не даешь, то уходишь с приговора.

– Если подозрительно, то надо было проследить за мной до туалета, сесть в соседней кабинке и обо всем случившемся доложить начальнику, – отрезал напарник. – Предупреждаю, еще одна необоснованная претензия, и я сам рапорт подам, о том, что мешаешь проводить следствие с террористами. Ты меня понял?

– Да ладно тебе, – сдал назад весельчак, – пошутить нельзя.

– Шутить можно, мешать работе нельзя, – кинул вслед выходящему из кабинету младший лейтенант и на секунду задумался. То, что он сделал пять минут назад, сложно, конечно, назвать должностным преступлением, однако, по сути, он его совершил. Во-первых, конечно, напарник прав – сложно зачитывать приговор человеку, который не тянет на преступника. Гораздо проще уйти на время из кабинета. Во-вторых, он сделал то, о чём просил Бартенев, – нашел в курилке помначфина Сороку и как бы между прочим сказал:

– Привет, пернатый, много куришь. Здоровье беречь надо.

– Здравствуйте, товарищ младший лейтенант, курением его не убьешь, скорее убьёт его финансовая отчетность, – улыбнулся собственной шутке Сорока и затушил гильзу папиросы – А вы чего здесь? Вы же некурящий.

– Просто мимо проходил. Кстати, твоего Бартенева сегодня к высшей мере приговорили, – сообщил он как бы невзначай и внимательно посмотрел в глаза финансисту, – представляешь, даже родным никто не сообщит.

– А я чего?.. ну приговорили, значит, так надо… хотя вроде правильный профессор был… но, наверное, я чего-то не знал… да? – растерялся Сорока.

Следователь не ответил и, повернувшись, пошел в сторону своего кабинета.

«… ибо птицы небесные перенесут твою речь, и пернатые объявят дело… ». Прав все-таки Соломон, зачем мне все это надо?..

… В камере было чуть громче, чем обычно. Сутулые, напряженно-осторожные фигуры обсуждали последние новости. Их было немного, этих новостей, но они были значимыми. Двадцать пять арестантов получили ВМН. Заморозки пробежались по камере и пригвоздили слабых, даже еще не приговоренных, к нарам, а в кулаки сильным добавили свинца.

– У нас с вами один диагноз на двоих, как я вижу, – с улыбкой произнес Нестеров, обращаясь к Бартеневу.

– Если выражаться вашей терминологией, нам на всех прописали одну пилюлю, – невесело усмехнулся Владимир Андреевич.

– Спорить не буду, ваше определение точнее моего. Ладно, пойду к больным, пока есть еще время.

Тяжелую атмосферу в камере разрядил грохот двери и конвоир, выкрикнувший фамилию Бартенева. Владимир Андреевич молча встал и пошел на выход. Поравнявшись с Нестеровым, он протянул ему руку, но Яков Семенович резко прижал его к себе, и они обнялись, не произнеся ни слова. Коридор, железная дверь, еще один коридор промелькнули как в кино. Узкий проход уперся в небольшое квадратное помещение, из-под двери которого нещадно сквозило. Двое конвойных сзади ловко скрутили руки веревкой, не менее ловко затолкали грязную ветошь в рот и сверху обмотали его тряпкой. Третий конвойный распахнул дверь, и Бартенева по металлической лестнице затолкали наверх в кузов машины. Дверь снова закрылась. В странном, поблескивающим металлом кузове никого не было. Владимир Андреевич сел в углу на скамейку и прикрыл глаза. «Ну что, философ, дорога заканчивается. Почему же совсем нет страха? А чего бояться – вроде всё успел сделать. Лиза с Катенькой в безопасности, а это главное. Недочитанные лекции? Это, наверное, имело бы смысл лет через пятьдесят, а сейчас вряд ли, когда поголовно ненависть захлестывает разум. Очевидно, я не в то время родился, должно было пройти еще несколько десятков лет…» Раздумья Бартенева были прерваны следующим заключенным, которого так же втолкнули, но он не удержался на ногах и упал. Владимир Андреевич привстал, чтобы ему помочь, потом обессиленно рухнул снова на скамейку, вспомнив, что со связанными руками он тоже беспомощен. В течение сорока минут четырнадцать человек были собраны в кузове и приготовлены к отправке. Четырнадцать пар глаз, спокойных, безразличных, нервно моргающих от страха, чуть заметно мерцали в темноте. А кто-то негромко подвывал. Машина завелась, в задней стенке открылся небольшой круглый люк, в него что– то вставили, защелкнули, и тут же кузов наполнился едким дымом. Хлопнула дверь кабины, и машина начала движение. Люди инстинктивно переметнулись к дальней от выхлопных газов стенке, но это не помогло.

Минут через пять Бартенев ощутил головокружение и первым упал под лавку. Перед тем как потерять сознание, он заметил, что носом уткнулся в самый угол кузова, и ему на лицо иногда долетали и падали капли воды. Металл, или от времени, или в результате заводского брака разошелся, и немного чистого воздуха врывалось в тесный кузов. Сверху стали наваливаться падающие тела…

Машина двигалась по проселочной дороге, преодолевая ухабы и надсадно рыча, вылезая из глубоких ям, заполненных дождевой водой. Ливень усилился, и водитель едва не проскочил поворот, за которым стоял еще один ГАЗ с брезентовым кузовом. Чертыхнувшись, он сдал немного назад и, обрулив свежевырытую яму, остановился рядом с ней. Исполнитель, дождавшись, когда из кузова выпрыгнули четыре бойца, открыл дверь кабины и вышел под проливной дождь. Пока водитель отсоединял шланг, младший лейтенант ключом открыл замок и распахнул дверь. Клубы сизого дыма обволокли его с ног до головы, и он упал на колени, задыхаясь от невыносимого кашля.

Бойцы, украдкой усмехаясь над неопытным чекистом, достали металлические крючья и, цепляя ими бездыханные тела, по одному вытащили их на небольшой бугор перед ямой. Первые семь трупов полетели вниз. Исполнитель, кашляя, яростно размахивал руками. Бойцы остановились.

– Что случилось, товарищ младший лейтенант?

– Куда!? … Отставить … – прохрипел он, расстегивая кобуру, – … контрольный …

– Товарищ младший лейтенант, так тут одни покойники…

Исполнитель, не тратя сил на разговоры, продолжая безостановочно кашлять и вытирая слезы вперемешку с дождевой водой, остановился на краю ямы и заглянул вниз. Семь обездвиженных тел лежали в одной куче на двухметровой глубине. Он взвел наган и произвел семь выстрелов. Кашель мешал стрелять, да и погодные условия не способствовали, поэтому пришлось выждать паузу между приступами и расстрелять сразу весь барабан. Исполнитель тут же шомполом выкинул семь стреляных гильз в яму и перезарядил револьвер. Подойдя к семи телам, лежавшим на краю, он повторил процедуру.

– Тела в яму, место оцепить, буду через два с половиной часа, – коротко приказал он и, окинув взглядом бойцов, сел в машину.

Четверка бойцов, поёжившись под холодным взглядом, крючьями скидывала тела в яму, изредка поглядывая на отъехавшую машину. Дождь усиливался…

Март 1984, г. Лисецк

Поль вот уже полчаса дожидался ненавистного Лёшку в просторном вестибюле здания университета. Мимо пролетали тайки первокурсников, весело чирикая и не обращая внимания на окружающий их мир, солидно и не спеша спускались по лестнице костюмы, галстуки, дубленки и высокие сапоги, принадлежащие пятикурсникам и их сокурсницам – истеблишменту университетского сообщества. Профессура в задрипанных пальтишках неопределенного цвета и пирожками на головах проскальзывала тенью и практически не была заметна. Больше всех радовалась окончанию занятий массивная входная дверь с толстой пружиной, которая норовила дать под зад любому зазевавшемуся, вне зависимости от его рангов и заслуг перед родиной и наукой, однако людишки были уже ученые, поэтому, опасливо открывая дверь, они зайцами вылетали на улицу, наслаждаясь своей нечеловеческой ловкостью.

Поль посмотрел на часы и покачал головой: «Еще десять минут, и надо отправляться на поиски Алекса. Ну куда он запропастился?» Однако не успел он мысленно поставить знак вопроса, как увидел своего друга, который появился вовсе не со стороны аудиторий, а просто отделился от группы студентов, толкущихся в гардеробной.

– Привет, – Поль протянул руку. – Ты как здесь оказался? Я вроде внимательно смотрел и не мог прозевать тебя.

Алекс пожал узкую ладонь товарища и коротко ответил вопросом на вопрос:

– Нелюбину видел?

– Да, видел, махнул ей рукой, как ты просил, но она, наверное, не заметила – спускалась с подругой вместе, поэтому и не ответила, – Поль нервно повел плечом, но французское упрямство настаивало на том, что это было лишь досадное недоразумение, а не предсказание Алекса.

– Ну да, наверное, – задумчиво ответил Самойлов. Он не стал расстраивать Дюваля, но именно сразу после занятий он, опередив всех, спустился в гардероб и, достав из сумки конспект с лекциями, наблюдал за Полем и ожидал его встречи с Алёнкой. Та появилась минут через пятнадцать вместе с Нинкой Мещеряковой, девчонкой из ее группы, и Лёшка увидел в этот момент и приветственный жест преподавателя французского, и мгновенно опущенные в пол глаза Нелюбиной. Сомнений не было, дома состоялся непростой разговор, как минимум, и теперь Нелюбин в курсе игры, затеянной Полем и Самойловым. Еще пятнадцать минут Лёшка пытался расстаться со своим сокурсником Вениамином, который в силу своей невероятной косоглазости и такой же близорукости был достаточно одинок и поэтому привязался к Лёшке, который не гнал его прочь, терпеливо выслушивая заумные сентенции. Вот и сегодня, увидев Самойлова, он решительно направился к нему и категорично заявил:

– Будь моя воля, я бы узаконил мини-юбки и джинсы бутылочного цвета.

– Ну для этого тебе для начала надо избраться хотя бы в районные депутаты, – Лёшка улыбнулся в ответ. Он уважал этого сутулого, тщедушного паренька с толстенными линзами очков, который к тому же и безбожно картавил, за его недюжинные познания во многих науках и за весьма смелые взгляды на многие вопросы, связанные с политикой и экономикой родной страны. Хотя порой он мог отчебучить полнейшую нелепицу типа сегодняшней. – Ну ладно, с мини-юбками я вас полностью поддерживаю, коллега, а почему джинсы бутылочного цвета?

– Это по-настоящему благородный цвет, без пошлости и вульгарности, – без запинки ответил Веня.

– Избирайся, старик, ты созрел. Общественность тебя поддержит, мужская его часть, как минимум. За женскую не уверен, особенно, если голосование пройдет в зимнее время года. Кстати, угости сигареткой, у тебя есть? А то я полностью искурился сегодня.

– Omnia mea mecum porto, – слегка насмешливо прокаркал по латыни Вениамин, явно намекая на то, что он, Веня, всегда все носит с собой, но при этом протянул пачку «Опала».

– Amicus certus in re incerta cernitur, – не менее насмешливо парировал Самойлов, намекая на то, что истинный друг познается только в беде, но сигарету принял и растворился в толпе.

Через пару секунд он уже стоял перед Дювалем и размышлял о вирусе слепоты, поразившем его друга. Точнее он понимал, что имя этому вирусу гордыня, но спорить не стал, надо было спешить. Он знаком увлек за собой Поля и, примостившись к одинокому столику в углу вестибюля, раскрыл сумку и извлек из нее карту Лисецка. Ловкими пальцами раскрыл её, сложил, перегнул несколько раз и ткнул пальцем в интересующий их квадрат.

– Смотри, вот начало Плехановской, вот ее конец. Но я думаю, интересующий нас сектор немного меньше. Чесать будем от сквера и до площади Заставы. Твоя чётная сторона, моя нечётная, – палец скользил по карте вверх – вниз, потом ушел чуть правее. – Вот здесь тошниловка. В ней встретимся и обсудим результаты поиска.

– Алекс, что есть «тошниловка»? – озадачился Поль.

– Тошниловка – это ваш французский бистро, заведение общественного питания, если точно.

– Отлично, тогда там и закусим, – радостно продолжил Поль.

Лёшка не разделял его оптимизма:

– Закусим лучше дома, дешевле и полезнее. Ну и безопаснее… Там просто встретимся и поговорим. Так, не отвлекайся на еду, гастроном. Итак, подобьем бабки. Исходя из твоего описания, мы ищем три желтых дома, в форме разорванной буквы «П», образующие небольшой дворик. Два дома имеют сквозные проходы в виде арок, одна из которых ведет непосредственно на Плехановскую. Обращай внимание и на новострой. Вполне вероятно, что искомый дом мог быть на его месте. Вот тебе ручка, вот карта. Там, где явно новые дома, ставь букву «Н», там, где не сможешь разобраться, ставь вопросительный знак, там, где очень похоже, ставь восклицательный.

– Алекс, ну что ты со мной как с ребенком, – возмутился Поль, – разберусь как-нибудь. Поставлю те обозначения, которые мне будут понятнее. И вообще, зачем мы ищем дом, из которого моя семья уехала сто лет назад.

– Поль, послушай, не время возмущаться, – терпеливо объяснял Лёшка, – Ставь те обозначения, которые посчитаешь нужными, мне всё равно. Главное, чтобы ты потом смог объяснить их значение. Я пытаюсь всё упростить и не изобретать велосипед второй раз. Что касается поиска дома, так это вообще то самое, с чего необходимо было начинать, а не по архивам лазить. Там, наверняка. остались старые жильцы, или, по крайней мере, люди, которые могут подсказать, где их искать. Если повезет, найдем родственников Моряка, возможно, даже и его самого, и тогда получим то, что искали. Если человек переправил с риском для себя вашу семью за границу в те годы, значит, сто процентов, навел справки и о главе семейства, о твоем деде. Что здесь не ясно? И еще… давай просто сделаем дело без лишних эмоций. Я влез в эти поиски по твоей просьбе. Если я тебе не нужен, просто скажи. Баба с возу – кобыле легче. А если тебе нужен результат, то руковожу поиском я, а ты – мой помощник. Прими это как реальность, в следующей жизни я тебе буду помогать. К тому же интуиция мне подсказывает, что дальше всё будет ой как не просто в нашей поисковой экспедиции.

Поль немного растерялся, выслушав эту тираду, его глаза виновато потупились за стеклами очков, и он нервной рукой коснулся рукава Лёшкиной куртки.

– Алекс, прости, у меня и в мыслях не было тебя обидеть. Я просто… дёрганный сегодня, сам не знаю почему.

Лёшка похлопал его по рукаву в ответ и, вручая карту с ручкой, напутственно произнес:

– Проехали. Будь внимателен при обходе. Если дом вызвал сомнение, даже небольшое, зайди немного вглубь, посмотри оттуда. Я прикинул, нам с тобой на осмотр часа полтора, не больше. Потом уже начнет темнеть. Сейчас времени три часа. В тошни… в бистро встречаемся ориентировочно в половине пятого плюс-минус. Всё, по коням.

Лёшка уже повернулся, но Поль его притормозил:

– Леш, извини, я тебе соврал – Нелюбина меня точно видела, но почему-то не поздоровалась, всё как ты и говорил.

– Старик, я знаю, я всё видел. Просто будь аккуратнее – держи ушки на макушке.

– О да, я знаю, мне это говорила мама. В случае опасности вы, русские, умеете превращаться в кроликов, – Поль от души рассмеялся, – у нас у французов уши всегда на месте, и мутировать мы не можем.

– В кроликов вы не можете, а в зайцев – да. Доказано Кутузовым, – улыбнулся в ответ Лёшка.

Поль усмехнулся с легкой грустинкой, кивнул головой и вышел на улицу. Мартовское солнце ласково коснулось лучами его лица, и все неприятности мгновенно улетучились в глубокий космос. Поль ощутил себя разведчиком, историком, первооткрывателем в одном лице. Мысли и мечтания были только об одном – как он заходит в книжный магазинчик Катрин и вручает ей папку с информацией про ее отца. Задумавшись, он налетел на бабку, тащившую серую клеенчатую сумку. Та огрызнулась бабьим лаем, а пока Поль извинялся, отчаянно жестикулируя руками, он умудрился ткнуть своим увесистым портфелем проходящего мимо мужичка немного ниже пояса.

На его счастье мужчина, высоко ойкнув, молча продолжил свой путь, потому как был одет в пальто с серым каракулевым воротником, а значит принадлежал к интеллигентной прослойке общества. Иначе Полю было бы несдобровать. В голове тут же прозвучал голос Алекса «… просто будь аккуратнее», и Дюваль подумал, что друг его оказывается зачастую прав, несмотря на молодость. Ему осталось пройти еще не более ста метров и повернуть направо, именно отсюда начинался его персональный сектор поиска. По мере продвижения по маршруту настроение Поля менялось несколько раз. Сначала он придирчиво осмотрел здание гостиницы, потом еще одно здание явно казенного назначения с кованной решеткой по всему периметру. Но и то и другое были явно старых построек, хотя, как знать, может, они были построены после войны, но в старинном стиле. «Надо у Алекса спросить, каким образом можно узнать про год постройки. Ладно, поставим знак вопроса». Тут Поль оценил простоту обозначений своего друга еще раз и расстроенно покачал головой. «Так, перекресток. Здесь на перпендикулярной улице находится та самая «тошниловка», где мы встретимся. Так, еще казенное здание без вывески. Так, длиннющее девятиэтажное здание с торговым центром на первых двух этажах»… После очередного перекрестка Полю явно взгрустнулось. Не было даже намека на присутствие тех домов, которые он искал. Ранневесеннее солнышко скатывалось за горизонт вместе с французским настроением. Ноги уже промокли и заметно замерзли, а путь был пройден едва наполовину. Поль от отчаяния даже перестал ставить знак вопроса на каждом здании, справедливо решив поставить один знак вопроса на всю чётную половину улицы. Асфальт уже покрылся тонкой коркой льда, и в довершении ко всем бедам ботинки стали скользить, а ноги нещадно разъезжаться в разные стороны. Город готовился ко встрече с вечером. Зажигались лампы на фонарных столбах, трамваи всё чаще тренькали сигналом, распугивая зазевавшихся пешеходов, троллейбусы и автобусы подвергались мощным натискам замерзших в ожидании транспорта пассажиров, которые бросались на них в атаку с сумками, портфелями и авоськами наперевес, весело подбадривая себя воинственными кличами, в которых чаще всего упоминалась чья-то мать. Автобусы еще долго раскачивались неведомой силой, утрамбовывая в своё нутро человеческие тела, после чего плавно, как лайнеры, отчаливали от остановок с торчащими из полузакрытых дверей сумками, авоськами, портфелями и, нередко, конечностями нерасторопных граждан.

Поль честно дошел до конца маршрута, но уже практически не разглядывал здания по своей стороне, повернулся и поплёлся обратно. Обиднее всего было осознавать, что Алекс, который был явно его моложе, не позволил бы опустить свои руки и бросить дело на половине сделанного. Но ноги ныли от постоянной напряженной борьбы со скользкой дорогой, спина болела от частых ударов портфеля, висящего на ремне через плечо, руки замерзли, потому что Поль не догадался захватить с собой перчатки. Больше не хотелось быть историком, разведчиком и первооткрывателем. Оставалась единственная надежда на русского друга.

Между тем русский друг, застегнув молнию на зимней куртке почти до конца и закинув спортивную сумку на плечо, попрощался со стоящими рядом сокурсниками и вышел из здания университета с десятисекундным опозданием от времени Поля. К этому моменту тот как раз успел почти с ногами запрыгнуть на бабульку и засадить портфелем между ног спешившему по своим делам и ничего не подозревающему о коварных планах Дюваля завкафедрой по гражданскому праву Науму Семеновичу Шапиро. Краем глаза Лешка заметил, точнее, услышал, как из припаркованной недалеко от входа в университет серой замызганной машины, именуемой в народе «копейкой», громко хлопнув дверью, вылез с пассажирского сиденья молодой парень в черной болоньевой куртке с двумя красными полосками на правом рукаве, напоминающими повязку дружинников, и не спеша начал двигаться между Лёшкой и Полем. Самойлов тогда еще подумал, что когда купит себе машину, то будет гораздо бережнее относиться к ней.

Француз умудрился, принося всем подряд извинения, организовать затор на тротуаре, «дружинник» нагнулся завязать волочившийся по асфальту шнурок, а Самойлов тем временем легко обогнул всех по дуге и продолжил свой путь. После гостиницы он пересек Плехановскую по пешеходному переходу и оказался на её нечётной стороне. Перебирая в голове все беседы с Полем, он нанизывал как бусинки на ниточку мельчайшие описания старого дома. Ряд капитальных домов довоенной постройки он миновал быстро и не уделил им никакого внимания. Он отчетливо представлял, как вся семья Бартеневых выходным погожим днем дружно пересекала маленький двор и выходила прогуляться по центральной улице города. «Интересно, Конная площадь была слева или справа? Нет, Поль ничего не говорил про нее. Так, рядом рынок. Он существовал в те времена на том же месте. Но Катрин тоже ничего об этом Полю не рассказывала». Здание музея из красного кирпича стояло монументально и интереса так же не вызывало. Лешка нисколько не сомневался, что найдет нужное место, пусть даже без дома, но место найдет. Оно не могло испариться или раствориться. Да, скорее всего, если не повезет, придется потратить необходимое время на составление исторической справки всего лишь одной улицы, но это решит проблему. К тому же, Самойлов мысленно вычеркнул из списка половину домов довоенной постройки, которые совершенно не подходили под описание. Осталось проверить только вновь построенные дома – и решение задачи в кармане. Он стоял и размышлял об этом уже в конечном пункте своего маршрута, на площади Заставы. На нечётной стороне Плехановской признаков дома Бартенева не наблюдалось. «Ничего, теперь надо перейти на чётную сторону и проверить изыскания Поля. Всё равно предстоит возвращаться обратно». Лёшка стоял возле остановки и наблюдал обычную картину вечернего города – крохотный мужичок, делая совершенно непристойные, но энергично-ритмичные движения тазом, безуспешно пытался не только затолкнуть дородную тетку в парике цвета красного дерева в заднюю дверь автобуса, но и влезть туда самому. Самойлов пожалел бедолагу, подошел к двери и, рявкнув в глубину автобуса «Выдохнули!», одновременно нажал жилистой рукой на спину страждущего попасть домой к ужину. Что-то хрустнуло, потом лязгнуло, но двери закрылись, и счастливые пассажиры укатили в закат.

Лёшка еще раз благополучно пересек проезжую часть и пошел в обратном направлении, но уже по чётной стороне улицы. Череда из разнокалиберных домов из разных эпох и разных стилей медленно ползла вдоль левого плеча. Солидные, основательные дома дореволюционной постройки сменялись революционно-барачным барокко, а те в свою очередь передавали эстафету трехэтажным постройкам сороковых годов, возведенным руками пленных нацистов. Иногда всё это разбавлялось более современными строениями эпохи развитого социализма, мимо одного из которых Самойлов только что прошел. Лёшку что-то смутило, но он продолжил движение. Там не было ничего необычного – банальная пятиэтажка, между ней и такой же предыдущей пятиэтажкой проходной дворик, за которым виднелась уже вторая линия домов. «Стоп!». Следующий кадр перемотки памяти вспять заставил его бегом пробежать назад пятьдесят метров. «Вот оно!» – стараясь успокоиться и заставляя сердце биться ровнее, Лешка осторожно, боясь вспугнуть удачу, исследовал глазами два тополя, сросшихся в причудливый узел посреди маленького двора.

Верхушки их были безжалостно спилены, но несомненно это были два дерева, а не одно, как могло показаться издали. Самойлов, затаив дыхание, проследовал вглубь двора и обнаружил там трехэтажный дом, расположенный перпендикулярно пятиэтажке, который совершенно не был виден с дороги. Никаких проходных арок не было и в помине, но Лешку это совершенно не смутило. Оглядев двор и обнаружив в сумерках одного лишь дворника, старательно счищавшего наледь с дороги, Алекс решительным шагом направился в его сторону.

– День добрый! – бодрым голосом поприветствовал он работника ЖЭКа.

Последний оказался древним стариком, одетым в защитного цвета бушлат, который закрывал черный клеенчатый фартук. Серые валенки в галошах снизу и шапка-треух с опущенными ушами сверху заканчивали классический образ советского дворника. Брезентовыми рукавицами он сжимал небольшой ломик, которым очищал асфальт. Лица не было видно совсем, только седая борода колыхалась на порывистом ветру. Дворник к тому же был глуховат, поскольку неопределенно склонил голову вбок, и было непонятно, то ли он поприветствовал незнакомца, то ли пытался рассмотреть плоды своего земного труда. Лёшку это не остановило, и он, приблизившись почти вплотную, второй раз за день гаркнул дворнику почти в самое ухо:

– Дед, здесь стояло еще два дома до войны?

Этот вопль, наверное, услышали все жильцы дома, но дворник лишь повернулся к Самойлову лицом и, хищно блеснув глазом в надвигающихся сумерках, спокойно произнес:

– Кричать не надо, я слышу. Кто вы и что хотели?

Старик оказался из бдительных. Лёшка достал из кармана студенческое удостоверение коричневого цвета и продемонстрировал дворнику свою фотографию внутри него:

– Я студент, с факультета журналистики. У меня курсовая работа по дореволюционным зданиям нашего города. Где-то здесь раньше жила сестра моей бабушки, – Лёшка врал не краснея, – и она рассказывала про это дерево и про две арки, одна из которых выходила во двор. Дерево я нашел, а арки нет. Вот и хочу узнать, то ли это место.

Дворник внимательно слушал, не перебивая, опираясь двумя руками на ломик:

– Как фамилия сестры бабушки?

– Дед, а ты что, знаешь всех поименно? – Лёшка ответил вопросом на вопрос, – Да и какая разница, какая у моей двоюродной бабушки фамилия, – мне что теперь, в милицию топать, чтобы про адрес узнать?

– Вы можете идти куда угодно, но если это интересно, то да. До войны здесь были еще два здания, но они попали под бомбежку. Третье сохранилось, но рано или поздно и его снесут.

Лёшка заметно оживился:

– Класс, я нашел то, что искал. Дед, а кто здесь жил до войны? А среди тех, кто сегодня проживает, есть ли свидетели довоенных событий?

– Здесь я вряд ли чем помогу. Только не пойму, товарищ студент, вы дом или людей ищете? – его пальцы в брезентовых рукавицах сжали лом, и он продолжил свою неспешную работу.

Лёшка задумался и некоторое время изучал удаляющуюся спину старенького дворника.

– Вообще-то я ищу Моряка, – достаточно громко сказал он.

Дед перестал колоть лед, вернулся к Самойлову и ответил:

– Сынок, так тебе в райвоенкомат надо по этому вопросу, – глаза блеснули в темноте по-молодому зло. Видно, парень уже утомил сотрудника коммунальной службы своей настырностью.

– Моряк – это кличка, дед. А в миру он Михаил Шестаков, вор, отсидел лет десять еще до войны.

– Сынок, здесь проживают порядочные люди и никаких воров и жуликов не имеется. А ты шел бы отсюда и не мешал бы работать, – слова были произнесены неторопливо, но весомо. Дед отвернулся, и спина в бушлате и с перекрученным хлястиком от клеёнчатого фартука снова стала удаляться.

Лёшка пересчитал окна в доме и быстро прикинул, какое количество жильцов придется опросить. Но это только радовало. Хуже было бы, если вообще не пришлось никого опрашивать. Да, сегодня однозначно его день. Редкая удача. Самойлов посмотрел на часы. До встречи с Полем оставалось пятнадцать минут, а до кафешки идти минут десять быстрым шагом. Он развернулся на каблуках и вышел на улицу. Лёшка шел и, уткнувшись носом в трикотажный шарф, размышлял о том, как удивительна история. Он тысячу раз ходил по этой улице и в повседневной суете не обращал внимания на то, что вот эти стены городских домов трясли гитлеровские бомбежки. Думал, как они испуганно наблюдали за революционно настроенным людом, который спешил на очередную стачку или забастовку, и наверняка радовались празднично одетым семьям, выходящим из дворов на воскресный променад. А сегодня история ослабила свой непробиваемый панцирь времени и неожиданно дала возможность прикоснуться к себе рукой.

До кафетерия осталось пройти не больше трехсот метров. Лёшка поднял глаза и увидел впереди знакомую сутулую спину знатока французского языка и литературы. Сгорбившись и засунув руки в карманы куртки, тот шел, не глядя по сторонам. Полю осталось дойти до перекрестка и повернуть налево. В следующее мгновение Самойлова словно окатило ледяной водой. На некотором удалении от француза, но в том же направлении двигался «дружинник», парень в черной куртке с красными полосками на рукаве, тот самый, который вылез из машины возле университета. Ошибки быть не могло – за Дювалем велось наблюдение. Причем, то, что это была не милицейская наружка, было понятно сразу. Мысли пронизывали мозг со скоростью электрических разрядов. «Так, вариантов здесь три» – лихорадочно соображал Лёшка. – «Первый и самый тупой – Дюваль шпион. Всё, что он рассказал чушь, легенда, а на самом деле он собирает секретную информацию, – отметаем сразу. Если бы это было так, то они бродили бы сейчас не по центральной улице города, а в районе механического завода или иного засекреченного предприятия. Второй вариант – плановая слежка за всеми прибывшими в город иностранцами – тоже слабоват. Дюваль уже полгода в городе. На такое количество иностранцев не хватит чекистов, наверное, со всего СССР. Остается третий и самый логичный – Нелюбин. Но почему он так вцепился в Дюваля? Судя по всему, шутки кончились. Если чекисты жгут бензин, то за него они будут позже отчитываться, значит, должен быть результат. Кстати о бензине…» – тут Лёшка вспомнил и малоприметную, немного замызганную «копейку», из которой выпрыгнул юный филер. Он аккуратно скосил глаза на проезжую часть, но ничего подозрительного не заметил. Настроение опустилось до нуля. Лешка имел опыт выскальзывания из милицейских облав, когда те окружали плотным кольцом толкучку и ловили всех подряд: торговцев книгами и пластинками и даже покупателей. Он с друзьями частенько убегал от городского патруля, если попадал в драку в чужом районе, и надо было срочно уносить ноги. Но это казалось детскими развлечениями по сравнению с тем, что произошло сегодня – их посадили на предметное стекло, прижали сверху другим предметным стеклом и стали разглядывать в микроскоп. И как показывает практика, обычно после изучения подопытные организмы выбрасывают в мусорное ведро безо всякого сожаления.

Поль, тем временем, дошел до кафешки и зашел внутрь. «Дружинник» остановился недалеко от входа и с удивлением начал изучать циферблат наручных часов. Практически сразу из-за угла появилась та самая «копейка» и притормозила у тротуара. Парень шмыгнул на переднее сиденье, а из задней двери вышла моложавая пара и отправилась следом за Полем.

Лёшка, стараясь не привлекать к себе внимания, достал сигарету и начал ожесточенно чиркать зажигалкой. Пришлось отвернуться от ветра, но зато открылась отличная возможность рассмотреть поближе машину и ее пассажиров. Задние стекла были закрыты темно-серыми шторками явно от любопытных глаз. А спереди водитель – кавказец что-то выговаривал явно неприятное «дружиннику». Последний молча кивал головой, но и без озвучки было понятно, что он согласен с каждым словом говорившего. Лёшка сделал три глубоких затяжки, бросил окурок в урну и зашел в кафетерий.

В небольшом зале было достаточно народа и свободных столиков почти не наблюдалось. Самойлов сразу выцепил взглядом одинокую фигуру Поля, с удовольствием уплетавшего за обе щеки пельмени с уксусом, а через столик от него, ближе к выходу, как раз усаживалась парочка влюбленных из комитетской машины. У них гастрономические пристрастия были ограничены какао и коржиками. Лешка понял, что выйти незамеченным через центральный вход уже не получится, но у него уже было готово решение этой проблемки. Поля необходимо было предупредить. Действовать надо было спокойно, точно и решительно.

Тем временем в «копейке» Рафик Оганесян, практически не разжимая зубов, костерил последними словами бестолкового парня, который своими действиями мог провалить всю операцию. Начало дня было боевым. Наконец-то Стёпа Паршин озадачил реальным делом, чему Рафик был искренне рад. Единственное, что огорчило, была просьба командира обкатать в деле новое пополнение, двадцати трех лет от роду. Оно как раз вошло в кабинет и представилось. Рафик профессионально мазнул взглядом по лицу и предупредил, что носки должны быть любого цвета, при условии, что этот цвет черный и не дай бог он еще раз наденет эту куртку с двумя красными полосками. Стажер густо покраснел за ярко-зеленые носки и предложил поехать на задание без куртки. На что Рафик иронично заметил, что действительно, гуляющий в одной рубашке или босоногий прохожий среди сугробов совсем не привлекает внимания. И добавил, что при условии – если, конечно, этот прохожий попал в город инвалидов по зрению. Но делать было нечего. Получив в отделе кадров университета фотографию Дюваля, Рафик подробно инструктировал парня :

– Как только увидишь объект, пропусти его на десять метров вперед и спокойно, заметь, спокойно, а не рывком выходишь из машины. Мягко закрываешь за собой дверь, держа при этом его постоянно в поле зрения. Дистанция до объекта должна быть максимально безопасной. Это значит, что главное – чтобы он не срисовал тебя. И не менее важно, чтобы ты не потерял его из виду. Запомни, ты наблюдаешь за ним, мы за тобой. Поэтому заранее информируй нас о действиях объекта. Он повернул направо – ты упираешься правой рукой в бок, если налево, то левой рукой соответственно. Если объект развернулся и идет в обратную сторону, подними руку к голове, если потерял его, – Рафик грозно сверкнул глазами, – поднимешь обе руки к голове. Если внимательно будешь смотреть на свои часы – это знак, что ты просишь сменить тебя. Кстати о смене. Проведешь его не больше километра, дашь знак, и мы тебя поменяем. Задача для всех, – он развернулся в пол-оборота к двум мужчинам и одной женщине, расположившихся на заднем сиденье, – установить его адреса и возможные контакты, которые так же введем в адрес. Фотосьемка обязательна, Гриша, – он обратился к одному из сидящих сзади, – но в разумных пределах, конечно.

У здания университета они благополучно взяли Поля под контроль, но на этом их благополучие и закончилось. Тупица тажер мало того, что как ошпаренный вылетел из машины, едва не оторвав ей пассажирскую дверь, но начисто забыл про инструктаж и практически наступал на пятки французу. На протяжение всего маршрута он не подал ни единого знака, так что Рафику, который был за рулем, пришлось изрядно попотеть. На площади Заставы объект резко развернулся и пошел в обратном направлении, при этом едва не сшиб с ног стажера. Рафик был вне себя от ярости. Поэтому, когда молодое пополнение уселось в машину, бригадир монотонным голосом делился с ним своими соображениями про его отца и мать, про родовую травму, которую тот, очевидно, получил двадцать три года назад, про неизлечимые формы заболевания коры головного мозга и про школу балета, как альтернативу профессии чекиста, если вдруг что-то пойдет не так…

Недолго думая, Лёшка напялил на затылок вязанную синюю шапку, которую держал в кармане куртки на случай сильных морозов, подошел к раздаче, снял с нее чай и пирожок с повидлом, заплатил в кассе девять копеек и, немного сгорбившись, подошел к столику Поля. Не снимая шапки, он взгромоздился на стул спиной к выходу и заодно к влюбленным чекистам. Поль от неожиданного вторжения едва не подавился очередным пельменем. Он еще больше ссутулился и начал активно работать челюстями, пытаясь дожевать горячий пельмень и начать разговор. Лёшка навалился локтями на стол, приблизил лицо к Полю и почти беззвучно прошептал: «Молчи, за тобой следят. Поешь и спокойно иди домой, головой по сторонам не крути. Я приду позже». После чего одним махом слопал пирожок, поставил чай на край стола, поднялся и, не поворачиваясь, пошел вглубь кафе в сторону туалета. У любого наблюдателя это не вызвало бы удивления – на то и существуют ватерклозеты. Эту кафешку Лёшка знал, как свои пять пальцев. Здесь директором работал дядя Миша, его сосед по дому, и Самойлов частенько к нему забегал просто поболтать, а иногда, когда в карманах было пусто, заодно и бесплатно поесть. Лёшка прошел мимо туалета и, повернув направо, оказался в длинном коридоре с расколотыми квадратиками кафельных плиток на полу и кривыми от бесчисленных слоев краски стенами сине-желтого цвета. Справа промелькнули перекошенные белые двери с надписями «склад», «разделочная», «комната отдыха» и «директор». Лёшка открыл засов на двери запасного выхода и, громко хлопнув дверью, оказался в маленьком дворике. Он пересек его быстрым шагом и, пройдя дворами пару кварталов, благополучно сел на автобус и поехал в сторону своего дома.

Оганесян курил сигарету, успокаиваясь после разноса стажеру. Тот сидел молча рядом и виновато сопел. Неожиданно из кафе вышел француз, поднял воротник и, не глядя по сторонам, повернул налево и пошел в сторону Комиссаржевской. С небольшим интервалом показалась стройная фигурка лейтенанта Миловановой и отправилась в ту же сторону. А её напарник Яковлев не появлялся. Так, это становилось интересным и значило только одно – ребята зафиксировали контакт. Оганесян в зеркале заднего вида проводил взглядом Милованову и завел машину. Но Яковлев вышел только спустя пятнадцать минут и с расстроенным видом сел на заднее сиденье…

Поздним вечером Лёшка позвонил в широкую, обтянутую коричневым дерматином дверь. Она открылась почти сразу и из-за нее выглядывало встревоженное лицо Поля:

– Алекс, ну наконец-то … давай проходи, рассказывай, что случилось – а то я места себе не нахожу. Как же ты меня напугал в кафе … скажи, а ты не мог ошибиться?

Самойлов скинул куртку, расшнуровал ботинки и привычной дорогой попал на кухню. Налил кофе в чашки, сел за стол и, размешивая сахар, обратился к другу:

– Начнем с тебя. Какие результаты осмотра? – Самойлов шумно отхлебнул горячий напиток.

– Алекс, у меня пусто. Я ничего не нашел, – Поль замялся и опустил голову, – да и вообще… не умею я искать, как оказалось, – он взял ложку и монотонно начал чертить круги в чашке.

– Ты сахар-то кинь, потом уже можно мешать – ну не знаю, как там во Франции, а у нас в СССР именно так делают, – пошутил Лёшка, – у меня две новости, в том числе и хорошая. Заметив, как вскинулись брови его друга за стеклами очков, он продолжил: – Я нашел твой дом, Поль! – не тряси меня за рукав!.. твою мать … кинь полотенце – у меня кофе на джинсы пролился. Старик, успокойся и послушай. Да, я нашел это место, причем на твоей чётной стороне!.. – это была месть за опрокинутый кофе.

– Алекс, там стопроцентно не было никаких арок, я проверял, – взмолился Поль.

– Арок не было, правильно, но ты сам мне рассказывал про два сросшихся дерева во дворе – вот по ним я и нашел. Значит так, там два дома разбомбило из трех в годы войны, но один остался, и главное – остались люди, у которых можно многое узнать. Люди… – Лёшка задумался на секунду. – Люди там, кстати, очень даже любопытные. Познакомился с одним стариканом, он дворником работает. Очень странный тип, задал мне больше вопросов, чем я ему. Интересовался фамилией моей двоюродной бабки, которая с моих слов якобы жила в этом доме, а когда я спросил в свою очередь про тех, кто там жил до войны, дед сослался на склероз. Ну ничего, мы еще раз его проведаем, но уже вдвоем.

Лёшка перевел дыхание, сделал приличный глоток кофе и, закурив сигарету, продолжил:

– Теперь о неприятном. За тобой следят. Спокойно, – он сдерживающим жестом осадил Поля, готового было задать еще десяток вопросов сразу. – Я предполагаю, даже уверен, что это дело рук Нелюбина. Ты же не лазил нигде по радиоактивным помойкам, нет? И госсекретами не торговал, нет? Тогда остается что? Правильно, сунулся к гэбэшнику, вот он тебе глаза на спине и нарисовал.

– Алекс, я не боюсь, – успел вставить реплику бравый Поль, – Я ничего плохого не сделал, значит, мне бояться нечего.

– К сожалению, я боюсь, Поль, – ответил Лешка. – Я боюсь, что они могут пойти на принцип и что-нибудь состряпать против нас. Иначе, если они следят за невиновными, их там по голове не погладят. А нам с тобой потом трудно будет отбрехаться. Я пока не могу понять – почему, но Нелюбин не просто так возбудился. И еще я боюсь, что даже если они ничего не придумают, но я попаду в их поле зрения, то потом о хорошей работе и поездках за границу мне можно будет забыть навсегда.

– Это почему? – искренне удивился Дюваль. – Какая связь между испорченной репутацией и отсутствием вины, я не понимаю.

– Всё предельно просто, Поль, кому нужны непонятные персонажи, если есть альтернативные, прозрачные и кристально чистые. Никто не хочет рисковать.

– Скажи, а они-то тебя не засекли? – до преподавателя французского стало доходить сказанное, – они наверняка тебя видели со мной в кафе. И что теперь нам делать?

– Око видит, да зуб неймет, – улыбнулся Лёшка и, предвосхищая вопрос, пояснил: – У меня так бабушка говорила. В смысле, видеть-то они видели, да вот потрогать не смогли. Я выскользнул через черный ход и дверью грохнул напоследок. А дядя Миша, это мой знакомый, очень не любит, когда её вообще открывают. Так что они еще поломают себе голову. Так, теперь насчет дальнейшего. У нас с тобой еще два мероприятия – поездка в Синие Дали, где мы попытаемся найти и опросить гражданина Сороку, и второе, снова на Плехановскую, надо доделать то, что начали. Ладно, мне пора… Домой мне пока не звони, сам тебя найду. А насчет моего инкогнито, так это временно, побуду немного в тени для возможного маневра, но потом, рано или поздно, всё равно придется представить свою морду общественности в погонах. А по большому счету задача у нас одна – научиться думать и действовать быстрее, чем они.

– Алекс, – Поль встал и протянул руку, – Я всё понимаю и чем ты рискуешь, и зачем вообще тебе всё это надо. Я хотел сказать тебе спасибо за то, что ты уже сделал и не обижусь, даю слово, если ты больше не будешь в этом участвовать.

– Паша, мы – русские, своих не бросаем, а ты ведь свой, правда, Паш? – Самойлов ткнул его кулаком в плечо. – Теперь без лирики. Поскольку ты под наблюдением, встречаемся и решаем наши вопросы в пределах универа. Так будет надежнее, всё, давай до завтра, – Лёшка пожал ему руку и, оставив озадаченного «Пашку» Дюваля, растворился в ночи.

Утром следующего дня Крутов сидел за своим столом и во второй раз перечитывал докладную записку:

*** … марта, в 15. 00 нами был взят под визуальный контроль объект «Француз». Покинув здание университета по адресу… он проследовал в сторону улицы Плехановская. В 15.01 он споткнулся и вступил в физический контакт с пожилой женщиной и мужчиной пятидесяти – пятидесяти пяти лет, славянской внешности. Данные контакты нами не отрабатывались, так как были оценены как малозначительные и несущественные. Следуя по улице Плехановской, «Француз» изучал все дома на её четной стороне и делал заметки на карте, предположительно города Лисецка. В 16.05 на площади Заставы он развернулся и проследовал в обратном направлении. Затем объект свернул на улицу Кольцовская и в 16.25 зашел в кафе по адресу… Там он купил порцию пельменей, какао и занял четвертый столик от входа возле окна. Ориентировочно в 16.29 «Француз» вступил в контакт с подсевшим к нему неопознанным лицом, предположительно мужчиной лет 20 – 40 в черной куртке, в синей спортивной шапке и в голубых джинсах. Ориентировочно в 16.30 контакт проследовал вглубь кафетерия, в сторону туалета, где был потерян нашими сотрудниками.

В 16.38 «Француз» покинул заведение и в 17.05 прибыл в адрес… на съемную квартиру, в котором оставался до 20.00. Наблюдение было прекращено в 20.01.

В 16.39 нами был обследован туалет кафетерия и подсобные помещения. Запасной выход был закрыт изнутри на засов, в подсобных помещениях находились два сотрудника кафетерия. В 16.50 поиск контакта был прекращен…».

Крутов поднял глаза и, не повышая голоса, задал вопрос:

– Степан, что это за бред?

Напротив него сидел несчастного вида Паршин, одетый в неизменный свитер белого цвета, который никак не мог найти место своим длиннющим рукам. Полчаса назад Стёпа задавал такой же вопрос Оганесяну, который блеял и мычал, но ничего вразумительного пояснить не смог. Очевидно, неизвестный вирус теперь проник в организм заместителя, поскольку он так же пытался объясниться с начальником, но ничего кроме вздохов и сопения Крутов от него не услышал.

– Степан, спокойно, давай просто разберемся. Итак, судя по рапорту, у Дюваля произошла встреча с неизвестным в кафе. Вопросов несколько: откуда он появился и куда пропал. Он что-то передал на словах или вручил что-либо? И что значит эта ахинея «предположительно мужчина лет 20 – 40»? То есть, возможно, что это была женщина? А почему не взяли больший интервал, например десять – девяносто лет, то ли бабка, то ли дед?

– Товарищ майор, поверьте, Оганесян – лучший, но здесь просто несчастный случай, – Паршин пересилил себя и смог наконец заговорить. – Я опросил каждого в бригаде… Он просто с неба свалился. Оганесян и стажер контролировали вход, но клянутся, что его не засекли. Яковлев и Милованова были внутри, вы же знаете, они профессионалы, также заявляют, что его до этого в помещении не было. Он просто возник из ниоткуда. Он ни разу не повернулся, и его наблюдали исключительно со спины. Передавал что-либо или говорил, никто достоверно сообщить не может. По одежде мужик, по походке – от двадцати до сорока…

– Я понял, Степа, нам повезло. В наш город снова приехал фокусник Эмиль Кио, – съязвил Крутов, – он появился, потом исчез, цирк уехал, а клоуны остались. Хватит нести чушь, я материалист и не верю в чудеса. Если не входил и не выходил, то вывод простой. Знаешь какой? Он сотрудник кафетерия!

– Простите, Виктор Иванович, мы тоже так подумали, – посмел возразить Паршин. – Сегодня с утра, под видом проверки санэпидемстанцией, мы выяснили, что сотрудники кафе все женщины, за исключением директора, ветерана войны, и мясника из разделочного. Но тот весит больше ста килограммов. И его не получилось идентифицировать как контакт. Вчера, сразу же, Яковлев проверил все подсобные помещения, но там были только сотрудники. Еще к нему там обратился неизвестный, по виду спортсмен… Нет, нет, – он заметил знак вопроса в глазах начальника, – он под описание совсем не подходит. Рослый, здоровый, шея как у быка. Заблудился, не мог найти туалет.

– Что с выходами из помещения?

– Выходов два. Основной и запасной. Через основной контакт не покидал кафетерий, а запасной был закрыт на засов.

– Ну не мог же он исчезнуть?! – Крутов начал терять терпение.

– Не мог… – Паршин опустил голову, – но исчез…

– Фотографии хоть какие-то сделали?

– Но его же толком никто не видел, – Стёпа безнадежно развел руками.

Майор закурил и задумался. Дело принимало скверный оборот. «Здесь явно работал профессионал, если легко запутал целую бригаду в закрытом помещении на ста квадратных метрах. А значит… а значит, что Дюваль не просто ухажер, но тогда… Господи, бедный Нелюбин». Крутов мысленно перекрестился. Оставалась, правда, очень призрачная, но всё же надежда. Кто-то просто подсел, поел, потом встал и ушел, а эти дуболомы прозевали всё на свете. С другой стороны, для чего он обследовал здания по Плехановской? Надо было срочно сообщить обо всем Филимоновичу…

В просторной ленинской комнате Леший, опираясь спиной на стенд с должностными обязанностями дневального по роте и текстом присяги, докладывал непростую ситуацию капитану Прудникову:

– Короче, взял я «Католика» возле универа ровно в 15.00. «Католик», потому что у него взгляд такой смиренный и блаженный, как у служителя культа. Но оказалось, что его в этот раз пасла «наружка» – наши лисецкие коллеги… Там всё просто, как по учебнику. «Католик» явно искал какой-то дом на Плехановской, причем исключительно на ее чётной стороне. На все поиски у него ушло полтора часа ровно. И, судя по эмоциональному состоянию, он ничего не нашел. Дальше началось самое интересное. На перекрестке Плехановской и Кольцовской я неожиданно обнаружил контрнаблюдение за объектом вплоть до входа в кафе. Оно велось одним человеком, славянской наружности, достаточно молодым. Хотя внешность точно описать не смогу. Темно уже было. Да и видел я его только со спины. Просто резво шел, поэтому я и решил, что молодой… Он срисовал автотранспорт местных топтунов, вошел в кафе, взял пожрать, сел к «Католику», что-то передал ему на словах, вышел в туалет и исчез… В 17.00 я отвел «Католика» в адрес его проживания. У меня всё.

Прудников с удивлением посмотрел на подчиненного:

– Лёша, «исчез», «неожиданно» – это не твой сленг. Он же не с неба свалился, может, ты просто не сразу его обнаружил? И что касается исчезновения. Люди не исчезают: они входят, выходят, передвигаются и иногда прячутся, а самые толковые прячутся очень грамотно, так, что выставляют дураками опытных профи. Он тебя срисовал?

– Володь, ты прав, чувствую себя идиотом, но появился он точно из ниоткуда. Просто на ровном месте образовался в поле зрения. Правда, и исчез в никуда… Знаешь, я был уверен что он в туалете. Реалистично сыграл, гаденыш. Я буквально через минуту был там, но уже никого не было. Запасной вход закрыт на прочный засов, в комнатах подсобки только сотрудники, люка в подвал нет, вентиляционные каналы и выходы в чердачное помещение отсутствуют. Как сквозь землю… Да и наши коллеги тоже шухер подняли. Они вообще прозевали, каким путем он вошел в кафе. Один даже притопал ко мне в подсобку, пришлось срочно искать туалет. Меня он точно не срисовал.

– Я не понял, а куда он тогда делся?

– Володь, прости, ума не приложу… первый раз такое…

– Ясно… переиграл… Игрок, значит. Ну да ладно…

«… марта …Секретно. Генерал-майору Лебедеву. В процессе отработки одного из контактов объекта «Католик» нами засечен, но не установлен контакт «Игрок» определенно с перспективным оперативным интересом. Прошу разрешения на его включение в план оперативных мероприятий. Прудников».

Старые друзья встретились спустя полчаса в укромном уголочке Кольцовского сквера. Нелюбин выслушал доклад внимательно, но крайне спокойно. Не отреагировал на изучение Дювалем зданий города, отметки на полях карты, однако признаки волнения проскочили при упоминании о третьем неизвестном, причем сам факт потери объекта его волновал меньше, чем его появление:

– Я так и не понял, что за моментальная встреча, Витя? Что там было: информация, может быть, деньги?

– Кирилл, пока рано о чем-то говорить. Сообщение оперов я тебе передал слово в слово. Дальше поводим, может, что и прояснится. Главное – это исключить худшее, ты понимаешь, о чем я?

– Вить, не неси ерунды. Я общался с ним. Он может быть кем угодно – наркоманом, алкоголиком, но не кадровым сотрудником и не агентом, не того полета птица. Продолжай наблюдение.

Товарищи пожали друг другу руки и расстались. Крутов чувствовал, что Нелюбин явно чего-то не договаривал, поэтому шел и смотрел себе под ноги, изредка покачивая головой. О чем в свою очередь думал Нелюбин, было неизвестно, потому что от сквера до управления он прошел с непроницаемым выражением лица.

Около трех часов дня Алекс нашел Поля там, где и должен был найти, в столовой университета. Очереди практически не было, потому как лисецкие студенты после занятий немедленно бежали домой на бесплатный обед, а иногородним на пиршество постоянно не хватало денег. Юность – удивительная пора, когда экономия на здоровье или желудке не приводит к печальным последствиям. Сегодня Лёшка решил себя побаловать двумя аппетитными сардельками с картофельным пюре, компотом и кусочком ароматного хлеба с кубиком сливочного масла сверху. Мимолетно улыбнулся молоденькой кассирше и подсел к скучающему Дювалю.

– Бонжур амиго, са ва? – поднос подвергся немедленной разгрузке и был отправлен на соседний столик.

– Шолом, май френд, комси комса пока роса, – улыбнулся Поль, так же не желая оставаться должником. – Какие планы на сегодня?

Лёшка, сидевший лицом к входной двери, не спеша окинул взглядом столовую, вытащил из сумки карту города и протянул её Дювалю:

– Есть ручка? Угу, – он сбросил кусок масла в картошку и, вооружившись вилкой, приступил к обеду. – Сегодня планов нет, скоро стемнеет, а мне нужен дневной свет, – заметив удивленный взгляд Поля, он продолжил, – хорошо, давай подробно. Вчера мне почудилось, что за тобой наблюдал еще кто-то, кроме тех, кого я заметил. Может, это паранойя, может, это на самом деле так и было, в этом нужно разобраться…

– Прости, Алекс, что-то я не понял, как еще кто-то мог следить, что ты имеешь в виду?

– Всё просто. На улице я увидел парня, нашего с тобой ровесника, возле универа и возле кафе. Значит, он полностью повторил твой маршрут. Значит, он целенаправленно следил за тобой. Это первое. Потом он запрыгнул в машину, из которой вылезла парочка голубков и полетела за тобой. Это второе. Но мне показалось, что за тобой наблюдал кто-то еще. Это третье и самое нелогичное. Ты не девушка в мини, чтобы тебя рассматривало мужское население нашего города. Логично, если они меняют друг друга, а не наблюдают все сразу. Вчера перед кафешкой я немного покурил и интуитивно заметил мужика в годах, который быстро глянул на меня и отвернулся. Его я еще раз увидел, когда выбежал через запасной выход. Я стоял за деревом, а тот тип приоткрыл дверь, бегло осмотрелся и снова ее закрыл. Спрашивается, зачем за одним тобой следить одновременно нескольким сотрудникам. Странно всё как-то. Вот это я и собираюсь проверить. Да, заодно, и перефотографируем их всех на хрен.

– Лёш, а ты не подумал о том, что если они наблюдают за мной, то вполне возможно уже знают и о тебе. Поэтому они следят за нами обоими, – сквозь стеклышки в металлической оправе блеснул пытливый взгляд.

– Не исключено… – Самойлов задумался, меланхолично помешивая ложкой сахар в граненом стакане, – тем более, нужно проверить.

– Я не понял, ты что, решил следить за спецслужбой? И вообще, если как ты сказал, что это дело рук Нелюбина, то кто тогда третий? И откуда ты знаешь, как они наблюдают?

– Я не вижу здесь проблемы. У них же на лбу не написаны три буквы… – заметив вопросительный взгляд друга, тут же добавил, – я имел ввиду «КГБ». Значит, мы ничего с тобой не нарушаем. Поль, чтобы не ошибиться, мы должны быть во всем уверены. Если ты ничего плохого не сделал, но за тобой слежка, значит в их понимании – ты скоро это сделаешь. То есть, вся проблема в твоем поиске родного деда или, точнее, в его истории. И чем ты ближе к её пониманию, тем хуже для них. Если для этого надо следить за следящими, то это надо сделать, только с умом. Может, тогда и поймем, кто третий. Что касается методов работы, читай больше детективов, там всё про всё написано. Причем очень даже подробно, – Лёшка расправился с сарделькой и накинулся на её сестричку. – Теперь слушай внимательно: завтра пятница, у тебя выходной, а я прогуляю одну лекцию, там всё глухо – тупо. По прогнозу погоды солнечно. Ровно в десять утра будь вот в этом сквере, я тебе его крестиком сейчас отмечу. Там памятник погибшим в годы Великой Отечественной стоит, не ошибешься. Твоя задача – погулять там полчаса, головой по сторонам не крутить. Возьми с собой блокнот и нарисуй в нем памятник, ну как сможешь. В десять тридцать выйдешь из сквера и пройдешь пешком вот по этому маршруту, – Лёшка бегло скользнул указательным пальцем по карте. Здесь три километра, если строго по прямой. Иди не очень быстро. По адресу Московский проспект, вот в этом доме, – ноготь постучал по карте несколько раз подряд, – есть книжный магазин. Зайди в него и остановись в разделе «Художественная литература». Не торопясь, сними по очереди несколько книг и полистай их. Поговори немного с продавщицей, узнай о новых поступлениях. Ни на кого не обращай внимания, никаких рассматриваний. Они должны быть четко уверены, что ты остаешься в неведении. Так, вот план магазина, – Лешка протянул Полю тетрадный листок, – здесь я отметил вход, а крестом обозначено твое местоположение в магазине. Итого, три километра ты пройдешь, не спеша, минут за сорок, то есть в магазине будешь ориентировочно в одиннадцать пятнадцать. Там пробудешь еще полчаса и в одиннадцать сорок пять покинешь его. И, наконец, последнее. Дальше снова пешком и снова километра три, пройдешь вот так и вот так, – палец Лёшки прочертил две перпендикулярные прямые, – а вот в этом месте, где фломастером стоит крест, здесь проходной двор, и мне нужно, чтобы ровно в двенадцать тридцать ты прошел его с севера на юг. На севере проход только через арку, а на юге – там дома почти вплотную прижаты друг к другу, но проход между ними есть. Смотри, не перепутай. И самое главное, если увидишь на маршруте меня или еще знакомые лица, не обращай абсолютно никакого внимания.

Поль слушал друга как никогда внимательно, не смея задать лишнего вопроса. Но услышав в его голосе финальные интонации, он обратился к нему:

– Так, а потом что мне делать?

– Всё, что угодно. Главное, не крути головой по сторонам, не оглядывайся, не беги, живи, как обычно живешь, и главное, завтра в шесть вечера зайди на часок на работу. Поль, – Лёшка кинул в его сторону изучающий взгляд, – ты всё понял, есть вопросы?

– Алекс, я не очень хорошо рисую и боюсь, что памятник у меня получится неудачно, а так всё ясно. А на работу-то зачем?

– На работу зайди и побудь там, мне надо кое-что проверить, – с нажимом на слове «надо» сказал Самойлов, – А что касается памятника… Поль, мне до лампочки, как ты его нарисуешь, – улыбнулся Лешка, – мы же не выставку Поля Гогена готовим, главное – со стороны должно быть понятно – Поль Дюваль что-то отметил в блокноте. Вот и всё…

Декабрь 1937, г. Лисецк

Зима в этом году пришла на месяц раньше запланированного. Уже в ноябре потрескивали от ранних морозов стены деревянных домов и оконные стекла жалобно стонали под напором пронизывающего ветра. Город зимой становился полностью беззащитным, и его жители, растеряв былую летнюю беззаботность, чувствовали себя зависящими от прихотей капризной погоды. Ко второй половине декабря морозы отступили, но зловредный шквалистый ветер поднимал с тротуаров тучи колючего снега и рассовывал его прохожим по карманам и даже за шиворот.

Исполнитель не обращал на подобные мелочи внимания, как и положено человеку, у которого есть заботы и посерьезнее. Ему даже чем-то нравилась зима, она была похожа на его работу, такую же чистую и нужную. Если разобраться, весной – грязи по колено, летом – пыль, духота, осенью снова грязь, но приходит зима, и заметает все огрехи природы, все её неправильные лужи и ямы, а с первыми морозами и снегом излечиваются все её болезни. Её боятся все без исключения, от нее пытаются скрыться, но она вездесуща и даже самой природе нет от нее спасения. прошло почти полтора года с того дня, когда старик Антонов передал свои полномочия Исполнителю. Надо отдать ему должное, всё, что обещал, сбылось. Год назад ко дню ВЧК молодому чекисту неожиданно присвоили за особые заслуги звание младшего лейтенанта, спустя месяц – «Знак Почета», спустя еще два месяца выделили однокомнатную квартиру на последнем этаже старого особняка за площадью Парижской Коммуны, куда он и переехал с молодой беременной женой. Даже здесь Антонов оказался прав, когда говорил, что сегодня девушка, а завтра жена. Они поженились этим летом через месяц после рождения сына. Гостей и друзей не было. Просто быстро зарегистрировали брак и немного выпили дома, Клавдия – полрюмки водки, а он, как обычно, свои полкилограмма и лег спать. Жена с тех пор, как родила и превратилась из девушки с формами в необъятную бабищу, больше его не интересовала, как, впрочем, и все остальные, даже молодые и стройные. Революция забирала всё себе, не желая ни с кем делиться. Клаву, впрочем, такой порядок дел тоже вполне устраивал, главное, чтобы кусок хлеба всегда был и покой в душе. К ребенку он относился ровно. Нельзя сказать, чтобы он его не любил, но и радости от орущего сына по ночам было мало. Друзей у Исполнителя никогда не было, что, впрочем, тоже было удобно – никто не завидовал успехам по службе и не интересовался спецификой его работы. Значит, можно было быть спокойным за отсутствие доносов и кляуз.

Одно время к ним зачастил в гости сосед. Здоровый бугай Виктор, работавший в кузнечном цеху механического завода, как-то принес на новоселье бутылку водки и разносолов. Парень был веселым и открытым, любил побалагурить, попеть песни, но больше всего любил под водочку поговорить про жизнь. Исполнитель не уклонялся от этих дружеских визитов, хотя они его не очень интересовали. Он не понимал, как можно проводить столько времени в пустой говорильне. Выпили и разошлись, чего еще желать? Однажды встречи закончились так же внезапно, как и начались. Перед майскими праздниками Виктор заскочил к ним на огонёк с традиционным мужским сувениром, который был дружно оприходован за полчаса, и начал свои очередные рассуждения о роли женщины в семье и о пользе кузнечного ремесла. Исполнитель выразил свои несогласия по ряду вопросов, но истинный рабочий не привык, чтобы ему перечили, и попёр буром на субтильного человечка со сломанным ухом. Вечер угрожал перейти в бытовую потасовку, но Исполнитель немного откинулся назад на табурет и внимательно посмотрел в глаза дебоширу. Реакция была предсказуема. Что уж в них прочитал кузнец, неизвестно, но крупная тушка бройлера неожиданно сморщилась до размеров цыпленка, а глазки сжались и часто заморгали. Сосед скомканно извинился и мгновенно исчез. Навсегда.

Несколько раз за весь год к нему заглядывал Антонов. Старик обычно заходил поздно вечером, когда все домочадцы уже спали. Исполнитель наливал по полстакана, бывшие коллеги выпивали, и Антонов молча, без слов, ронял седую голову на стол и засыпал. Через некоторое время он просыпался и, не говоря ни слова, уходил в ночь. Так было до ноября, а месяц назад он заснул в сугробе и проснуться уже не смог. Труп нашли утром во дворе его собственного дома возле помойки и, поскольку родни у него не было, похоронили тихо и спокойно за городской чертой. В тот день Исполнитель полностью закрыл тоненькую тетрадку под названием «Друзья и знакомые».

Можно, конечно, было сказать, что жизнь удалась и все мечты исполнились – прекрасные бытовые условия, хороший и гарантированный рост по службе, власть, эмоционально плещущая через край, хорошая зарплата и очень неплохие премиальные. Именно год назад так и было. Исполнителя вначале подхватила и понесла наверх, с мутного дна, волна всесилия и возможностей без границ. Людишки превратились в никчёмный биологический материал, судьба которого заканчивалась именно в его руках, как заканчивается бесполезная жизнь мухи с оторванными лапками в руках озорника. По этой причине сослуживцы, чувствуя странную отстраненность, никогда с вопросами не обращались и в дружбу не лезли, тем более. Немного времени спустя он понял, что никакую другую работу, положенную по штатному расписанию, ему выполнять не надо. Однажды комендант, его непосредственный начальник, принес ему журнал учета казенного обмундирования, выдаваемого на сотрудников управления, и показал, как именно следует его заполнять. Конкретные сроки не были поставлены, поэтому Исполнитель его вёл время от времени, понимая, что и небольшой отдельный кабинет и журнал – всего лишь ширма, отгораживающая весь мир от его основной работы. Деньги он решил копить и копить основательно – на жизнь самое необходимое, на перспективу – всё остальное. Несказанную радость доставлял маленький деревянный чемодан, неторопливо наполняющийся ассигнациями.

Существовала только одна проблема. Он ощущал свою полную бесполезность в дни, когда не было работы. Их он проводил, наблюдая за жизнью за окном, часами чистил свой наган и всё чаще «Особая» помогала ему решать сомнения любого толка. В первые дни он её употреблял, потому что так было положено, через месяц – потому что это стало традицией, через три – оказалось, что без нее невозможно совсем. Только теперь это была уже шестидесятиградусная и стаканы к этому времени немного подросли. По вечерам за ужином он пил в одиночестве, а жена старалась не показываться ему на глаза, не на шутку его опасаясь. Клавдия догадывалась о том, что именно он делал на работе. Иногда ей приходилось застирывать китель, забрызганный бурыми каплями крови, но никогда она с мужем не пыталась об этом заговорить. В последние месяцы, когда он после ужина откидывался на стенку и часами мог смотреть перед собой, она предпочитала незаметно уходить на свою часть комнаты, отгороженную от кровати мужа простыней. Время от времени она забирала с собой сына и уезжала к матери в деревню, в пяти километрах от города, тем более, что супруг никогда не возражал.

Исполнитель открыл дверь подъезда и, поёжившись, вышел во двор. Тулупчик из овчины надежно согревал, но похмелье давало о себе знать нервной дрожью в плечах и тремором в конечностях. Однако это легко исправлялось получасовой дорогой до управления, тем паче, что ненастье было только на руку. При выходе со двора с ним разминулся человек средних лет в форме военного летчика. Явно они виделись не первый раз, хотя лётчик как лётчик, ничем не примечателен: кожаное пальто – реглан, в бурках – фетровых сапогах, обшитых снизу кожей, и в обычной общевойсковой ушанке, закрывающей лицо и щеки до бровей, что было неудивительно в такую погоду. Едва заметно прихрамывая, он прошел мимо и зашел в подъезд, где жил Исполнитель. Чекист прошел два квартала домов, изредка матерясь, попадая ногами в ямы и выбоины, затем мимо базара и вышел на Плехановскую, теперь идти стало значительно легче. Когда он пересекал Конную площадь, его вдруг осенило. Он вспомнил, где и когда видел этого летуна – пару недель назад перед входом в управление. Точно, это было за неделю до дня ВЧК, когда он заметил фигуру в фасонистом реглане – летчика, покуривающего у входа. «Ясно – это кто-то из военных особистов, очевидно, отмечался по прибытию в командировку в город. Удивительно, что живём в одном подъезде» – подумалось Исполнителю.

Да, точно в тот самый день, в канун праздника штатный фотограф Востряков сделал снимок пятнадцати лучших сотрудников на широкой лестнице управления. Исполнитель был немало удивлен, что его также пригласили, но принял это как должное, когда Якименко утром вызвал его к себе и дружески объявил о готовящемся мероприятии. После обеда люди были собраны, посчитаны и построены. Начальник управления расположился на нижней ступеньке строго по центру, слева и справа заместители выстроили иерархическую лестницу в зависимости от порядкового номера зама, ступенькой выше расположился оперативный состав с непонятно откуда взявшейся вихрастой головой вездесущего Сороки. Исполнитель встал вполоборота крайним слева, как попросил фотограф. А спустя несколько дней Якименко снова пригласил его к себе и вручил фотографию крупного формата:

– У нас тут несколько фотографий образовалось, одна на доску почета и три свободных. Вот одна из них тебе в качестве премии, заслужил. Нас не будет, а наши внуки будут смотреть на них и завидовать, какие их деды были героями…

На фотографии Исполнитель себе понравился. Фотограф с головой попался. Благодаря высокой ступеньке он и ростом повыше казался и снимок вполоборота спрятал сломанное ухо. Огромная картина с вождем и железная голова Дзержинского добавляли веса и значимости действию, происходящему на фотографии.

Сегодня снова работы не предвиделось. Исполнитель поднялся наверх, увиделся мельком с начальником управления, но тот только кивнул и этим ограничился. Значит, сегодня день можно выбросить в помойку. Он спустился к себе в кабинет и, пока кипятил воду для чая, успел махнуть без закуски стопку для нормализации самочувствия. Ожидаемого улучшения не случилось, голова по-прежнему гудела, пищевод спазмировал от недавних ожогов, с желудком тоже было всё не слава богу. После недолгих сомнений он повторил процедуру, и только тогда голова налилась привычной тяжестью и пальцы перестали дрожать. Одновременно накатила приятная истома. Исполнитель сел на свой стул, прислонился к стене поближе к уголку и, укутавшись в тулупчик, заснул. Прежде чем уснуть, он успел подумать о жене, которая с сыном уехала к матери, и хорошо было бы, если она останется в деревне на Новый год. Не надо будет раздавать казенные поздравления, да и вообще…

Очнулся он к обеду, когда коридор наполнился гулом шагов людей, спешащих в столовую. Исполнитель встал, подошёл к рабочему столу, выпил из графина воды, не прибегая к помощи стакана, немного умылся и провел влажной рукой по волосам. Есть не хотелось, но себя надо было заставить, поэтому он поправил китель, закрыл кабинет и присоединился ко всем остальным. В столовой он взял гороховый суп, два компота и занял свободный столик у окна. Вокруг обедали сотрудники, негромко переговариваясь между собой, и никто не обращал на него внимания. Его просто не существовало. Исполнитель поел, отнес грязную посуду и снова поднялся к себе в кабинет. За окном уже темнело, ветер с прежней энергией гонял по улице всё, что было не закреплено, но снега больше не падало. Чтобы себя чем-то занять, Исполнитель разложил тряпку на столе, достал ветошь, смазку и принялся чистить наган. Этот тип оружия в чистке практически не нуждался, в отличие от других револьверов. Он был так конструктивно устроен, что пороховая гарь оседала только в стволе, но тем не менее все подвижные детали, включая барабан и спусковой механизм, были тщательно протёрты и смазаны. Нелегкий труд был премирован очередным полстаканом и сном. Когда Исполнитель в очередной раз проснулся, то он огляделся, посмотрел на часы и, не найдя себе более достойного применения в этом кабинете, надел полушубок, долил бутылку в стакан и выпил «на ход ноги».

Морозный вечер встретил его нелюбезно и заставил повыше поднять воротник. Весь город погрузился в темноту, и дорога подсвечивалась только редкими рабочими фонарями и луной. Исполнитель шел домой, иногда спотыкаясь, но уже не матерясь при этом. Водка поступила в кровь, и мозг больше не отзывался на мелкие раздражители. Закончилась Плехановская, справа медленно проползли опустевшие базарные ряды, площадь Парижской Коммуны осталась за спиной, наконец, он вошел в свой двор и стал подниматься по лестнице на последний, четвертый этаж. Хотелось сходить в нужник и опрокинуть в себя немного беленькой. Чего хотелось больше, понять было сложно. Сапоги тяжело давили на ступени, а руки держались за деревянные перила большой прямоугольной лестницы. Надо сказать, что лестница была просторной и красивой, с пустым пространством между маршами, вот это пространство всегда отпугивало его, и Исполнитель обычно поднимался вдоль стенки, но сегодня без поручня это было сделать невозможно. Второй, третий, наконец, четвертый этаж. Неожиданно из-за спины вышел в одном кителе нараспашку тот самый летун и, зажав нетвердой рукой папироску, попросил огоньку. На ногах он держался не совсем твердо и голову опустил практически на грудь. Значит, и живем на одном этаже, – отметил чекист. Исполнитель небрежно кивнул, оперся спиной на лестничные перила и, распахнув тулупчик, полез в карман за спичками…

Он так и не успел ничего понять. Неведомая сила схватила его за ноги, подняла, продвинула туловище немного назад в сторону зияющего пролета и бросила вниз. Всё произошло так неожиданно, что он даже не успел расстроиться из-за не переданных летчику спичек…

Оперативники двух ведомств, чекисты и прокурорские, прибыли практически одновременно по звонку участкового. Тот в свою очередь сообщил, что к нему десять минут назад забежала соседка, Колесникова и закатила истерику по поводу трупа у входа в подъезд на первом этаже. Участковый прибыл в указанный дом, опознал в убитом сотрудника НКВД, о чем доложил по телефону и в прокуратуру, и в управление. С тех пор он закрыл подъезд, никого не впускал и не выпускал. Участковый, здоровенный деревенский детина, при таком стечении начальства старался согнуться пониже или забраться в тень. Каждый новый вопрос был для него очередным гвоздём, вбиваемым в крышку гроба. Через пятнадцать минут он и сам начал сомневаться в своей непричастности к происшествию. «Кто проживает в подъезде? Списки всех жильцов, срочно! Кто на момент происшествия присутствовал дома? Где дворник? У кого ключи от входа в подвал? Когда последний раз совершался обход жильцов дома? Списки судимых, членов семей судимых, местного криминального элемента, срочно!» – от обилия ужасных вопросов участковый нещадно потел и иногда пускал злого духа в полушубок.

Картина, тем временем, представилась неприятной до крайности. На полу, ногами к выходу, с неестественно загнутой правой рукой, лежал труп потерпевшего, в светлом тулупчике нараспашку и хромовых сапогах. Тело находилось немного на боку и лицом вверх. Так же от сильного удара явно переломилась и правая нога, но самое неприятное – это голова потерпевшего, которая оказалась нанизанной затылком на ручку почти горизонтального входа в подвал. Глаза были открыты и выражали недоумение, а в правой руке оказался зажатым спичечный коробок.

Прокурорские понимали, что они чужие на этом празднике жизни, но помощь свою, однако, предложили. Чекисты вежливо, но твердо отказали и продолжили следственные действия самостоятельно.

В управлении, несмотря на наступившую ночь, никто не спал. Перед Якименко навытяжку стоял старший опергруппы Иванцов и, резво вращая служебными глазами, докладывал:

– Товарищ майор, в ходе первичного осмотра места происшествия оперативной группой выявлено следующее: труп потерпевшего найден около девятнадцати тридцати гражданкой Колесниковой З.Ю., проживающей по адресу… – заметив взмах руки в свою сторону, опустил подробности и продолжил, – без видимых признаков насильственной смерти. По предварительным причинам смерть наступила в результате травм, полученных жертвой при падении с высоты. В ходе проведения первичных оперативных мероприятий нами выявлено, что потерпевший прибыл по указанному адресу ориентировочно в девятнадцать ноль ноль. Поднялся на четвертый этаж, откуда и упал на площадку первого этажа. Следов борьбы обнаружено не было, поквартирный обход ничего не дал – никто ничего не видел и не слышал. Смерть наступила практически мгновенно.

– Какие выводы?

– Если разрешите, выскажу свои соображения, – Иванцов немного помялся и, чуть понизив голос, сообщил: – Товарищ майор, дело в том, что потерпевший судя по запаху был сильно пьян. Поскольку в руках у него мы нашли коробок спичек, очевидно, поднявшись наверх, он решил покурить, поскользнулся и упал.

–Не понял, он что, по-твоему, поскользнулся, просочился сквозь балясины и упал вниз?

– Точно сказать не могу, но ведь пьяный был. А что там, у пьяного на уме, кто знает? Может, решил подурачиться, перегнулся через перила и не рассчитал… Ну есть еще вариант – сам сиганул. Опять же померещилось что-то – и сиганул. Что в рапорте указать, товарищ майор?

– Сам бы что указал?

– Несчастный случай, товарищ майор.

– Вот и указывай, свободен.

Иванцов по-армейски развернулся через левое плечо кругом и вышел из кабинета.

Якименко снял трубку и набрал телефон дежурного по управлению:

– Дежурный, Сорока-старший прибыл?

– Так точно, только вошел.

– Давай ко мне его.

В кабинет через две минуты вошел немолодой мужчина с коротко стрижеными рыжими волосами.

– Ну что там, Иван? – устало спросил начальник, подвигая к себе поближе стакан с горячим чаем.

Сорока тоже устал, но старался выглядеть молодцевато и бодро начал:

– Товарищ майор, в процессе первичного осмотра места происшествия…

– Вань, присядь, излагай спокойно, – оборвал его доклад Якименко. – Здесь дело семейное, самим сначала разобраться нужно, что к чему. Начинай помаленьку. Ну что там, действительно несчастный случай?

Сорока к своим сорока пяти годам считался опытным следователем и при этом обладал профессиональными навыками оперативника. Он также обладал аналитическим умом, поэтому знал, когда чеканить шаг, а когда можно расслабиться. Начальник следствия присел за стол и, хитро прищурившись умными глазами, произнес:

– Можно и помаленьку, Михал Иваныч, если чайком побалуете.

Якименко дружески кивнул и снял трубку:

– Ещё чай с сахаром.

Сорока слегка почесал голову и начал:

– Михал Иваныч, какую версию желаете? Про несчастный случай или самоубийство? Я в курсе обеих версий Иванцова.

– Вань, не дури, мне нужно знать, что ты думаешь, – ударение прозвучало в слове «ты».

Чекисты замолчали, когда зашел помощник, поставил чай и вышел. Сорока достал папиросу, вопросительно кивнул в её сторону и, получив разрешение, закурил:

– Михал Иваныч, труп-то, конечно, есть, и насилия нет, ну как бы нет, – поправился он. – Соседи ни гу-гу, тоже понятно. Но есть несколько моментов. Первое, я догадывался, примерно в качестве кого служил потерпевший, выходит у него нервы крепкие были, а это значит, маловероятно, что сам на себя руки наложил. Несчастный случай тоже исключен. Там кошка еле проскочит, чего уж про человека говорить. Второе, хоть и борьбы не было, но я осмотрел перила на площадке четвертого и обнаружил на них свежие потертости, а на тулупе трупа в районе поясницы аналогичные. Третье, я подумал, если это убийство, то как могли убить без признаков насилия? Ответ один – схватили за ноги и скинули. Четвертое, я осмотрел чердак и обнаружил открытые люки только в двух подъездах, в этом и в соседнем. Следов там хватает, конечно, но среди старых есть свежие, отчетливые, принадлежащие явно мужчине, который так и двигался, судя по их направлению, – от места происшествия ко второму подъезду. Теперь пятое и шестое, – Сорока затянулся и продолжил, – я нашел пьяного сторожа в подсобке, пару раз макнул головой в сугроб до его полного вытрезвления и выяснил следующее. Чердаки всегда закрыты и ключи у него висят на стене, которые он мне и предъявил. По поводу их открытого состояния он ничего вразумительного прояснить не мог. Идем дальше, самое интересное. Сегодня после обеда к нему в подсобку заглянул лётчик, вроде капитан, командировочный, искал своего друга. Фамилию друга сторож не запомнил. Лётчик оказался отличным собеседником, воевал в Испании, выпили немного, потом еще и еще. Самое интересное. Сторожу он наливал водку, а сам пил коньяк. Во сколько пить начали, сторож не помнит, а когда проснулся, летчика уже не было. Раньше он его не видел. Водка местного разлива, две пустых бутылки на месте, коньяка нет, как, впрочем, и не было никогда.

Сорока снова затянулся и посмотрел на Якименко. Тот слушал молча с непроницаемым лицом.

– Если всё сложить воедино, то получается такая картина: кто-то, в форме капитана авиации, спланировал и осуществил убийство нашего сотрудника. Он проник в подсобку к сторожу, завладев его ключами, открыл оба чердачных окна, приготовив тем самым себе пути отхода, и стал ждать жертву, благо, что окно из комнаты как раз выходит во двор дома. Подкараулив жертву на лестничной площадке, пользуясь маскировкой военного офицера, под благовидным предлогом прикурить, отсюда и спички в руках жертвы, он смог приблизиться к потерпевшему вплотную, приподнять его и сбросить его вниз.

– Хорошо, согласен, – Якименко поднял ладонь вверх, – но как ты объяснишь, откуда преступник мог знать, что именно сегодня жертва вернется вечером домой и при этом будет в подпитии? Он хоть и маленький, но наган-то всегда при нём был.

– А вот это как раз не сложный вопрос, и ответ на него тоже простой. Следил. Знал, в какое время тот обычно возвращался, и знал, что при этом был частенько пьян. Более того, я, когда возвращался в управление, проверил свою теорию и выяснил у встреченного мною дежурного, что он за последние две недели несколько раз видел военного в форме летуна в районе нашего здания, то на лавочке, то с девушкой. Вот так-то.

– А девушка откуда?

– Ну, если форму смог достать, то с девками-то вообще проблем нет, – улыбнулся Сорока.

– Итого, выводы.

– Выводы такие. Это очевидно месть. Может, старые дела, может, новые. Но преступление умное, тщательно спланированное и безукоризненно осуществленное. Прикажите, буду копать, но положительный результат поисковых мероприятий не гарантирую.

Якименко внимательно посмотрел на Сороку и с нажимом спросил:

– Ты уверен в своих выводах?

Иван Сорока мог, конечно, себя обвинить во многих грехах, но уж точно не в тупости. Он быстро уловил смысл вопроса и просчитал, что конкретно последует за положительным ответом. А это как минимум комиссия из Москвы, оргвыводы и в лучшем случае позорное увольнение начальника, но лучшего случая здесь явно не предвиделось. Якименко, задавая вопрос, тоже знал, что начальник следственной части совсем не глупый человек. Поэтому, затушив сигарету, Сорока пожевал губу и ответил:

– Товарищ майор, я конечно не уверен. Это всего лишь гипотеза. Один лётчик был возле управления, встречался с девушкой и завтра снова вполне может с ней встретиться. Другой летчик искал друга, и его широкая натура, в результате, обрела нового товарища, то есть сторожа. Тот в свою очередь напился с радости, а чердак по халатности забыл запереть. Я вообще не удивлюсь, если он запойным окажется. Следы на тулупчике – полная чушь. Я думаю, у любого из наших сотрудников новую одежду вообще не найти. Одним словом, я краснеть за свои необоснованные страхи перед комиссией не буду. Влепят еще выговор, а зачем мне это надо? Думается мне, что Иванцов прав. Тут явно несчастный случай, и я с ним совершенно согласен. Якименко встал и молча попрощался с ним за руку:

– Чай допьешь?

– Нет, спасибо, товарищ майор, пойду спать. Завтра рано вставать.

Сорока вышел из кабинета и бодро зашагал вниз по лестнице…

Март 1984, г. Лисецк

Прудников немигающим взглядом уставился в стенд ВЛКСМ, висевший на стене справа от текста военной присяги. Всё было бы ничего, но из равновесия выводил девиз комсомольцев лисецкой военной части, любовно выведенный крупным красным шрифтом в верхнем правом углу: «Если делать – то делать по большому!». Капитан даже встал и вплотную приблизился к стенду, но ответа на свой вопрос, что и где собирались сделать комсомольцы, так и не нашел. Из раздумий его вывел Леший, бочком протиснувшись в Ленинскую комнату:

– Извини, командир, живот прихватило, – он виновато опустился на стул.

– Я прочитал уже, – задумчиво ответил Прудников и, перехватив недоумевающий взгляд подчиненного, встряхнулся и продолжил, – Так, все в сборе. Какие будут соображения по делу?

– Разрешите? – первым решил доложить молодой блондин с короткой стрижкой и, получив утвердительный кивок, раздраженно хлопнул кулаком по открытой ладони левой руки: – За две недели я не только улицу, я весь район обошел. Опросил всех пионеров и пенсионеров – и всё без результата. Вообще пусто. Он или левый адрес указал, номер дома был коряво написан: то ли три, то ли восемь, то ли девять или это вообще чушь. Одним словом, по адресу ничего, а про указанных в сообщении лиц кавказской национальности, так этих там полным полно – рядом же рынок, ну цветочники там, овощи – фрукты и прочие торговцы – сплошь или грузины, или азербайджанцы. Короче, если они даже и существуют, то очень их удачно замаскировали. Проще иголку в стоге сена отыскать. Я на рынке понюхал, но продавцов меха там точно нет. Моя линия бесперспективна. У меня всё. – Пётр с сожалением посмотрел в глаза командиру. Прудников давно знал его и его способность замечать мельчайшие детали, не видимые обычному взгляду, так же как и умение аналитически мыслить в критических ситуациях. Обманчивая внешность субтильного юноши не раз выручала команду, хотя в действительности он был всего на два года моложе его самого. Если не нашел, значит действительно не было, что искать, хотя мысль про маскировку и стог сена прочно засела в голове. Прудников молча кивнул в сторону братьев «Раз – Два», как их в шутку называли среди своих. Братья никогда не обижались, поскольку отличались исключительной стрессоустойчивостью. Лучшего силового прикрытия и желать было трудно, к тому же обладали искусством перевоплощения и тем самым честно отрабатывали свой хлеб.

– Объект стабилен, – за братьев ответил Семен, старший из них, – ровно в семь подъем, полчаса на пробежку, темп выше среднего, следующие сорок пять минут всегда дома, очевидно, душ, завтрак и десять минут пешком до службы. Обедает в управлении, в шесть всегда дома. Встречи вне управления бывают, но исключительно по службе. Не пьет, близких друзей не выявлено, ходит за продуктами в магазин, на рынок, семьянин, одним словом. Каждую пятницу выезжает на рыбалку, возвращается в субботу к обеду. По крайней мере, так было последние три недели. Из всех заслуживающих внимание контактов – объект «Католик», но по нему я неделю назад докладывал. Во всем остальном ничего необычного, одним словом. У меня всё.

«И тут рынок… хотя, действительно, ничего необычного…», но вслух Прудников спросил:

– Что там за рыбалка, где и с кем?

– Севернее города, километров десять, деревушка Яркино, там у него небольшой домик, рядом пруд. Я его вечером до пруда довел, плотно на нем не висел. Вокруг всё на просвет, довел, оставил и ждал в авто. Он переночевал и на следующий день где– то в районе обеда вернулся на своей пятерке в Лисецк. Номер машины я уже сообщил. Рыбачил в одиночестве. По крайней мере, к водоему больше никто не подъезжал.

«Ну что, здесь тоже пусто» – Прудников понимал, что несмотря ни на что, отрицательный результат – тоже результат. Тем более, что Лебедев ждал именно такого ответа. Осталось услышать Лешего. Алексей, его старый друг, всегда был неэмоционален, а оттого и беспристрастен. Он никогда не требовал к себе послаблений, как к товарищу, точно и в срок выполняя все распоряжения и приказы:

– Я отработал все близлежащие зверосовхозы, на самом деле их всего два. Один специализируется на бобрах, второй на норках. Пообщался с работягами. Ну так, шкурку, две, три прикупить возможно, вынесут, но в массовом масштабе вряд ли. Поговорил с директором, правда, безрезультатно. У него глазки, конечно, бегали, но я думаю, что с такой работой у любого забегают. План выполняют, а большего им и не надо. Заехал к смежникам в ОБХСС, там тоже мимо. Есть пара левых скорняков, но они при деле, работают потихоньку. Выброса на рынке меховых изделий не замечено, крупных скупок сырья тоже. Извини, порадовать нечем.

– Подожди, ты сказал про два зверосовхоза и про одного директора…

– Да, именно так. Я посетил норковый зверосовхоз, как наиболее интересный, а бобровый… ну, если надо посещу, только смысла мало, тем более что и у местных оперов информации ноль.

– Я понял, да, логично вроде. Так, «Католика» кто подсветит?

– Я, – приподнял правую руку младший из братьев, который отвечал за «Два» в прозвище родственников, – «Католик» родом из Тура, родители мелкие буржуа. Отец работает в редакции газеты, мать – книготорговец. Это в открытом доступе в деканате есть. Неженат, здесь полгода. Общителен. В аморалке не замечен, политикой не увлекается. У нашего объекта был дважды дома. Один раз пришел вместе с его дочкой, так что здесь, возможно, личное. Круг знакомых, в основном, преподаватели. Да, чуть не забыл, «Католик» занимается розыском своего деда, репрессированного в Лисецке и пропавшего без вести в тридцатые годы. Ну так, без особой прыти. Архивы, библиотеки и прочие пылесборники. Основную часть времени проводит или на работе или дома, на съемной квартире. Пообщался с соседями, ночных посетителей не бывает. В быту скромен и незаметен.

Прудников шумно выдохнул. Сейчас наступил очередной момент принятия решения, своеобразная точка невозврата, как у лётчиков. Всё указывало на сворачивание деятельности, тем более и недвусмысленное ожидание генерала подталкивало в спину, но что-то не давало покоя:

– Объясните мне, старому коню, как такое возможно, – капитан старался говорить ровно, но эмоции все же просачивались через железные порядки слов и фраз, – все фигуранты скромные, незаметные, честные физкультурники и прекрасные семьянины. В городе никто не ворует и коммунизм почти построен, но всё же есть у меня три конкретных вопроса. Откуда тогда анонимка в этом благоденствии? Откуда взялось наружное наблюдение за неженатой, скромной библиотечной крысой? И кто мне объяснит, кто такой «Игрок»? Про него вы что-то сразу забыли, а он, между прочим, вероятный ключ от всех вопросов.

В Ленинской комнате повисла томительная тишина. Сотрудники смотрели кто под ноги, кто рассматривал ногти на руках. Для всех это были явно не простые вопросы.

– Разрешите? – это был голос блондина. – Я могу высказать предположение, но это всего лишь догадки. В моем понимании, анонимку мог написать кто угодно, больной или по бытовым соображениям, может, объект пнул чью-то собаку, возможно, написали из чувства мести – может, тот посадил кого-то из родственников. Что касается наружки за «Католиком», тут сложнее, но тоже вполне объяснимо. Вероятнее всего, он ткнулся туда, куда не следует, иностранцы же любят побродить по городу, и как результат – нарвался на проверку, а мы, собственно, являемся свидетелями всего этого. С «Игроком», правда, не понятно. Точнее, совсем не понятно.

– Если я правильно тебя понял, Петя, ты абсолютно уверен, что всё это не стоит и выеденного яйца, так? И что нам надо паковать чемоданы, правильно?

Блондинчик слегка стушевался:

– Товарищ капитан, вы меня неправильно поняли. Я абсолютно в этом не уверен, просто предположил и всё.

– Так, резюмируем, – Прудников жестко резал слова, как нож масло, – возможно, что всё обстоит так, как вы предполагаете. Заявитель болен, объект чист, «Католик» – лопух. Но есть так же вероятность того, что мы банально не доработали и нам всем удобнее принять именно такую гипотезу «всё хорошо, прекрасная маркиза…». Поэтому приказываю с завтрашнего дня все усилия бросить на «Католика», поймем, в чем тут загвоздка – поймем всю проблему целиком. Он единственная наша зацепка. И самое главное, если в поле зрения появится «Игрок» – вся бригада переключается на него, а «Католика» Сеня доведёт. Лёша, «Игрок» на тебе, ты единственный, кто его хоть как-то видел. Я завтра на маршруте вместе с вами. Всё, расходимся, подъём завтра в шесть ноль ноль.

Прудников задумчиво посмотрел в спины уходящих сотрудников, явно мучаясь какой-то недосказанностью. Неожиданно его взгляд скользнул на стенд ВЛКСМ с надписью на нем: «Если делать – то делать по-большому!», и он вспомнил:

– Леший!

– Да, Володь, – старый друг обернулся в дверях,

– Прошу, не жри больше эти консервы, а то на маршруте обгадишься.

Леший понятливо кивнул и провел ладонью по горлу: «всё, баста», а Прудников расслабленно вытянул ноги и, едва заметно улыбаясь, посмотрел в окно.

Март 1984, г. Москва, Лубянка, десять минут спустя

«Секретно. Генерал-майору Лебедеву. За истекший период в процессе изучение объекта нами не выявлены компрометирующие его связи. Объект придерживается стандартного распорядка дня, является хорошим семьянином, регулярно поддерживает свою физическую форму, увлекается рыбалкой. В настоящее время нами отрабатываются его связи с гражданином Франции Полем Дювалем, преподавателем французского языка и литературы. Контакт «Игрок» нами пока не установлен. Капитан Прудников… в/ч… г. Лисецк»…

«Трам-пам-пам» – пальцы генерала отстучали мелодию марша по крышке письменного стола. «Ну что ж, возможно, всё не так плохо. Вероятнее всего анонимку настрочил очередной полоумный гражданин со специфическим социально-психологическим состоянием, именуемым шпиономанией, Нелюбин же чист, а французик вполне вероятно подбивает клинья к его молоденькой дочери. За недельку разберутся и смело отрапортуем наверх. Дай-то Бог…»

Март 1984, г. Лисецк

Утро следующего дня, к вящему удивлению горожан, подтвердило прогноз погоды. Первые лучи мартовского солнца до будильника поднимали с постели даже самых заядлых любителей поспать и гнали их на работу. Люди лениво делали физзарядку, маршируя с закрытыми глазами на месте, махали в разные стороны руками и приседали, что по идее министерства здравоохранения, должно было обеспечить прилив крови к конечностям для повышения работоспособности и производительности труда и, соответственно, выполнение и перевыполнение плана пятилетки. С прилившей ко всем конечностям кровью, люди чистили до блеска зубы мятным порошком или модным «Поморином» болгарского производства, умывались, завтракали, их дети успевали даже послушать по радиоприемнику, прикрепленному намертво шнуром к радиоточке, передачу «Пионерская зорька», и все дружно разбегались по своим делам. Однако, среди счастливых обладателей весеннего солнца был десяток человек, которые на этот факт почти не обратили внимания.

Лёшка встал, когда еще не было шести, и почти два часа ушли на приготовления. Он отложил обычную повседневную сумку, достал большую спортивную сумку, с которой бегал на подпольные тренировки по карате киокушинкай, и совершил над ней довольно странные манипуляции, используя нож, ножницы и изоленту. Потом он долго возился с пиджаками, рубашками, свитерами и даже с пальто. Вид он имел сосредоточенный, часто останавливался, явно что-то додумывая, потом согласно качал головой и продолжал своё дело. Отобрал, наконец, всё, что было необходимо, и присоединился ко всем гражданам нашей страны на стадии приема водных процедур. Перед выходом из дома он сделал один единственный звонок по телефону.

Поль вскочил, как ошпаренный. Вчера долго ворочался и не мог уснуть, обдумывая в мелочах план действий, накиданный Алексом, и вот результат – будильника он не услышал, а до выхода из дома осталось пятнадцать минут. «Ah, diable!» – выругался он на отличном французском, что в переводе на русский приблизительно значило: «Ну надо же быть таким ослом, чтобы не услышать будильник. И Бог с ним с завтраком, но я даже кофе выпить не успеваю!» Он раздвинул гардины и, ослепленный солнцем, рванул в туалет, по дороге мизинцем на ноге зацепился за кресло и вторичное «Ah, diable!» эхом раздалось уже в кафельном помещении, что на этот раз значило: «Бедный мой палец, бедная моя нога, ну почему это все происходит со мной?» Потом он влетел на кухню, отрезал кусок пошехонского сыра и колбасы, быстро проглотил, практически не разжевывая ни то ни другое, умылся за пять минут, за столько же собрался, выбежал из квартиры, чертыхнулся на этот раз уже по-русски, снова забежал, схватил сумку, бросил в нее ручку, блокнот и окончательно покинул своё жилище.

Рафик Оганесян встал пораньше, спокойно собрался, позавтракал и с половины девятого утра уже находился в служебном автомобиле во дворе дома, где проживал Дюваль, и подробно инструктировал свою группу, особенно акцентируя свое внимание на новом сотруднике. Последний был одет более чем незаметно: черные ботинки, черные носки, черные брюки, черное пальто и черная вязанная шапка. Рафик с раздражением подумал, что заставь дурака Богу молиться…, но промолчал и не стал комментировать то, что иногда полезно не одеваться в один черный цвет, который так же привлекает внимание, как и пёстрые расцветки. Как только Поль выбежал из подъезда, из припаркованной машины выскользнула тень и, выдерживая дистанцию, рысью отправилась вслед за ним.

Капитан Прудников в шесть утра уже бежал свои ежедневные три километра, радуясь солнцу и наступающей весне, а спустя два часа наблюдал, как во двор, где проживал «Католик», въехал знакомый автомобиль лисецких коллег и спрятался между гаражами. Однако безобидный сигаретный дым из полуприкрытых окон превращался над крышей «жигуленка» в довольно плотный гриб, явно демаскируя наблюдателей. И капитан с удовольствием отметил, что его команда работает более профессионально. Леший накачивал заднее колесо, а Петька проверял уровень масла в моторе и колдовал над карбюратором: ни дать ни взять – два родственника с утра приводили в порядок своего стального любимца. Меньше, чем через час, из подъезда кубарем выкатился Поль, следом за ним пристроился один из лисецких и десятью секундами позже кавалькаду замкнул его Семен, держа в поле зрения обоих прохожих.

Поль успел вовремя, даже в запасе оставалось десять минут. Сквер потихоньку наполнялся людьми, большей частью спешащими по своим делам прохожими. Он украдкой оглянулся, но Алекса не было видно, тут же отругал себя, что нарушает инструкции, вздохнул, подошел к памятнику, изображавшему группу солдат, и открыв блокнот, стал набрасывать в него рисунок. Минут через пятнадцать подкатили две машины с молодоженами и их родственниками, люди возложили у барельефа букеты гвоздик и, оживленно переговариваясь, позировали перед фотокамерой. Каково же было удивление Поля, когда в лохматом фотографе с красным шарфом, обмотанном вокруг шеи, и большой спортивной сумкой он узнал Алекса, который деловито расставлял молодых в поиске более удачного ракурса. Через минут пятнадцать шумная компания снова загрузилась в машину и укатила восвояси, а их место заняли новые брачующиеся. Ничего подозрительного вокруг не происходило, если не считать кучки воробьев, облепивших несколько пирамидальных тополей и живо обсуждающих свои проблемы на птичьем толковище. Поль посмотрел на часы, закрыл блокнот и в среднем темпе отправился к следующей точке маршрута. По пути он думал об Алексе и не мог понять, для чего он фотографировал свадьбу, где он вообще их нашел. Да и вообще, был ли это Алекс или кто-то похожий на него. Голова шла кругом, но у него уже вошло в устойчивую привычку доверять своему русскому другу безоговорочно. Поль шел, изредка поглядывая на часы, и в зависимости от их показаний то ускорялся, то замедлял шаг. К книжному магазину, занимавшему почти половину первого этажа пятиэтажного жилого дома, он вышел ровно в одиннадцать пятнадцать и подумал о том, как не просто быть пунктуальным. Толкнув стеклянную дверь, Поль оказался в очень большом помещении, в котором наверное могли уместиться не меньше пяти таких букинистических магазинов, каким владела Катрин. Наизусть запомнив точку своего местоположения внутри, он решительно прошел прямо и, повернув налево, оказался в отделе художественной литературы. В магазине было не более полутора десятка человек, в основном молодые люди, но встречались и представители более старшего поколения. Поль пробежал глазами по полкам, обнаружил фамилии писателей и поэтов, до боли ему знакомые: Толстой, Пушкин, Чехов, но были и совсем незнакомые, зато с яркими обложками и героическими картинками на них. Молоденькая улыбчивая девушка за прилавком предложила свою помощь в выборе произведений, а услышав иностранный акцент, заулыбалась еще больше. Поль наугад ткнул пальцем и попал в революционную лирику Горького. Девушка удивилась, но книгу протянула с явным уважением. Поль, не отходя от прилавка, повернулся к нему в пол-оборота и углубился в изучение малопонятного эпоса про буревестников и пингвинов, одним глазом наблюдая за окружающей его обстановкой. Люди большей частью бесцельно передвигались из отдела в отдел. Недалеко от Поля, опираясь на сумку, стоящую на витрине, расположился крупный мужчина в сером пальто и в кроличьей шапке с завязанными сзади ушами. Уткнувшись носом в черный мохеровый шарф, он изредка поправлял очки и неотрывно читал книгу, периодически перелистывая страницы. Человек явно пришел с конкретной целью и выбрал именно то, что ему надо, но таких было немного. Поль поглядывал в сторону двери, но ничего экстраординарного не заметил. Мужчина в шарфе купил выбранную книгу и, расплатившись, вышел из магазина. Минутная стрелка застряла на цифре «сорок», значит, осталось убить ровно пять минут. Поль мило пообщался с продавщицей остаток времени и, свернув разговор, ровно в одиннадцать сорок пять покинул книжный магазин. Мегатонное светило разогревалось всё сильнее, воздух достаточно прогрелся, и Поль снял шапку с головы. Риск простуды, конечно, сохранялся, но упустить такое удовольствие после полугодовой зимы было совершенно невозможно. Дюваль шел и мурлыкал себе под нос веселый мотивчик, но, как потом он сообразил, не французской, а советской эстрады. Как только он это понял, его мысли стали заняты рациональностью человеческой природы. Всего лишь полгода в этой стране, а привычки, песни, даже чувства уже советские, или это сказываются его настоящие русские корни? Настроение было на высоте, ну как же, во-первых, он принимает участие в настоящей операции, «кстати, а почему Алекса не было в магазине?..», во-вторых, с каждым шагом он приближается к своему деду, и часто задумываясь раньше о том, какие эмоции он будет испытывать на месте его захоронения, радости или грусти, сегодня отчетливо понял, что их будет ровно пополам, ну, а в-третьих, просто весна, со всеми вытекающими из этого события обстоятельствами. Перепрыгивая через лужи и улыбаясь встречным прохожим, Поль неожиданно для себя оказался возле искомой арки на пять минут раньше положенного срока. Стараясь оставаться пунктуальным, он остановился, немного понаблюдал за мальчишками, бросающими спички в поток талых вод и оживленно обсуждающими, чьё плавсредство окажется быстрее, и ровно в двенадцать тридцать нырнул в арку. Сводчатые стены гулко отражали его шаги, а отсутствие солнца напомнило, что зима еще не сдалась. Поль снова натянул шапку на голову и вошел во двор. Чуть левей от прохода на детских качелях расположилась парочка молодых людей. Девушка сидела к нему спиной и весело и оживленно о чем-то болтала с парнем.

Неожиданно тот достал фотоаппарат и снял на него свою избранницу. «Лёша, ну ты чего, я же лохматая!» – она рассмеялась и полезла в сумочку за расческой. «Так ты еще лучше…» – послышалось в ответ, и Поль обомлел, узнав этот голос, – на качелях был ни кто иной как Алекс, который фотографировал свою ненаглядную Белку. Он снова сфоткал её, она возмущенно потянулась к фотоаппарату, но Лешка отошел на пару шагов и еще пару раз её снял. Полю хватило ума пройти мимо, не привлекая к себе внимания, и через минуту он уже пересек двор и вышел на оживленную улицу. Купил у лоточника два пирожка с мясом и два с повидлом, заплатив за них двадцать восемь копеек, с удовольствием слопал их на ходу и отправился в университет. Там он проверил результаты контрольной своих студентов и к семи часам был уже дома и попытался найти себе применение в домашних делах в ожидании новостей от друга.

Алекс появился в начале девятого уставший, злой, но веселый. Он без единого слова проследовал на кухню, бесцеремонно залез в холодильник, не обременяя себя этикетом и политесом, молча нарезал мелкими кружками себе колбасы и мгновенно проглотил всё и сразу. Остаток батона, как подачку, бросил в брюхо холодильного аппарата, закурил и только потом обратился к Полю:

– Ну что, сегодня закончим или до завтра потерпим? – три кольца дыма поднялись к маленькому сине-белому плафону, освещавшему кухню.

– Алекс, конечно сегодня, как можно ждать до завтра?

– Ну сегодня, так сегодня, только нам еще часа два с фотографиями поработать надо. Я успел забежать домой и проявил пленку.

– Я готов, тем более, завтра суббота. А ты сильно устал? – Поль задал вопрос искренне, волнуясь за друга.

– Я, конечно, не против поспать, – Лешка сладко потянулся, – но закончить надо, на самом деле, сегодня. А чего ты носишься? Ничего не надо, колбасу только возьми с собой, а то у меня в холодильнике девственная пустота и вечная мерзлота.

Через полчаса, когда друзья вошли в Лешкину квартиру, аккуратист Поль пришел в неописуемый ужас от сваленных на кресле в кучу свитеров, брюк, пальто и курток, разбросанных по всей квартире кусков проволоки и обрывков газет. Из ванной комнаты тянуло резкими запахами химикатов, а когда на кухне включили свет, то оказалось, что к пластиковому плафону прищепками прикреплены две фотопленки, свисающие почти до пола, а на столе лежали раскрытые фотоаппараты вперемешку с немытыми чашками и остатками недопитого кофе в них. Живописную картину запущенной антисанитарии довершала спортивная сумка, валявшаяся на полу с вывернутым наизнанку нутром и торчащей из нее проволочной конструкцией с примотанными к ней полосками изоленты.

– Алекс, тебя что, обокрали? – натурально озадачился Поль.

– Нормальная квартира советского холостяка, заходите, присаживайтесь, гости дорогие, – Алекс картинно провел рукой из стороны в сторону. Тут же шутливый тон был забыт, и он резко перешел к делу: – В комнате фотоувеличитель – тащи его в ванную.

– Прости, Алекс, а как он выглядит?

– Бог ты мой. Всё, просто сядь вот на эту табуретку и не мешай, время дорого. – Лёшка потрогал рукой фотопленки, убедился что они высохли, внимательно посмотрел на некоторые кадры, удовлетворенно покачал головой и указал на них пальцем товарищу. – Я их уже проявил, ты их сними и аккуратно смотай.

Тут же нырнул в комнату, хлопнул там дверцей шкафа и вытащил на свет Божий странного вида агрегат – штатив, закрепленный одной стороной на квадратной доске, и металлический круглый бак, свободно перемещающийся по всей его длине. Лёшка зашел в ванную, поставил увеличитель на доску, которая была предварительно установлена на края чугунной чаши, вышел на кухню, взял два табурета и Поля с фотопленками в придачу и снова вернулся в помещение с голубым кафелем. Здесь он молча указал Полю рукой на дальний табурет, и тот послушно сел. Лёшка тем временем подключил к сети фотоувеличитель, установил рядом три ванночки, налил в них соответственно проявитель, фиксатор, ополаскиватель, включил лампу с красным фильтром, выключил свет и плотно задернул дверной проём верблюжьим одеялом. Поль завороженно наблюдал, как Алекс ловко вставлял в прорезь фотоувеличителя пленку, наводил им на резкость – и плотные карточки друг за другом, весело шелестя, ныряли поочередно в три ванночки. Он впервые наблюдал процесс печатания фотографий. За все время друзья не обмолвились ни словом. Час пролетел незаметно, в конце Лёшка обрезал фотки специальным резаком и повесил сушиться на бельевую веревку, прикрепляя их прищепками.

– Ну что, настало время кофе и разговоров, – Алекс потянулся, зевнул и отправился на кухню, прикуривая сигарету на ходу. Быстро поставил чайник на плиту, насыпал кофе и сахар в чашки и, устало улыбаясь, повернулся к Дювалю: – С какого места начинать?

– Алекс, да с самого начала. Это ты фотографировал свадьбу, и как ты вообще с молодоженами договорился, и почему тебя в книжном не было, а Белка, она что, в курсе происходящего?

– Ясно, – Лешка отпил кофе и протянул вторую чашку Полю. – Мы плодотворно с тобой отработали весь день. Правда, одни вопросы снялись, другие появились. С молодоженами всё просто. Я с утра поехал к загсу и предложил услуги фотографа первой встречной свадьбе. Обычно они все приезжают к этому памятнику возложить цветы. И дело сделали и денег немножко заработали. Прикинь, пятерка за пятнадцать минут работы, так мы и появились. А в магазине я был, просто ты меня не заметил, мы рядом стояли.

– Алекс, не разыгрывай меня, – Поль едва не расплескал кофе от возмущения, – у меня, конечно, зрение не очень, но я не слепой. Не было тебя там!

– Ты, главное, сильно не волнуйся, у нас в стране кофе в дефиците, – усмехнулся Самойлов, – рядом я стоял, в сером пальто. Просто я его на куртку надел, вот и увеличился в размерах, а пальто отцовское, он покрупнее меня будет. Фотографии откуда, по-твоему, взялись – ты, кстати, на них тоже присутствуешь.

Дюваль был явно удручен, припоминая крупного мужчину, внимательно читавшего книгу недалеко от него. От волнения он все-таки пролил немного кофе на рукав свитера и, растерянно переводя взгляд с рукава на Лёшку, спросил:

– Алекс, объясни, а зачем эти памятники, магазины, дворы вообще? Ты что, меня фотографировал? И как ты в книжном снимал, если ты книгу при этом читал?

Лёшка молча кивнул, сходил в ванную и вернулся, держа в руках несколько еще сырых карточек:

– Давай тогда с начала. Наша задача была определить, кто за тобой ходит. И мы определили, вот смотри, здесь, у памятника видишь? – он ткнул пальцем в незнакомого парня. – Это тот, кто за тобой от универа ходил до кафешки. А вот эта гражданка, – Лёшка показал другую фотографию, но уже из книжного магазина, – сидела в той самой кафешке через три столика от тебя. – Поль пытался возразить, но Самойлов предупредил его вопрос. – Сам понимаешь, может это и случайность, но очень удивительная. Вы синхронно с ней обедаете и читаете книги, да из магазина тоже вместе выходите и заходите. А вот этого, на стол легла третья фотография, с лицом Белки на переднем плане и средних лет мужчиной на заднем, – я раньше не видел, но, очевидно, он работает вместе с ними. Такие вот дела. А в книжном я снимал фотоаппаратом, который закрепил в сумке, пришлось даже сумку немного испортить, – Лёшка пальцем продемонстрировал аккуратное ровное отверстие на боковой её стороне. – Свадьбу и во дворе я снимал отцовским «Киевом», там и без маскировки фотографировать можно было, ни у кого не должно возникнуть вопросов, когда снимаешь свадьбу или любимую девушку, а вот для магазина я у соседа одолжил «Любитель». Аппарат так себе, но для подобных мероприятий золото, у него видоискатель сверху, а для фотографирования вот этот дистанционный механический спусковой тросик. Смотришь якобы в книгу, а на самом деле в сумку, и снимай себе сколько влезет, – Лёшка взял со стола двухобъективный фотоаппарат и передал его в руки друга. Он хотел еще что-то добавить, но замялся, вместо этого достал из сумки проволочные конструкции, ворох бумаги, использованную изоленту и всю эту кучу мусора засунул в ведро под мойкой.

Поль держал в одной руке фотик, в другой тросик от него, внимательно их рассматривая. Ясности всё это не прибавило, но то, что он услышал через секунду, ввергло его в шок.

– И главное, – Лёшка прикурил еще одну сигарету, сам немного нервничая, – есть также другие люди, которые тебя пасут, – обгоревшая спичка полетела в пепельницу.

Дюваль от неожиданности едва не выронил «Любитель» из рук. Трусливым он себя никогда не считал, да и чего было бояться в устрично-креветочном Туре, но сейчас, вспоминая тревожное лицо матери, Поль физические ощутил холодное дуновение страха в области живота и странную обездвиженность во всем теле. Однако внешне это не было заметно, если не считать того, что он перешел на тревожный шёпот:

– А с чего ты решил? И что это за люди?

Лёшка забрал от греха подальше фотоаппарат из рук друга и, невесело вздохнув, сказал:

– Пока одни догадки, старик. Знаю только, что это тоже чекисты, их пятеро, они из столицы и приехали по твою душу, хотя, возможно, и не только по твою. Да, я уже догадался, о чем ты хочешь спросить, подожди, – Самойлов сходил в ванную и вернулся с очередной порцией невысохших фотографий. Устроившись на табурете, он по одной вручал Полю и сопровождал комментариями: – Вот смотри, фотография у памятника, вот фотография на подходе к книжному. Ничего странного не замечаешь?

Поль внимательно изучил карточки, но только пожал плечами и вернул их обратно Лёшке:

– Ничего. Ну да, вот этот парень и тут и там, а больше ничего.

– А ты повнимательней посмотри, – Алекс ногтем указал ему на задний план обеих фотографий, – и тут и здесь тоже один и тот же человек. А вот его лицо крупным планом, – Самойлов протянул еще одну фотографию, на которой был снят молодой мужчина атлетического телосложения в куртке с меховым воротником и джинсах, двигающийся в том же направлении, что Поль и преследующий его филер, но на удалении от них. – Теперь дальше. Вот магазин, вот ты вошел. За тобой почти одновременно еще трое вошли. Вот эта дамочка, с ней все ясно. А вот из этих двух, твой только один, алле оп! – Лёшка выложил на стол еще одну фотографию, – здесь я снял после магазина, и что удивительно, вот этот блондин за тобой вошел и почти сразу вышел, как только ты покинул книжное царство.

Поль механически рассматривал черно-белые, прилипающие к рукам фотографии и впервые за всё время задумался о том, как один шаг может втянуть даже ботаника в круговорот событий. Еще вчера он пил кофе в бистро и наблюдал за неспешно-ленивой публикой на воскресной прогулке, а сегодня а ним следят целых две спецслужбы иностранного государства:

– Алекс, поясни убогому, а как ты понял, что вторая группа людей из столицы?

– Это было не сложно, – Лёшка в третий раз нырнул в ванную. – Вот смотри, – к столешнице прилипло еще несколько фотографий. – У входа в сквер с памятником стояла известная нам машина, вот её номера, это наши, лисецкие. А вот чуть дальше еще один «жигуленок», – Самойлов указал на неприметную машину темно-серого цвета, – и на тот момент она еще была с московскими номерами. А вот у магазина та же машина, но с войсковыми номерами черного цвета, что говорит о том: либо ввели новый закон, позволяющий с собой возить несколько номерных знаков и самостоятельно менять их через каждый километр, либо это не просто так. И я склоняюсь ко второму варианту. Вот еще одна фотка, видишь, два лба ковыряются под капотом и в багажнике? Это все та же компания. А вот я с Белкой, она, кстати, не в курсе происходящего, я просто с ней созвонился и договорился там встретиться. Пришлось разыгрывать влюбленного и клятвенно пообещать отправить её фотки на «Мосфильм». Вот ты прошел, вот еще один неизвестный, но, судя по конструкции слежки, он местный, поскольку непосредственно за тобой топает, а вот та самая мрачная личность, которая возле памятника терлась, прошел третьим через двор. Маски на пол, вуаля.

Поль молча рассматривал лица людей на фотографиях, усиленно морщил лоб, но ничего не понимал. Он чувствовал, что надо задать вопрос, но не мог сообразить, какой именно.

– Алекс, ну ладно, с лисецкими всё ясно, если это Нелюбин организовал, но почему мною Москва заинтересовалась?

– Вот, это главный вопрос, – палец Лёшки больно ткнул в грудь Поля, – может тебя Интерпол разыскивает за кражу бриллиантов? – Самойлов попытался улыбнуться, но получилось не очень весело. – На самом деле, я голову себе сломал, здесь вариантов несколько. Первое, ты шпион, и за тебя взялись всем Союзом. Второе, они затеяли какие-то учения, и местные наблюдают за тобой, а москвичи оценивают работу местных. Третье, и самое перспективное в данном случае, есть еще что-то, чего мы пока не знаем, но московские отрабатывают именно это «что-то», а ты случайно попал в их поле зрения. Вот такая се ля ви. Но есть и плюс, мы теперь их знаем в лицо, и можно не бояться каждого куста, а правильно распорядиться нашими знаниями.

Поль выглядел подавленным. Одно дело работать с архивными материалами и учить студентов правильному написанию французских слов и предложений, другое дело – ясно понимать, что всё это добром не кончится, и жить в ожидании неприятной развязки событий. Он разложил фотографии на столе, чтобы лучше просохли и спросил:

– Алекс, а мне-то что теперь делать?

Лёшка открыл пакет с пряниками и весело надкусил один из них:

– Неправильная формулировка вопроса, камарад Поль. Не тебе, а нам. И сделать нам надо две вещи – найти Сороку в Синих Далях и навестить твое родовое гнездо. За эти выходные мы должны успеть и то и другое, а дальше – в зависимости от ситуации. Теперь, что касается секретных сотрудников секретной службы, то оторваться от них вряд ли получится, да нам это и не надо. Есть небольшая вероятность того, что как только мы найдем Сороку, мы им больше не будем нужны.

– Мне кажется, тут ты ошибаешься, – Поль с сомнением покачал головой.

– Отнюдь, вспомни, вся каша заварилась после твоих походов к Нелюбину, и ключевым моментом был Сорока и Синие Дали, значит, его задача – не дать нам туда добраться. А наша задача – не только туда добраться, но и вернуться живыми и здоровыми, – заметив грустный взгляд друга, Лёшка протянул ему открытый пакет с пряниками, – не грусти, жуй и радуйся жизни. Завтра купи бутылку водки, немного колбасы, хлеба и малосольных огурцов на рынке и жди меня дома. В районе десяти я заеду.

Услышав про водку, Поль встрепенулся и возмущенно заметил:

– Алекс, но я не пью водку, да и малосольные огурцы меня тоже мало радуют. Да и вообще, пить с утра? Может, лучше тортик купить?

Лёшка рассмеялся от души:

– Поль, я изучил твои пристрастия, поэтому сия трапеза не для тебя. Тортика не надо. Только водку, хлеб, огурцы и колбасы докторской не забудь, договорились? Сейчас отдыхаем, завтра рано вставать. – Лёшка пожал руку товарища и закрыл за ним дверь.

Потом он вернулся на кухню и задумчивым взглядом окинул мокрые фотографии. Сегодня ему пришлось соврать своему французскому другу, точнее, не рассказать всей правды о том, как он провел время с трех до шести часов вечера. А рассказать было о чем…

Расставшись с Белкой, Лешка доехал до своего дома, быстро переоделся, наскоро приготовил себе омлет и достал с антресоли круглый пластиковый бачок черного цвета для проявления фотопленки, химических реактивов и скрылся в ванной комнате. Минут через двадцать он вышел на кухню, бережно придерживая еще влажную метровую черно-серую ленту, и прикрепил ее прищепкой к пластиковому абажуру. Он просмотрел отдельные кадры и удовлетворенно тряхнул головой. Огорчил только уже остывший омлет. Самойлов чертыхнулся. Однако слопал его с аппетитом, справедливо рассудив, что горячий кофе компенсирует с лихвой холодное блюдо. До шести оставался ровно час. Лешка тщательно причесался, обозначив косой пробор на голове, надел куртку, взял студенческую сумку с конспектами и поехал к зданию университета. Там, в сквере напротив серого учебного здания, он занял удобную позицию для наблюдения, надежно прикрытый густым кустарником. До входа в вуз было не более сорока метров, и всё происходящее рядом с ним было как на ладони. Ровно в шесть появился Поль и, с усилием толкнув деревянную дверь, исчез в глубине здания. Почти одновременно с ним остановился неприметный «жигуленок» с лисецкими сотрудниками внутри, но сейчас они Самолову были не интересны. Он напряженно выискивал глазами второй серый автомобиль. Тот не заставил себя долго ждать, появился из-за поворота и спрятался за желтым такси, стоявшим в ожидании клиентов.

Лёшкин план был довольно простым, но рискованным. Утром ему повезло, и он случайно заметил, как московские номера, которые сами по себе были редкостью в провинциальном городе, неожиданно сменились на военные лисецкие, и картинка постепенно стала проявляться. Да, безусловно, за Полем наблюдали из двух машин, но оперативники между собой не общались. Более того, москвичи наблюдали не только за Дювалем, но и за первой машиной. От вопросов голова шла кругом: «Может, лисецкие – это не чекисты? А тогда кто они? Может быть, москвичи и не москвичи вовсе? Но тогда всё становится еще более запутанным». Ответы на эти вопросы можно было получить единственным способом – подслушать и подсмотреть в свою очередь. В качестве объекта Лёшка себе выбрал машину с московскими номерами, предполагая, что после многочасового наблюдения те не поедут по домам и квартирам, как их местные коллеги, а наверняка найдут место для еды и отдыха. Очевидно, что выберут какое-нибудь тихое кафе. Хотя Самойлов не был в этом полностью уверен. Но попытка – не пытка. Часы показали половину седьмого, когда первая машина помигала поворотником и отъехала от тротуара. Лешка напрягся. Вторая машина постояла еще некоторое время и также, не спеша, поехала в сторону перекрестка. Здесь начиналась самая неприятная часть самойловского плана. Он решил за ними проследить, поймав любую попутку, но машин, как назло не было, и Лешка рванул к желтому такси:

– Свободен?!

– Чё там, пожар случился? – вопросом на вопрос ответил таксист, в предвкушении хороших чаевых за срочность, кинув оценивающий взгляд на импортную болоньевую куртку и черные кожаные перчатки молодого человека.

– Ага, пожар, – улыбнулся Лешка, – просто тороплюсь. С другом договорился встретиться. Я заплачу.

– Куда едем? – водитель привычно потрогал ручку переключения скоростей и завел мотор.

– Я адреса точно не знаю, помню только визуально. Поехали, я покажу.

Водитель пожал плечами, однако посмотрел в зеркальце заднего вида, и «Волга» решительно выехала на середину дороги.

Светофор горел зеленым глазом, и Лешка успел заметить, как москвичи повернули направо и выехали на проспект.

– Нам сейчас направо, – подсказал Самойлов, и машина послушно исполнила приказ пассажира.

Дальше случилось непредвиденное. Жигуль с пятью мужчинами проехал по проспекту еще метров сто, снова повернул направо и тут же остановился у небольшого строения с вкусным названием «Чебуречная». Москвичи закрыли машину и проследовали во внутрь. Лешка понял, что попал в глупейшую ситуацию:

– Остановите здесь, – он указал рукой на заведение общепита.

Водитель изумленно посмотрел на пассажира:

– Ты чё, пацан, издеваешься надо мной? Пешком не мог дойти?

– Волноваться не надо. На счетчике двадцать шесть копеек – я заплачу полтинник. – Небрежно положил пятьдесят копеек на торпеду и, высоко подняв голову, вошел в «Чебуречную». Сзади из полуоткрытого окна такси донеслись невнятные ругательства, но одно Лешка разобрал четко: «Не… во придурков развелось…».

Буквально через час после того, как расстроенный таксист снова перебрался на старое и более оживленное место, Крутов внимательно слушал доклад Паршина, и настроение его от этого не улучшалось:

– Так, давай еще раз. Итак, вы взяли Дюваля у подъезда его дома и к десяти утра довели до сквера, где он в течение получаса бесцельно перемещался и что-то записывал в блокноте, так? – брови начальника нахмурились в сторону белого свитера.

– Так точно, – Паршин ответил чётко, но настороженно, не понимая настроения Крутова. – Я бы отметил, что он не писал, а скорее рисовал в блокноте.

– Угу, – молвил Виктор Иванович, прикуривая сигарету и ободряюще улыбнувшись собеседнику, продолжил: – После чего он с одиннадцати пятнадцати до одиннадцати сорока пяти провел в книжном магазине, мило общаясь с продавщицей, так же около получаса, так?

– Так точно, – белый свитер немного поёжился от скрытого подвоха, – он интересовался томиком Горького семьдесят восьмого года издания, мы книгу купили на всякий случай, но первоначальный осмотр ничего не дал, – белые рукава виновато показали направления на север и юг.

– Ну да, хорошо, что книжный магазин не прикупили, – Крутов перестал улыбаться. – Стёпа, ну как «ничего особенного»! Человек гуляет в парке полчаса. Просто так. Сорок пять минут идет пешком до магазина, хотя на автобусе было бы логичнее, и читает там Горького тоже полчаса. Начитавшись классика, снова сорок пять минут топает до глухого, никому не нужного двора и, резко поменяв направление, отправился сначала домой, а потом на работу, переваривая на ходу четыре пирожка. Тебе это странным не кажется?

Паршин решительно покачал головой:

– Никак нет, товарищ майор, а что здесь странного? Он же иностранец, и к тому же выходной день, решил прогуляться по городу. Зашел в парк, погулял там немного, пешком отправился в магазин, познакомился с молодой продавщицей, что тоже объяснимо. Затем отправился в университет окольным путем – погода была еще та… Я не вижу здесь ничего странного. А что, вы считаете четыре пирожка условным сигналом?

Крутов посмотрел в глаза Паршина. Этого малого он знал как облупленного, если заупрямится, то будет упрямиться до конца и доказывать не ради истины, а ради самого доказательства и своей правоты. С другой стороны, его заместителю в известной доле логики было сложно отказать: весна, выходной, иностранец.

– Степан, я тебе доверяю, – Крутов перевел взгляд на пепельницу, – но интуиция мне покоя не дает. Оно может быть и так, как ты излагаешь, но вот эти интервалы – тридцать минут стоит, сорок пять минут идет, снова тридцать стоит и снова сорок пять идет – меня выводят из себя. Как будто заранее составленный темп, не согласен?

Паршин молча пожал плечами и отрицательно покачал головой: «Вы, конечно, здесь главный, но я остаюсь при своем мнении». Крутов сидел в кресле и изредка поглядывал в окно, наблюдая, как стайка воробьев, отчаянно чирикая, потрошила корки засохшего хлеба, выброшенные сердобольной старушкой. «Что-то всё идет не так, как должно было идти. Дюваль совершенно не интересуется ни дочерью Нелюбина, ни другими девушками. Несколько дней бесцельно шатается по городу и вечерами остается в одиночестве в своей квартире. Ни с кем не контактирует. Полный бред. Что, собственно, тогда так всполошился Нелюбин? Значит, что-то не договаривает. Тогда это объясняет ситуацию. Ладно, кто владеет информацией, тот владеет миром. Надо немного еще покопать, а потом поговорить с Нелюбиным, черт бы его побрал»…

– Да, а неопознанный контактёр нигде не проявился?

– Нет, точно не было, иначе ребята его срисовали бы.

– Скажи, а парни лишних вопросов не задают?

– Рафик, скорее всего, догадывается, что что-то не так. И работают строго рабочий день, и сменщиков нет. Но вопросов не задает.

– Сделаем так, – Крутов отвернулся от окна и прервал затянувшуюся паузу, – завтра мы с тобой вдвоем выйдем на маршрут. Ты и я. Хочешь сделать хорошо – сделай это сам, – он испытывающе посмотрел на своего заместителя. Тот даже бровью не повел и не возмутился, что выходной день и что, очевидно, были планы на него. Паршин только уточнил:

– Машину служебную возьмем?

– Нет, зачем? Я свою красавицу выкачу, и мы с тобой просто покатаемся. Всё, договорились, завтра в восемь я заеду за тобой. Жди…

Тем же днем, но часом ранее, пять молодых мужчин вошли в «Чебуречную» и заняли крайний столик в дальнем углу. Народу было немного в душноватом, прокуренном помещении, и на компанию практически никто не обратил внимание. Светловолосый парень подошел к витрине, положил два рубля в круглую пластиковую подставку для денег и коротко бросил:

– Десять чебуреков, пять раз чай и сахар.

Получив сдачу и водрузив заказ на потрескавшийся пластиковый поднос с яркой красно-зеленой расцветкой, он благополучно донес его до высокого круглого столика, где его ожидали друзья. Чебуреки с начинкой из баранины долго не пролежали. Молодые челюсти с аппетитом разгрызли нежные брюшки и, обжигаясь мясным соком, измельчили их до неузнаваемости.

Прудников не спеша размешал сахар в стакане и сделал едва уловимый знак братьям «Раз -Два». Те мгновенно прижались плечами друг к другу, и вся компания оказалась изолированной от зала мощной звуконепроницаемой стенкой из мышц и кожаных курток. Через столик от них с чебуреками и какао расположился паренек в синей болоньевой куртке, с новомодным плеером, висевшем на джинсовом ремне. Он только что вошел, не спеша прицепил наушники и, покачивая головой в такт музыке, приступил к трапезе, отвернувшись лицом к окну и не обращая ни на кого внимания. Плеер, который явно ему мешал в положении «сидя», он отцепил и положил рядом на стол.

– Что генералу докладывать? – капитан говорил практически беззвучно и не поднимал при этом головы. Братья сочли за лучшее промолчать, поэтому внимательно изучали содержимое граненых стаканов с чаем. Блондин же, промокнув уголки рта носовым платком, доложил свои соображения с независимым видом:

– Если коротко, то бредово. С утра пораньше в парк на этюды. Я мимоходом заглянул в его блокнот, так вот, мой племяш, десяти лет от роду, рисует на порядок лучше. Я, конечно, не знаток, но это очевидно. В книжном тоже непонятно. Почти час топать, чтобы томик Горького почитать. Книгу, кстати, наши коллеги изъяли, но тут они лопухнулись, там никаких «моменталок», стопроцентно, её только «Католик» касался. Ну и дорога до работы тоже зигзагами, через переулки и дворы. Эмоциональное состояние «Католика» было высоким, что вероятнее всего связано с погодой и временем года. Возможно, просто решил прогуляться. Лисецкие коллеги протащили его по всему маршруту и привели в адрес работы. Там контроль был снят. Считаю, что результат дня нулевой. У меня всё.

Свой доклад Пётр произнес без признаков артикуляции. Со стороны можно было подумать, что парень просто слегка шевелил губами, разговаривая сам с собой. Произнеся последнюю фразу, он безразлично повернул голову в сторону небольшого зала и, задумавшись, уставился в одну точку.

Прудников едва уловимо кивнул и перевел взгляд на Лешего. Тот отреагировал мгновенно:

– Согласен, логики маловато, точнее, её нет совсем. Володь, меня червячок сомнения давно уже точит. Ну, сам посуди, объект большей частью отработан, зацепиться не за что. Дома, на работе всё в порядке. По кавказцам отследить что-либо не один месяц понадобится. Да и вряд ли что найдем. По мехам тоже пробили, результат ноль. Из всех странностей – контакт «Католик», по поведению чисто млекопитающий. Так что, думаю, пустышку тянем. Анонимка – она и в Африке анонимка, правильно делают, что их не проверяют, иначе погрязли бы в бумагах.

Прудников уже с первой фразы своего друга понял, какое у него мнение, поэтому практически не слушал, о чем тот докладывал. Капитан прислушивался к колокольчику, тревожно позвякивающего где-то на периферии его сознания. «Дзинь», что-то сегодня пошло не так, «дзинь», чья-то тень мелькала перед глазами или человека, или события, но чья – непонятно. Да, чертовски хотелось согласиться с Лешим и Петькой, да и со всей остальной группой, что заявление ложное, но как отключить этот долбанный звонок «дзинь – дзинь»? Значит, остается одно – отмотать весь день назад и по кадрам снова его собрать. То, что он сегодня увидел, не влезало ни в какие ворота, даже у пьяного в стельку человека и то больше логики и осознанности в действиях. Сознание промолчало. А может, имеют место события, которые он, капитан Прудников, просто не правильно расшифровывает? «Дзинь». Или вообще он не в ту сторону смотрит? «Дзинь – дзинь». Так, ладно. Зачем объект отправился в парк? Погулять? Нет. Порисовать с натуры? Тоже нет. И в том и в другом случае надо больше времени, чем полчаса. Идем дальше, зачем он пошел в книжный, почитать? Нет. Встретиться с кем-то? Снова нет. Маршрут из магазина в университет состоял из двух отрезков пути под углом в девяносто градусов и логичнее было прогуляться по проспекту, чем тащиться по переулкам и дворам. «Дзинь». Так, а с дворами в чем проблема? Они же пустые были, он там ни с кем не встречался. Единственно, мимо кого он прошел, парочка влюбленных на лавочке. Прудников прекрасно их помнил, особенно девушку, в мини-юбке в темно-красную клетку. Он тогда усилием воли оторвал взгляд от молодой упругой попки, чтобы не потерять объект, и прогнал все мысли о том, что давно уже не был в отпуске, да и вообще давно не отдыхал. Помнил, что парень её еще фотографировал. «Дзинь – дзинь». Перед глазами снова проскочила едва различимая тень. Фотографировал. «Дзинь -дзинь-дзинь». Ясно, это чисто профессиональная тревога, когда работает камера. Стоп. В парке тоже фотографировали. Но там свадьба была и снимал молодой еще человек. «Дзинь-дзинь-дзинь». Так, главное не параноить. Просто совпало. И там снимали, и тут снимали. И там парень, и тут молодой человек. Или не совпало? «Дзинь – дзинь». Единственное, что объединяло фотографов, это их возраст, примерно одинаковый. Прудников слабо помнил их внешность, не стоили они на тот момент его внимания, но все-таки это были разные люди, а почему именно, он затруднялся сказать.

Что-то еще его беспокоило в процессе размышления. А, вспомнил … что-то кольнуло, когда он подумал о кривом маршруте от книжного до университета. «Дзинь». Маршрут. «Дзинь– дзинь-дзинь». Ну да, если предположить, что всё не бессмысленно, то единственное логическое объяснение хаотичному движению, это был заранее проложенный маршрут. Но для чего?!

Прудников поднял глаза и понял, что он провалился в мысли на довольно долгий период. Друзья настороженно разглядывали командира группы.

– Я вас услышал. У меня тоже есть сомнения, но они неоднозначные. Сделаем так, я задаю вопросы и получаю чёткие логичные ответы. Итак, смысл выставлять «наружку» за «млекопитающим», как вы его окрестили? И в чем смысл отношений «Католика» и объекта?

– Володь, да там всё просто могло быть. Прошелся не по той улице и попал в поле зрения. Город весь напичкан закрытым производством, – Леший на правах друга держал ответ за всю команду. – Мы же недавно его повели и не в курсе того, что было месяц назад. А что касается отношений, так может он к дочери подкатил, а папаша решил его пробить, ну не совсем легально, мог друзей из «семерки» попросить…

«Дзинь-дзинь-дзинь»… «Вот здесь прав Леший, на все сто процентов прав», – подумал Прудников, – и всё сразу встало а свои места. И «наружка», которая почему-то отслеживала объект только в период рабочего дня, да и вообще – на маршруте была выставлена только одна бригада, чего по определению не могло быть.

– Согласен с твоей версией, Леший. Скорее всего, так оно и произошло. Только, к сожалению, одно это заставит нас задержаться.

– Это почему? – старый друг, не удержавшись, чуть повысил голос.

Прудников показал старому другу тыльную сторону своей ладони, и тот покорно кивнул, понимая, что увлекся.

– А потому, что это несанкционированное задействование сил и средств Службы. А это значит, что если есть друзья наверху, то его просто пнут пинком под зад, а если нет, то посадят, как пить дать. Но в нашем случае это говорит еще дополнительно о том, что объект – человек рисковый и совсем не законопослушен, а значит, есть вероятность, что вся его благонадежность – ширма, картинки, которые он нарисовал специально для таких, как мы. Значит, надо копать дальше, согласны?

Леший кивнул, вслед за ним и Пётр, хотя они прекрасно понимали, что их согласие носило формальный характер, здесь всё решал один человек – Прудников.

– Идем дальше. На самом деле меня беспокоит «Игрок». Лёша, еще раз, подробно, свои мысли, ощущения, абсолютно всё, что можешь сказать о нем. Если «Католик» просто обыватель, то откуда в его окружении профи такого класса, что обвел тебя, старого волка, вокруг пальца? Или произошло недоразумение, и ты просто отвлекся, а он тем временем забежал в туалет и вышел из кафе?

Леший едва заметно изогнул правый угол рта, что обозначало легкую усмешку:

– Ну да, «куда, куда вы удалились? Пошли … и провалились?»… Нет, командир, я всегда внимателен, даже дома, ты же в курсе. Он грамотно сработал, сомнений нет. Исчез в десяти квадратных метрах закрытого пространства… Здесь можно было бы предположить, что «Католика» разыгрывает кто-то в темную, если бы он имел отношение ну хоть к каким-то минимальным секретам. Мы даже не знаем, русский «Игрок» или иностранец. Короче, я пас, идей нет никаких.

– Кстати, сегодня на маршруте ты никого похожего на него не встречал?

Леший немного помялся, пробежал взглядом по лицам товарищей и виновато опустил глаза к поверхности стола:

– Ну был там один… Хотя совсем не уверен…

– Леший, твою мать! Ну где же ты раньше был! – со стороны казалось, Прудников просто молча и не торопясь помешивал сахар в чае, – где? во сколько? описать внешность теперь сможешь?

– Да не торопись, я же за рулем весь день был, да и лица не видел. Дело было в книжном. Петька тогда нырнул за «Католиком», ты гулял в десяти метрах, а я в машине.

– Не тяни. Я понял.

– Так вот, примерно через полчаса после этого вышел из магазина мужик в сером пальто и кроличьей шапке. Уши у неё были завязаны не кверху, как обычно, а сзади. Я, кстати, на него внимание обратил из-за пальто, такие носили в пятидесятые, самый писк моды был. Еще подумал, вроде не старик, а шмотки древние. Короче, что меня тогда резануло, – его походка. Так же немного сутулился, так же руки в карманах, так же по-спортивному шагал, собранно и резко. Баул у него еще с собой был.

– Какой еще баул?

– Сумка спортивная, такие на тренировку носят. Надписи вроде не было никакой.

Пришла очередь занервничать Прудникову. Фотографическая память любезно выложила из своего кармана карточки влюбленной парочки и огромную синюю сумку, стоящую на лавочке рядом с молодым человеком. Лица последнего он не видел, поскольку этому мешал фотоаппарат с болтающимся кожаным чехлом, который полностью закрыл лицо и шею фотографа.

– Она случайно не синего цвета была? – голос слегка дрогнул.

Леший улыбнулся:

– Да, синего. Командир, ты же не смотрел даже в его сторону, когда успел ..?

– Я увидел её лишь час спустя. Петь, ты внутри был, засёк мужика с баулом? – Прудников требовательно и серьезно заглянул в глаза подчиненного.

Блондин утвердительно кивнул головой:

– Да, был там такой. Что-то изучал в отделе «Техническая литература», лица не было видно, он в шарф уткнулся. С «Католиком» в контакт не вступал. Так что ничего конкретного. Что-то купил и ушел. Сумка здоровая точно была, рядом на витрине стояла.

– Меня его возраст интересует, хотя бы ориентировочно.

– Я только ухо его видел и нос. Мужик твоих габаритов, не маленький, короче. Но по ощущениям лет тридцать, может, чуть больше, – ложка снова продолжила разгонять водоворот в стакане, значит Петьке сказать больше нечего.

Прудников задумался. «Чертовщина какая-то. Что же получается, если мужик из книжного – это «Игрок», то как тогда он связан с парнем на скамейке, сумкой, что ли? Бред. А парень из сквера? Их что, группа работает?». Из тягостных раздумий вытащил вопрос Лешего:

– Володь, я не понял, а к чему ты клонишь ?

– Ни к чему не клоню. Пытаюсь решить логическую задачку. В парке работала фотокамера, молодой человек снимал молодоженов В книжном ты, Лёша, опознал или почти опознал «Игрока» с баулом. Точно такой же баул я приметил у паренька во дворе, который, заметь, также фотографировал свою девушку.

– Командир, извини, но думаю, ты немного переборщил, – Леший старательно подбирал слова. – В ясный весенний день ты обнаружил двух фотографов. И что тут удивительно? В книжном я, предположительно, по походке, опознал «Игрока». Заметь, ни по лицу, ни по примете, а по походке! Что касается сумок, то думаю, если погуляем по городу, еще десяток похожих найдем.

– Считаешь, случайность?

– Не совсем так. Если летом выйти на пляж, то можно там обнаружить сотню красавиц в купальниках. Это не случайность, это стечение обстоятельств, солнце, море и пляж. Здесь то же самое. Главное, что с «Католиком» никто не контактировал.

– Леший, не уговаривай меня, и так уже мозги враскоряку. Уже слышу слова генерала: «Спасибо тебе, капитан Прудников, за бесцельно проведенную командировку». Ладно, парни, погнали в часть, нам еще минут сорок пилить, а завтра продолжим.

– Володь, может еще по чебуреку?

– Леший, завязывай, нам шпроты доесть еще надо. Их же целый ящик еще в части остался.

Компания разжала кольцо плеч и по-военному собранно двинулась на выход. Шедший последним Прудников обратил внимание на парня с плеером, который сидел с открытой книгой «Истории государства и права», что-то писал в тетрадь для конспектов и умудрялся при этом слушать плеер и ритмично покачивать головой в такт музыки. «Дурачок, делай что-то одно, иначе ничего не выйдет», – подумалось ему.

«Дурачок» поднял голову, которая, как оказалось, принадлежала советскому студенту Алексею Самойлову, и задумчиво посмотрел вслед крепкому мужчине в кожаной куртке с меховым воротником. Потом он перевел взгляд на плеер и усмехнулся: «Вот уж точно не знал, для чего пригодится».

Полгода назад на толкучке Лёшка решительным жестом достал из кармана (с ума сойти!) двести сорок рублей и в тот же миг стал обладателем японского плеера «Sony». Благодаря серебристой коробочке сумасшедшего дизайна с мигающим красным светодиодом, по дороге домой он в полной мере ощутил себя жителем европейского мегаполиса. Любимый «Флойд» заполнил все пустоты внутри тела, и серый город заиграл яркими красками, а прохожие сменили усталые, замкнутые лица на приветливые и оживленно-молодые. Проблемы дня отвалились сами по себе, а походка стала неожиданно упругой. Эти метаморфозы стоили дороже, чем двести сорок «рэ». Была еще одна причина – Белка. Известно, что девушек, особенно красивых, надо постоянно чем-то удивлять и баловать, иначе они либо быстро перестанут быть красивыми и явят тебе либо нелицеприятные гримасы, либо останутся красивыми для всех остальных, кроме тебя. Белка тоже стоила гораздо больше двухсот сорока рублей, поэтому Лёшка был безмерно рад за такие смешные деньги наблюдать, как привязанный к его ремню проводок от наушников сообщал некую энергию стройному силуэту, который интимно пританцовывал, двигаясь в ритме мелодий в курилке между вторым и третьим этажом университета.

Помимо управления стройными девичьими телами, плеер обладал еще рядом полезных конструктивных особенностей. Продавец с гордостью демонстрировал последнее достижение в области японского плееростроительства, а именно, встроенный микрофон направленного действия. Можно было общаться с миром не снимая наушников, благодаря небольшой кнопочке, которая активировала микрофон. Однако «япошки» явно перестарались. Микрофон был такой сумасшедшей чувствительности, что звук голосов буквально рвал на части барабанные перепонки, поэтому Лешка им и не пользовался за исключением единственного раза, когда решил его протестировать и легко узнал, о чем секретничали две подружки, стоявшие от него в двадцати метрах на автобусной остановке…

Сегодня волшебная функция пришлась очень даже во время. Было, конечно, очень плохо слышно из-за шепота, порой даже и вовсе неразличимо, но Лёшка смог уловить ключевые моменты и самые важные из них отметил в тетрадке: «Католик», объект, кавказцы, меха, анонимка, Володя, генерал, капитан Прудников, «Игрок»…

Мысли включились, как только компания покинула «Чебуречную». «…Так, объект, который связан с «Католиком» – Нелюбин, к бабке не ходи, «облико морале» и.т.д. Смешно, значит, Дюваль у них – католик и млекопитающий, ну-ну. Так, а Нелюбина они, очевидно, изучают из-за какой-то анонимки, но причем тут кавказцы и меха? Что, офицер госбезопасности торгует мехами с грузинами или армянами? Явный бред. Вот поэтому они и наблюдают за Полем, который попал в поле зрения из-за Нелюбина. Меня они отчасти срисовали, но не опознали, уже неплохо. «Игрок», значит, хорошо, что не «Сутулый», и на том спасибо. Сорок минут до части? Что за чекистская часть такая? Стоп. Номера на машине армейские. Ясно. Значит, военные. В Лисецке две войсковых части, одна в черте города, другая километрах в пятнадцати. До неё-то как раз минут сорок на авто. Ну что ж, теперь ясен и ваш ареал обитания, «млекопитающие»… Так, и что получается? … А получается, что им Поль сбоку припёку, интересен только тем, что вступил в общение с Нелюбиным, а вот дядька Нелюбин проходит как объект, значит, читаем, главное лицо. Интересно, а кто тогда заявитель? Анонимщика они не нашли и ничего из того, о чем тот написал, тоже не подтвердили. Ладно, плюс уже в том, что сожрать интернациональную парочку студента и профессора они не хотят, и на том спасибо… Значит, можно немного вылезти из тени, без ущерба для здоровья. Так… Полю пока об этом лучше не рассказывать. А то с его с тонкой душевной организацией можно легко налететь на неприятности: Алёнке может проговориться или решит самостоятельно действовать…»

Самойлов практически сразу решил, какую часть информации он сообщит Полю, посмотрел на часы и покинул кафе.

г. Лисецк, на следующий день

Утром легкий морозец напомнил горожанам о себе ледяными лужами и неприятным холодным ветерком. Солнце затянуло зимними стальными тучами, и очарования весны как не бывало. Лица людей вмиг посерьёзнели, и выходной день испарился, превратившись в простое окончание рабочей недели. Вчерашняя оживленная детвора сегодня была заботливо укутана шарфами и, ведомая мамашами, обреченно шагала вслед за ними строго по родительским делам.

Лёшка вышел из автобуса и, пройдя два квартала, свернул во двор, где проживал Поль. В запасе оставалось еще минут десять. Самойлов с удовлетворением глянул на часы и огляделся. Так, «москвичи» уже стояли на месте, и один из них увлеченно копался под капотом автомобиля. «Да, работа – не позавидуешь» – подумалось ему. Незаметно покрутил головой в поисках еще одной машины, но безрезультатно. «Неужели выходной взяли? Во дают, ну ладно, баба с возу – кобыле легче». На вишневую «шестерку», припаркованную метрах в сорока от подъезда, он просто не обратил внимания, впрочем, как и два пассажира, сидевшие внутри, не уделили ему никакого внимания, поскольку в этот момент были заняты разговором и отсекали взглядом лишь только выходивших из подъезда.

– Стёпа, – водитель вполоборота повернулся к пассажиру и протянул ему небольшую рацию «Ангстрем СН», где аббревиатура СН значила «скрытого наблюдения», – договоримся так: у Дюваля, в случае выхода из дома, будет два варианта: либо пеший маршрут, либо на общественном транспорте. Чтобы не светиться, пользуйся просто тангеткой. Один щелчок, значит, вы следуете прямо по маршруту. Я увижу, пешком вы двинете или на автобусе. Если резко поменяете направление, сядете на транспорт или сойдете с него – два щелчка. В крайнем случае воспользуйся ларингофоном, повесь его сразу под шарф, – Крутов передал Паршину небольшую гарнитуру. – Если вылетим за зону дальности, то связь держим через базу.

– А если он сегодня не выйдет?

– Значит, мы с тобой без выходных остались…

Самойлов тем временем перекладывал со стола в свою сумку нехитрый продуктовый набор, приготовленный Полем заранее: бутылку «Пшеничной», буханку черного хлеба и батон докторской колбасы. Дюваль с небольшим удивлением поинтересовался:

– Алекс, мы поедем за город на пикник? Ты так и не пояснил для чего я потратил деньги.

– Нет, Поль, мы отправляемся поить и кормить товарища Сороку. Видишь ли, – Лёшка усмехнулся, – мы, русские, недоверчивые и малоразговорчивые, особенно с чужими людьми. Но есть нечто, – улыбаясь, он схватил бутылку за горло и взболтал её содержимое, – что мгновенно роднит совершенно посторонних людей. А вот это, – левой рукой он подхватил батон колбасы, – цементирует дружбу навек. Вы во Франции до этого еще не дошли, в силу вашей неприспособленности к выживанию в естественной среде обитания. «Нужно, товарищи, проявить максимум настойчивости, максимум инициативы и гибкости, использовать все резервы и возможности, чтобы не только выполнить, но и существенно перевыполнить намеченные планы». Это, между прочим, материалы последнего съезда КПСС, – пояснил Лёшка, кланяясь Полю, при этом не выпуская водку и колбасу из рук. Дюваль в недоверчивом изумлении уставился на своего друга :

– Ты что, все наизусть помнишь?

– Нет, старик, только то, что жизненно необходимо для начинающего коммуниста, – Лёшка на секунду задумался, вспоминая, как вся страна провожала в последний путь очередного великого вождя. Причем сам он узнал об этом только, когда его, в холодное ноябрьское утро, опаздывающего в университет, за плечо схватила властная рука человека с красной повязкой и потребовала замереть на месте посредине улицы. Самойлов заметил в этот момент, что к игре «замри» присоединилось еще человек пятьсот с трогательно расстроенными лицами. Странное дело, а вот когда умерла бабушка, подорвавшая свое здоровье на оборонном предприятии, заводы не гудели, да и весь город не заметил ухода маленького человека, за исключением небольшого круга родных и друзей.

– Алекс, давно хотел спросить, а ты коммунист?

Лёшка упаковал водку и гастрономический колбасный изыск в сумку, вздохнул и шутливо ответил:

– Я сочувствующий, Поль, – смешливые чертики запрыгали в серых глазах.

– Это как это? Поясни.

– Да тут всё понятно и без пояснений – я сочувствую стране и всему или почти всему её народу, – чёртики вмиг исчезли, и Лёшка как-то стал старше. Напротив Поля присел взрослый мужик, усталый и рассудительный, – а коммунистом, наверное, стану. Знаешь, эти правила игры не мною установлены, – Лёшка поймал удивленный взгляд Поля, и веселые чертики снова начали свою свистопляску. – Ну как тебе объяснить … представь, в огромной комнате вырубили свет и выдали всем желающим людям налобные фонарики. Носишь его и всё видно, а не носишь – все шишки, равно как и острые углы – все твои… такие вот правила игры…

Лёшка встряхнулся по-собачьи, выключил невеселые мысли, как выключают телевизор, и, застегнув спортивную сумку, еще раз проинструктировал Поля:

– Итак, по дороге головой не крути. Они тебя пасут и пусть дальше находятся в неведении, будто остаются при этом незамеченными. Если найдем Сороку, не надо сообщать ему, что ты француз, он хоть и бухгалтер, но все-таки чекист, может замкнуться.

– Алекс, а если не найдем Сороку? Может быть, он переехал в другой город или умер.

– Ну что ж, значит, будем с тобой пить водку и лопать колбасу. Во всем есть свои плюсы, – улыбнулся Лёшка и выразительно показал другу на часы, – цигель, цигель, ай люлю.

Непринужденно болтая, друзья вышли во двор, и Самойлов услышал едва различимый щелчок закрываемой дверцы машины. «Ну что, игра продолжается». Беспокоило только отсутствие второй бригады. «Ладно, по дороге разберемся». Не оборачиваясь на звук, молодые люди вышли на оживленную улицу.

Синие Дали находились недалеко от города по дороге в аэропорт. Лешка накануне проверил по карте – деревушка расположилась в полутора километрах от трассы, значит, сначала на автобусе – экспрессе, потом немного пешком. До остановки оставалось пройти еще около полукилометра, но Самойлов увлек друга на параллельную улицу и подвел к огромной витрине магазина «Электроника», где было выставлено много чудесных товаров, среди которых на самом видном месте красовался первый отечественный видеомагнитофон. Дюваль долго удивлялся габаритам «ВМ 12», задавал какие-то вопросы, но Лёшка слушал их вполуха, рассматривая в отражении всё, что происходило за их спинами. Прохожих было немало, но все они шли не останавливаясь по своим делам, некоторые заходили внутрь магазина. Картину непрекращающегося движения нарушал только высокий мужчина, застывший в телефонной будке, расположенной в некотором удалении от входа, и вышедший из знакомой темно-серой машины «качок», который сначала старательно завязывал шнурки, потом долго искал в карманах сигареты, потом прикурил и с независимым видом отвернулся в сторону проезжей части. «Так, всё ясно, – подумал Лёшка, – мужик в будке скорее всего не наш он уже находился внутри неё, а шкафчик нам известен, интересно, где они нас перехватили?.. Ну да ладно». Он потянул друга за рукав, и уже через десять минут молодые люди купили два билета у кондуктора автобуса. Народу было не очень много, но Лешка без труда узнал светловолосого парня, присевшего на свободное место недалеко от задней площадки. Самойлов, во избежание лишних вопросов, повернулся к нему спиной и едва не уперся взглядом в высокого мужчину, звонившего из телефонной будки. Тот мгновенно отвернулся к окну и с безучастным взглядом стал любовался городскими пейзажами. Лёшка, в свою очередь, задержал свой взгляд на симпатичной брюнетке, стоящей рядом с мужчиной и читающей книгу небольшого формата. «Так, этого я вижу впервые. Его не было ни среди москвичей, ни среди лисецких. Скорее всего, это другая бригада местных. Москвичи здесь, как в автономке – сколько влезло в машину, столько и приехало, а вот у местных народу побольше будет. Ладно, будем повнимательнее»… В памяти зазубриной отпечаталось невзрачное лицо высокого брюнета в пальто и белом свитере с толстым воротом. Когда до пункта назначения осталось ехать не больше минуты, Лёшка довольно громко сообщил Полю, что им скоро выходить, и Дюваль медленно потянулся к выходу. Автобус плавно притормозил, выплевывая редких пассажиров, потом лязгнул дверьми и отправился дальше по маршруту, окатив на прощанье друзей едким сизым дымом. К Лёшкиному удивлению, мужик в пальто и белом свитере уехал вместе с ним, а на остановке остались только они с Полем, да и знакомый блондинчик, который мгновенно сориентировался и отправился в сторону виднеющейся деревни. Поль огляделся и зябко повел плечами.

– Ты что, замерз? Не так холодно, вроде, – удивился Самойлов, – вот она, французская рафинированность.

– Нет, не замерз. Нервничаю немного, – признался Поль.

Лёшка понимающе кивнул и пальцем ткнул в сторону едва видневшейся деревни. Дорога до сельского поселения была вымощена бетонными плитами, но всё равно Поль умудрился провалиться по колено в вязкую жижу, сверху бережно замаскированную тонкой корочкой льда. В результате молодые люди только через час оказались у первого деревенского дома. В отличие от города, здесь снега было по колено, и зима ещё стояла во всей своей красе. Поль, раскрыв рот, изучал подробности советского климатического пояса и пытался понять, где у них тут кончается зима и начинается следующее время года. Лёшка же к своей радости обнаружил местную селянку, везущую на детских саночках двух весело галдящих детей лет пяти – шести.

– День добрый, гражданочка, – Лёшка поправил сумку на плече и сделал шаг навстречу.

– Здрасьте, – из-под пухового платка выглянуло совсем юное лицо девочки лет двенадцати. Она остановилась и, шмыгнув носом, осталась в ожидающей вопросительной позе. Зрители в саночках также прекратили шуметь и заинтригованно уставились на Лёшку. Тот немного озадачился, но виду не показал:

– Привет, а не подскажешь, где Сороку можно найти?

Девчонка весело сверкнула глазами.

– Сороку? Так, на дереве, где ж еще. А вы кто будете?

Поль, ничего не понимая, покрутил головой по сторонам в поисках ближайших деревьев. Лёшка же улыбнулся:

– Меня Алексеем зовут, это Павел, – он кивком указал в сторону Дюваля. – Нам не нужна птица, мы человека ищем. Мы журналисты и собираем материал про лисецкий наркомат внутренних дел в довоенный период. Нам посоветовали обратиться к товарищу Сороке. Он вообще живой и здесь проживает?

– С вечера жив был, а проживает вон … справа дом зеленый и ограда тоже зелёная. Стучите, только громче, они вчера с моим дедом… ну … долго ужинали.

Девочка указала направление и, не прощаясь, продолжила дорогу. Пассажиры саночек включили громкость голосов на полную мощность и загалдели на непонятном языке. Лёшка обрадованно обменялся взглядами с Полем и запоздало крикнул вслед уходящей троице:

– Скажи, а как зовут Сороку?

– Как Чапаева, – донеслось в ответ.

Дюваль с удивлением посмотрел на Самойлова:

– Алекс, а кто есть Чапаев?

– Наш советский д'Артаньян, – отмахнулся Лёшка и взглядом нацелился на искомый дом, который вблизи оказался действительно насыщенного темно-зеленого цвета с белыми наличниками на окнах. Белый полупрозрачный дым неторопливо поднимался в зимнее небо из трубы красного кирпича, а за редкой оградой виднелось несколько фруктовых деревьев и одинокая сосна. Дорожки внутри сада были чисто подметены и освобождены от снега. Перед забором со стороны улицы в снежных завалах стояла нехитрая скамейка, на спинке которой важно восседал местный кот, которому природа подарила черный смокинг и белоснежную рубашку.

Калитка, работающая не только как запирающее устройство, но и выполняющая функции дверного звонка, громко и протяжно скрипнула, впуская непрошенных гостей. Лёшка не успел открыть рот с традиционным русским вопросом «дома есть кто?», как дверца дома отворилась и на пороге появился, очевидно, хозяин, грузноватый мужчина, лет шестидесяти пяти, в заправленных в валенки бесформенных штанах и теплой поддевке, накинутой сверху на байковую рубашку синеватого оттенка. Мужчина являлся обладателем практически лысого черепа и красноватого, безбрового малоподвижного лица, которое вопросительно уставилось на визитеров.

– День добрый, – Лёшка решительно прошел в сад с приветственно сложенной на индейский манер рукой, которую ловко и естественно разогнул для рукопожатия перед самым крыльцом, – я Алексей, студент журфака, пишу очерк про героическое прошлое нашего города и про сотрудников НКВД, служивших в органах до войны. Материал обещает быть очень интересным. Мне посоветовали обратиться к вам, как к бывшему сотруднику, уделите нам немного времени, хорошо?

– Кто? – хозяин руки не подал, а напротив, поплотнее запахнул поддёвку на груди.

– Я – Самойлов, журналист… – Лешка терпеливо начал повторять туповатому старику заранее приготовленную речь. Дед в свою очередь тоже поморщился от глупого журналиста:

– Кто прислал и адрес дал?

В глазах Лёшки пробежал десяток вероятных вариантов ответов, но он выбрал единственно правильный по его мнению:

– Нелюбин адрес дал, я с его дочерью вместе учусь.

Самойлов ожидал любую реакцию Сороки на свои слова, только не тот презрительный взгляд, которым его наградил неприветливый старик:

– Так вы его и интервьюируйте, – он легко выговорил непростое слово и повернулся к гостям спиной, но если честно, то повернулся он к ним задом.

Лёшка не сдавался и, приоткрыв сумку с приятным колбасным запахом, явно пытался заинтриговать хозяина:

– Василий Иванович, мы столько до вас добирались! Давайте позавтракаем хотя бы вместе, у нас батон докторской и еще кой-чего имеется…

Сорока, чуть качнулся и, оглянувшись назад, выплюнул очередную порцию презрения:

– Я не голоден, благодарю, а своё «кое-что» пейте сами – жаль, что сегодня журналисты пьют с утра пораньше, – чуть прихрамывая вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Лёшка слегка оторопел от подобного гостеприимства, коротко взглянул на Поля и тут же уверенно бросил странную фразу в закрытую дверь:

– Нас Бартенев прислал, Владимир Андреевич, родился в девятьсот пятом, расстрелян в тридцать седьмом.

Дверь помолчала, подумала немного, постучала своим полотном о косяк и осторожно открылась, показав лицо своего хозяина :

– Я правильно расслышал? – голос утратил металл и задребезжал старческим надтреснутым колокольчиком.

Лёшка повернулся в Дювалю и протянул руку ладонью вверх: «Записку!». Тот, зачарованный старинным русским обрядом знакомства, стоял как соляной столп, совсем не двигаясь, но среагировал быстро и извлек из кармана то, о чем попросил Алекс. Лёшка сделал еще несколько твердых шагов вперед и протянул Сороке клочок бумаги возрастом в пятьдесят лет. Тот бережно её принял, прочитал два слова и молча распахнул дверь перед гостями.

Запах свежеструганного дерева и жареной картошки приятно пощекотали обоняние. Домик был небольшой, но содержался в чистоте. Обшитые вагонкой стены были увешаны полочками, на которых хранилась посуда, кружки, стояли бесчисленными рядами коробочки, на крючках висела одежда, причем не только верхняя, но и костюм, рубашки и даже свитера. Старые фотографии родственников, очевидно давно уже ушедших, смотрели на гостей строго и настороженно. Большая печь поделила помещение на три части. Самая небольшая с тонкой фанерной перегородкой, служила спальней, а вторая состояла из кухни и собственно гостиной с небольшим деревянным столом посередине, накрытым яркой клеенкой. В углу помещения притаились нехитрые рыболовные снасти и несколько разнокалиберных грибных корзинок, составленных по принципу матрешки, одна в другую, да три пустых бутылки из под портвейна, на которые, очевидно, намекала соседская девчонка, сообщившая о долгом ужине её деда и Сороки. Хозяин кивнул в сторону стола, и молодые люди, разувшись и раздевшись, присели на деревянные табуреты, почерневшие от времени. Поль удивленно крутил головой по сторонам, Лёшка же, напротив, был сосредоточен и внимателен.

Сорока подошел к крохотной переносной газовой плите, выключил шкворчащую сковородку и, закурив папироску, подсел к гостям за стол. На этот раз Лёшка внимательно рассмотрел скуластое, слегка обрюзгшее и уставшее от возраста лицо хозяина дома. Оно мало чем отличалось от других лиц представителей среднерусской возвышенности, разве что розоватым оттенком лица и лысины, обрамленной по окружности остатками коротко стриженных, ярко рыжих волос. Голубые глаза хоть и были поблекшими, но смотрели жестко.

– Ну что, «журналисты», давайте знакомиться заново.

Лёшка, ничуть не смущаясь, представился еще раз:

– Я Алексей, это Павел, внук Бартенева. Я действительно студент, но только юрфака, а Павел преподаватель французского в нашем университете. Мы занимаемся розыском его родного деда и хотели бы узнать подробности его гибели и, самое главное, место захоронения. Как я понимаю, вы один из немногих, кто может что-либо сообщить о его судьбе.

Сорока внимательно послушал Лешку, кивнул и неожиданно обратился к Полю:

– Скажи мне, Павел, а почему ты только сейчас начал деда искать, спустя столько лет?

– Я… мы… – Поль растерянно оглянулся на Лёшку. Друг мгновенно пришел на помощь:

– Василий Иванович, да искали они вместе с матерью и бабушкой, но безрезультатно. Мы и на вас вышли, в общем-то, случайно …

– Лёш, послушай, – Сорока не церемонился, – если хочешь услышать от меня то, что вас интересует, не надо ничего придумывать. Я долго уже живу и ложь за километр слышу. Твой друг слово «я» говорит с акцентом, а ты мне тут плетешь… Давай еще раз сначала, а своё вранье оставь для других.

Лёшка безразлично пожал плечами: «ну что ж, без церемоний, так без церемоний», и изложил коротко суть дела:

– Я не сообщил вам всю правду не из корыстных побуждений, а исключительно во избежание конфликта интересов. Вы же служили в НКВД, а Поль, – он кивнул в сторону друга, – по отцу француз, со всеми вытекающими последствиями. А всё остальное – правда. Он – внук Владимира Андреевича. Его бабушка и мама бежали за границу и искали Бартенева все эти годы. Поль попал по распределению на работу в наш город, ну и дело пошло веселей. Мы несколько дней назад обнаружили, что Сорока – это не кличка и не фамилия зека, а фамилия сотрудника ЧК. По понятным причинам в адресном столе вы не указаны. Так что, действительно, благодаря Нелюбину, хотя и против его желания, мы сейчас сидим здесь.

Лёшка замолчал, вежливо рассматривая сизые клубы папиросного дыма и отрешенное лицо Сороки. Неожиданно подал голос молчавший до сих пор Поль:

– Скажите, а вы действительно видели моего деда? – волнение вперемешку с радостью и печалью сквозило в каждом слове Дюваля. – Расскажите, пожалуйста, всё, что сможете. Моя мама всю жизнь его искала и будет счастлива узнать любую деталь.

Сорока молча кивнул, откашлялся и, почесав трехдневную щетину, начал рассказ:

– Я не только видел твоего деда. Впервые я познакомился с ним в тридцать четвертом, он в том году у нас экономику читал. Интересно читал, надо сказать. Были разные тогда преподаватели: одни читали формально, без сердца, что ли, а другим необходимо было донести знания до студентов и по-другому никак. Вот Владимир Андреевич именно таким и был. Мы с удовольствием на его лекции ходили. Учитель от Бога, одним словом. Сколько я его видел и слышал, он никогда не агитировал за троцкизм или против Советской власти, да вообще, мне кажется, он политикой не очень интересовался.

Отставной чекист задумался на секунду, нырнув в реку воспоминаний, очевидно в тот отрезок времени, когда она была еще полноводна и не видать было берегов, потому как событий было много и хороших и не очень. Но они происходили постоянно, а не как сейчас: хорошо сходил в туалет – уже событие… Тлеющая папироса обожгла пальцы, Сорока чертыхнулся от неожиданности и, зло раздавив гильзу в пепельнице, продолжил:

– Нет тут никакого конфликта, умник, – он посмотрел на Лёшку, – послал бы я тебя и твоего друга по матери, но вот только Бартенева послать не могу… Короче, да, я тогда в ЧК служил, точнее в НКВД, но не опером. Я в бухгалтерии работал, помощником начальника финансовой части. В жизни не додумался бы пойти туда работать, да отец мой настоял. Он тоже по профессии от Бога – начальником следственной части был. Знал всё и понимал всё, в рамках своего дела, конечно. Погиб еще в войну… Так вот, в первый свой год службы встретился я с Бартеневым у нас в управлении. Арестовали его по пятьдесят восьмой. Молодой я был, неосмотрительный, попал случайно во время допроса и поздоровался с Владимиром Андреевичем уважительно, радостно, что-ли. Могли за это, одним словом, с работы выкинуть, как минимум, и выкинули бы, да вот твой дед, – Сорока взглянул на Поля, – сделал вид, что не знает меня, хотя знал прекрасно. Да и ещё со «следаком», конечно, повезло – Поволоцкий его фамилия была. Он умный дядька был и прекрасной души человек. Ни хамства, ни грубости, никого не обругал ни разу, хотя при его власти… тоже погиб… – тяжело вздохнул рассказчик и закурил новую папиросу, – в первые дни войны попросился на фронт, да так на этом фронте и остался, где-то под Калугой. Так вот, – от глубокой затяжки Сорока закашлялся, но продолжил, – как-то через пару недель после того допроса встретил меня Поволоцкий в курилке, хотя сам не курил … м-да, нашел он меня и говорит так, со значением: «Приговор сегодня вынесли твоему Бартеневу, высшая мера». Я тогда еще, помню, растерялся и говорю: «Ну а я-то что?». А он внимательно так на меня посмотрел и сказал: «Ну, так, на всякий случай» … Я еще долго потом думал, неспроста он ко мне подходил. Понятно было, что предупредить хотел, зачем только? для чего? Потом я с отцом поговорил о том, о сём и понял, что родственникам в те годы о судьбе расстрелянных ничего не сообщали, «десять лет без права переписки» и всё. Вот я и подумал, что намекал Поволоцкий именно на это обстоятельство. Правда, я ждал, что, может, жена его будет искать, но никак не ожидал, что это будет внук, да еще почти через пятьдесят лет. Ты гордись своим дедом, Паша, правильным человеком он был и совсем не трусливым. Такие дела, молодежь.

Вторая гильза легла в пепельнице параллельно первой. В комнате наступила тишина, нарушаемая только ходиками, висевшими на стене, и далеким мычанием коровы. Лёшка, прислонившись к деревянной стене, молча покуривал с отстраненным взглядом, Поль же напротив, слушал рассказчика, приоткрыв рот, и по нему было явно заметно, какой ворох вопросов он уже приготовил.

– Василий Иванович, а что потом было? Моего деда казнили? А где казнили? А когда?

Сорока с сожалением пожал плечами и немного приподнял белёсые брови:

– Я ж говорю, я бухгалтером был, а не опером… – Он дотронулся до кончика носа и прикрыл зевок ладонью. – Мне никогда не докладывали, а спрашивать о подобном в те времена было не принято.

Поль растеряно оглянулся на Лёшку, а тот как будто ждал паузы, встрепенулся и одарил широчайшей улыбкой Сороку:

– Василий Иванович, спасибо! Вы нам очень помогли, только у меня рацпредложение – ваша картошечка с грибами, а наша колбасочка, а? А то я с ума от запахов сойду.

– И то верно, молодежь, а то мы как не русские сидим, – он встал и пошел к плите, чуть прихрамывая на правую ногу.

Лёшка в ответ на вопросительный взгляд Поля вытянул руку в его сторону, открытой ладонью вперед: «подожди, не суетись». Он встал, достал из сумки бутылку водки и уверенно поставил ее на стол, после чего вытащил батон хлеба с колбасой и догнал хозяина со смешком:

– А мы тут не все русские, – намек был насчет Поля. – Василь Иваныч, где у вас нож? Я колбаску пока настрогаю.

Сорока милостиво кивнул, то ли в сторону ящика с ножами, то ли соглашаясь на плотный завтрак с дегустацией спиртных напитков. Ровно через пять минут они дружно завершили приготовления к нехитрой трапезе, и вот Лёшка, уже сидя за столом, наполнил три рюмки и подвинул их Полю и хозяину. Сорока лихо, по-молодецки махнул водку, немного откинувшись назад, Дюваль даже не прикоснулся к рюмке, а Самойлов едва пригубил и накинулся на жареную картошку с грибами.

Под бесхитростные разговоры время текло не спеша. В пустой болтовне под закусочку было убито не меньше получаса. После третьей рюмки Сорока как-то напыжился и покраснел, его речь стала более агрессивной и яркой. Лешка внимательно прислушивался к её темпу и в удобный момент снова повернул разговор в интересующее его русло. Небрежно наливая хозяину четвертую рюмку, он невзначай оборонил:

– Василь Иваныч, может, покажете фотки, когда вы в НКВД служили? У вас в те времена звание в кубарях мерялось, да?

– Ага, кубарями и шпалами, точно так, а фоток почти не осталось, вон одна на стене висит – там мы в управлении снялись, отец тоже там, жив еще был… – он махнул рукой в сторону стены, на которую оперся Поль. Лешка, пользуясь моментом, подошел к ней и бережно сняв искомую деревянную рамку с пожелтевшей фотографией, поднес её к Сороке. Поль, увидев знакомое фото, пытался что-то сказать, но тяжелый ботинок друга пригвоздил его ногу к полу.

– Это вы такой молодой? – Самойлов указал на самого молодого парня на групповом портрете.

– Догадливый, – улыбнулся Сорока, – да … пацаном тогда еще был … а вот отец мой , а вот начальник нашего управления Якименко, а это мой начальник, Семенов… он финчастью тогда заведовал, – узловатый палец скользил по лицам бережно, едва их касаясь, – Я-то случайно тогда в кадр попал, просто мимо пробегал, смотрю, начальники фотографируются, дай, думаю, тоже… только позже узнал, что это на юбилей ЧК заслуженных сотрудников снимали…так я тоже на доске Почета год висел, – старик еще раз улыбнулся своим пожелтевшим от времени друзьям, положил их на стол и взялся за рюмку. Лёшка дипломатично подождал, пока кадык Сороки совершит возвратно-поступательное движение, и небрежно спросил, ткнув пальцем в худое лицо слева в первом ряду:

– А это отец Нелюбина?

То ли водка вошла не так, то ли вопрос не понравился, но дед неожиданно сморщился как от зубной боли и, зажмурив глаза, поднес кулак ко рту. В такой позе он просидел не шевелясь не меньше минуты, потом уставился на Самойлова влажными и злыми глазами. А Лёшка, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Я просто у Алёнки был, она мне её показывала. Там вся семья гордится героическим дедом. Начинают говорить, не остановишь. Мы именно так вас и нашли.

– Сука… – взгляд энкавэдешника уперся в окно и замер. Комментариев не последовало. Даже Лешка немного оторопел. «Сукой» могла оказаться Алёнка, по неизвестной причине, но тот же самый орден мог упасть и на грудь Самойлова, например, за излишнюю болтливость.

– Не понял, Василь Иваныч? – Лешка выглядел удивленным.

– А тебе и понимать не надо, – долгая пауза зависла в воздухе, пробежалась вдоль бревенчатых стен, отразилась в глазах Поля и Лёшки и кончилась сипловатым выдохом, – знал я неплохо Филина…

– Кого? – удивленно вырвалось у Поля.

Рюмка номер пять, услужливо подвинутая Самойловым, отправилась догонять свою предшественницу, по дороге цепляя и включая всевозможные тумблеры громкости, честности и неожиданных откровений.

– Филин, ну в смысле Филимон – отец Нелюбина и, соответственно, дед твоей подруги. Шеей мог крутить легко во все стороны, вот так за глаза его и прозвали Филином, – пояснил Сорока, – дрянь был человечишко. У меня друг был, Василий, тоже в финчасти работал, молодой совсем парень был… был да и сплыл… из-за этого…

Тяжелый взгляд хозяина дома пытался сфокусироваться на березе за окном и, очевидно, именно от напряжения глаза его заметно повлажнели :

– Собака, приблуда, у нас рядом с управлением жила. Мы её подкармливали, кто чем мог. Щенок совсем. Но однажды попалась она под ногу «героическому» Филину, а тот её в стенку пинком и припечатал, чтобы не мешалась, просто так… прибил, одним словом. Васька мимо как раз проходил, ну вот он от души и съездил по сусалам этому уроду. Тот мордой в лужу, а потом донос настрочил… Ваську, одним словом, арестовали, приговорили и отправили лес валить… Больше мы с ним так и не встретились…

Узловатая рука сама потянулась к бутылке и привычным жестом наполнила рюмку. Сорока шумно выдохнул и продолжил:

– Это отродье тоже долго не прожило. Запойный он был, свалился в подъезде с лестничной площадки вниз головой и всё, капут… Хотя отец тогда один раз обмолвился, что вроде помогли ему, не сам он…

Василий Иванович обвел мутноватым взглядом примолкших слушателей. Поль сидел прямо на табурете и не шевелился. Лёшка с мрачным видом изучал спичечный коробок, на этикетке которого улыбалось счастливое лицо первого космонавта Земли. Очевидно, внутренний голос подсказал рассказчику поднять градус напряжения, и он, придвинувшись вплотную к Полю тихо и с расстановкой произнёс:

– Он у нас штатным палачом был, вот, по моему мнению, он и расстрелял твоего деда…– голова Сороки неожиданно запрокинулась, и раздалось мерное сопение. Хозяин отключился мгновенно, оставив молодых людей наедине. Поль с посеревшим лицом посмотрел в глаза Лёшке:

– Думаешь, он правду сказал?

Лёшка устало провел пальцами по бровям и постарался ответить другу как можно безразличнее:

– Всё может быть. Хотя… друга арестовали, собаку убили, плюс транквилизатор, – он качнул головой в сторону опустевшей бутылки, – сам посуди, тогда ему было самому лет двадцать от силы. Вопрос, откуда простой бухгалтер может знать про палача? Если тебе интересно мое мнение, то я, лично, в больших сомнениях.

Сопение неожиданно прекратилось, и Сорока, как ни в чем не бывало, вклинился в разговор:

– Молодой ты ещё… «в больших сомнениях», – трудно было не услышать в голосе хозяина презрительных ноток, – вот именно, что только простой бухгалтер иногда знает всё! Должность у него была подходящая – помощник коменданта. А главное, ему ежемесячно начислялось двадцать пять процентов премии. Я сам лично составлял платежные ведомости на всех сотрудников. Начальникам управлений премии только по праздникам, а ему почему-то ежемесячно. Думаешь, за что, за портянки? Я поинтересовался у своего отца, так в лобешник и получил от него по полной программе. Отбил охоту интересоваться не своим делом.

Лёшка подобрался, как борзая, и блеснул глазами:

– Интересно, а сохранились эти ведомости с зарплатами?

Сорока не обратил никакого внимания на реплику Самойлова, но повернулся к Полю и добавил:

– Я не знаю, сынок, всего точно, но ходили в наши времена слухи о том, что расстреливали осужденных недалеко от города в районе Дубовки… так что дед твой, скорее всего, где-то в тех краях лежит. Потом немцы пришли… опять расстреливали там же. Я сам родился недалеко от Дубовки, в детстве, помню, там пустырь был огромный, один белый песок, как в пустыне. До речки летом, бывало, бежишь, как по горящей сковородке, пятки огнем горят. А в пятидесятые именно там сосен насажали… да так, что не везде пройти можно. Во, во, – он заметил, как вскинулись брови у Самойлова, и поднял вверх указательный палец, – и я про то же… Значит, не просто так посадили… А младший, Кирюша, тоже скотина приличная. Поспорили мы с ним несколько лет назад, о чем спор был, уже и не вспомню. Вот в том разговоре он мне и говорит, мол, плохим следователем был Сорока-старший, если не смог раскрыть дело про убийство его отца… А я ему сгоряча и влепил, мол, лучше такой отец, чем отец – палач… Короче, через месяц отправили меня в отставку досрочно. Нашли кое-какие нарушения в работе и предложили по собственному…

– Василь Иваныч, это вы на Нелюбина анонимку написали? – вопрос Лёшки застал всех врасплох. Поль буквально вытаращил глаза, но промолчал, а Сорока грозно нахмурил брови и повернулся всем туловищем к Самойлову.

– А что, написал кто? … Не, не я это был. Мутный он, младший, точнее, настолько правильный, что аж дух захватывает. И спортсмен, и речи правильные говорит – заслушаешься, и в прекрасных со всеми отношениях, идеал, одним словом, ни сучка, ни задоринки. Но есть какая-то неправильность в такой сплошной правильности. Сердцем чую, а объяснить не могу… Хотя …– старик на секунду задумался, – помню, с чего всё началось. За год до моего увольнения отправили из нашего управления на три дня несколько человек в служебную командировку в Москву… с целью… – он обвел слушателей мрачным взглядом и махнул рукой, – ни к чему вам это… Так вот, был в этой группе и я, и Нелюбин. Все свои дела мы закончили за пару дней, и оставалось у нас почти сутки на побродить, посмотреть… Одним словом, разошлись мы, кто куда… Ну, я решил на Красную площадь махнуть. Покупать-то мне нечего и некому – бобылем я живу, не сложилось… Поэтому решил просто воздухом подышать и на красотищу кремлевскую посмотреть. Ходил – бродил, глазел во все стороны… и вдруг неожиданно прижало меня по маленькой нужде, да так сильно, что я чуть брюки не обмочил. А туалетов же не догадались построить на Красной площади… Ну, не в мавзолей же бежать, в самом деле… Ну чё ты лыбишься, студент, посмотрел бы я на тебя в такой ситуации. Так вот, я бегом назад … там проспект Карла Маркса был, помню, и вылетел прямо в гостиницу «Метрополь». Забежал, значит, а ко мне швейцар грозно так навстречу, ну, я ему ксиву в нос… мне срочно, мол, по служебной необходимости. Ну, он козырнул и пропустил… Сделал я все свои дела – и на выход, а сам по дороге любуюсь роскошью. Всё в коврах и картинах, а люди по этим коврам не переобуваясь ходят, да что там говорить, у меня весь дом, как половина того сортира. Да ладно… иду, короче, смотрю – слева двери огромные дубовые и со стеклом, а за ними публика московская гуляет. Все в костюмах и галстуках, а дамы, ну просто парад – алле… зал значится… так вот, в этом зале почти по центру знаете, кого увидел?.. не знаете? … Нелюбина, собственной персоной. Набриолиненный, в костюмчике, веселый… Я таким его ни разу не видел в жизни. Светился весь, как шар новогодний. Да… и не один он был в тот вечер, а со спутницей красоты необыкновенной. Главное, дивчина эта не по службе… сидят, голубки, милуются, он ей ручку нацеловывает, а блондиночка этой ручкой его по лицу гладит. Идиллия, одним словом. И стол накрыт по-царски, там и коньячок, и икорка красная, и всё, чего только пожелаешь. Вот я тогда первый раз и подумал, интересно, на какие шиши такой ужин? Меня тогда сильно удивило, как за два часа он себе такую кралю нашел, да еще и охмурить успел. И еще вот что подумал: если он от жены гуляет, значит и приработок где-то имеет, а внешняя правильность – так …конспирация… Но подумать – не значит доложить, да и не такой я человек… Короче, ничего я ему тогда не сказал, но запомнил… А если анонимку кто написал, так это не я …, – старик зло ухмыльнулся, – выходит, прав я оказался в своих подозрениях… Только пускай они теперь там без меня разбираются…

Лёшка не отрывал взгляд от рассказчика. Иногда он в такт разговору утвердительно покачивал головой, соглашаясь со своими мыслями и выводами. Он выждал паузу и спросил Сороку:

– А вы на чем тогда до Москвы добирались?

Пришло время удивиться старику. Он поскреб ногтями лысину и пожал плечами:

– Ну, ты спросил… а, так это … мы поездом поехали. Точно, вечером сели, а утром уже на месте. И назад таким же макаром. Фирменным лисецким. А тебе зачем?

Лёшка совсем неуважительно пропустил вопрос мимо ушей.

– А Нелюбин с вами вместе ехал? Никуда не отлучался?

– Въедливый ты парень, – Сорока немного улыбнулся, – люблю таких дотошных… Значит, так, нас семеро было … взяли два купе, но в разных вагонах. Смешно то, что вагоны в разных концах поезда, один в начале, другой почти в конце состава. Поужинали мы дома, чтобы деньги на вагон-ресторан не тратить. Взяли с собой вареные яйца, жены куриц нажарили, колбаска там… ну и мы бутылочку на четверых купили. В общем, голодными не остались. А Нелюбин… да, припоминаю, он полночи у наших провел, в хвосте поезда, а что?

– Нелюбин старшим в группе был?

– Ну да, он поэтому к нашим и ходил … проверял, как устроились.

– Ага, – согласился Самойлов с ехидцей в голосе и потёр ладоши, – он к своей крале ходил, а не к вашим…

– К какой крале? … Подожди, ты хочешь сказать, что та баба из ресторана лисецкая? Не может быть… Хотя … – старик задумался, – а с чего ты так решил?

– Проще пареной репы, – Лешка улыбнулся краем губ и начал привычно загибать пальцы, – всё с ваших слов. За два часа в Москве маловероятно познакомиться с девушкой, при условии, что ей надо успеть переодеться для похода в ресторан. Это раз. Конечно, он мог снять проститутку, но зачем тогда её вести в ресторан? Зачем тратить деньги на икру? Нелогично. Еще маловероятнее довести дело до интимных отношений за два часа с порядочной девушкой. Это два. Нелюбин был старшим группы, значит, он организовывал поездку и билеты. Думаю, что вы не случайно оказались разбросанными по поезду. Это три. Значит, скорее всего, она ехала в том же поезде и Нелюбин половину ночи провел именно с ней, это четыре. Здесь, в Лисецке, как в большой деревне, если бы он пошел с ней погулять, на следующий день все бы всё знали. И в каком ресторане местному чекисту дадут безнаказанно провести вечер в объятиях красоток? А вот командировка – это то, что надо. Идеальное прикрытие.

Старик с уважением посмотрел на Самойлова и потряс заскорузлым указательным пальцем у него перед носом:

– Далеко пойдешь, парень. Быстро додумался, ЭВМ просто, а не голова. А я-то думал… Да, ты прав, не спорю. Однажды его кто-то из наших в городе видел с молодой девушкой, но я тогда решил, что это дочь… Ну да ладно, Бог с ним … может чайку?

– Нет, спасибо, – Лёшка ответил за всех и посмотрел на часы, – нам пора. Нам еще надо одно дельце в городе обтяпать. Можем не успеть. Спасибо еще раз, Василь Иваныч, вы нам очень помогли. – Лёшка кивнул Полю и снял с вешалки свою куртку.

– Спасибо большое, – проникновенно сказал Поль и протянул Сороке руку.

Тот её не пожал, а указал взглядом на дверь:

– Я провожу до калитки, – пояснил он, – там и попрощаемся.

Они втроём вышли из дома, гости впереди, хозяин немного сзади. День понемногу разогревался, и снег за прошедший час просел во всем огороде. Высоко на березе обосновалась большая стая ворон и шумно обсуждала, в каком ресторане им предстоит пообедать. Лёшка глубоко вдохнул, наслаждаясь чистым деревенским воздухом, бодрым шагом прошел по дорожке и открыл калитку. В десяти метрах от входа в дом Сороки красавец «Жигуленок» вишневого цвета пробил колесо, и хозяин машины, чертыхаясь, менял его на запаску. Он сидел к компании спиной, но было видно, как он яростно крутит рукоятку домкрата. Значительно дальше, почти у самой кромки леса, кружил трактор, тоже занятый своими сельскими делами. Далеко слева виднелось и хорошо прослушивалось шоссе, два километра до которого предстояло преодолеть по глубокой грязи.

– Ну что, бывайте, – Сорока протянул гостям руку, которую Лёшка тряхнул, как старому знакомому, а Поль с чувством благодарности пожал её обеими руками. – Да, вот еще что, – он сказал для всех, но повернулся при этом к Самойлову, – зайдите ко мне через недельку – я найду зарплатные ведомости, которые ты спрашивал. Архив в войну эвакуировали, но тот отчетный год у меня чудом сохранился. А тебе скажу следующее, – взгляд уперся в лицо Поля, – я, наверное, не в праве был тебе всё это рассказывать. Незачем просто. Я-то вернусь домой, а ты один на один останешься с переживаниями. Считай, еще раз деда похоронил. Ну да ладно … что сделано, то сделано, – он повернулся, и калитка снова скрипнула на всю деревню.

Первые десять минут друзья прошли молча, не проронив не слова, только чавкающая грязь аккомпанировала звуку шагов. Поль брел по дороге, полностью поглощенный состоявшимся разговором. Лёшка шёл сосредоточенно, огибая большие лужи с грязью и бросая короткие взгляды по сторонам. Первым молчание нарушил Поль.

– Алекс я не понял, а что за анонимка? Она на самом деле была? Ты же ничего про неё не рассказывал, – в голосе прозвучала невольная обида.

Самойлов чуть сбавил темп ходьбы и на минуту поравнялся с другом. Это всегда не просто – объяснять близким людям истину русской пословицы «меньше знаешь – крепче спишь».

– Поль… У меня, конечно, нет монопольного права на информацию. Но есть право решать, что будет лучше для дела. Заметь, для твоего дела. У тебя очень тонкая душевная организация, ты краснеешь, бледнеешь … а мы с тобой залезли в такие темы, где эмоции могут всё погубить. Я тебя об одном прошу, о доверии, и вообще, не время сейчас для обид.

– Алекс, я не обиделся. Просто хочется знать все детали про деда, вот и невольно удивляешься, когда неожиданно что– то сваливается на голову.

Лёшка молча кивнул, соглашаясь с другом, и вкратце рассказал содержание подслушанного им разговора московских чекистов. Рассказывал, а сам наблюдал за лицом друга, по которому можно было легко прочитать все его сокровенные мысли и чувства. «Ну да, не обиделся. Держи карман шире, вон какие морщины прорезались между бровями, и улыбка кривовата для утешенного». Наконец, мимика Поля пришла в нейтральное состояние, и Лешка тут же завершил разговор. «В психиатры надо было пойти» – улыбнулся он сам себе.

– Алекс, подожди, – Дюваль остановился и почесал затылок, – так тогда получается, что мы спецслужбам совсем не интересны, да?

Лешка притормозил и сокрушенно развел руками:

– Получается, что не интересны … только они еще про это не знают. Старик, давай спрашивай на ходу, времени не так, чтобы много, а нам еще серьезная встреча предстоит.

– А что там серьезного, ты же дворника имеешь в виду? Я думаю, что с жильцами дома будет полезнее пообщаться, да? Дворник может вообще ничего не знать.

– Советский дворник знает всё, – отрезал Лёшка, – да и не простой он дядька, сейчас сам увидишь. Может, и ни с кем больше не придется общаться. Кстати, просьба, поговори с ним о тех временах, а я со стороны понаблюдаю за его реакцией.

– Да, это у тебя здорово получается, – радостно согласился Поль, – я, честно говоря, так и не понял, как ты разговорил Сороку. Он же четко сказал, что больше ничего не знает и вообще, разговор закончен. Как ты узнал, что он знает больше, чем говорит?

– Невербальные признаки лжи, – сутулая фигура даже не повернулась.

– Чего?..

– Есть вербальное поведение человека и невербальное. В первом случае он может контролировать свою речь, мимику, а во втором случае это сделать гораздо сложнее, организм не понимает, что хозяин врет, и непроизвольно его выдает. Сорока чесал нос, зевал, а это именно невербальное поведение, характерное для лживых высказываний.

– Алекс, я не понимаю, но это ты откуда знаешь? Это что, у вас на факультете преподают?

– Нет, самообразование. Интересно было, вот и читал. У вас, кстати, во Франции, тоже умных голов достаточно – Жак Лакан, Миллер, но отец у всех один – дедушка Фрейд.

Полю оставалось только улыбнуться с сокрушенным видом. Дожили, студент профессору лекции читает. Была, правда, одна позитивная мысль. Повезло ему, Дювалю, с другом…

Как только нога коснулась асфальтового полотна дороги, Лёшка с сожалением изучил свои ботинки, заляпанные грязью до такого состояния, что сложно было понять, какого они цвета были при рождении, и в ожидании автобуса принялся старательно очищать их о снег. Рядом стоял Поль и тщательно копировал движения Самойлова. Лешка исподлобья осмотрелся. Трасса жила своей обыденной жизнью: прошелестела колесами красавица «Волга», следом за ней «Жигулёнок» пытался обогнать старенький «Москвич 408», чуть в отдалении громыхал пустым кузовом «ЗиЛ». На автобусной остановке почти никого не было, за исключением двух местных старушек, которые сидели, опираясь локтями на свои сумки, и солидно, с достоинством обсуждали последние внутридеревенские сплетни и события. Со стороны деревни показалась вишнёвая «шестерка», которая не спеша объезжала все выбоины на дороге. Солнце, неожиданно вывалившееся из-за туч, залило ярким светом всю равнину и ослепило всех прямоходящих. Лешка на мгновенье прищурился – ба! Да это та самая машина. Видимо, водитель успел поменять колесо и теперь аккуратно продвигался в сторону шоссе. Самойлов еще раз внимательно осмотрелся вокруг в поисках наблюдателей. «А… понятно…». В двухстах метрах, не доезжая остановки, серый «Жигуленок» прижался к обочине и включил аварийку. Мужская фигура покинула салон авто и направилась в сторону Самойлова.

Из-за поворота показался долгожданный автобус до Лисецка, в который поспешно залезли бабульки, зашли Поль и Лёшка, и через заднюю дверь поднялся пассажир серого «Жигуленка».

Лёшка, как только вошел в салон, сразу нашел среди пассажиров того, кого искал, высокого мужчину в пальто и белом свитере. Он сидел на заднем сиденье и с безучастным видом смотрел в окно. Лешка успокоился. «Ну что ж, вся компания в сборе. Только непонятно, этот… в свитере, он что из автобуса не вылезал, так и катается с тех пор? Чушь… Нет, тут что-то другое…». Лёшкин взгляд проследил за взглядом пассажира и увидел, как знакомая «шестерка» с проблемным колесом выруливала на шоссе. Самойлова осенило. «Ясно. Ларчик просто открывался. Очевидно, связались между собой и проинформировали друг друга о передвижениях интернационального отряда». Лёшка на всякий случай взглядом отфиксировал номерные знаки машины. Коренастый москвич повернулся к лисецкому коллеге спиной и заинтересованно рассматривал в окно серый пейзаж обочины дороги с противоположной стороны. «Ага, амбал сменил «Блондина». Так, интересно, как его там зовут …Владимир Прудников у них командир … и он к кому-то обращался «Леший». Лёша, что ли? Ну ладно, если это тот Леший, значит, тёзка».

Автобус проехал полгорода и хрипловатым голосом подсказал молодым людям об их остановке.

Лёшка посмотрел на часы, маленькая стрелка которых застряла между цифрой два и три, удовлетворенно кивнул головой и, не оглядываясь по сторонам, пошел прямо, увлекая за собой Поля. Вскоре показались две невзрачные пятиэтажки, между которыми росли скрученные в узел тополя, и Лёшка ткнул рукой в их направлении. Поль заметно побледнел.

– Ты чего, волнуешься? – от Самойлова сложно было скрыть эмоции.

– Знаешь, Алекс, одно дело, когда мы разговариваем на эту тему, другое дело, когда видишь место, где родилась твоя мама, где жили её родители, где мог бы жить и я… – Поль нервно передернул плечами.

– Так, стоп машина, – Лёшка остановился сам и притормозил друга. – Поль, мы не знаем точно, а пока только лишь предполагаем, что это – то самое место. Это раз. И мы с тобой не курсистки из Смольного, а исследователи, люди без эмоций. Это два. И главное, если найдем дворника, лишнего не говори. Мы с тобой журналисты и собираем исторический материал по дому, пережившему войну, и его жильцам. Дворник, честно говоря, меня очень беспокоит. Фальшивый он какой-то. Я ему «ты», он мне «Вы», я ему «да», он мне «нет» … слова подбирает тщательно … каждое слово взвешивает … так обычно люди с уголовным прошлым общаются между собой, ну, чтобы лишнего не сказать. У меня даже шальная мысль тогда мелькнула – а не «Моряк» ли это собственной персоной? – заметив удивление в глазах Поля, пояснил, – ну, а что … зек, войну где-нибудь пересидел, слепил новые документы на фамилию Пупкина и доживает свой век тихо и спокойно. А тут исследователи долбанные нагрянули. Ломиком тюкнет по глупой голове – и поминай, как звали. Хотя авторитетный зек и дворник тоже не вяжется. Всё, инструктаж закончил, – Лёшка улыбнулся и хлопнул Поля по спине. – Не дрейфь, прорвёмся.

Дюваль глубоко вздохнул и вошел вслед за Лешкой во двор. Небольшая площадка с детскими качелями, пустой рамкой футбольных ворот и сросшимися тополями, окруженная вычищенным асфальтовым тротуаром с четырех сторон, встретила Поля вполне дружелюбно, как своего. Дворик был надежно защищен от ветров стенами домов и жил отдельной жизнью от городской суеты. Здесь было удивительно тихо и спокойно. Поль расстегнул пальто и, позабыв про инструктаж друга, рассматривал деревья, стены, с облетевшей краской, дворнягу черного цвета, что-то искавшую между двумя мусорными контейнерами. Шаги молодых людей эхом отражались от домов так, что наверняка их можно было услышать в квартирах, чего уже говорить про дворника, выбрасывавшего в этот момент небольшую кучу мусора в бак синего цвета. Он оглянулся в сторону гостей и продолжил заниматься своей работой, не проявляя никаких эмоций.

– Бог в помощь, – Лёшка уже стоял за его спиной и нагло на него таращился,– и пламенный привет работникам ЖЭКа.

Дворник повернулся и, подслеповато пощурившись, буркнул:

– А, журналист… и вам не хворать, – и вновь отвернулся к контейнеру с безразличным видом. Разговор был явно окончен.

– Мы хотели бы, чтобы работник коммунальной службы уделил нам несколько минут, – Лёшка не сдавался. – Просто зададим несколько вопросов, получим ответы и на этом всё.

Старик повернулся еще раз, снял одну рукавицу, почесал кончик носа и расстроенно ответил:

– Просто беда с вашим поколением. Я же вам в тот раз сказал, что толком ничего не знаю, а придумывать ничего не хочу. Вам что, для галочки надо? Так сходите в соседние дворы, там много таких домов. Может, кто и захочет языком почесать, а у меня дел невпроворот.

– Дед, не хочу обидеть, но вот он, – Лёшка кивнул в сторону Поля, – представитель французской газеты. Ты хочешь, чтобы у них написали о негостеприимных советских дворниках? Тебе же потом придется оправдываться и отвечать на вопросы представителей власти.

Поль молчаливым солидным кивком подтвердил слова друга.

– Ну что за напасть, – старик горестно вздохнул и с сожалением посмотрел на мусор, – дайте пару минут – я закончу, потом поговорим. – И не дожидаясь согласия, взял веник в руки, продолжил очищать им пространство возле контейнеров. – Жильцы спешат иногда, кидают мусор как попало, вот мне и приходится лишнюю работу делать.

Лёшка, в ожидание интервью, закурил сигарету и спокойно наблюдал за тщательной уборкой старика. «Действительно, старик не прост. Вроде русский, а убирается как немец – ни соринки, ни пылинки… чудеса».

Наконец, дворник закончил с мусором, снял перчатки и повернулся к молодым людям:

– Спрашивайте, что хотели. Если смогу, то отвечу.

Самойлов встрепенулся, хотел пижонским щелчком отправить окурок «Опала» в бак, но, зацепившись за колючий взгляд старика, передумал, подошел вплотную к контейнеру и аккуратно выбросил в него сигарету. Тем временем Дюваль достал из портфеля тетрадь, важно щелкнул ручкой и сообщил:

– Здравствуйте, я Поль Дюваль, сотрудник газеты «Тур Суар», собираю исторический материал о вашем городе, – у него заметно прибавилось акцента и даже букву «р» он начал сильно грассировать, картавя её на французский манер, – а это мой камарад, пардон, товарищ, Алекс. У него курсовая работа на эту же тему, и он любезно предложил объединить усилия. Вы нам поможете? – Поль улыбнулся самым милейшим образом так, что едва не хрустнули на носу очки.

Дворник нахмурился:

– Даже не знаю, чем вам помочь…

В это время во двор вошла пожилая семейная пара и направилась к ближайшему подъезду. Лёшка слегка потянул Дюваля за рукав:

– Поль, если хочешь, можем у жильцов поспрашивать, – и он показал рукой на медленно идущих стариков, явно демонстрируя свое намерение немедленно к ним обратиться.

Но неожиданно дворник его опередил:

– Молодые люди, давайте договоримся. У нас тут двор тихий, шума не любит. Зачем вы мне соседей будоражите? Ладно… пойдемте ко мне поднимемся, я вас чайком угощу, поговорим, Бог с вами, да и попрощаемся по-людски, – он снова, не дожидаясь ответа, показал им чуть сгорбленную спину и зашаркал наискосок через двор в желтое трехэтажное здание, чудом уцелевшее со времен войны.

Подниматься наверх не пришлось. Квартира располагалась на первом этаже, за ветхой дверью, обитой дерматином. В крохотном коридоре было не развернуться, поэтому первым вошел хозяин, снял клеенчатый фартук, ватник, разулся и только после этого Поль и Лёшка смогли войти и быстро скинуть верхнюю одежду.

– Проходите, присаживайтесь, я только руки помою и чайник поставлю, – дворник прошел в ванную комнату.

Молодые люди огляделись. Сказать, что обстановка была скромной, значит, ничего не сказать. Скорее подошло бы определение «убогая», да вот незадача, всё было предельно чисто и аккуратно расставлено. В маленьком зале под зеленым абажуром стоял круглый стол, накрытый белой линялой скатертью, невероятно старой, но хорошо выстиранной и выглаженной. Вокруг него два стула с причудливо изогнутыми спинками, таких уже лет пятьдесят не выпускали в СССР, выцветшие от солнца, но добротные. Не менее старый двухстворчатый шкаф под потолок, небольшой комод и старинная панцирная кровать с металлическими спинками, увенчанными круглыми железными набалдашниками, составляли весь интерьер комнаты. Зеленоватые обои в стиле пятидесятых не хвастались обилием фотографий и календарей. На одной стене на уровне глаз была прибита полка с газетами, журналами и книгами, часть из которых стояла корешками к стене. Лешка заинтересовался, приблизился и прочитал названия книг, которые были поставлены в ряд обычным образом. В основном это была техническая литература, книги по столярному делу, руководство по уходу за цветниками, ремонту мебели. Когда же Лешка тронул перевернутые книги, глаза едва не выкатились из орбит: в руках он держал томик Гегеля «Наука логики», тысяча девятьсот двадцать девятого года издания. Пару лет назад он пытался штурмом прочитать это произведение, но смог дойти только до второй книги «Учение о сущности» и сдался. Ему невозможно было понять «движение Абсолютной Идеи в её инобытии». Самойлов тогда решил, что если вдруг судьба его закинет в тюрьму, то там первые лет десять с Гегелем ему не придется скучать. Лёшка поставил книгу на место и машинально взял первый попавшийся журнал небольшого формата. Им оказался атлас СССР тысяча девятьсот тридцать четвертого года выпуска. Атлас открылся на транице с названием «Ленинградская область». Лешка озадаченно пролистал его и тоже положил на место.

Зашаркали приближающиеся шаги, и в комнату, с самоваром в руках, вошел дворник, поставил его на стол, зажег лампочку в абажуре и задернул белые занавески, закрывавшие нижнюю половину окна. Старик умылся и немного посвежел, хотя спутанная седая борода, начинавшаяся практически от нижних век, и такие же серые волосы тут же компенсировали свежесть ветхостью.

– Мда…, дед, скажи, тут что «Мосфильм» снимает кино? – Лёшка еще раз окинул комнату взглядом. – У меня такое ощущение, что если открыть дверь, то за ней будет стоять красноармеец в буденовке и с винтовкой Мосина в руках. Кто тут живет? – Он глянул на самовар и иронично кинул: – Агрегат на углях?

Дворник спокойно пропустил шутку мимо ушей и терпеливо объяснил:

– Никакие фильмы здесь не снимаются. Я здесь живу. Просто бобылем живу и покупать обстановки мне не для кого. А этого вполне на мой век хватит. Самовар, кстати, электрический, – он продемонстрировал штепсель, – вы, надеюсь, знаете, что такое электричество? – он усмехнулся и нагнулся под стол в поисках розетки.

Лёшка состроил выразительную гримасу Полю, сидевшему за столом: «Я ж говорил, дед еще тот фрукт».

– А книги кто читает?

– Родственника книги, – донеслось из под стола, – он умер, а книги остались. Так и стоят с тех пор, – сначала появилась голова дворника, потом рука оперлась на столешню и вытянула всё туловище. Он встал, покряхтел и вышел на кухню. Когда он вернулся, то в руках его были три стакана в стальных подстаканниках, заварной чайник и пачка печенья.

– Ну вот, чем богаты… – сильные руки ловко расставили посуду на столе, и он присел на свободный стул. И тут же обратился к Лёшке: – Если не трудно, возьмите табурет на кухне.

– Всё в порядке, я пока постою.

Дед безразлично кивнул головой, сел прямо и сложил руки на коленях. Под зеленым абажуром Лёшка впервые мог рассмотреть его лицо, совершенно обычное для старика, с красным покрывалом кровеносных сосудов на щеках и кустистыми жесткими бровями. Грубые роговые очки с треснутой дужкой плотно сидели на немного горбатом носу. На вид ему можно было дать лет под девяносто, правда, сбивали с толку глаза – серые, подвижные и очень цепкие. Дворник был среднего роста, но всё же сутулился, что было типично в основном для высокорослых людей. Мозолистые, огрубевшие руки носили красноватый оттенок, но ногти на удивление были достаточно ровно подстрижены. Дед сжал кулаки, и крупные вены мгновенно оплели их синими канатами от пальцев до локтей.

– Забыл представиться, – откашлялся дед. – Игнатьев Михаил Сергеевич. По-простому дед Михаил, ну, по крайней мере, так меня все зовут. Задавайте ваши вопросы.

Поль посмотрел на друга, открыл тетрадь, достал шариковую ручку и начал первым:

– Михаил Сергеевич, нас интересует период с тридцатого по сороковой год. Но для начала расскажите о себе. Мы, французы, считаем, что история это прежде всего и есть люди.

Дворник провел рукой по бороде и грустно усмехнулся:

– Моя жизнь вам будет совсем не интересна. Это не та история, которую вы ищите. Родился я в пятом году здесь, в Лисецке, в этой вот квартире. Отец погиб в гражданскую, мать пережила его всего на десять лет. Я заболел туберкулезом и тоже должен был их догнать, но почти сразу перед войной меня забрал в Ленинград двоюродный брат отца, и я жил у него. Потом война, блокада, дядя погиб на фронте, я неожиданно выздоровел и вернулся в Лисецк. Вот с тех пор так и живу здесь. Видимо и помру здесь. Жениться не успел, кому туберкулезник нужен? Детей не завел. Вот, собственно, и вся история. Я вас предупреждал, скучновато получится, писать не о чем.

– Угу, – Лёшка делал вид, что старательно строчит в блокноте, присев на подоконник, – а как звали дядю?

– Какого дядю? – не понял старик.

– Ну как, какого, из Ленинграда который.

– А моего-то… – старик на секунду задумался, – так же звали. Михаилом, как и меня.

– А фамилия была у него?

– Зачем она вам?

– Ну как, зачем, мы же очерк пишем. Нужны факты, имена, фамилии.

– А… ясно… Попов его фамилия была.

Лёшка старательно записал фамилию в блокнот и тут же кинул новый вопрос:

– Дед Михаил, а ты, кроме дворника, еще кем-то работал? Судя по разговору, было же образование за спиной?

Старик чуть качнул лохматой головой:

– Да какое там образование… Я на рабфаке учился… ну хотя да, по вашему, это почти высшее образование было, – согласился дед, – а днем я на заводе работал, делопроизводителем… письмами занимался, справки выдавал, одним словом… там одни грамотные люди были, вот где настоящее образование и получил. Потом туберкулез… ну и всё, пожалуй.

– Значит, родных никого?

Игнатьев отрицательно покачал головой.

– Ну а друзья-то остались? – Лёшка никак не мог угомониться.

Дед еще раз качнул головой в том же направлении. Поль уловил паузу и обратился с новым вопросом:

– Михаил Сергеевич, а расскажите нам про ваших соседей, с кем вы жили в тридцатые годы.

– Да я их толком и не помню уже. Надо мной Северцевы жили, он учитель, преподавал в школе, она домохозяйкой была. Справа – Вороновы, слева Самсоновы… перед войной еще жили. Когда дома разбомбило, никого больше здесь не осталось. Кто на фронте, кто здесь умер, кого сослали. Одна Вышковская осталась после войны… они из бывших значились, из дворян. Мужа еще в тридцатые репрессировали, он там и умер, а она еще после войны пожила лет пять и всё… А все нынешние соседи заселились сюда после сорок пятого… беженцы иногородние, наши лисецкие, которые после бомбежек… ну вот так… Так что я здесь самый древний, – грустно улыбнулся старик, – Я вот загадал – когда дом снесут, то и мне на погост надо будет собираться.

– Я в прошлый раз про Моряка спрашивал. Старик, не мог ты его не знать, – Лёшка хитро прищурился, – расскажи, обещаю, печатать не будем, просто любопытно.

Тяжелый взгляд хозяина дома, поддерживаемый плотной сетью морщин, не мигая, уставился на Самойлова. Атмосфера в комнатке загустела, казалось, еще секунда – и старик пошлет студента по матери, но линия бровей размягчилась, и Игнатьев ответил просто:

– Не знаю, моряк он или мичман был, а звали его Мишка Шестаков. Давно, еще в детстве, пацанами играли во дворе. Да и неплохим парнем он был. Потом, правда, понесло его по наклонной, дружки – водочка… срок схлопотал немаленький, отсидел лет десять, вернулся… после войны умер или погиб, не знаю. Поговаривали, что убили его… но точно не скажу, да и не общались мы с ним с детства еще. Уголовник и делопроизводитель вместе… как вы себе это представляете? А почему именно Моряк? Зачем он вам?

Самовар закипел. Игнатьев открыл желтоватую упаковку цейлонского напитка и насыпал несколько ложек в заварной чайник, немного его наклонил и повернув круглый вентиль на самоваре. Кипяток начал весело наполнять пузатый сосуд.

Лёшка вместо ответа сделал вид, что полистал блокнот и задал еще вопрос:

– А Бубенчиковы здесь жили?

– Чудная фамилия, – усмехнулся дед, делая ударение на второй слог. – Не было таких, я бы запомнил.

– Дед Михаил, скажи… а вот Бартеневых ты стопроцентно должен знать, да?

Старик, наливая кипяток, на секунду отвлекся, неудачно дернул рукой – и струя горячей воды попала на кожу.

– Ёкарный бабай, – еле слышно выругался дед и поправил носик самовара. На обожженную руку он даже не обратил внимание. – Бартеневы… вроде были такие, но я с ними не был знаком.

– Странно, – Лёшка с удивлением посмотрел на Игнатьева, – вы же с Бартеневым одного года рождения, как минимум, в песочнице должны были играть вместе.

– Нет, не помню, – упрямо повторил дед, – в этом доме разные люди жили. Это сейчас все равны, а тогда… Я сын рабочего, а они, по-моему, из дворян… ну, гувернеры там, обслуга… наверное поэтому и не помню. Не могли мы пересечься, ну никак.

Поль удивленно поднял брови и посмотрел на старика:

– А что есть «ёкарный бабай»?

– Эвфемизм, – коротко бросил Лёшка.

– Эвфемизм? – недоуменно переспросил Дюваль.

– Ну да, это когда вместо матерных слов употребляют более мягкие выражения.

Поль почесал затылок, переваривая услышанное, и радостно констатировал:

– А… я понял, у нас, например вместо того, чтобы сказать «дурак», говорят «банан». Значит, «банан» – это эвфемизм.

– Еще немного и пойдешь русскую филологию преподавать, – улыбнулся Лёшка.

Поль немного смутился, но вида не подал:

– Я так и не понял, а что вообще это значит?

Игнатьев, с любопытством наблюдавший за друзьями, пояснил:

– У меня помощник был, татарин, вот он как что не так, так сразу – «ёкарный бабай». Видно, и мне передалось по наследству. Бабай по-татарски значит дедушка… может, оттуда пошло… не знаю…

– Не совсем так, – Лёшка не был бы собой, если промолчал бы, – этимологи до сих пор не знают, что это значит. Раньше на реках работали якорные бабаи, бывшие матросы, они бакены расставляли по воде. Другие говорят, что это от татарского «ё хана бабай» – «конец тебе, дедушка». Кстати, с тюркского это вообще переводится как «дед, любящий чужие зады», ну, пожилой гомосек, одним словом.

В комнате наступила мертвая тишина. Игнатьев и Дюваль уставились на скатерть, потом посмотрели друг на друга, потом синхронно повернули свои лица к Лёшке и неприлично заржали вместе. Самойлов озадаченно смотрел на их очкастые физиономии и не мог понять, что их так развеселило. Он долго смотрел на их трясущиеся от смеха головы и продолжал мучиться, что же ему не давало покоя.

– Алекс, – рыдал Поль, – думаю, что матом было бы приличнее…

Старик тоже долго ухал и скрипел голосовыми связками, но, наконец, справился с эмоциями, едва его не задушившими:

– Однако… – он снял очки и протер лежащим рядом полотенцем слезящиеся глаза, – давно так не смеялся, – Игнатьев еще раз крякнул и наполнил стаканы душистым напитком. – Так, молодежь, сахара в доме не держу, вот… налегайте на печенье, оно для здоровья полезнее, – он расставил стаканы и разломил пополам пачку «Юбилейного».

Самойлов слез с подоконника, чтобы присоединиться к веселой компании за столом. Локтем он случайно зацепил занавеску и из-за нее на пол упала детская игрушка. Матерчатый заяц беспомощно валялся на полу. Лешка нагнулся, чтобы его поднять и рассмотреть, но его опередил старик, который выхватил игрушку из рук Самойлова и неожиданно зло процедил:

– Не надо ничего трогать руками, эрудит, – он посадил зайца на место и задернул занавеску.

Лёшка озадачился :

– Дед Михаил, ты что, обиделся за перевод с тюркского?

– Просто не люблю, когда мои вещи трогают, – пояснил он, разгладив морщинистый лоб, – это мне мама подарила, когда ребенком еще был. Ладно, давай к столу… и не сломай здесь больше ничего.

Лёшка сходил на кухню за табуретом и присел вместе со всеми. Старик оживленно переговаривался с Полем, а Самойлов просто пил чай, искоса наблюдая за дворником.

– Хотел спросить, дед, а ты весь день во дворе работаешь?

Игнатьев нехотя отвернулся от Поля и ответил:

– Нет, конечно. Я еще сапожником подрабатываю здесь, недалеко. Возле рынка. Так что, если подметки отлетят, милости просим. Заходите, по дружбе бесплатно сделаю. Кстати, а вы мне так и не сказали, откуда фамилии жильцов знаете? Вы говорили, что сестра вашей бабушки здесь жила? Как её звали?

– Ниной Ивановной, фамилию не знаю, – Лешка соврал так непринужденно, что Игнатьев просто не мог ему не поверить. Он долго думал, но признался, что тоже её не знал.

– А так, большую часть материалов мы в управлении госбезопасности нашли, – Лёшка забросил в рот очередное печенье.

– Так даже, – удивился дворник, – с чего они такими добрыми стали? Раньше арестовывали всех без разбора, а сейчас, значит, повернулись к народу лицом?

– Да нет, конечно, – Лёшка беззаботно отхлебнул чай, – я просто с одной девчонкой вместе учусь, а у нее отец в нашем КГБ не последним человеком служит, между прочим. Вот и пользуюсь блатом, а так на пушечный выстрел не подпустили бы, если бы не Нелюбин.

– Кто? – старик, очевидно, не расслышал, пока рассматривал чай в своей чашке.

Поль удивленно посмотрел на друга. Лёшка проигнорировал его взгляд и ответил:

– Нелюбин Кирилл Филимонович, классный мужик. С пониманием к нам отнесся… У них там вообще династия. Оказывается, отец его, Нелюбин Филимон, тоже в ЧК служил. Очень даже заслуженным человеком был. Контру на корню давил… жаль только погиб совсем молодым. Героический мужик был. Орденоносец, – хвастливо заявил Лёшка.

Поль ничего не мог понять. Самойлова как будто подменили. У него сложилось полное ощущение, что не сегодня – завтра Лёшка должен жениться на Алёнке и сейчас с удовольствием рассказывает про своих будущих родственников.

Лёшка поймал на себе колючий взгляд дворника и осёкся:

– Ой, извиняюсь, у вас такие времена были, а я соловьем тут заливаюсь… Извини, дед, не хотел обидеть…

Старик молча встал из-за стола и протянул руку гостям:

– Да я и не обиделся, – сказал он, опустив взгляд, – устал просто и от работы и от разговоров. Годы мои какие… Ладно, молодежь, помог чем смог – пора и честь знать. Вам в дорогу, а мне на боковую. Завтра вставать рано.

Молодые люди засобирались, скомкано поблагодарили за чай и печенье и попрощались с чудаковатым стариком.

На улице неприятно моросило. Капли дождя чередовались с легкими снежинками, обещавшими к вечеру превратиться в настоящий снегопад.

– Не верится, что конец марта, – Лёшка поёжился, поднял воротник куртки и прикурил сигарету. Его, еще мгновенье назад расслабленное, выражение лица посерьезнело, стало скуластым и неприветливым. Поль хотел задать ему вопрос, но увидел преобразившегося друга и инстинктивно промолчал. Как только они пересекли двор, Самойлов сам его остановил и спросил:

– Ну что скажешь?

– Да много чего, Алекс. Дед как дед. Хороший одинокий человек. С виду суровый, а душа у него добрая… жаль его… ни семьи, ни детей. Я бы не пожелал никому такой старости. Кстати, а кто такие Бубенчиковы? И чего ты вдруг Нелюбиных стал нахваливать?

– Бубенчиковы – это первое, что пришло в голову. Это так, тестовый вопрос был.

– Не понял.

– Ну как в детекторе лжи. Знаешь, тысячи лет люди пытались отделить ложь от правды. Авиценна, например, это делал по пульсу. Прикладывали палец к артерии и задавали вопросы. По учащенному пульсу узнавали, верна ли жена мужу, и так же узнавали имя любовника. А Ломброзо, который изобрел полиграф, правда, сто лет назад он назывался гидросфигомометром, измерял по давлению крови, честен ли человек. Но заметь, всегда задавали тестовые вопросы, чтобы понять физиологическую норму испытуемого. У меня свой метод, который позволяет обойтись без детекторов… ну, что ты смеешься… может, назовут его потом методом Самойлова… гордиться будешь, что рядом со мной сидел. Я наблюдаю за поведением человека в обычных для него условиях. У каждого из нас существует индивидуальный поведенческий шаблон, с небольшими поправками на психотип и на темперамент личности. Но при всей своей монументальности, этот шаблон нестабилен. Стоит немного изменить условия, и шаблон зашатается, как Колосс на глиняных ногах. В результате, чтобы скрыть ложь, человек испытывает ничем не оправданную нервозность, доходящую до психоза, или наоборот тормозит и затрудняется ответить на элементарные вопросы. Короче, отклонение от нормы и есть признак лжи. Причем, если сделать паузу, то шаблон вновь встанет на свое место. На Бубенчиковых дед среагировал в норме: подумал, пожал плечами и сказал «нет», а вот фамилия Бартенева ему знакома, но он всячески пытался это скрыть. Споткнулся на банальном вопросе про дядю, сам подумай – что за хрень, прожить у человека несколько лет и с трудом назвать его имя. Да и с фамилией придумал… Попов. Найти Попова в нашей стране чуть проще, чем Иванова. На липовую «Нину Ивановну» реакция была совершенно естественной, а вот Моряка он тоже знает лучше, но желает это знание закамуфлировать. По моим подсчетам, он наврал за встречу раза четыре.

– Алекс, объясни, ты к чему ведёшь? Может, он здесь вообще не при чем? Живет себе одиноко, туберкулезом переболел, в войну намучился, вот и не хочет ничего вспоминать, просто больно человеку.

– Я веду к тому, что здесь очень много нестыковок, и причина явно не в одиночестве. Два часа назад я был уверен, что мы нарвались на Моряка, но сейчас убедился, что нет. Однако, – Лёшка начал привычный отсчет, – туберкулез внезапно не проходит, это раз. Выпускники рабфака так не изъясняются, это два. Прожить всю жизнь и не завести друга или хотя бы указать человека, который может подтвердить твою личность, невозможно, если он, конечно, не марсианин, это три. Так же есть четыре, пять и десять, но об этом потом, мне еще подумать надо. А по поводу Нелюбина… есть свои мыслишки… но чуть позже, хорошо? По-хорошему, надо бы найти родственников этой соседки… Вышковской. Может быть, они что-либо знают… Знаешь, вокруг твоего деда какой-то вакуум сложился. Нелюбин категорически не желает помочь, у Сороки одни предположения, а по месту жительства про него не слышали. По поводу Нелюбина есть логическое объяснение. Если обнародовать тот факт, что его отец зарабатывал на хлеб исполнением приговоров… думаю, его попросят под любым предлогом со службы, Алёнке тоже придется не сладко. Сам посуди – её дед, козлиная морда, перестрелял дедов, чьи внуки живут сегодня вместе с ней. Вероятно, семье придется уехать из Лисецка. Поэтому Нелюбин и боялся нашей встречи с Сорокой. Тут все ясно. Но вот почему темнит Игнатьев, понять не могу. Чего задумался? Поль стоял рядом и подставлял лицо падающим с черного неба снежинкам. Было заметно, что он практически не слушал друга. Дюваль опустил лицо и, глядя себе под ноги, сказал с легкой дрожью в голосе:

– Я вот думаю… мой дед ведь ровесник дворнику. Представляешь, мог бы себе жить и жить, а судьба распорядилась иначе. И главное, ничего не вернуть и не исправить. Ему тогда тридцать два года всего было… Получается, что он старше меня всего на шесть лет был…

Лёшка краем глазом заметил, что влага на очках друга почему-то скопилась на их внутренней стороне, а когда сообразил, то встал к нему немного вполоборота. Дюваль достал носовой платок, тщательно протер очки, слегка щуря по-детски беззащитные глаза, и продолжил уже окрепшим голосом:

– Знаешь, там у себя в Туре, я не переживал за деда. Я его никогда не видел и никогда не чувствовал в нем родственника. Меня больше волновала несправедливость и полное отсутствие гуманности в том, что произошло. Но здесь, в Лисецке, всё изменилось. Теперь я точно представляю себе, каким он был, как жил и как погиб. Знаешь, Алекс, когда мы возвращались от Сороки, я всю дорогу думал о том, как я смогу смотреть на Нелюбину или на её отца при случайной встрече, стоит ли вообще подавать ему руку. А сейчас неожиданно понял, что я тупой эгоист. Это же все мелочи – как смотреть, как руку подать… Надо думать о том, как найти место, где захоронили деда. Любой ценой. Может, так я смогу быть ему достойным внуком…

– Хорошо…

– Подожди, – Поль придержал Алексея, – это еще не всё. Я по привычке хотел спросить у тебя «ну что, какой будет наш дальнейший план?», но теперь я знаю, что надо делать. Скажи, а твой плеер может записывать?

– Да, «сонька» пишущая, а что? – озадаченно ответил Самойлов, не понимая, куда клонит Поль.

– Сделаем так, – серые глаза Дюваля неожиданно стали не по-французски жесткими и решительными, – ты дашь мне плеер, а я повстречаюсь с Нелюбиным и потребую материалы из архивов безопасности по моему деду в обмен на моё молчание про его отца – палача, и весь наш разговор запишу на кассету. Если обманет и не сделает с первого раза, то на вторую встречу я покажу ему запись разговора. Уверен, он будет сговорчивее. Что скажешь?

– Старик, стоп, не думаю, что шантажировать органы – это правильный способ добиться истины. Скорее это способ мне получить срок, а тебе выдворение из страны, как нежелательной персоны. Не горячись, дай мне вечер подумать и гарантирую, что мы с тобой обойдемся без кровопролития. Ты пойми, одно дело искать, другое дело угрожать. Знаешь, у меня странные предчувствия, нет, не плохие… что-то крутится в голове, а что именно – я понять пока не могу…

– Лёш, я все решил, – Поль был непреклонен, – Я очень тебе за все благодарен. Если бы не ты, я бы уехал отсюда с пустыми руками. А так, мы почти у цели. Я прошу, дай мне закончить начатое, это очень важно для меня… мне пора совершать самостоятельные поступки. Ты и так меня многому научил. Договорились?

Самойлов не ожидал от Дюваля такого напора и яростной решительности. «Вот тебе и тонкая душевная организация. Черт дернул меня за язык. Промолчал бы, баран, и не было бы проблем, а так вилка, как в шахматах: или морально надломится от бездействия, или физически сломают». Вслух же хриплым голосом произнес:

– Как скажешь, только план твой, а корректировка моя, и это не обсуждается, – Лёшка упрямо выпятил вперед нижнюю челюсть. – Первое, встречу назначишь с ним в нешумном кафе, я скажу, в каком именно, второе, ты ведешь с ним диалог, а записывать буду я. Меня он не видел, поэтому я сяду за соседний столик и всё скопирую. Не забывай, он опытный опер, засечёт плеер и заткнется навсегда. Третье, и самое главное, попробуй обойтись без угроз, может он проникнется и просто поможет, шут его знает. В противном случае, тебе придется ходить и оглядываться по сторонам. Согласен?

– Конечно, согласен, – Поль облегченно вздохнул, достал ручку и что-то написал на небольшом листочке бумаге, который вытащил из кармана куртки, – держи, не потеряй, – потом снова залез в карман и передал другу маленький целлофановый пакет.

– Что это? – Лёшка удивленно рассматривал цифры, написанные ясно, но криво.

– Телефоны моей мамы, Катрин Дюваль. Верхний – домашний, а нижний – рабочий. А в пакете фото и записка деда.

– Ты что, помирать собрался?

– Нет пока, но ты сам сказал, насколько это может быть опасным делом. А на фотку ты почаще смотри. У тебя куча идей и все они то, что надо. Будет лучше, если это у тебя будет. А в моем кармане это просто мертвый груз.

Лёшка засунул клочок бумаги и пакет в задний карман джинсов:

– Надеюсь, не понадобится, – пробормотал он себе под нос и чуть громче: – На проспекте Революции в самом его начале есть кафе, вот там и назначишь встречу Нелюбину, скажем, во вторник на шесть… да, ему удобно будет. В пять конец работы, ну и пешком минут пятнадцать. Завтра найди Алёнку в универе и передай, что у тебя есть обстоятельства по расстрелу твоего дела и что их непременно надо обсудить именно с её отцом. Он клюнет стопроцентно, тем более, что ему доложат про нашу встречу с Сорокой. Так, теперь про кафе. Сядешь у окна, там столики как раз на двух человек. Я, при любом раскладе, буду находиться у тебя за спиной. Твоя задача – поставить свой стул так, чтобы не перекрыть мне Нелюбина, иначе запись может не получиться.

– А если столик будет занят?

– Я позабочусь, не волнуйся. Сядешь за тот столик, на котором будет стоять моя сумка или лежать моя шапка. Я положу заранее, а потом уберу. После разговора с Нелюбиным спокойно идешь домой, я попозже к тебе заскочу. Ладно… давай по домам, пока! – Лёшка пожал Полю руку, и они расстались.

Лёшка вышел из подворотни и обратил внимание, как от стены дома отделилась тень и пошла вслед за ним. «Настырные вы, ребята» – Самойлов двинулся в сторону автобусной остановки, периодически оглядывая проезжую часть в ожидании транспорта. Когда до нее оставалось буквально метров тридцать сзади, Лешка увидел приближающийся силуэт «ЛИАЗа» и резко нырнул в арку дома, расположенного справа от него. Внутри, на стене прохода висел одинокий таксофон, и Лёшка, сняв трубку и набрав случайные цифры, обернулся в ту сторону, откуда только что прибежал. Буквально через мгновенье появилась тень, которая при свете фонарей оказалась знакомым ему молодым мужчиной в пальто и белом свитере. Мужчина мельком глянул на Самойлова, опустил голову и вынужденно продолжил движение вглубь двора, а Лёшка весело общался с телефонной трубкой: «Да, это я, привет, Маш… ага… давай увидимся… ага, соскучился… ага… сейчас приеду».

Автобус остановился, и когда началась посадка, Лёшка резво добежал до задней двери и заскочил на подножку. Лисецкие, скорее всего, его потеряли, но оставались еще москвичи. Самойлов их в суете не заметил, но, справедливо предположив, что лучшая позиция для наблюдателя – задняя площадка автобуса, проходить вглубь не стал, а примостился в узеньком месте возле задних сидений. Среди входящих внутрь пассажиров он легко узнал крупного мужчину в кожаной куртке.

«Привет, капитан Прудников» – мысленно поздоровался Самойлов, но отвел глаза в сторону и уставился в окно. Наблюдатель чуть замешкался, однако устоял натиску толпы и расположился неподалеку от Лешки, повернувшись к нему спиной, но контролируя при этом глазами выход из автобуса. Когда до дома оставалось четыре остановки, Лешка вежливо обратился к спине преследователя: «Вы выходите?». Спина сделала утвердительное движение и, когда открылись двери, пошла на выход. Лёшка, выбрав момент, затормозил и стал напряженно вглядываться в темноту за окном. «Парень, ну ты что, уснул там?» – сзади недовольно загудел народ. «А это какая остановка?» – на Самойлова неожиданно напала близорукость. «Автовокзал!» – дружно ответили сзади. «Ой, мне тогда на следующей», – Лёшка вцепился рукой в верхний поручень и, извинительно втянув живот, пропустил всех страждущих на выход. Задняя площадка опустела, и Лёшка практически встал у самой двери, отбив явное желание кожаной куртки с меховым воротником запрыгнуть снова в салон. Автобус плавно тронулся, и расстроенная куртка растворилась в ночи.

Самойлов вошел в свою квартиру, разделся и понял, что сил сегодня уже ни на что не хватит. Ему что-то не давало покоя, точнее, какие-то несоответствия или наоборот соответствия, которые он, Самойлов, не смог правильно соотнести между собой. Понятно, что в голове шел бесконечный кинофильм про Сороку и Игнатьева, но почему-то в главной роли был Поль. Что-то его тревожило именно в привязке к Полю. Может, предстоящая встреча с Нелюбиным? Нет, тревога касалась только явного недопонимания произошедших событий. Игнатьев… Да, что-то крылось здесь, но… «нет, всё, устал». Лёшка приказал себе включить стереосистему, достать с полки диск «The Beatles» и в горизонтальном положении, не раздеваясь, послушать песню о том, как сегодня прошел его день:

Its been a hard day’s night

And I’ve been working like a dog

It’s been a hard day’s night

I should be sleeping like a log…

Как только показался клиент в сопровождении незнакомого парня, Паршин практически бесшумно покинул автомобиль и оставил Крутова курить в одиночестве. Последний открыл блокнот и отметил в нем время. Начавшийся день не предвещал им никаких трудностей – объект был на виду, не спешил, не маскировался, шел, без умолку болтая с незнакомым парнем лет двадцати – двадцати пяти. Паршин стоял в телефонной будке и был внутренне готов к любой пакости, но молодые люди, полюбовавшись на последние достижения отечественной электроники, спокойно дошли до остановки и сели в первый подошедший автобус. Щелкнув тангеткой два раза, он последовал за ними. В автобусе, правда, он случайно пересекся взглядом со спутником «Француза», но тот не обратил на это никакого внимания. Понятное дело… дилетанты. Так, без происшествий, они миновали городскую черту и у деревеньки Синие Дали покинули транспорт. Паршин не стал рисковать, поскольку они вышли только вдвоем, и снова щелкнув тангеткой, продолжил поездку. На следующей остановке он вышел, перешел на противоположную сторону дороги и стал ждать сигналов напарника. Схема была отработанной.

Крутов, ведомый сигналами своего заместителя, держался от автобуса на почтительном расстоянии, поэтому спокойно отфиксировал, как на остановке вышло три человека – высокий молодой блондин и шедшие от него на расстояние объект и его спутник – и направились в сторону знакомой деревеньки. За ней была еще одна, более глухая деревня, и Виктор Иванович справедливо предполагал, что именно туда держат путь молодые люди. Велико же было его удивление, когда объект после непродолжительного общения с местной жительницей зашел в дом отставного чекиста. Крутов не знал, какого именно, но то, что здесь были ведомственные дачи родного управления, он не знать не мог. Были, конечно, обычные дома обычных людей, проживающих здесь не одно столетие, но таких можно было пересчитать по пальцам. «Удивительно, или объект решил завербовать всех действующих и бывших сотрудников, или мой милый друг Нелюбин чего-то не договаривает. Ладно, хорошо, что сегодня парни выходные, а то беда была бы». Достал запаску из багажника, отвинтил переднее колесо и стал ждать. Ровно через полтора часа хлопнула входная дверь, и Крутов начал прикручивать колесо на место, напряженно пытаясь уловить содержание разговора трех человек. «Архив… зарплатные ведомости… считай, деда еще раз похоронил…» – эти слова окончательно озадачили старого служаку. Закончив с ненавистным колесом, он сел в машину и прикоснулся пальцами к тангетке. Крутов понял, что объект начал движение. Благополучно доведя молодых людей до дороги, он вторично оповестил своего зама, который в этот момент садился на автобус, и вернулся в деревню. Спустя десять минут он нашел старосту и, предъявив служебное удостоверение, потребовал домовую книгу. Выяснив интересующий его вопрос, Крутов направился в город. По дороге он вторично встретил незнакомого блондина, который мазнул взглядом по лицу водителя и номерным знакам машины одновременно. Это обстоятельство вызвало профессиональный интерес. «Явно не местный, да и на лисецкого мало похож. Может, к кому-то в гости приехал, конечно, но почему тогда два часа по деревне бродит. Уверенный, наблюдательный. Нет, здесь что-то не так».

Наконец, он въехал в город. Рация молчала почти час. Крутов добрался до телефонной будки и сделал два звонка. По первому телефону дежурный передал ему короткое сообщение от Паршина, название и номер дома, по другому телефону ответил Нелюбин:

– Да, я слушаю.

– Привет, Кирилл, это Виктор. Надо встретиться, это по поводу твоего вопроса.

– Привет, могу сегодня заехать, если не возражаешь.

– Да, давай, я пока работаю, буду вечером. Часов в девять, устроит?

– Договорились.

Припарковавшись по указанному адресу, он без труда нашел Степана. Тот был немного промокший, поэтому с явным удовольствием сел в теплую машину.

– Ну что там у тебя? – Крутов приоткрыл окно и закурил.

– Пока ничего, зашли в адрес. Скорее всего, это квартира дворника.

– Ясно… так, время уже к вечеру, значит, они двинут по домам. «Француза» оставь, а вот второго установи, не упусти, и вечером жду у себя дома. Постарайся успеть до восьми. Голодный?

– Не, я бутерброд успел слопать и не один, – улыбнулся Степан, – ясно, до восьми буду, если они, конечно, здесь не заночуют.

– Ладно, я поехал тогда, а то с утра маковой росинки не было, хорошо, что кофе в термос налил.

Двигатель вишневой «шестерки» немного увеличил обороты, и машина плавно вырулила на дорогу.

Для группы Прудникова день так же обещал быть добрым. Братья «Раз-Два» сегодня остались в расположении части, для отдыха. Парни и так уже достаточно вымотались, и он решил, что теперь объекты они будут водить в две смены. Сегодня работал он, Пётр и Леший. Дюваля пришлось ждать около часа. Удивило то, что он вышел из подъезда не один, а с высоким парнем в красно-белой куртке. Тревожный звонок снова тренькнул в голове, капитан напрягся, но ничего подозрительного не обнаружил. Да, парень, вроде как знаком, но, скорее всего, это обманчивое ощущение. Типичный русский – высокий, молодой, открытое лицо, темно-русые волосы. Бывает такая болезнь у наблюдателей, когда среди тысячи лиц начинают казаться знакомыми десяток, а то и два совершенно посторонних людей. Капитан попытался примерить его на парня с фотоаппаратом на свадьбе и на молодого парнишку с девчонкой во дворе, но в парке он его вообще не рассмотрел, а во дворе лицо было надежно спрятано за фотоаппаратом, так что виден был только зажмуренный левый глаз и бровь с той же стороны. Прудников бросил взгляд на Лешего, но тот был безмятежен и лишь вопросительно кивнул другу головой. Капитан не ответил, лишь подумал, что тревога была ложной. К тому же он вспомнил, что тот был одет в темно-синюю куртку, а на этом красная с белыми вставками, её было видно за два километра. Профессионалы так не одеваются. К тому же у советских парней в шкафу висит всего одна лишь куртка, а не десяток. Ясно… ложная тревога. Лисецких коллег нигде не было видно. Значит, выходной.

Петька ужом выскользнул из салона автомобиля и довел молодых людей до автобуса. Леший, сидевший за рулем, не успел их перехватить, и Петру пришлось с ними ехать за город. Прудников не без удовольствия отметил действия сотрудника, когда тот «вел наблюдение спиной», опередив своих подопечных метров на сто по дороге в деревню. Действительно, а куда им было еще идти? Прошло еще около двух часов, и со стороны деревни показались объект со спутником. Леший проехал немного дальше, развернулся и прижался к обочине. Когда Дюваль с другом появились на дороге, Леший вылез из машины, а за руль пересел командир. Петьки нигде не было видно, но для этой ситуации они с утра определили точку сбора. Во второй половине дня объекты наблюдения зашли в неприметный двор в центре города, и Леший снова залез в машину.

– Так, давай, закуси где-нибудь, а я доведу в адрес напарника «Католика». Встретимся, где договаривались, – Прудников надел кожаные перчатки и вышел на свежий воздух.

Уже совсем стемнело, когда из дворика появились Дюваль с товарищем. Они долго еще о чем-то говорили, но, наконец, попрощались и разошлись. Перед автобусной остановкой молодой незнакомец резко увеличил темп и забежал в арку дома. Прудников уже собирался бежать за ним, но неожиданно за него это сделал высокий мужчина в темном пальто и белом свитере. Капитану оставалось только немного ускориться и попытаться не упустить первого и не попасть в поле зрения второго. Очевидно, судьба его берегла, потому как дойдя до автобусной остановки, он увидел звонящего из таксофона молодца и одновременно наблюдателя, попавшего в нелепую ловушку – назад нельзя, останавливаться нельзя, только вперед. А паренек, поговорив с кем-то по телефону, побежал снова и, промчавшись мимо Прудникова, залез в подошедший автобус. «Птичка в клетке», улыбнулся про себя капитан. Однако легкая добыча его слишком расслабила, и он поплатился за это. Когда парень стопроцентно должен был выйти на остановке, он не сделал этого из-за своей близорукости и рассеянности, в результате чего капитан потерял контакт. Чертыхаясь и проклиная всё на свете, Прудников перебежал дорогу и поехал на встречу с группой.

Парни были там, где они и договаривались, в той самой «Чебуречной», где они ужинали ещё вчера. Обменявшись взглядами, Прудников понял, что голоден только он один. Капитан взял с раздачи два чебурека, стакан кофе и присел к друзьям. Пока он утолял голод, Петька незамедлительно начал докладывать:

– Итак, Синие Дали, Сорока, чекист в отставке. Я так понимаю, это очевидно связано с дедом «Католика». Что примечательно, лисецкие коллеги сегодня работали. Сменили машину, номера гражданские, не кассетные, что еще раз подтверждает предположение о том, что занимаются контролем в частном порядке. Я сначала не понял, а когда к старосте пришел, представился, он мне и сообщил, что мой «товарищ» только что интересовался Сорокой. Извини, командир, номер я не запомнил, думаю, что нет в нем необходимости. Коллега, похоже, меня срисовал. У меня всё. Леший даже не стал делать паузу.

– На Плехановской они посетили дворника. По его поведению предполагаю, что до этого они знакомы не были. Далее они проследовали в его квартиру, где находились в течение примерно полутора часов. Фамилия дворника Игнатьев. Я представился участковым и спросил у соседей, где можно его найти. Адрес известен. У меня всё. А сам-то почему хмурый, Володь? – Леший на правах друга мог себе позволить подобную вольность.

Прудников доел чебурек, сделал глоток горячего кофе и немного успокоился.

– Да, ты прав, Петя, «наши» действительно работали сегодня. Когда я пытался установить спутника «Католика», меня едва не сбил с ног местный верзила в темном пальто. Если бы кто-то другой был на месте клиента, я бы сказал, что он сделал его по высшей разметке – заставил разогнаться, не дал затормозить и погнал его дальше вглубь двора, а сам тупо обрубил конец.

– Володь, я не понял, что значит «пытался»? – Леший приподнял бровь.

– А то и значит… – чуть слышно ответил командир, – упустил я его. Глупо упустил. Он в автобусе, сучонок, у меня так вежливо со спины поинтересовался «выхожу ли я?»…

– Ну.

– Что ну? Я взял и вышел… а он уехал.

За столом воцарилось молчание. Леший едва сдерживал смех и только невероятным усилием воли не выдал себя:

– Значит, и на старуху бывает проруха.

– Отвянь. Тут отдельный случай, – Прудников до хруста сжал кулаки.

– Так, может, это и был «Игрок»? – Леший всё прекрасно понимал, но не мог не подначить товарища.

– Ага, в такой попугаистой куртке, самое оно… Я бы сказал, что он, вероятнее всего, сосед «Католика». Они же вместе сегодня вышли из подъезда, но тут есть варианты. К тому же вернулись порознь. Какие соображения?

– Или коллега с кафедры или студент. Хотя вероятнее всего какой-нибудь местный краевед – следопыт, – как всегда первым и а всех ответил Петька. Леший молча и согласительно при этом пожал плечами.

Прудников тяжело вздохнул, допил кофе, и вся компания покинула заведение общественного питания…

Дверной звонок на секунду опередил радио «Маяк»: «Передаем сигналы точного времени. Московское время двадцать часов». У Крутова не было никаких сомнений насчет личности звонившего, тем более, что он наблюдал уже пятнадцать минут, как Паршин курил возле его подъезда.

– Ты точен, как часы, – похвалил Виктор Иванович Стёпу, согласно сценарию. Согласно тому же сценарию Паршин немного смутился и прошел на кухню. Две кружки с дымящимся кофе стояли на столе в ожидании своих клиентов.

Паршин выглядел расстроенным и решил сходу облегчить душу:

– Простите, товарищ майор, я упустил второго… поспешил… ну, я на него налетел, там арка была, а он звонил. Пришлось пройти немного дальше, чтобы не раскрыться, а когда развернулся, его уже не было. Автобус там вроде отходил, наверное, он им и воспользовался. Звонил женщине, зовут Машей, договорился о встрече. Судя по разговору, у них близкие отношения.

– Плохо, Стёпа. Вы что-то все стали объекты терять, как дети. Я понимаю, если бы вы были новичками. Видел я этого парня … ну как можно было … Ладно, он сейчас не самое главное. Скажи, сегодня ничего странного не заметил? Ты не стой столбом, присаживайся.

Паршин по вопросу понял, что он обязан был что-то заметить, поэтому присел и осторожно произнес:

– Я напрягся, когда «Француз» у витрины магазина долго стоял. Сначала подумал, что проверяется, но он стоял очень долго, поэтому вряд ли. В автобусе он с другом всю дорогу промолчал, вышли они на остановке «Синие Дали». С ними вышел еще один пассажир.

Крутов жестом остановил Паршина:

– Описать его сможешь?

– Блондин, стрижка короткая, высокого роста, за метр восемьдесят, спортивного телосложения. Лет двадцать пять – тридцать, точнее не скажу. А что?

– Именно этого блондина я встретил в деревне дважды, как только въехал и еще раз уже в самом конце. Странное совпадение. Он за ними шел?

– Нет, он первым вышел и сразу же пошел в сторону деревни. А он с ними в контакт вступал в деревне?

– В том-то и дело, что нет.

– Тогда я ничего не понимаю, Виктор Иванович.

– А что тут понимать, Стёпа. Это наши коллеги работают и, судя по почерку, они из столицы. Красиво работают. Он сам их привел, как на поводке, меня заодно срисовал… скажи, на Плехановской в адресе ничего примечательного не заметил?

– Нет, там все очень тихо было. Объект познакомился с дворником, тот их пригласил к себе, где они и пробыли около полутора часов. Я после нашел участкового и аккуратно поинтересовался. Дворник Игнатьев Михаил Сергеевич, проживает в квартире номер один. Он, оказывается, там с рождения живет. Иногда подрабатывает сапожником возле рынка. Патент у него имеется. Виктор Иванович, я не понял, а с какой целью московские приехали? Этот Дюваль настолько серьезен?

В другое время Крутов, вероятнее всего, с удовольствием поговорил бы со своим заместителем, но сегодня ему было явно не до того:

– Стёпа, думаю, у нас могут быть проблемы. Если бы мы работали одни – полбеды… в общем так, мы с тобой сегодня никуда вместе не ездили. С завтрашнего дня сворачиваем все дела по Дювалю. Парням ничего объяснять пока не надо. Если что, у вас была учебная тренировка. Если план еще не готов – составишь его сегодня ночью. Боюсь, нас случайно могли подставить. И это уже не есть хорошо, – задумчиво добавил Крутов. – Так, Стёпа, допил? Всё, действуй, как договорились, завтра на службе продолжим, пока.

Когда через час раздался звонок в дверь, Крутов почувствовал небольшое смятение в душе. На пороге стоял Нелюбин в спортивном костюме и с легкой улыбкой на тонких губах. Он зашел в квартиру, по привычке огляделся и протянул хозяину руку:

– Ну, привет, что у тебя стряслось?

Крутов ответил на рукопожатие и повел гостя на кухню, попутно пытаясь понизить ему градус настроения.

– Привет, дорогой, это не у меня, это у тебя стряслось. Кофе налить?

– Кофе на ночь вредно, равно как и водка, – Нелюбин иронично улыбнулся и слегка приоткрыл занавеску на окне, демонстрируя хозяину початую бутылку «Посольской». – Смотри-ка, на заводе стали недоливать, надо в ОБХСС позвонить будет.

Смятение в душе уступило месту нарастающей злости:

– Я просто предлагаю поговорить начистоту, – Крутов демонстративно плеснул себе пятьдесят граммов в рюмку и уставился на друга.

– Не пойму тебя, дружище, о какой чистоте мы говорим? – Нелюбин приподнял правую бровь. – Я чист перед тобой, а если у тебя есть что в кармане, то выкладывай, не тяни. Я пробежаться еще хотел успеть.

Крутов резко запрокинул голову и жгучая жидкость немного его успокоила.

– Кирилл, мы старые друзья и со мной финтить не надо. Ты попросил помочь с Дювалем и сказал мне, что это якобы ради твоей дочери.

– Отчего же «якобы».

– Не перебивай, – Виктор Иванович был настроен решительно, – ты меня решил использовать в темную, а я такого отношения к себе не заслужил. Почему ты мне не сказал, что Алёнка здесь вообще не причем? Я головой своей рискую для тебя, а ты…

Нелюбин продолжал с улыбкой рассматривать своего друга, как обычно родители терпеливо смотрят на капризничающих детей:

– Я сказал тебе всё, что думал. А что собственно случилось?

Крутов посмотрел в глаза Нелюбину и понял, как он ему отомстит:

– А ничего не случилось, Кирюш. Так, водочки, видно, лишней выпил, вот и почудилось старику. Знаешь, как в песне… «выпил рюмку, выпил две – закружилось в голове», – Виктор Иванович с выражением в голосе пропел строчку народного шлягера. – Так что, если спешишь, то иди. Извини, что потревожил.

Нелюбин внимательно посмотрел на старого друга и, смахнув с лица остатки улыбки, спросил:

– Что ты хочешь?

– Правду.

– Договорились. Только давай начнем с тебя.

– Да без проблем, – Крутов, не жалея Нелюбина, закурил и сообщил, глядя товарищу в глаза:

– По твоей просьбе мы провели установочные данные на Поля Дюваля двадцати семи лет от роду, гражданина Франции. Мать работает букинистом, отец трудится в издательстве газеты, названия пока не знаем. Задача была установить компрометирующие его связи и аморальное поведение. В ходе проведенных мероприятий установили – Дюваль вообще не интересуется твоей дочерью, но почему-то устанавливает контакты с нашими отставниками, явно выискивает какой-то адрес, да и странно себя ведет в целом, но твоя дочь здесь совершенно не причем, к бабке не ходи. Более того, нами установлено, что за ним ведется параллельное наблюдение нашими коллегами из Москвы. Вот я у тебя хочу спросить: в какую жопу ты меня засунул, Кирюша?

– Какие москвичи? – насторожился Нелюбин.

– Твоя очередь, – жестко ответил Крутов.

Нелюбин на мгновенье задумался и, смахнув рукой со стола несуществующие крошки, сказал:

– Хорошо, слушай правду. Полтора месяца назад ко мне в гости приперся этот недоделанный француз. Он явно кадрил Алёнку. А что мне было еще думать? Месяц спустя он снова пришел, но уже обратился лично ко мне с просьбой найти материалы по делу его деда, Бартенева, расстрелянного в тридцать седьмом. Да, не удивляйся, его дед был русским, а бабка эмигрировала во Францию.

– Не пойму: что, нельзя было ему кратко рассказать, за что и когда?

– Нет, нельзя. Он не просто хотел знать обстоятельства, ему взбрендило в голову положить цветы на могилку деда.

– Ну и?

– Что «ну и» … деда его расстреляли в том году под Дубовкой. Тебе объяснить, что это за место или сам додумаешься?

– Ёшкин кот . – протянул Крутов и озадаченно покачал головой. – Так бы и сказал, а дочь-то зачем приплетать? Ладно, конспиратор, слушай. Твой Дюваль занимается помимо работы двумя вещами: или спит или занимается поиском своего деда. Третьего не дано. Бывают, конечно, странные маршруты. То в парке погуляет и порисует, то в книжном магазине Горького почитает, то в центр Лисецка идет через его окраину. Но в целом ничего примечательного. Также засекли мы его приятеля, с которым он вместе передвигается, но пока не установили. Сегодня посетили они Синие Дали и пообщались, знаешь с кем?

– Не тяни, – Нелюбин мрачнел на глазах.

– Был такой сотрудник Сорока, сейчас в отставке. Вот они у него почти два часа и просидели. О чем говорили, не знаю, но на выходе я кое-что услышал. Оказывается, у Сороки остались какие-то зарплатные ведомости за год или за полгода, я не расслышал. Так он их обещал передать Дювалю. На неделе, сказал, приезжайте, отдам. Для чего им ведомости, я не понял. Может быть, ищут ещё кого? И еще напоследок сказал ему странную фразу: «ты, считай, деда сегодня второй раз похоронил». Но это не главное. Пока я на хвосте у них висел, там же в Далях срисовал еще одного «наружника». Молодой, профессионал. Интересовался Дювалем, сто процентов. Лишь бы он наших не засек, не дай Бог, если москвичи вели француза еще до этого.

– Ты не мог ошибиться?

– Мог, конечно, но вероятность мизерная.

– А с чего ты решил, что москвичи?

– Манера себя вести, одежда, здесь такую не носят, навыки. Но точно не «Моссад». Хотя лучше было бы, если был бы «Моссад». Я распорядился ребят отозвать. Кстати, ты не забыл, что обещал документально прикрыть меня?

Нелюбин пропустил вопрос мимо ушей. Он немного помолчал, пальцами коснулся прически и пошел к входной двери. Там он обернулся и протянул руку:

– Правильно сделал, что снял «наружку». Ладно, поживём – увидим. Не исключаю, что ты ошибаешься. Так иногда бывает.

– Кирилл, ты обещал документы подготовить, мне же надо чем-то зад прикрыть.

На это Нелюбин ответил крайне просто:

– Не будет документов, Витя. Сам выкрутишься… – и, увидев вытянувшееся лицо друга, добавил, – у нас, у русских, есть две пословицы на подобный случай: «любишь кататься (здесь он сделал паузу) – люби и саночки возить» или «долг платежом красен». Выбирай любую.

Дверь за гостем медленно закрылась…

Вторник у студентов юрфака считался тяжелым днем. Какой-то умник на кафедре составил расписание учебных пар таким образом, что последняя заканчивалась в половине шестого. Но сегодня это было на руку Лешке. Вчера он в перерыве нашел Поля и тот подтвердил, что всё сообщил Нелюбиной на словах. Та удивилась, но обещала передать. Сегодня в обед Поль поздоровался с Алёнкой и та сказала, что отец сможет прийти на встречу.

Лешка уже знал, как будет действовать. На последней паре он предложил своей сокурснице, Ленке Тарасовой, умной, но одинокой девчонке сходить после лекций в кафе с целью помочь ему, Самойлову, с изучением римского права и заодно полакомиться мороженым и кофе с выпечкой. Пригласить Белку он никак не мог, она прекрасно знала Нелюбина, и из-за непрекращающейся девчачьей болтовни могла банально не дать записать разговор. А Тарасова была идеальным помощником в решении этого непростого вопроса. Немногословная, вдумчивая, она практически никогда не задавала вопросов. Её лицо можно было бы назвать приятным, если бы оно не было так сильно изуродовано угрями. Но и это обстоятельство сегодня было на руку. Не надо было бы долго объяснять Белке, почему вместо нее сидит незнакомая девушка. Учеба, учеба и еще раз учеба.

– Ленк, пойдем сегодня в кафешку заглянем. Я что-то туплю с римлянами, прокомментируешь, если что, хорошо? А с меня пломбир и плюшки. Всего-то полчаса. Иногороднюю девушку, не избалованную мужским вниманием, долго уговаривать не пришлось. Она только поправила очки на носу и молча кивнула. Лёшка посмотрел на часы. До встречи оставался ровно час.

В кафе было уютно и немноголюдно. Лёшка подвел спутницу к столику у окна, помог ей раздеться и посадил на нужный стул и лицом в ту сторону, которая ему была необходима. Сам же, бросив шапку на соседний столик, пошел в сторону прилавка со сладостями. Время было рассчитано по минутам. За Дювалем могли следить, поэтому надо всё было сделать чисто. Наконец, за пять минут до шести часов появился Поль. Он пробежал глазами по столам, выбрал тот, на котором лежала шапка Самойлова, и сел за него. Лёшка, проходя мимо с подносом, незаметно зацепил шапку и подсел к Тарасовой. Он разгрузил поднос, достал из сумки и положил рядом с собой плеер вместе с конспектами и учебниками. Дружески кивнул Ленке, и они углубились в чтение, мирно попивая кофе.

Лёшка увидел, как нервно дернулась спина Поля, и осторожно поднял глаза. В кафе вошел среднего роста мужчина и, мгновенно сориентировавшись, направился к столику Дюваля. Лёшка тут же уткнулся глазами в учебник, нажал кнопку на плеере и сделал несколько пометок в конспекте с римским правом. Нелюбин поздоровался, присел напротив Поля и расстегнул пальто.

– Здравствуйте, Поль. Мне Алёна сказала, что вы хотели меня видеть. Я вас внимательно слушаю, – легкая полуулыбка выражала вежливость и благожелательность.

– Здравствуйте, Кирилл Филимонович, – нейтрально ответил Поль, – благодарю, что не отказали во встрече.

– Ну как я мог отказать? – улыбка Нелюбина стала шире, а глаза в то же время, намного жестче. Они разрезали Дюваля на мелкие кусочки, – не могу только понять, а почему не у нас дома. Вы же знаете адрес.

– Думаю, что здесь будет удобнее. Речь пойдет о моем деде, – в горле внезапно запершило, и Поль закашлялся.

– Милый Поль, мне очень жаль, но всё, что касается вашего родственника, я уже сообщил и добавить мне к этому ровным счетом нечего.

– Извините, конечно, Кирилл Филимонович, но я так не думаю, – голос Поля устоял и твердо выкидывал слова, как штамповочный станок металлические изделия, – я на днях общался с вашим знакомым Василием Сорокой. Что удивительно, отставник оказался информирован намного больше, чем вы.

– Поль, вы хотите обвинить меня во лжи? – правая бровь собеседника иронично поднялась, но в целом он оставался внешне спокойным.

– Кирилл Филимонович, вы не совсем правильно меня поняли. Я хочу найти могилу деда и не собираюсь никого и не в чем обвинять. Поэтому я хотел вас попросить использовать ресурс, которым вы располагаете и дать мне подсказку. Вот, собственно, и всё, что я хочу.

Нелюбин ладонью поправил коротко стриженные волосы и сказал:

– Это исключено, Поль. Что касается ресурсов, то я не могу их использовать в частном вопросе. Это незаконно. Они используются только в государственных целях и интересах. Поверьте мне, что в вашей стране порядки те же самые. Я сделал для вас всё, что мог. Кстати, как поживает Сорока?

Теперь пришла очередь усмехнуться Дювалю:

– Несмотря на все ваши препятствия, я смог его найти. Василий Иванович поживает отлично, вам просил передать привет. Он хорошо меня продвинул в поисках. Теперь я знаю, что останки дедушки покоятся в районе Дубовки. Теперь там, правда, на месте массовых расстрелов кто-то рощу посадил, но ничего . Так же я знаю, что это ваш отец расстрелял моего деда.

– Что за чушь, молодой человек. Выбирайте слова. Мой отец служил кадровым офицером НКВД и погиб, выполняя свой долг, – в одно мгновенье маска доброжелательности слетела с лица Нелюбина, и то, что было под ней, могло напугать даже подготовленного человека. На удивление, Поль еще раз усмехнулся и ответил:

– Успокойтесь, Кирилл Филимонович. Вы никогда, видимо, не интересовались этим вопросом. Ваш отец, Нелюбин Филимон, служил помощником коменданта и по совместительству исполнял приговоры в середине тридцатых годов. Исполнял он их честно, за что, вероятно, и получал звания. А что касается его смерти, то я вас разочарую. Ваш отец разбился по пьянке в подъезде собственного дома, – Поль сделал небольшую паузу. – Знаете, что я решил сделать? Отправлю-ка я собранный материал своему отцу в издательство. Представляете заголовки: «Дед студентки расстрелял деда её преподавателя» или «Пьяная смерть палача»?

– Не докажете, господин Дюваль.

– Ошибаетесь, господин Нелюбин. У меня на руках зарплатные ведомости управления за тот период. И вот странная штука, именно вашего отца премировали каждый месяц на двадцать пять процентов от оклада. Я их отправлю туда же. Думаете, кто-нибудь попросит других доказательств?

Лицо Нелюбина покрылось красными пятнами. Он пробежал глазами по лицам посетителей и остановился на Поле:

– Я не могу понять, чего вы хотите добиться?

– Я вам уже в течение месяца рассказываю, чего именно я хочу. Если же не получу желаемого, то хотя бы восстановлю справедливость.

– Хорошо, допустим я соглашусь и предоставлю вам необходимое, – Нелюбин посмотрел в глаза собеседнику, – как я могу быть уверен, что вы остановитесь?

– Даю вам честное слово.

– Вы один ездили к Сороке?

– Нет, со мной был мой знакомый, он поисковик, помогает ветеранам войны. Но он не знает, о чем идет речь. Просто дорогу до деревни показал.

– Будем надеяться, что это так. Договоримся следующим образом, – Нелюбин понизил голос и наклонился к Полю, – на следующей неделе я подготовлю для вас необходимые документы по Бартеневу, а вы отдаете мне ведомости и не забываете про своё честное слово. Так устроит?

– Да, именно этого я и хотел.

– Поль, я лично против вас ничего не имею. Надеюсь, что несмотря ни на что, мы останемся с вами добрыми знакомыми. Я, как буду готов, передам вам через Алёнку, – Нелюбин встал, застегнул пальто на все пуговицы и, не прощаясь, вышел из Кафе. Поль также задерживаться не стал и практически сразу вышел вслед за ним.

В течение всего разговора Лёшка сидел с опущенной головой и внимательно изучал конспекты. Тем не менее, он заметил, как почти вслед за Нелюбиным в кафе вошел Прудников и с чашкой чая присел в самый угол. Лисецкие отсутствовали, по крайней мере, знакомые лица не появились. Впрочем, это не значило, что не было других. Лёшка еще минут десять штудировал конспект и поднял глаза.

– Ну что, есть вопросы? – Тарасова сразу среагировала.

– Да так, мучаюсь с римским уголовным правом. «Уголовные дела рассматривались в магистратно-комициальном процессе, который велся высшим магистратом с участием народного собрания в качестве обязательной апелляционной инстанции», – прочитал он цитату из конспекта, – просто пытаюсь реально представить себе всё это.

– Ну, а что тут не понятного, – Ленка с удовольствием ему пояснила, – смотри, сначала приглашали к суду, потом выясняли содеянное, потом был приговор магистрата, обращение к общинному суду за утверждением приговора и решение народного собрания. Это не сложно.

– Высший класс, – практически искренне восхитился Лешка. Редко встретишь по-настоящему умную девушку. Хотя вполне возможно, что это восклицание относился к нему самому. Самойлов подозревал, что вполне вероятно любопытные наблюдатели попытаются его сегодня проследить, но он упрямо не желал показывать свой дом, и только что он придумал, как, не вызывая подозрений, решить эту проблему. В душе, конечно, совесть давала о себе знать, но дело прежде всего. И, вооруженный советской песней про очередность девушек и самолетов, Лёшка оглянулся по сторонам и продолжил: – Ленк, тут стало шумновато, а пойдем к тебе в общагу и продолжим?

– Ну, в принципе, можно, Ирка, моя соседка, сегодня всё равно на дискотеку собиралась, – удивленно протянула Тарасова.

– Замечательно, мы всё закончим до её прихода.

Молодые люди собрали все свои нехитрые пожитки и, оживленно переговариваясь, вышли из кафе. Телефонная будка с чисто вымытыми стеклами с удовольствием приняла к себе в гости позднего посетителя и мягко закрыла за ним дверь. Тот, в свою очередь, нелюбезно засунул в щель «двушку» и слишком резко крутанул диск.

– Да, алло, узнал? Да… случилось… камера хранения, ячейка двадцать пять, код бэ пятьсот пятьдесят пять… фото и адрес. Надо сегодня-завтра, мне плевать, главное, чтобы чисто… сам придумай, ты можешь.

Стрелки часов показывали половину одиннадцатого вечера. Парни уже отдыхали, а Прудников всё никак не мог заснуть. Он накинул куртку и через пожарный выход учебного центра вышел на свежий воздух. Было удивительно тихо. Стоял легкий морозец, но в безветренную погоду он почти не ощущался. Прудников с удовольствием вдохнул ночного весеннего воздуха и прислонился к стене. Мысли никак не желали выстроиться в ряд, а пытались пробиться вперед без очереди, расталкивая друг друга локтями. «По порядку!» – приказал Прудников, и гомон в голове стал тише. Первым делом он подытожил сегодняшний день. Пашка с Лешим отдыхали, братья «Раз – Два» с утра водили Нелюбина, а он сам занялся Дювалем. Тот не обнаружил особенной активности и весь день провел в университете. Однако к шести неожиданно потащился в кафе недалеко от работы. Прудников был немного удивлен, когда недалеко от входа в заведение обнаружил одного из братьев, а именно «Два». На другом конце его взгляда он заметил Нелюбина, который скрыто наблюдал за входом в кафе. Сначала Прудников опешил: «У них тут что, старшие офицеры работу прапорщиков выполняют?». Но вскоре Нелюбин присоединился к Полю, и они присели за столик у окна. «Два» остался на улице, а капитан проследовал внутрь. «Католик» и объект мирно беседовали, но Прудникова неожиданно заинтересовали не они, а тот, кто сидел за спиной у Дюваля. «Ба, на ловца и зверь бежит!». Капитан обозревал сосредоточенное лицо парня из автобуса, изучающего учебник, и незнакомой девушки, сидящей напротив него. Удивительно было то, что Поль и его приятель делали вид, что совершенно не знают друг друга. А может быть, каждый из них просто был занят своим делом. Парень пригласил девчонку в кафе, а Поль Договорился здесь же о встрече с Нелюбиным. Однако первое предположение было более верным. После разговора с объектом «Католик» встал и, ни слова не говоря, вышел из кафе. «Странно»… Прудникову Дюваль был уже не интересен, куда он собирался направиться – и так было совершенно понятно. А вот паренька установить – это святое, реванш, так сказать. Следующая мысль его неприятно царапнула. Приглядевшись внимательнее, а также благодаря разложенным учебникам и плееру, оперативник вспомнил, при каких обстоятельствах он видел его еще раз. Конечно, в «Чебуречной»! Этот же тип сидел за соседним столом, одновременно читая и слушая музыку. Ни фига себе совпадения. Прудников опешил: «В этом странном городе такие странные совпадения». Но надеждам не суждено было сбыться. Маршрут молодого человека и его спутницы закончился в женском общежитии университета. Прудников через час оценил бесперспективность ситуации и, чертыхаясь, отправился на базу.

«И что мы в итоге имеем? По сути ничего значимого. На Нелюбина глобального негатива не получили. Ну да, он без санкций якшается с иностранцами, задействует оперативные силы и средства, как свои собственные. Уже за это можно получить по шапке и, причём, очень хорошо получить. А в целом, примерный офицер, и если на него надавить, то в этом случае можно самим огрести по полной программе. «Католик» сбоку – припёку. Преподает, ищет родственника, секретами не интересуется. Можно ставить жирную точку. Его приятель, который «Неуловимый Джо из автобуса»? Ну, а при чем здесь он, если главный фигурант отвалился? Кто остается? Мифический «Игрок», которого кроме Лешего никто не видел? Нет, остаётся паковать чемоданы и отправляться домой. Дело сделано. Отрицательный результат – тоже результат. Генерал будет доволен, парни будут рады. Ладно, дня два-три для очистки совести – и домой». Прудников, наконец, долгожданно зевнул и вернулся в походную опочивальню.

Лёшке по ночам часто снился один и тот же сон. Его вызывает декан и отчисляет из университета за систематические прогулы. Были еще вариации на эту тему. На летней сессии он полностью заваливает все экзамены по той же причине, и его снова вызывает декан и с мерзкой улыбочкой демонстрирует приказ об отчислении. Лёшка всегда просыпался от этого кошмара и заснуть уже не мог, благо, что это всегда случалось ранним утром. Сегодня семейка Морфея и его сына Гипноса пощадила Самойлова, и он в результате благополучно выступил на коллоквиуме по гражданскому праву, получив индульгенцию ещё на десяток не посещенных впредь занятий. После окончания пары друзья позвали его на кружку пива, но Лёшка отказался, поскольку первая половина ночи прошла в подготовке к сегодняшнему выступлению.

С Полем тоже не было сил общаться. Поэтому, когда они повстречались с ним на перерыве между лекциями, Лёшка коротко поздоровался и объяснил другу, что сегодня у него день здорового и крепкого сна. Дюваль грустно кивнул головой и попрощался.

Было пять вечера, когда Самойлов заполз в разобранную кровать и, с удовольствием перекатившись на бок, мгновенно уснул. И тут же проснулся, как от удара по голове. Ощущение было таким, что спал он меньше минуты. В квартире было совсем темно, равно как и на улице. Из окна доносились радостные крики дворовой ребятни и шум проезжающих машин. Лёшка посмотрел на фосфорецирующие стрелки часов и с удивлением понял, что он проспал три с половиной часа. Самойлов включил свет, босыми ногами прошлёпал в ванную, умылся, налил себе растворимого кофе и закурил сигарету. Теперь он в полной мере осознал причину своего резкого пробуждения. Ему снова приснился сон, и он был таким реальным, что Лешка прекрасно помнил все его мельчайшие подробности.

Они с Полем сидят у Игнатьева и пьют чай с печеньем. Рядом, на стуле сидит его бабушка в домашнем халате и, сложив руки на коленях, с улыбкой наблюдает за компанией. Дюваль с дворником оживленно о чём-то разговаривают, и неожиданно бабушка кладет руку на голову Поля. Она начинает гладить его по волосам, и её глаза наполняются печалью. В этот момент Дюваль с Игнатьевым оборачиваются к нему и начинают громко смеяться, одинаково поблескивая стеклами очков под зеленым абажуром.

Сон, конечно, более чем странный, но вполне объяснимый. Лёшка уже два дня напряженно проматывал в голове встречи с Сорокой и Игнатьевым. Что-то его беспокоило, но что именно – он понять так и не смог. В тот день на них свалилось слишком много информации, может быть, в этом заключалась причина Лёшкиного беспокойства? «Бабушка и Поль. Причем здесь она? Наверное, подсознательно вспоминаю её, вот и объяснение.». Перед глазами снова всплыли смеющиеся лица Поля и дворника . Лёшка неожиданно подпрыгнул на табурете, словно его ударило током, и он едва не расплескал кофе. «Лица. Неужели? Нет, не может быть. А почему не может быть? Так, спокойно… что же там еще было неправильного?» Перед глазами неожиданно ясно нарисовалась картинка комнаты дворника… карманный атлас, «да… вот оно» – и свалившийся с подоконника матерчатый заяц, вызвавший гнев Игнатьева. «Боже мой… как же я сразу не понял…». Лёшкино сердце забилось так, что кожа в районе груди стала заметно пульсировать. Чувство радости открытия переполняло его душу. Самойлов еще раз сложил в голове кубики с событиями и в результате смог прочитать целую фразу. Сидеть на месте больше не представлялось возможным. Лёшка стремительно оделся и выбежал на улицу. Путь его лежал к дому Дюваля. Перед глазами стоял образ бабушки, гладящей его друга по голове.

Поля после занятий задержали на кафедре дела. Необходимо было проверить два десятка тетрадей с контрольной работой и подготовиться к очередному семинару. Время пролетело незаметно. Когда за окном поздний вечер зажег фонари, Поль бросил взгляд на часы. Восемь с четвертью. Дюваль оделся, выключил свет в помещении и вышел на улицу. До дома было идти минут десять, но скользкая дорога заметно удлинила путь на некоторое время. Всю дорогу его не покидали мысли о Сороке, о том, как им с Лёшкой несказанно повезло, и о том, как невыносимо тяжело стало видеть Алёнку Нелюбину. Он повернул с оживленной улицы в сонный переулок и увидел свой пустой двор. Ноги предательски скользили, и Поль еще успел подумать о том, что, к великому сожалению, дворник Игнатьев работает в чужом ЖЭКе. Сзади послышались легкие и быстрые шаги. Кто-то тоже хотел попасть домой пораньше. Ага, вот наконец-то столб, поддерживающий козырек подъезда, который жильцы чаще использовали в качестве поручня. Это было последнее, о чём он успел подумать. Сильный толчок сзади впечатал его лбом в столб, и сознание Поля полетело в искрящуюся темноту.

Лёшка старался идти спокойнее, но что-то гнало его вперед. Он забежал во двор, где проживал его друг, и мельком глянул на окна его квартиры, выходившие на одну сторону дома. Странно, света не было. Лёшка остановился, закурил и задумался. Подниматься наверх не было смысла. Так рано Поль не ложился. Значит, он или задержался на работе или где-нибудь в гостях. Но последнее вряд ли. У него сейчас не то настроение, да и сказал бы он своему другу об этом, как пить дать. Значит, на работе. Обидно будет пойти ему навстречу и разминуться на улице. Лешка решил докурить и, если Дюваль не появится в ближайшие минуты, то прогуляться до университета. Окурок быстро догорел, и Самойлов хотел уже было выбросить его в заснеженный палисадник у подъезда, но что-то остановило его. Этим что-то оказалась пара высоких ботинок, лежащих на снегу под тополем. Лёшка пригляделся, его сердце ёкнуло и провалилось в желудок. Ботинки были надеты на ноги, а ноги принадлежали преподавателю французского Полю Дювалю.

Всё, что происходило дальше, Лёшка запомнил не очень отчетливо. Сознание напрочь отказывалось принять действительность в том виде, в котором она существовала. Мозг сам по себе давал команды, и организм Самойлова строго их исполнял. Он быстро подошел к другу и наклонился над ним. Дыхание присутствовало, равно как и сильный запах крепкого алкоголя. Поль лежал на спине, раскинув руки на пористом снегу. Кроличья шапка валялась рядом. Весь лоб и правая сторона лица были залиты кровью. В правой руке была зажата бутылка водки. Лешка бегом залетел в подъезд и забарабанил во все квартиры первого этажа. Одновременно открылись две двери и появились встревоженные лица жильцов.

– Соседа избили, бинт, марля, йод, зеленка есть? – пролаял он молодой девушке. Та испуганно кивнула, и Лешка коротко приказал: – Бегом!

– Телефон есть? – вопрос адресовался к пожилому мужику в фиолетовых трениках и майке на лямках. – Ясно, скорую, потом милицию, давай не тяни.

Появилась девушка и дрожащими руками протянула чистый бинт, йод и зеленку. Лёшка выхватил из рук йод с бинтом и выбежал на улицу. Самойлов встал на колени, повернул друга на левый бок, отвинтил пробку от бутылки с водкой, понюхал и, убедившись в соответствии этикетки и содержимого, обработал рану антисептиком. Сверху помазал йодом, перебинтовал голову и аккуратно подложил под нее собственную шапку. Оставшуюся марлю сложил несколько раз, насыпал в нее снег и приложил компресс к раненому месту. Снял с себя куртку и укрыл ею Дюваля. Встал. Закурил.

Скорая и милицейский «УАЗик» подъехали, практически, одновременно. К этому времени скопилось десяток зевак. Мужчина средних лет в пальто, накинутом на халат, решительно растолкал их плечом и присел на корточки возле Дюваля. Пощупал пульс, бегло осмотрел голову Поля и, интуитивно глядя на Лёшку, спросил:

– Вы его бинтовали?

Самойлов посмотрел сквозь врача из скорой, ничего не ответил, только вяло кивнул. Тот встал на ноги, достал пузырек из походной сумки и сунул его под нос Лёшке. Самойлов по инерции вдохнул и тут же закашлялся.

– Вы врач?

– Нет, – смог ответить Самойлов, едва откашлявшись после нашатыря.

– Студент, медицинский?

– Юридический. Его в какую больницу? Запишите, его зовут Поль Дюваль.

– В первую городскую.

Лёшка вяло кивнул и уставился в корочки красного цвета, которые ему ткнул в нос молодой человек, вылезший из канареечной машины.

– Следователь городской прокуратуры Сурков, – помог он прочитать типографский текст, – что здесь произошло? Кто свидетель? Кто трогал потерпевшего? – вопросы посыпались как из рога изобилия. Количество зевак резко поубавилось. Следователь быстро осмотрел место происшествия, потерпевшего, заметил бутылку с водкой, наклонился, понюхал воздух рядом с Полем, которого санитары уже перекладывали на носилки, и повернулся к врачу:

– Что там?

– Закрытая черепно-мозговая. Рана не проникающая, точнее скажу после рентгена. Предположительно ушиб мозга. Других видимых повреждений не обнаружено. Но это первичный осмотр, его сейчас трогать нельзя. Если бы не он, – подбородок врача качнулся в сторону Лёшки, – мог бы погибнуть или от кровопотери или от гипотермии.

Милиционер повернулся к Самойлову:

– Вы его обнаружили?

Лёшка кивнул.

– А почему сообщили, что его избили? Он же пьян. Споткнулся и приложился лбом о бордюр, например. Бытовуха, в чистом виде.

Самойлов критично осмотрел следователя. Тот был невысокого роста, молодой брюнет, не старше тридцати. Внимательные карие глаза тщательно обыскали Самойлова. Лёшка спрятал поглубже свою неприязнь к следователю и устало пояснил:

– На лбу потерпевшего частицы синей масляной краски, а на вон том столбе, – он указал рукой на металлическую трубу, подпиравшую козырек крыши подъезда, – приблизительно на высоте метр семьдесят пять, что соответствует его росту, следы стершейся краски. От подъезда до места, где я его нашел, не меньше пяти метров, и там явно присутствуют следы волочения. А алкоголь он не употреблял. Вообще.

Следователь осмотрел столб, более внимательно осмотрел место происшествия и с интересом присмотрелся к Самойлову.

– Вы были с ним знакомы?

– Я его друг.

– Ну что, друг, придется проехать в прокуратуру. Игорь, – н поманил к себе эксперта, – сними вот здесь, здесь и здесь. Со столба соскобы, бутылку на дактилоскопию, ну и понюхай здесь, что почём. Я в прокуратуру.

Ехать долго не пришлось, трехэтажное здание прокуратуры располагалось в конце соседней улицы. Лёшка вышел с заднего сиденья и вместе со следователем вошел внутрь. Мимоходом кивнув дежурному, они проследовали на второй этаж. Щелкнул выключатель и осветил спартанскую обстановку совсем небольшого кабинета. Желтоватого оттенка стол из дсп, три стула, один из которых принадлежал хозяину кабинета, два серых стальных сейфа, стоящих друг на друге и увенчанных бюстом Дзержинского, графин с водой и два стакана на подоконнике. На столе вполоборота стояла фотография в рамке. Все предметы мебели были украшены овальными табличками с инвентарными номерами.

Следователь сел за стол и достал из ящика пустые бланки протоколов допроса. Несмотря на поздний час, в нем не чувствовалось ни капли усталости, движения были собранны, а сам он был похож на молодого волка, поджидающего свою дичь в засаде. В верхней графе, которая начиналась словами «в качестве…» он подчеркнул слово «свидетеля», и Лёшка непроизвольно выдохнул. Следователь проследил за его взглядом и доброжелательно усмехнулся:

– Это предрассудки. Дознаватели не бьют табуретами по голове и не пытаются забить следственные изоляторы невиновными людьми. Я всё прекрасно вижу и понимаю. Давайте так, сначала вы ответите на мои вопросы, а потом мы с вами занесем все в протокол. Итак, фамилия, имя, отчество, местожительство.

Лёшка в ответ протянул студенческий билет и назвал домашний адрес.

– А что, паспорта нет с собой?

– Так военного положения в стране тоже нет.

Следователь неодобрительно глянул на Самойлова, но промолчал и вписал его данные в протокол.

– Юридический, значит? Тогда назовите состав преступления, – неожиданно спросил он.

– Объект, объективная сторона, субъект, субъективная сторона, – устало ответил Лёшка, – позвоните и проверьте, я не обманываю.

– Завтра проверю. Итак, кто потерпевший, кем он являлся для вас и что вы делали у него дома? Как и где познакомились? Какие были отношения? Как можете охарактеризовать его? Поподробнее, не стесняйтесь.

Самойлов положил пачку «Опала» на стол, но следователь на этот жест не обратил никакого внимания.

– Поль Дюваль. Преподаватель французского языка и литературы в университете, – заметив, как округлились глаза дознавателя, он продолжил, – да, иностранец. Двадцать семь лет. В Лисецке полгода. Дом вы его видели. Квартира двадцать седьмая. Познакомились с ним почти два месяца назад, у нас на дискотеке. Я собирался зайти к нему в гости. Он деда своего разыскивал, его расстреляли в тридцать седьмом. Вот я и помогал ему в этом вопросе. Отношения дружеские. Хороший преподаватель, отличный человек. Не пьёт, не курит. Ну как-то так, если подробно.

– Самойлов, подробно – это более развернутое повествование. Что связало вас, студента юридического, и его, преподавателя французского? Почему именно вас он приобщил к поискам родственника?

– Я способный.

– В смысле? – не понял следователь.

– Мы познакомились на капустнике. Поговорили с ним немного, и я понял, кого он ищет. Вот и всё. Так что он меня ни к чему не приобщал. Само собой всё получилось.

– Очень интересно, – дознаватель смотрел на парня с явным недоверием, – то есть вы до этого не собирали о нём сведений? Не общались с его знакомыми? Вы фарцовкой случайно не балуетесь?

– Нет, я не фарцовщик. Просто многое замечаю.

– Ну это легко проверить, – следователь на секунду задумался, – расскажите обо мне, например, если хотите, чтобы я вам поверил. Удивите меня.

Лёшка, не поднимая глаз, ответил просто:

– Сурков, Игорь Витальевич, – и замолчал. Следователь усмехнулся с победным видом:

– Хвалю, что запомнили мои данные из удостоверения. Да, признаюсь, это редко кто делает. Но это так… очень средние способности. Точнее, ниже средних . Жаль, но не удивили.

Лёшка понял, что следак попался въедливый, так просто не отвяжется, а время терять было жаль. Он взял со стола свой студенческий, машинально открыл его и произнес:

– Не женаты. Живете с родителями. Старший лейтенант. На днях расколотили китайский термос. Планируете перейти из прокуратуры в следственный отдел КГБ. Пытаетесь бросить курить, но не получается. В ящике стола лежит пепельница и жареная курица. До кабинета двадцать три ступени. Собственно всё… да, еще свою печень проверьте.

Судя по опешившему лицу служителя Фемиды, Самойлов везде попал в точку. Сурков сидел съежившись и часто помаргивал глазами. Он протянул руку, забрал Лёшкин студенческий, открыл его, но следов своей биографии там не обнаружил.

– Вы с кем-то знакомы здесь в прокуратуре?

Следователь пытался выстроить логические объяснения услышанному.

– Опять вы за свое… с вас пепельница, а я спокойно объясню. Идет? Вон – там, – Лёшка ткнул на фотографию, стоявшую на столе, – вы в форме старлея. Я так понимаю, это был день милиции. Вряд ли вам присвоили очередное звание за четыре месяца. На подоконнике пятно от термоса. У меня дома такое же. Сегодня в ночное дежурство его нет, значит, разбит. Если бы я сидел напротив дипломата, то не рискнул бы называть производителя. А в нашем случае, конечно, китайский, другие в городе не продаются. Галстук, который вы надели, был актуален лет семь назад. Сейчас «селёдки» не носят. Была бы жена, она бы подсказала. Бюст Дзержинского выставляют либо действующие сотрудники КГБ, либо те, кто собирается ими стать. В кабинете не накурено, но табачный дух присутствует. Значит, курите исподтишка. Плюс ко всему, вы слишком демонстративно не желаете замечать сигарет. Ну, а курица… этот запах ни с каким другим не перепутаешь.

– М-да… – недоверчиво протянул Сурков, доставая металлическую пепельницу из нижнего ящика стола и подвигая её к Самойлову. – Всё так и есть. Только ступенек восемнадцать, да и с печенью вроде всё в порядке.

Лёшка с удовольствием закурил и коротко пояснил:

– Ступеней восемнадцать в двух маршах. Плюс две перед дежурным и плюс три на входе. А за печень я рад, но у вас пожелтевшие склеры глаз. Значит, я просто ошибся.

Других аргументов просто не было. Следователь снял с себя галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и провел рукой по покрасневшей шее.

– Хорошо, Алексей. Скажите, а у вас есть соображения по поводу сегодняшнего инцидента? Вы алкоголь напрочь исключаете? Как проходили ваши поиски его родственника?

Самойлов сейчас понял, как он был неправ. Если бы держал себя в руках, то и не наговорил бы лишнего. «Следы волочения». Кто его за язык тянул? Теперь надо было как-то выкручиваться.

– Игорь Витальевич, с выводами я, наверное, поспешил. Знаете, просто испугался, когда Поля увидел. Я сначала подумал, что он мертв. – Лёшка нервно передернул плечами. – Сейчас сижу и думаю, что могли, конечно, напасть или хулиганы или с целью ограбления. Водку могли выронить. Но вы задали вопрос по поводу наших поисков, и я подумал, что Поль мог понервничать и выпить лишнего. Ну и лбом приложился. Мы искали его деда в архивах, потом ездили в Синие Дали к ветеранам, но мало что смогли узнать. Думаю, Дюваль очнется и расскажет, как было дело, чего нам гадать.

– Согласен, если очнется, конечно. Врач не очень уверен был. Ну ничего, дождемся, – следователь приступил к заполнению протокола. Два десятка казенных фраз точно описали произошедшее событие. За десять минут все было готово. – Подпишите, где галочки, в трех местах и в конце фразу «с моих слов записано верно, мною прочитано».

Лёшка пробежал глазами текст и подставил число и подпись. Вернул протокол Суркову. Тот встал и протянул ему руку:

– А в медицине откуда познания?

– Из книг.

Как только Самойлов оказался дома, он быстро залез в джинсы и в заднем кармане нашел клочок бумаги с телефоном. Надо было позвонить матери Поля. Времени было уже половина одиннадцатого, но во Франции минус два часа. «Нормально», – подумал он и соединился с телефонисткой:

– Девушка, доброго вечера, хочу заказать разговор с Францией, город Тур… ага, диктую, – Лёшка повторил два раза номер домашнего телефона Катрин. – Ага… а это мой домашний… когда? В течение часа? Хорошо, жду.

Самойлов вскипятил чайник, насыпал в чашку кофе и сделал глоток. Нервы потихоньку пришли в норму. Пришло время делать выводы. Лёшка закурил, закинул ноги на соседнюю табуретку, продолжая помешивать еще горячий кофе. «Конечно, Поль, по определению, не мог быть пьяным. Значит, нападение. Если бы ограбление, то зачем водку подкладывать? Ой… блин, там же мои пальцы остались. Приплыли». Лешка вспомнил, чем он обрабатывал рану Дюваля. «Ладно, проехали. Они подложили ему в руку водку и, очевидно, налили её в рот, чтобы отвести подозрение. Какое там нападение? А с пьяного, известно, какой спрос. Лбом об столб, прошел еще два метра, упал в кусты, ночью никто бы не заметил, а утром при минусовой температуре был бы трупом. Со всех трибун вещают – пьянству бой! Вот и результат, товарищи. Не подкопаешься».

Самойлов догадывался, что послужило причиной для нападения и кто именно стоял за этим преступлением. Дело принимало скверный оборот. Если станет известно, что Поль остался жив, то появляется вероятность того, что это может повториться еще раз, но уже в больнице. Поэтому он и решил вызвать Катрин. Одному весь день возле друга не продежурить, а с матерью они могут сидеть день через день, пока Поль не встанет на ноги.

Непривычно длинные звонки телефона прервали его размышления. Лёшка затушил сигарету и взял трубку, машинально глянув на часы. «Ничего себе оперативность. Десять минут всего прошло…».

– Да, заказывал . Спасибо, соединяйте.

Щелкнуло реле, и совсем рядом раздался мелодичный женский голос:

– Bonjour, je vous ecoute (Здравствуйте, я вас слушаю).

– Здравствуйте, мадам Дюваль. Меня зовут Самойлов Алексей, я друг Поля.

– Здравствуйте, Алексей, мне Полюшка писал про вас, – Катрин легко перешла на русский, но в голосе добавилось тревоги и немного хрипотцы, – С ним что-то случилось?

– Не волнуйтесь, мадам Дюваль, он поскользнулся во дворе и попал в больницу. Руки – ноги целы, но сотрясение мозга имеется. Я позвонил… может, вы сможете прилететь? У Поля, кроме меня, друзей нет. Я, конечно, присмотрю за ним, но знаете… сессия, семинары, коллоквиумы. Я смогу, но не каждый день.

– Когда это случилось, Лёша? Он в сознании? – на другом конце провода несколько раз щёлкнули зажигалкой.

– Два часа назад. Практически при мне упал. – Самойлов, как мог, пытался успокоить и приободрить Катрин. – Знаете, у него лоб чугунный. Врач именно так и сказал. Насчет сознания сказать не могу, не знаю. Его быстро забинтовали и увезли. Адрес больницы известен. Завтра проведаю. Если не сможете прилететь, тогда звоните.

– Я прилечу, Алёша. Завтра же с утра позвоню в посольство и попытаюсь открыть визу.

– Мадам Дюваль, я тут подумал… я тогда, наверное, сейчас сбегаю на почту и отправлю вам срочную международную телеграмму. Вам так проще будет получить визу. Текст напишу серьезный, но вы не пугайтесь – это для посольских.

– Спасибо вам, Лёша, как-то я не подумала об этом. Я приеду и оплачу все ваши расходы за переговоры, телеграммы и за беспокойство, не сомневайтесь. Я знаю, у вас… – она немного замялась, пытаясь корректнее построить фразу, – не очень хорошо с текстильной промышленностью. Если что-то надо, могу купить и привезти с собой. Просто скажите.

– Искренне благодарю вас, мадам Дюваль, однако с легкой промышленностью у нас как раз всё в порядке, но… – Самойлов перешел на доверительный шепот, – вот красные «Феррари» совсем перестали выпускать. Если есть лишняя машина, захватите с собой.

Несмотря на плохие новости Катрин неожиданно рассмеялась, совсем как девчонка.

– Я поняла. Поль мне писал в том числе и про ваш юмор. Алёша, я долечу до Москвы. А до Лисецка летают самолеты?

– Мадам Дюваль, у нас в стране только бананы не растут, а всё остальное имеется. Как сделаете визу, звоните сразу, а я расписание самолетов посмотрю, хорошо?

– Лёша, спасибо вам еще раз. Я позвоню завтра. До свидания. Кстати, запишите адрес для телеграммы, – и она продиктовала домашний адрес.

– Да, я записал. Всего хорошего, мадам Дюваль.

Самойлов бросил трубку и, скосив глаза на часы, галопом поскакал на центральный почтамт. В большом холе не было ни души, не считая его и сотрудницы, сидевшей за стеклянной перегородкой.

– Мне срочную международную.

Девушка протянула Самойлову чистый бланк. Лёшка, не долго думая, нацарапал адрес Катрин и несколько слов в качестве текста: «Срочно прилетайте Поль Дюваль тяжелом состоянии».

Девушка прочитала сообщение, сочувственно покачала головой и спросила:

– Текст будет русский?

– Именно. Там поймут.

Девушка назвала сумму. Лёшка рассчитался и вышел на улицу. По пути домой он четко распланировал следующий день и, как только открыл ключом дверь, сразу лёг спать.

На сон ушло не более шести часов, но Лёшка чувствовал себя бодро. Пока на сковородке вкусно шкворчала глазунья, он успел умыться и привести себя в порядок. «Маяк» еще любезно предлагал поставить ноги на ширине плеч, а Лёшка уже хлопнул входной дверью. Путь его лежал в Синие Дали. Утро стояло по-зимнему холодным. Лёшка, засунув руки в карманы, пытался удержать равновесие на ледяных лужах. На улице к этому времени было немало народа. Большая часть из них была одета в бушлаты, спецовки, робы и прочие вещи, указывающие на конкретную классовую принадлежность. До остановки осталось идти не менее десяти минут, так что еще было время подумать. «Итак, сначала Сорока. Если Поля пытались убить, то это могло быть только из-за зарплатных ведомостей. Надо предупредить старого чекиста и забрать их у него. Найду способ, чтобы Нелюбин узнал, что документы у меня, и, может, тогда он отстанет от Дюваля». Самойлову никак не улыбалась перспектива быть на линии огня, но другого выхода не было. «Полю сейчас не позавидуешь. Главное, чтобы в себя пришел и при этом инвалидом не стал. Так, потом бегом к Полю. А на десерт – поход к Игнатьеву. Вот старый черт!».

Лёшка обдумывал с ним разговор и при этом улыбался сам себе. «Только бы я не ошибся!». Однако в его планы была внесена существенная корректировка. Когда он вышел из автобуса рядом с указателем «Синие Дали», Лёшка почувствовал неладное. Принюхавшись, он осознал причину своих переживаний. В серой утренней мгле явно чувствовался запах гари. Самойлов бегом побежал в сторону деревни.

Оказавшись на месте, он понял, что дурные предчувствия его не обманули. На том участке, где был дом Сороки, сейчас находился лишь обгоревший его остов. Красная пожарная машина, обугленные деревья, черные хлопья, медленно падающие на землю, казались декорацией к фантастическому фильму. Чудом уцелевшая калитка назойливо скрипела под редкими порывами ветра. Местные мужики молча покуривали, а их жены, сбившись в кучу, бурно обсуждали последствия пожара. Лешка не верил своим глазам. Сердце стучало, как паровой молот, то ли от бега, то ли от увиденного. Он прислонился к березе и достал сигарету, но прикурить не успел.

– Самойлов, – темная фигура в пальто отделилась от милицейского «УАЗика» и, обогнув машину скорой помощи, приблизилась к нему, – вы сегодня как черный ворон. Где вы, там и неприятности. Объясниться не желаете?

Несмотря на беззаботный тон, заданный вопрос не предвещал ничего хорошего, тем более, что задал его Сурков, следователь прокуратуры. Он приблизился вплотную и изучал Лёшку придирчивым взглядом.

– Хозяин дома жив? – Самойлов проигнорировал вопрос следователя. Его внутри сильно колотило, но он старательно держал себя в руках.

– Товарищ начальник ничего не перепутал? – едко спросил Сурков. – Меня интересует, что вы тут делаете в такой час, был ли вам знаком потерпевший и где вы провели сегодняшнюю ночь? Только предупреждаю, у меня нюх на вранье. Если почувствую его, то продолжим в прокуратуре.

Сурков одарил Лёшку улыбкой ротвейлера. Она значила только одно – вслед за ней в загривок мертвой хваткой мгновенно вцепятся зубы. Самойлов засунул руки в карманы куртки, чтобы никто не увидел их подёргиваний, и спокойно ответил:

– Без проблем, товарищ следователь. Начну с конца. После прокуратуры я пошел домой, откуда позвонил во Францию и вызвал мать Дюваля. После чего сбегал на центральный почтамт и дополнительно отбил ей телеграмму для получения визы. И то и другое вам проверить будет не сложно. В начале первого лег спать. Утром в шесть поехал сюда в Синие Дали. В подъезде встретился с соседом. Он может подтвердить. Сороку я знал, точнее, познакомился с ним недавно. Виделся всего один раз, когда мы позавчера сюда приезжали с Полем. Я вам об этом рассказывал. Приехал, чтобы забрать кое-какие бумаги.

– Ну, допустим, – следователь посмотрел себе под ноги, но тут же бросил испытующий взгляд на Самойлова, – тогда уточним. Зачем вызвали мать, откуда у вас её телефон, почему так рано приехали сюда и о каких бумагах идет речь?

– Вызвал, так как неизвестно, что будет с Полем. Вы же сами сомневались, сможет ли он прийти в сознание или нет. Её телефон мне дал Дюваль, – Лёшка протянул Суркову смятый клочок бумаги, – к Сороке приехал, чтобы забрать архив. Ну, помните, я рассказывал, что мы к нему приезжали . Короче, мы поговорили с ним, и он пообещал покопаться и передать Полю свои записи, дневники о тех временах. Поль по натуре исследователь. Ему всё интересно. Вот старик и пообещал. А я решил пораньше заехать и забрать их, чтобы передать Дювалю. Может, он с их помощью на поправку быстрее пойдет… ну, как стимул, что ли. Мне просто сегодня и в больницу надо, и на занятия в университет успеть. Вот и встал ни свет, ни заря. Я сам понять ничего не могу. С ума можно сойти от того, что происходит.– Лешка растерянно развел руками.

Откровенная ложь, как крупные камни посередине реки, – на них всегда удобнее и спокойнее наступить, чтобы перейти водную преграду, в отличие от мелких и остроугольных камешков правды. Дай Бог, если только намочишь ноги, а то ведь можно поскользнуться и упасть или навсегда угодить в глубокий омут.

– Дом загорелся ориентировочно три часа назад. Соседи слышали громкий хлопок. Пожарные говорят, что взорвался баллон с газом. Хозяин мертв. – Сурков был удовлетворен полученными ответами и решил свою резкость компенсировать некоторой долей информации.

– Ужас, – посетовал Лёшка, – Игорь Витальевич, а вы сами здесь какими судьбами? А то неизвестно, кто из нас более черный ворон.

– Из областной позвонили… на выезде они, вот и пришлось прокатиться. Дежурство еще то выдалось. Ну да ладно. Странное происшествие. Соседей опросили, старик был тихий и спокойный. Попивал, конечно, кто без греха. Но так, чтобы дом спалить… никто не верит. Родных никого, гостей почти не было, только свои, деревенские. На голове приличная гематома. То ли упал и приложился затылком, то ли приложили. И получается, что самое значимое событие в его жизни за последнее время – это ваш визит с преподавателем. После него он и сгорел. А ваш друг угодил в больницу. Такая вот история.

Сурков замолчал. Чувствовалось, что он явно что-то не договаривал. Он старательно отряхнул рукав своего пальто и всё же продолжил:

– Самойлов, скажу честно, что всё не просто так, и в совпадения я совсем не верю. Но и вам у меня нет оснований не доверять. Уверен, что вы не преступник. Однако интуиция мне подсказывает, что знаете вы больше, чем говорите. «Дневники… стимул… ужас» – это не те слова, которые используют наблюдательные люди с отменной логикой. У меня не совсем обычная просьба. Может быть, вы можете сделать умозаключение по этим двум событиям? Обещаю, что это останется только предположением. Мне достаточно и намека.

Лёшка изучающе посмотрел на Суркова. Было понятно, что, с одной стороны, это часть его работы и всеми правдами и неправдами он будет добиваться истины. С другой стороны, Сурков не казался жестким карьеристом, а скорее человеком, который не сможет спокойно спать, пока не докопается до сути. Ответить надо было правильно. Нельзя посылать нормального человека, но и знать ему всего просто не стоит. Налетевший порыв ветра выдернул Лёшку из раздумий:

– Игорь Витальевич, предполагать мы можем что угодно. Вот скажем, к примеру, если я скажу, что за этим стоит первый секретарь обкома партии, какие будут ваши действия?

Сурков посмотрел на Самойлова, как на идиота, и собирался уже возразить гневной репликой на неуместную шутку, но споткнулся о каменный взгляд парня и сказал:

– Ну за клевету, вообще-то, можно сразу привлечь.

– Вот-вот, а почему за клевету? Что, вы исключаете чисто гипотетически, что партийные лидеры могут оказаться преступниками? «Жена Цезаря вне подозрений»? – Лёшка грустно усмехнулся. – Что, своеобразная индульгенция?

– Нет никакой индульгенции. Перед законом все равны. Просто в партию набирают не с улицы, а тщательно изучают кандидатов. Причем годами. Или вы этого не знали?

– Я вас услышал, Игорь Витальевич. Вот поэтому мне надо время, чтобы сделать умозаключения, о которых вы попросили, и чтобы при этом не попасть под статью о клевете. Думаю, что на днях у меня будут кое-какие материалы, которые вас заинтересуют. Я вам их перешлю немедленно, обещаю. А по этому делу у меня есть только одно предположение. У вас его скоро заберут.

– Кто?

– Я, правда, очень тороплюсь, – Лешка протянул открытую ладонь Суркову.

Тому было, конечно, непривычно, что один единственный человек умудряется второй раз подряд игнорировать его вопросы, но следователь преодолел гордыню и пожал руку:

– Могу подкинуть до города.

– Нет, спасибо, мне надо пройтись.

Лёшка обернулся, еще раз попрощался взглядом со сгоревшим домом и его хозяином и поспешил на остановку. Сурков долго смотрел ему вслед, прежде чем продолжить опрос свидетелей.

Спустя два часа, когда Игорь Витальевич собирался сдавать дежурство, дверь его кабинета открылась без стука, и на пороге появился незнакомый молодой мужчина в сером костюме и такого же цвета пальто.

– Здравствуйте, коллега, – поприветствовал он и предъявил служебное удостоверение красного цвета.

– Здравствуйте, чем обязан? – Сурков был предельно вежлив, хотя еще пять секунд назад представлял, как залезает в свою постель. Но возникшему перед ним чекисту отказать не было никакой возможности.

Тот вольготно расположился на стуле, закинув ногу за ногу и вытащил из внутреннего кармана блокнот:

– Я надолго не задержу, – понимающе сообщил он. – Сегодня по сводке прошло, что вечером был обнаружен некий Поль Дюваль. Хотелось бы взглянуть на материалы дела.

Сурков удивился такой оперативности, однако молча встал, открыл сейф и положил перед ним на стол тощую папку.

– Да пока особых материалов не было. Допросил только одного свидетеля, который его обнаружил и всё.

Визитер снова понимающе кивнул, пробежал глазами материалы допроса и сделал кое-какие пометки в блокноте.

– Предварительные версии есть?

Неожиданно для себя Сурков внутренне сжался, и ему расхотелось откровенничать с незнакомым оперативником.

– Да какие там версии… думаю, банальная бытовуха. От него за километр несло алкоголем. Приложился лбом о столб по пьяной лавочке, вот и вся версия. Думаю, что анализы это подтвердят.

– А его в каком состоянии увезли?

– Когда грузили в скорую, он был без сознания. Врач ничего определённого не сказал. Но если хотите знать мое мнение, то в гроб краше кладут.

– Ясно, а вот этот… Самойлов, он кто?

– Студент юридического, его друг, проживает один. Они вместе искали его репрессированного деда, – Сурков перехватил специфический взгляд гостя и отрицательно кивнул головой, – нет, он явно не при делах. Хотел спросить, а вам эта бытовуха зачем?

– Так иностранец же, гражданин Франции, – вежливо улыбнулся оперативник и, попрощавшись, вышел из кабинета.

Сурков сидел и нервно барабанил пальцами по крышке стола. В течение всего разговора у него перед глазами стоял образ почти незнакомого парня, с усталой улыбкой бесконечное количество раз ему повторяющего: «…у вас скоро заберут это дело…». «Чертовщина какая-то» – подумал следователь и поспешил на отдых после непростого дежурства.

Ровно в десять утра в дверь кабинета Нелюбина постучались. На пороге стоял Семенов, молодой следователь, которого Кирилл Филимонович отправил сегодня в прокуратуру с целью уточнить детали по поводу нападения на иностранного гражданина.

– Здравия желаю еще раз, – бодро поздоровался тот, – разрешите?

– Да, присаживайся, ну что там?

Невооруженным глазом было видно, что Нелюбин загружен делами и подобные мелочи не должны отнимать слишком много времени. Семенов это отчетливо понимал и постарался быть предельно кратким:

– По версии следователя, никакого криминала. По пьянке разбил голову. Свидетелей нет. Обнаружил его некий Самойлов, студент юридического факультета. Он к французу в гости шел. Они вместе искали какого-то родственника потерпевшего. Состояние Дюваля критическое.

– Данные на этого студента имеются? – получив утвердительный ответ, Нелюбин кивком головы предложил оставить их на столе. – Оставь. Пробьем на всякий случай, – и продолжил изучение документов.

Семенов аккуратно вырвал страницу из блокнота, попрощался и покинул кабинет. Как только дверь за сотрудником закрылась, Нелюбин немедленно взял листок с адресом Самойлова, прочитал и спрятал его во внутренний карман пиджака.

Четырехэтажное здание первой городской больницы находилось на одной из центральных улиц города. В половине десятого Лёшка вбежал в приемное отделение. Женщина средних лет, к которой он обратился с просьбой навестить друга, внимательно выслушала, задала несколько уточняющих вопросов, но при этом отрицательно покачала головой. Однако она связалась с кем-то по телефону.

– Ждите, я позвонила в нейрохирургию, лечащему врачу, он к вам спустится.

Ждать пришлось недолго. Через пять минут в просторный холл спустился седовласый мужчина и уверенно направился к Лёшке.

– Это вы по поводу Дюваля? Я Станислав Исаакович, его врач, здравствуйте.

Голубые глаза навыкате выражали нетерпение. Уверенный разворот плеч и требовательный взгляд заставляли поторопиться с ответом. Самойлов отметил вышитую надпись на клапане нагрудного кармана «Ковтун С.И.» и в целом остался доволен. Такие люди, без лишних слов, вселяли уверенность и надежду.

– День добрый. Меня зовут Алексей, я друг Дюваля. Это я вчера вызвал скорую после того как нашел его на улице. Скажите, как он? Может, необходимы какие-то лекарства?

– А… это Вы? Хорошо перевязали, похвально…, – врач немного смягчился, – ну что сказать . Ушиб головного мозга. Высокое внутричерепное давление. Мы его уже пропунктировали – он заметил вопросительный взгляд и пояснил, – взяли пункцию спинномозговой жидкости. Опасность позади, могу вас уверить. Думаю, всё будет хорошо, хотя возможна частичная потеря памяти… время покажет… оно сейчас лучший лекарь. Он уже пришел в сознание, но его лучше не беспокоить. Придется немного подождать.

– А что с памятью? Это навсегда?

– Как правило, пациенты с подобными травмами долго восстанавливаются. Иногда на это уходят годы, но иногда недели. Это невозможно предсказать. Всё зависит от возраста, здоровья. Но вы не беспокойтесь, лечение уже назначено и проводится. Теперь остается только ждать.

– На днях прилетает его мать. Она сможет его увидеть?

– Да, конечно. Позвоните мне, и я распоряжусь. А теперь, если позволите, мне пора. Запишите мой телефон. Лёшка радостно поблагодарил врача, черкнул ручкой по бумажке и поспешил на выход. Слава Богу, одной проблемой меньше. Осталось решить еще один вопрос, который его мучил со вчерашнего вечера. До него было рукой подать – две автобусных остановки, но сейчас стоять на одном месте в транспорте было невозможно. Единственным спасением оставалось движение. Самойлов бодрым шагом отправился в пункт назначения, раз за разом прокручивая в голове все события, встречи, фразы, которые два месяца ураганом крутились вокруг него, создавая плотную завесу тумана. Но вот, наконец, одно слово зацепилось за второе и упало вниз сформированной мыслью, а в кромешной мгле появился маленький просвет. Одно событие вступило в контакт с другим, и они воткнулись в землю указателями направления движения. Вчера вечером в воздухе окончательно растаяло последнее облако непонимания, и яркий солнечный свет озарил всю дорогу, от начала и до конца. Лёшка молился всем святым, чтобы этот материальный мир не оказался призрачной иллюзией.

Телефонная будка вновь увидела своего невежливого посетителя. Она даже попыталась проглотить его монетку, но он так яростно ударил по металлическому аппарату, что она сразу сдалась:

– Да, привет… Нет, с этим все в порядке, всё отлично… просто есть еще проблема… Ашот, это срочно… ячейка тридцать три там же, код вэ ноль ноль семь… фото нет, есть только адрес… парень двадцать лет, он хозяин квартиры… проживает один… здесь можете не стесняться… как получится, чем тупее, тем лучше… да… мне всё равно, звони хоть в Париж… да… заберешь из моей доли…

Лёшка не заметил, как оказался в знакомом дворике с причудливо сплетенными деревьями. Но того, кого он искал, нигде не было видно. Самойлов забежал в подъезд и с замиранием сердца постучался в дверь на первом этаже. На третьем выдохе она открылась, и в дверном проёме появилась фигура дворника.

– Бог ты мой, снова вы? – искренно удивился он, но Лешке это удивление показалось наигранным. Цепкие глаза Игнатьева ощупали его с ног до головы и прилипли ко лбу, не отпуская от себя ни на минуту, – вот удивительно, как день с утра не заладился – метла поломалась, так он и продолжился. Опять интервью брать будете?

– Добрый день, пройти можно?

– Надеюсь, что будет добрым, – согласился Игнатьев и посторонился, – ну проходите, если пришли, пообедаем вместе.

–Так, вроде, время завтрака, – улыбнулся Лёшка.

– Это у вас, у комсомольцев, завтрак, а у рабочего класса уже обед. Проходите, присаживайтесь, я сейчас котлет принесу, – сутулая спина скрылась на кухне.

Самойлов разделся, прошел в комнату и огляделся. Подошел к книжной полке, потом к подоконнику. Ничего не изменилось с прошлого раза. Скрипнула половица, и в комнату вошел дворник, окутанный ароматом жареных котлет. В руках он одновременно умудрялся держать небольшую кастрюльку, две тарелки, ножи с вилками, баночку с горчицей и несколько кусков ржаного хлеба. Игнатьев расставил тарелки, водрузил на столе кастрюлю с котлетами и указал Лёшке его место напротив:

– Прошу, чем богаты.

Лёшка присел, внимательно наблюдая, как легко дворник отрезает ножом маленькие кусочки котлет и, не спеша, отправляет себе их в рот. Присмотревшись внимательнее, Самойлов понял, что именно в нем было странного. Прямая осанка никак не вязалась с паклями седых волос, а борода-лопата с аккуратно подстриженными ногтями. Игнатьев бросил на него мимолетный взгляд:

– Что не едите? Или вопросы новые мучают? – усмехнулся он.

Лёшка смело разрезал котлету пополам и с удовольствием прожевал её:

– Уже начал. А что касается вопросов, то их почти нет. Осталось только воссоздать мелкие детали для очерка. Создать атмосферу того времени, так сказать.

– Атмосферу? – удивленно протянул дворник. – А я-то чем могу помочь? Атмосфера была точно такая же, как и сегодня. То дождь, то снег. И люди такие же… только одевались по другой моде. Проживете с моё, поймете. Всё повторяется, ничего нового.

– Котлетку еще можно? Очень вкусно, – попросил Лёшка и, не дожидаясь согласия хозяина, самостоятельно достал ее из кастрюли, – ну не скажите. Конечно, многое повторяется, но многое остается строго индивидуальным. И как бы ни были похожи люди, мода и природа, есть детали, которые принадлежат только определенному отрезку времени.

– Складно говорите, молодой человек. А что, например?

– Например? Да легко. Ну, например, взять вот этого зайца, – Лешка встал, сделал два шага до окна и вытянул из-за занавески белую игрушку и уважительно качнул головой, – я всё помню, я очень деликатно, – добавил он, увидев, как нахмурились брови хозяина. – Привет, Пират, – обратился он к зайцу, – ты такой же, каких делают сегодня, но ты совсем другой, из того времени, которого уже никогда не будет. Улавливаете мою мысль?

Лёшка повернулся и посмотрел на Игнатьева, но укололся о его ледяной взгляд.

– Как ты его назвал?

Самойлов, не обращая внимания на угрожающую напряженность вопроса, пояснил:

– Пират… ну одноглазый же, – он подошел к столу и посадил плюшевую зверюшку перед дворником, – я даже историю уже сочинил про него, послушайте. Была, например, у него хозяйка… ну, маленькая совсем девочка, лет пяти, не больше. Она укладывала его спать с собой каждый вечер и мило называла его Пиратом, а родители улыбались и были счастливы от детского щебетания. Ой, вы меня слушаете?

Дворник уставился немигающим взглядом в зайца, потом медленно перевел серые глаза на начинающего журналиста.

– Складная история, продолжай.

– Ага, – согласился Лёшка, – или вот, например, мы с Полем, ну, помните такого… со мной приходил? Так вот, обнаружили мы с ним несколько артефактов того времени, а разгадать не можем. Может, у вас получится?

Дворник не ответил, продолжая рассматривать игрушку – как будто в первый раз. Лёшка, тем временем, отодвинул ее на край стола, на равное расстояние от себя и дворника, достал из внутреннего кармана почтовый конверт, вытащил из него серый клочок бумаги и бережно положил перед Игнатьевым.

– Взять хотя бы этот. Что скажете?

Вилка выпала из руки дворника. Он переворачивал записку то одной стороной, то обратной, перечитывая бесконечное число раз несколько слов, практически исчезнувших от времени. Подрагивающими руками он поднял записку на уровень глаз и спросил:

– Откуда это у тебя?

– Бумажка-то? А… так это… передать просили.

– Кому?

– Да вот ему, – Самойлов извлек из конверта маленькую фотографию молодого человека с костюме и с бабочкой и протянул её хозяину квартиры, – но вы вряд ли его встречали.

Дворник машинально взял пожелтевшую карточку в руки и, не успев на нее посмотреть, спросил:

– А кто это?

– Это? Так это Бартенев Владимир Андреевич, – тихо ответил Лёшка и злорадно добавил, – якобы казненный в тридцать седьмом году и ваш полный тезка, между прочим.

Дворник напряженно сжал кулаки, потом глубоко вздохнул, встал, подошел к окну и после короткой паузы, не поворачиваясь, глухо сказал:

– Ну почему «якобы». Бартенев был приговорен к высшей мере наказания и на самом деле казнен тридцатого октября тридцать седьмого года.

Октябрь 1937, г. Лисецк

Дождевые струи налили целое озерцо мутной воды на дне ямы. Вода подступила к губам человека, лежащего на правом боку, и он неожиданно очнулся. Сознание медленно возвращалось к Бартеневу. Он пытался прогнать его, чтобы снова провалиться в спасительную темноту, но организм требовал жить. Тело, поначалу не принадлежавшее ему, стало шевелиться и мелко подрагивать. Бечевка, связывающая руки разбухла и ослабла. Бартенев приоткрыл глаза и увидел навалившийся на него спиной человеческий труп. Ослабевшими руками он едва смог стащить его с себя и огляделся. Увиденное ввергло его в ступор. Он лежал в прямоугольной яме, метра четыре в длину и не более полутора в высоту. Мертвые тела людей уже наполовину погрузились в мутную жижу из глины, земли и воды. Труп, который он стащил с себя, принадлежал молодому человеку, совсем мальчишке, который теперь лежал на спине и изучал низкие грозовые тучи невидящим взглядом. Воздух был насыщен запахом человеческих испражнений и страха. Где-то сверху прозвучал взрыв хохота, и Бартенев едва успел уткнуться ртом в чужую спину и беззвучно прокашлялся. Легкие отозвались дикой болью, и это окончательно вернуло его в сознание. Неожиданно приступ рвоты вывернул его наизнанку и принес заметное облегчение. «Бежать!» – спасительная мысль электричеством прожгла его с ног до головы. Остатки не переваренного завтрака растеклись на поверхности лужи. Так оставлять было нельзя. Мертвых не тошнит. Бартенев еще раз огляделся, снял с ближнего к нему трупа ватник, надел его на себя и застегнулся. Озябшими руками собрал свои же рвотные массы и сунул их за пазуху. Теперь надо было выбираться. Стены ямы были гладкими и мокрыми. Зацепиться было совершенно не за что. Трава, росшая на её краях, легко отваливалась при малейшем прикосновении. Наконец, Бартенев заметил среднего размера корень, явно молодого дерева, который начинался где-то на поверхности ямы и уходил в землю на уровне колена. Владимир Андреевич дернул за него. Корень выдержал. Бартенев вставил ногу между стенкой и корнем и, помогая себе руками, полез наверх. Чуть высунув голову над ямой, он обнаружил стоящую рядом грузовую машину с накрытым брезентом кузовом, из-под которого доносились мужские голоса. Машина стояла боком к яме, и его могли неминуемо заметить либо люди в кузове, либо водитель. Справедливо рассудив, что риск будет меньше, если ползти в сторону кабины, Бартенев, ломая ногти и яростно работая ногами, смог вытащить свое тело наружу и обессилено упал на мокрую траву. Лежать было некогда. Владимир Андреевич, борясь с приступами кашля, по-пластунски полз в сторону ближайших деревьев, до которых было буквально метров десять – пятнадцать. Бартенев обогнул высокую кучу выкопанной земли и продолжил движение. Наконец, он коснулся рукой первого ствола дуба и кое-как перевалил тело на противоположную его сторону. Теперь можно было отдохнуть.

Бартенев лег на спину и неожиданно закашлялся. Голоса в машине стихли. Владимир Андреевич вжался в землю и перестал дышать, но очень близко сверкнула молния и, практически, сразу прогремел гром. Из кузова донёсся глумливо-скрипучий голос: «Серый, покойники не потеют и уж тем более не кашляют». Раздался очередной взрыв хохота.

Дождь неожиданно закончился. Бартенев уже собрался отползти подальше, как услышал звуки прыгающих на землю людей. Он осторожно выглянул. Возле машины стояло четыре человека в форме красноармейцев с лопатами в руках. Скользя и чертыхаясь, они начали кидать землю из кучи в яму.

– Ну на кой ляд мы это делаем. Привезут остальных, потом закопаем всех сразу, – тенорок принадлежал тому самому шутнику из кузова.

– По инструкции положено. А вот как местные сюда заглянут, умник? – пробасил ему кто-то в ответ.

– Во… – тенорок не унимался, и его хозяин приложил ребро ладони к бровям, – кажись, снова едут.

– Ага… всё, шабаш, мужики.

Четверка прекратила сыпать землю и встала с лопатами под ближайшее дерево в ожидании машины. «ГАЗ» натужно ревел и переваливался с борта на борт. Попетляв немного по проселочной дороге, он подъехал, развернулся, сдал задом и, поравнявшись бортом с расстрельной ямой, остановился. Из кабины со стороны пассажирского места выскочил младший лейтенант. На сей раз он уже не спешил и дал возможность красноармейцам открыть заднюю дверь. Запах угарного газа мгновенно достиг Бартенева, но он только плотнее вжался в землю, с ужасом наблюдая за происходящим.

Тем временем красноармейцы крючьями выволокли одиннадцать безжизненных тел и бросили их на краю ямы. Младший лейтенант с наганом в правой руке приблизился к ним и не спеша, прогулочным шагом прошелся вдоль трупов. Один за другим раздались семь выстрелов. Чекист целил исключительно в лоб и, судя по его удовлетворенному лицу, у него это получалось. Он остановился, откинул влево барабан и экстрактором выбросил гильзы в яму. Залез в карман и заново зарядил револьвер патронами калибра 7.62.

Неожиданно один человек застонал и приподнял вверх руку. Сердце Бартенева болезненно сжалось. Он увидел знакомый синий свитер, который вне всяких сомнений принадлежал Нестерову Якову Семеновичу. Солнце на секунду появилось из-за туч, заливая равнину ярким светом, но тут же скрылось, словно в ужасе от происходящего. Младший лейтенант вытянул руку с заряженным револьвером в сторону Нестерова. Тот инстинктивно заслонился рукой от пули, как будто это могло ему помочь. Грянул выстрел, пуля, пробив ладонь, угодила строго в центр лба Нестерова. Красноармейцы одобрительно загудели, и по лицу чекиста пробежало подобие улыбки. Бывший военный врач упал на спину на самый край ямы и свесил в нее безжизненную голову. Его уже мертвые глаза смотрели прямо на Бартенева, на его сжатую в комок фигурку и на бегущую по грязной щеке слезинку, оставляющую за собой ровную чистую дорожку.

Чекист сделал еще три выстрела и остановился, наблюдая за падающими вниз телами. Тело Нестерова он лично пнул в яму блестящим сапогом и после долго и старательно вытирал его об траву. Неожиданно он нагнулся и что-то рассмотрел на земле.

– Эй, – позвал он ближайшего могильщика, – Вы, когда трупы закапывали, все четырнадцать были?

– Ну да, – удивленно ответил тот, – а куда же им деваться-то. А что случилось?

– Да вон, нашел в траве свежую блевотину, странно, – и он обошел два раза вокруг ямы, прислушиваясь и принюхиваясь. Потом выпрямился и посмотрел точно в ту сторону, где находился Бартенев. Владимир Андреевич лежал ни жив, ни мертв.

– Так оно может в машине кто обтрухался, а здесь вот и выпало. Всяко бывает, – красноармеец вытер крюк об траву и забросил его в кузов. На счастье Бартенева, грянул гром, и дождь снова полил, как из ведра. Младший лейтенант убрал наган в кобуру и, не оглядываясь, зашагал к своей машине. Водитель тем временем вытащил раструб шланга из кузова и отсоединил его второй конец от выхлопной трубы. Потом он закинул шланг в кузов, закрыл заднюю дверь и «ГАЗ» покатил в сторону города. Могильщики, подгоняемые непогодой, быстро наполнили яму землей, утрамбовали ее сапогами, набросали сверху листву и заранее приготовленными ветками. Теперь больше ничего здесь не напоминало о месте расстрела. Проливной дождь должен был завершить их работу. Они запрыгнули в кузов и поехали той же дорогой, что и первая машина.

Бартенев перевернулся на спину и забился в приступе кашля. Легкие хрипели, рвались на части и готовы были выпрыгнуть наружу. Силы снова оставили его. Капли дождя барабанили по лицу, заботливо смывая грязь могилы, и торопили: «Вставай и иди, лежать нельзя». Владимир Андреевич прислушался к совету природы и, превозмогая боль, поднялся на ноги. Немного постоял, прижавшись спиной к спасительному дубу, отдышался и попробовал сделать первый шаг. Второй, третий, четвертый. Согнувшись, медленно переставляя чугунные ноги, он побрёл в ту сторону, куда уехали две машины. Первые сто метров смотреть приходилось только под ноги, лишь бы не упасть. Сил могло не хватить на то, чтобы снова подняться на скользкой дороге. Наконец, он первый раз смог оглянуться по сторонам. Вокруг было поле, на краях которого слева и справа рос лес, иногда переходящий в перелесок и просто отдельно стоящие деревья. Поперек поля шла колея, оставленная колесами грузовых машин. То, что осталось от ботинок, утопало в огромных лужах, но Бартенев не обращал на эти мелочи внимания. Главной задачей сейчас было найти дорогу в город, а он совершенно не представлял, где находится. С одной стороны, нужно было понять, куда двигаться, но с другой – встреча с местным населением могла закончиться еще одной тюрьмой и еще одним расстрелом.

Сделав небольшой крюк, колея вывела его на проселочную дорогу. Бартенев присмотрелся к отпечаткам протекторов шин и понял, в какую сторону поехали машины. Он вслед за ними повернул налево и чуть прибавил шаг. Идти стало гораздо легче. Но через километр Владимир Андреевич снова выбился из сил. Он хотел уже было присесть на дорогу, как позади себя услышал странные звуки. Бартенев обернулся и увидел подводу, запряженную каурой кобылкой, медленно, но верно догоняющей его. Звуки, как оказалось, принадлежали скрипящим деревянным колесам. На облучке сидел небольшого роста крестьянин, в ватнике и в черной шапке, надвинутой на глаза. Бартенев нагнулся и уперся руками в колени. Струи дождя срывались с лица потоками и заполняли ими все углубления в земле. Будь, что будет. Наконец, телега с ним поравнялась.

– Тпру…, эй, паря… ты как здесь оказался? – возница натянул вожжи, и лошадь послушно остановилась. Телега была нагружена сеном.

У Бартенева не было сил ответить, и он лишь поднял лицо, пошатываясь и покашливая. Лошадь испуганно косила на него карими глазами. Немолодой уже крестьянин втянул носом воздух и, как ему показалось, правильно оценил ситуацию:

– Фуу… керосин чё ли пил? Иль самогонку? Бывает… я тоже вон давеча с брательником причастился, да еле жив остался. Хорошо, что хоть одна поллитра была, а то бы каюк мне был. – он критически осмотрел наряд Бартенева и шевельнул бородой:

– Городской чё ли? Тебе в город надо?

Владимир Андреевич едва смог кивнуть головой.

– Ага, ладно, полезай в сено. Я в Ямское еду, по пути, значит. Довезу, а дальше до города еще вёрст семь будя. Только затемно не поспеешь, эт точна, я грю. Но не бзди . Бог даст, можа еще кто подвезет поближе, а мож и протрезветь успеешь. Ну давай, не стой столбом, залазь.

Бартенев подошел вплотную к телеге, но о том, чтобы залезть на нее, не могло быть и речи. Он стоял рядом с задним колесом и беспомощно перетаптывался с ноги на ногу. Возница спрыгнул на землю и поспешил ему на помощь. Сухонький старичок легко, без особого труда, перекинул тело преподавателя экономики в телегу и заботливо прикрыл сеном.

– Ну и вонь же от тебя, дружок… главное, чтобы лошадь не сбежала, – обогнув телегу, он запрыгнул на нее и встряхнул вожжами, – но, родимая .

Лошадь махнула в ответ густым хвостом, сделала шаг назад, но, подумав немного, пошла в нужном направлении. Бартенев сквозь полуприкрытые глаза рассматривал пелену дождя, словно силясь что-то увидеть, но тщетно, если не считать размытой ухмылки молодого чекиста и блестящего сапога на теле его друга. Сознание вновь оставило его.

–…эй, паря, ну вставай, приехали… – кто-то теребил Бартенева за плечо. Владимир Андреевич открыл глаза, и на мгновенье ему показалось, что он снова оказался в той зловонной яме. Стояла глубокая осенняя ночь, и ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Дождь прекратился, но звезды были наглухо закрыты тучами. Бартенев узнал голос возницы, встрепенулся и чуть привстал, опираясь на локоть. Тут же вспомнилось пережитое, и глухой стон непроизвольно вылетел из груди.

– Фуу… слава Богу, я подумал, что ты преставился. Трясу тебя, трясу… а ты молчок. Эх, подохнет Рассея от пьянки. Ну как, ты живой там? – и не дожидаясь ответа, возница продолжил, указывая рукой в ночную темноту, – глянь, город вон в той стороне. Наискоски вёрст шесть будет. А по-хорошему тебе вона левее надо… там московская дорога. Оно, конечно, дольше, но пойдешь туда, там на машине мож подвезёт кто. Ты как, слышишь меня?

– Да… благодарю, – голос сорвался на болезненный кашель, но Бартенев подавил его и сполз с телеги, – а сколько сейчас времени?

– Дык вечор уж, часов восемь, наверное. Ладно, паря, я поехал, завтра вставать ни свет, ни заря. Прощевай, – донеслось из темноты. Щелкнули вожжи по крупу лошади, и скрипы колес постепенно растворились в ночной мгле.

Бартенев прислушался к внутренним ощущениям. Легкие нещадно болели, и каждый приступ кашля был похож на удар ножа в грудь, голова немного кружилась, но сил должно было хватить. Владимир Андреевич, справедливо рассудив, что надо стараться избегать оживленных мест, отправился в сторону дороги, звуки которой были единственным ориентиром в кромешной тьме. Дождь снова заморосил. Бартенев, с трудом переставляя ноги в чавкающей грязи, брел наугад и дважды падал в холодные лужи, но ухмылка палача поднимала его и упрямо двигала вперед. Мысли были как никогда ясными и четкими. План будущих действий сложился быстро. Теперь у него появилась цель. «Только бы дойти…».

Наконец, появился свет фар от редко проезжавших автомобилей. До московского тракта осталось не более полукилометра. Бартенев повернул направо и пошел параллельно дороге, не приближаясь, но и не удаляясь. Где-то через час он добрался до первой деревушки. Лай собак ограничивал территорию, которую следовало обойти. Бартенев сделал небольшой крюк в сторону проезжей дороги, но потом снова вернулся на привычное от нее удаление. Неожиданно тучи разошлись, и местность озарилась лунным светом. Высокий купол небосвода упирался в темно-синюю поверхность земли. Владимир Андреевич увидел, что он идет по черному полю, обрамленному по краям редкими деревьями. За ними начиналось другое поле, уходившее в горизонт. Когда левее на дороге появился свет фар, Бартенев сжался и остановился. Ему подумалось, что его сгорбленную фигурку посреди поля видно очень далеко, но проехавший мимо грузовик так не считал. Бартенев выдохнул и продолжил путь. Горло нещадно саднило, и ему несколько раз приходилось останавливаться, чтобы зачерпнуть воду из луж. Влага пахла скошенным сеном, землей и еще чем-то терпким, но каждый ее глоток придавал немного сил. За четыре часа пути Бартенев обошел стороной три деревеньки. Тело просило остановиться и передохнуть, но мозг мгновенно сообщал о возможной опасности и не давал возможности ему расслабиться.

Городская окраина показалась, когда было далеко за полночь. Улицы были безлюдны, если не считать редких стаек бродячих собак, спешащих по своим неотложным делам. Тем не менее, Бартенев избегал улиц и проспектов, пробираясь вдоль них по дворам и темным переулкам. Наконец он, прихрамывая, вошел в знакомый до боли двор. Стараясь идти бесшумно, Бартенев направился ближайшему подъезду. Он прислонился к стене и отдышался. Осталось только открыть дверь. Однако она сама резко распахнулась, едва не ударив его. Рядом послышались голоса, один из которых принадлежал молодому участковому, а в другом Бартенев опознал молодую девушку Лену Семенову, работавшую в секретариате одного из лисецких заводов:

– Значит, вот так, да? – мужской баритон старался говорить тихо, но звенел на весь двор обидой, – теперь ты с Колькой, да?

– Илья, – Бартенев не ожидал столько твердости в хрупком голосе, – я комсомолка, а значит, свободна. И тебе я ничего не обещала. К тому же ты, как я понимаю, сам выбрал Тамарку.

– Да не было у нас ничего. Я её только до дому проводил и всё, – оправдывался баритон.

– Илья, мне все равно. Спокойной ночи.

– Лен.

– Илья, – безапелляционно ответил голос.

Участковый плюнул, повернулся и твердой походкой отправился прочь. Дверь медленно закрылась. Бартенев вжался в стену, но всё обошлось. Шаги стихли вдали. Владимир Андреевич выждал еще минут пять, приоткрыл дверь и протиснулся в узкий коридор. Подниматься было очень тяжело. Ноги гудели и налились свинцом, очевидно, сказался вынужденный отдых за парадной дверью. Шаг за шагом, он поднялся на второй этаж и осторожно постучал в квартиру слева. Прислушался и постучал снова. Дверь неожиданно распахнулась, и в проеме показался знакомый силуэт в темных брюках и синей майке:

– Чё за дела в три ночи… – приглядевшись, Моряк ахнул, – твою же мать…, ты как здесь?

Бартенев поднял голову и… потерял сознание. Моряк едва успел подхватить его на руки. Он кинул быстрый взгляд на лестницу, закрыл ногой дверь и потащил бесчувственное тело в ванную комнату. Там он его раздел, понюхал вещи, усадил спиной к стене и открыл вентиль душа. Бартенев бесчувственным кулем лежал в ванной в драном костюме и никак не реагировал на холодный водопад. Моряк даже засомневался в том, что Владимир Андреевич был жив, когда тот постучался в его дверь. Он нащупал едва пульсирующую ниточку на запястье, выключил воду, оделся и быстрым шагом направился в соседний дом. Поднялся на третий этаж и постучал. Дверь открылась не сразу. Заспанный пожилой мужчина в халате, с седой бородкой и всклокоченными волосами на голове, очень быстро проснулся, узнав визитера.

– Здравствуйте, чем могу?

– Шолом, Сеня. Давай аллюром ко мне. Дверь не заперта. Пациент дожидается, – по привычке, Моряк старался не говорить лишних слов.

– Могу я узнать, что с ним ?

– Можешь, когда увидишь . Сам не знаю. Но шмотки бензином воняют. Не теряй времени. Жду.

Он повернулся и, не прощаясь, пошел домой.

Семён Аркадьевич Познер, врач первой градской больницы, вошел в квартиру Моряка ровно через семь минут совершенно другим человеком. В пальто, накинутом на серый костюм, в белой рубашке, умытый, причесанный и с саквояжем в руке. Моряк в душевой мыл тело Бартенева. Доктор зашел в ванную, понюхал вещи Владимира Андреевича, отстранил властной рукой Моряка и присел на корточки:

– Так, его надо на кровать, в комнату, – коротко сказал он, и Шестаков покорно перенес тело в крохотную спальню и положил на кровать.

Врач поставил саквояж на табурет, раскрыл его, достал старенький стетоскоп, состоящий из деревянного конуса и двух резиновых трубок. Познер вставил трубки в уши, а конусом долго водил в области сердца и легких. После этого приоткрыл веки Бартенева, пощупал пульс и удовлетворенно покачал головой. Тут же снова нырнул в саквояж, достал неизвестную Моряку микстуру, засучил рукава и принялся натирать ею всего Бартенева.

– У меня в чемодане грелка, будьте добры, наполните её горячей водой.

Моряк молча достал резиновое изделие и скрылся на кухне. Врач тем временем продолжил массаж. Спустя десять минут он открыл настежь створку окна, положил горячую грелку в ноги Бартеневу и до горла накрыл его одеялом. На протяжении всей процедуры Владимир Андреевич то приходил в сознание, то снова проваливался в забытье. Врач поднялся, сложил инструменты в чемоданчик и раскатал рукава рубашки обратно. Визит подошел к концу.

– Сеня, что скажешь? – Моряк старательно выговаривал каждое слово.

– Ну что сказать, – вздохнул врач, – предварительный диагноз – отравление угарным газом. Ваш друг, простите, где-то в гараже работает? – оставшись без ответа, он продолжил, – плюс истощение… да-с… сильное… состояние тяжелое, одним словом, но Бог даст, выкарабкается. Молодость организма это фактор немаловажный… хотя…

– Не тяни, что хотя? – Шестаков угрожающе выдвинул вперед квадратный подбородок.

Эскулап боязливо сжался, но ответил:

– Хотя возможны последствия, осложнения, так сказать … мда-с … – увидев очередное продвижение челюсти вперед, он закончил практически по-военному, – может ослепнуть, оглохнуть, возможен отек мозга или проблемы с сердцем. По-хорошему, его надо определить в клинику, но я так понимаю… Одним словом, на днях все прояснится. У меня всё. Ах, да, ему необходимо молоко, желательно фрукты, овощи, ну и вообще полноценное питание.

– Ясно, спасибо, Сень, выручил, – Моряк достал из заднего кармана брюк красную, сложенную пополам бумажку и вручил её врачу, – да и не забудь про клятву Гиппократа… короче, у меня сегодня никого не было, и ты никого не лечил.

Врач понимающе кивнул, поблагодарил и бесшумно закрыл за собой входную дверь. Моряк, оставшись один, подвинул табурет к постели, присел и долго смотрел на своего бывшего товарища.

Бартенев очнулся, когда наступило утро. Он открыл глаза от знакомого перестука колес поезда в голове, усиленного тошнотой и болью в груди. Над ним висела незнакомая стеклянная люстра, рядом стоял табурет с зеленым яблоком и стаканом молока. За окном по-весеннему ярко светило солнце. Неожиданно яркий диск закрыла чья-то тень. События вчерашнего дня пролетели одно за другим и свинцом пригвоздили больного к кровати. Бартенев присмотрелся к тени и лишился чувств. На ветку лез палач с наганом в руке и с ненавистной ухмылкой .

Шестаков сидел на кухне, когда услышал звук в комнате. Он вошел, но картина оставалась той же. Бартенев был без сознания, и лишь ворона громко каркала на ветке тополя рядом с окном.

Второй раз Владимир Андреевич пришел в себя от резких толчков в плечо. Он очнулся, и в вечерних сумерках с ужасом увидел склонившегося над ним чекиста, который безжалостно тряс его за руки. Бартенев из последних сил схватил палача за горло и сильно сжал пальцы.

– Ну наконец-то, я уж подумал всё, амба, – Моряк осторожно снял со своего плеча вялую руку больного и положил её на кровать, – ну чё ты грабками размахался? Володь, послушай, ты сутки без еды и воды. Ща стакан молока примешь, кровь из носу. Так доктор велел.

Шестаков приподнял вяло сопротивляющегося Бартенева и поднес стакан к его губам. Молоко частично растеклось по кровати мокрым пятном, но небольшое количество всё же достигло цели. Владимир Андреевич что-то сказал.

– Не расслышал, Володь, повтори, – Моряк нагнулся к нему.

– Что с Лизой и Катей? – еле слышно произнес Бартенев, и его тут же стошнило на подушку.

Шестаков вторично приподнял его голову, перевернул подушку обратной стороной и с огорчением пробурчал:

– Да, такими темпами ты не скоро оклемаешься… Катя, Лиза… скажи, ну зачем им покойник?

– Что с ними? Где они? – упрямо просипел Бартенев.

Моряк раскрутил стакан с остатками молока и поднес его к лицу Владимира Андреевича.

– Значит так, мне «лепила» приказал тебя кормить и поить. Я тут сутками на якоре возле тебя стоять не собираюсь. Хочешь получить ответ на свой вопрос – влей эту хрень в себя и проживи с ней пять минут. Потом всё узнаешь.

Бартенев зло уставился блестящими глазами на Шестакова, но приподнялся и оперся на локоть. Взял стакан и одним махом выпил молоко, после чего обессилено упал на подушку, сжимая в руке граненое стекло. Моряк посмотрел на часы и засек время, поглядывая краем глаза на больного товарища. Молчание длилось целую вечность.

– Ну что, молодца, когда захочешь. Значится так, твои благополучно добрались до Питера. Мне Курган сразу маякнул. Месяц они там у него прокантовались. Это точно. Маляву я твою скинул им в тот же день, как получил. Она до них доскакала. Это тоже точно. Но есть проблема, – Моряк опустил голову и посмотрел себе под ноги, – дорожка у меня оборвалась с Курганом. Подрезали его залетные, одним словом. Накануне он мне цинканул, что собирается их к финикам отправить, но успел ли или нет, я не знаю. Его пристяжь тоже не в теме. Он один работал. А теперь вот в деревянном клифте отдыхает. Такие дела . Чего замолк?

Бартенев лежал, прикрыв глаза, но ресницы ловили каждое слово и непроизвольно подрагивали. Осунувшееся, с густой щетиной лицо не выражало никаких эмоций.

– Благодарю, – чуть слышно донеслось с кровати.

– Чё?

– Спасибо, что помог.

– Да ладно спасибкать, чё смог, то и сделал. Скажи, а ты откуда такой нарядный явился?… хотя ладно, – Моряк махнул рукой и встал, – спи… потом побазлаем.

– Миша.

– Ну.

– А молоко еще осталось? – Бартенев протянул ему пустой стакан.

– Прижилось, значит? – усмехнулся Шестаков, – уважаю. Ща организую, погодь.

Ночь пролетела незаметно. С первыми лучами солнца Моряк встал с раскладушки, поставленной на кухне, умылся и пошел навестить Бартенева. Того он обнаружил сидящим перед окном, плотно завернувшегося в одеяло.

– Здорово, ты как? – Шестаков прикрыл оконную раму и открыл форточку. В комнате было холодно.

– Привет, Миша, намного лучше. – Владимир Андреевич встал с табурета и повернулся к Моряку, – скажи, а где мои вещи?

– Вещи? Теперь это даже ветошью назвать сложно, – Шестаков усмехнулся, вышел в коридор и через минуту вернулся со стопкой одежды и протянул её Бартеневу, – на, поноси пока, мы с тобой вроде одного размера.

Владимир Андреевич без возражения принял свободного кроя темно-серый пиджак с брюками и славянскую косоворотку с вышивкой. Он благодарно кивнул головой.

– Сделаем так, ты дуй в ванную, побрей рожу, а то даже меня жуть берет. Белье твое там же найдешь. А я яишенки сварганю, не против?

Бартенев еще раз кивнул и проследовал в ванную комнату, придерживая одеяло рукой. Напоследок он еще раз кинул взгляд за окно. Шестаков заинтересованно посмотрел через стекла во двор, но ничего необычного не увидел.

Когда минут через пятнадцать Бартенев появился на кухне, он заметно преобразился. С размером Моряк не ошибся, хотя косоворотка и брюки сидели мешковато на его изможденной фигуре. На лице после бритья стали заметно выделяться скулы и запавшие щеки. Тем не менее, это уже был прежний Бартенев. Он подошел к столу, на котором стояла сковородка и две тарелки, сел напротив Моряка и молча отрезал свою долю яичницы. Говорить совсем не хотелось. Мужчины позавтракали в тишине и перешли к чаю.

– Рассказывай, – Моряк громко отхлебнул горячий напиток.

– Что именно? – Владимир Андреевич поднял на него глаза, под которыми лужицами растеклись синяки.

– С самого начала.

Бартенев поведал о своих злоключениях за последние несколько месяцев. Говорил спокойно и немного монотонно, как лектор, излагающий основы экономики для своих студентов, как о событиях, к нему самому не имеющих никакого отношения. Рассказал, глядя в противоположную стену о допросах, о тюремном быте, о том, как смог передать записку, о казни и о том, как добирался до города. Моряк молча курил и слушал, не перебивая. Иногда его скулы начинали движение, иногда он выпячивал подбородок, иногда его зрачки сужались до размеров булавки.

– М-да… рассказал бы кто такое из наших, не поверил бы, – сказал он, когда Бартенев остановился, и с прежним безучастным видом сделал глоток чая. – Вот, суки, что удумали – газом травить. Хуже немцев в четырнадцатом. Им бы самим такую смерть, твари… – потом подумал немного, разжал кулаки и весело добавил, – счастливчик ты, Володя. Так тетку с косой надуть. Из под носа у нее выскочил.

– В чем мое счастье, Миша? – Бартенев медленно перевел взгляд на Моряка. – В том, что теперь я не знаю, где искать мою семью? В том, что теперь надо скрываться до конца своих дней? В том, что теперь я враг народа, того самого, которого я учил экономике?

– Не бузи . – Шестакову было не по себе под сверлящим взглядом Бартенева, но, с другой стороны, ему было не привыкать, – твое счастье в том, что ты жив и жрешь яишницу. Хотя должно было случиться наоборот, черви бы сейчас жрали тебя уже третьи сутки. Счастье в том, что ты добрался, выжил и не сделался юродивым. «Враг народа»? Не мели чушь, сегодня, если ты не у станка, значит, уже враг народа. Я вообще не понимаю, как ты дожил до тридцати лет. Власть у нас умных не любит. Ей больше рукастые нужны или те, кто стрелять обучен в людей. Опять же повезло… дал тебе Господь пожить нормально. И еще поживешь. А семью найдешь со временем. Так, ладно, какие планы? Хотя на хрен, какие планы – ты вон сидишь еле-еле. Тебе жрать и спать надо, вот и весь план. Ничего, фруктами, там, овощами я тебя обеспечу.

Бартенев поставил чашку на стол и снова закашлялся, хотя приступы уже реже беспокоили его.

– Миша, планы у меня имеются, но нужна твоя помощь.

– Излагай.

– Мне документы нужны. Еще гантели или гири, но лучше гантели. Одежда нужна, лучше военная форма. Немного денег. Как смогу, всё верну до копейки. Поможешь?

Шестаков подошел к окну, открыл форточку и закурил, усевшись на подоконник.

– Я что-то в толк не возьму, зачем тебя форма с гирями? – он насмешливо выпустил дым в сторону форточки, – решил стать генералом гимнастических войск? Так нету у нас таких войск, Вова. Документы я тебе сделаю, денег дам и вали-ка ты за границу. Языками ты владеешь, а здесь тебе делать нечего.

– Ошибаешься, есть у меня дела, – глухо ответил Бартенев, – а за границу, нет, не поеду. Мне еще девочек моих найти надо. Как я понял, следы их в Ленинграде оборвались. Значит, оттуда и начну. А пока мне на ноги встать надо и долги кое-какие отдать.

Шестаков понятливо кивнул головой:

– Да понял я всё . Сделаю. Только, если ты кого прижать решил, то сам не лезь. Тут особенные люди нужны. Скажи – кого, мои ребятишки сработают без вопросов.

Бартенев отрицательно покачал головой:

– Мне самостоятельно это сделать надо, понимаешь, са-мо-сто-ятель-но, – по слогам произнес он.

– Не, не понимаю. Ты ученый, а не мокрушник и, следовательно, какой будет результат, если первый пойдет с пером на дело, а второй начнет разглагольствовать за кафедрой? – он неодобрительно посмотрел на молчащего Бартенева.

Владимир Андреевич прислонился к стене и тяжело вздохнул:

– Это зло за мной по пятам ходит. С утра и до ночи, понимаешь? Оно в окна подглядывает… брился сегодня, посмотрел в зеркало… а оно мне из него усмехается. Наглой такой ухмылочкой. Нет, Миша, я сам это должен сделать… хоть что-то по-настоящему полезное для всех.

– Так может тебе не гантельки нужны, а другой тип железа? – Шестаков нажал на край подоконника, тот со скрипом сдвинулся в сторону, и через мгновенье вороненый револьвер системы наган оказался на столе.

– Нет, – грустно улыбнулся Бартенев, – ты же сам сказал, что я ученый, а значит сделать всё надо с умом, что бы потом весь город вверх дном не перевернули и тебя к кирпичной стенке не поставили.

– Ну делай, как знаешь… – оружие бесследно исчезло в тайнике.

Все следующие дни были похожи один на другой. Шестаков каждое утро ходил на местный рынок и исправно покупал полуторную бутыль парного молока, овощи и фрукты. Бартенев отдохнул и полностью пришел в себя. На улицу он не выходил, чтобы случайно не столкнуться с соседями. Кашель уже больше не донимал его, пропало головокружение, и большую часть времени он посвятил гимнастическим упражнениям. Владимир Андреевич и раньше систематически делал зарядку, но сейчас это носило осознанный характер. Через неделю он уже мог поднимать гантели, раздобытые где-то Моряком. Еще через две мог запросто упражняться с ними. Через месяц пошли в ход гири. В перерывах между занятиями Бартенев готовил нехитрые супы, каши из круп, читал книги. Иногда они с Моряком коротали вечера за разговорами, но это было редко. Шестаков вообще был нечастым гостем в собственной квартире, так что в результате они не мешали друг другу. Однажды утром он пришел не один, а с мужчиной средних лет, с заметной проседью на висках и с небольшим чемоданом в руке. Моряк молча усадил Бартенева на табурет, а незнакомец достал из саквояжа ножницы, расчески, приборы для бритья и занялся головой Владимира Андреевича. Через полчаса всё было кончено. Визитеры ушли, а Бартенев долго еще рассматривал в зеркале отражение мужчины с короткой стрижкой и без бороды, что было непривычно, но делало его еще моложе. Спустя час входная дверь вновь открылась. Моряк залез в шкаф, покопался в нем немного, потом протянул Бартеневу белую рубашку, пиджак и усадил его на табурет, прижатый к светлой стене коридора. Его спутник, сутулый мужчина с нерешительными движениями, достал из клеенчатой сумки фотоаппарат «Фотокор 1» и, не снимая пальто, сделал несколько снимков Владимира Андреевича. После этого они молча встали и, не говоря ни слова, вышли из квартиры. Бартенев тоже не задавал лишних вопросов. Всё и так было понятно.

Спустя пару дней Шестаков вернулся домой поздно вечером с большим коричневым чемоданом и обнаружил Бартенева, стоящего на голове посредине комнаты. Из кухни вкусно тянуло запахом чеснока и жареной картошки с луком.

– Так, ну, я вижу, ты полностью оклемался, – Моряк беглым взглядом окинул поджарую фигуру Владимира Андреевича с округлившимися бицепсами рук и явно окрепшую шею. – Покормишь?

– Привет, Миша, – Бартенев легко встал на ноги, протянул ему руку и, улыбнувшись, добавил: – Ну, так если не покормить домовладельца, то можно крышу над головой потерять.

– Ага, шутник, присядь. Поговорим, потом поедим.

Они сели за кухонный стол. Моряк достал из кармана пальто газетный сверток, развернул его и выложил содержимое на стол. Это были документы, деньги и ключи.

– Я сделал всё, что ты просил. Теперь смотри и запоминай, – он подвинул Бартеневу коленкоровую книжечку темно-зеленого цвета с гербом СССР, – теперь ты Игнатьев Михаил Сергеевич. Мне повезло: сначала думал, что временный дадут, на год, но в результате договорился, и дали постоянный. Паспорт честный, везде зарегистрирован. С ним хоть завтра в Кремль. Да, не забудь, родился ты в деревне Семипольской. Была такая отсюда в ста километрах на семь дворов. Теперь нет её, спалили ещё в гражданскую. Так что всё чисто, не подкопаешься.

Бартенев внимательно изучил документ. Двенадцатистраничная паспортная книжка была похожа на все, что он видел раньше: на каждой странице вертикальная надпись «паспорт», водяные знаки из четырехугольников с вписанными в них треугольниками, прозванными в народе «теневыми квадратами», но на странице для «особых отметок» он неожиданно наткнулся на свою фотографию. Молодой человек с короткой стрижкой, волевым лицом и чуть прищуренными глазами был совсем не похож на того Бартенева, который когда-то преподавал в университете.

– А это зачем? – Владимир Андреевич указал Моряку на фотографическую карточку.

Тот усмехнулся и пояснил:

– Долго болеешь, Володя. С октября месяца ввели вклеивание фотографий в паспорт. Наверное, чтобы покойники новых документов себе не заказывали. Так что ты получил его, считай, в первых рядах. Даже я еще себе поменять не успел. Так, давай дальше, – он поочередно передавал документы – военный билет и справка о ранении. Предупреждаю сразу – ими лучше не размахивать. Первую проверку пройдут, но и только. Так, это справка о том, что ты туберкулезник. Это на всякий случай, болезненных у нас редко трогают. Смотри, только с военным билетом вместе не носи, а то будешь первым в стране летчиком-туберкулезником. Так, вот адресок и ключи. Я оплатил тебе жилье на четыре месяца по военному билету на фамилию Терещенко. Мой совет: сделаешь дело – исчезни, уничтожь военник и живи по паспорту. Идем дальше, – Моряк протянул пачку денег, – здесь сто червонцев, на первое время хватит. Не надо возражать, разбогатеешь – отдашь. Так, в углу, – он пододвинул чемодан ногой, – клифт, шкары, прохоря… короче, форма летуна, как заказывал. Так, это еще не всё, – Шестаков достал бумажку из кармана, – здесь образец… ну, адресок, в смысле, там живет Иван. Зайдешь к нему, передашь от меня привет и попросишь, чтобы прописку устроил. Он и с работой поможет, если надо будет. Да… и самое главное. Смотри сюда, – Михаил извлек из внутреннего кармана пальто карманный атлас страны и открыл нужную страницу, – вот карта Ленобласти. Я побазлал с парнями Кургана и выяснил, что тот бывал вот в этих деревнях. Может, там следы жены и дочки сможешь обнаружить. Я карандашиком их обвел. Ты потом запомни и удали пометки. А то если найдут, то посадят, как бразильского шпиона. ну, теперь всё. Сегодня через часок я тебя выведу.

Бартенев смотрел на всё это богатство, не отрывая глаз. Теперь он стал по-настоящему свободен.

– Миша, я не знаю, смогу ли с тобой когда-нибудь рассчитаться .

Моряк озорно блеснул глазом:

– Конечно, сможешь. Есть одно дельце по твоему размеру.

– Говори, – решительно произнес Владимир Андреевич.

– Если картошечкой угостишь, то мы, считай, в расчете, – глядя, как вытянулось лицо друга, Моряк откровенно заржал.

– Дурак ты, Миша.

После ужина Бартенев вытащил из чемодана военную форму и пошел в комнату переодеваться. Как Шестаков так точно угадал все размеры, он не понимал, но форма сидела как влитая. Владимир Андреевич подошел к небольшому зеркалу, висевшему на стене. Оттуда на него смотрел молодой человек в форме командного состава РККА. На голубых петлицах, обшитых золотым галуном, были прикреплены эмблемы в виде перекрещенных пропеллеров, двух мечей и крыльев с красной звездой из шелка в центре и немного ниже – рубиновая шпала, соответствующей званию капитана, а на рукавах синего открытого френча из мериносового сукна чуть выше обшлагов находились красные басонные шевроны. Бартенев одернул френч, поправил суконные бриджи и надел хромовые сапоги. В чемодане остались лежать кожаное пальто-реглан, зимняя шапка и зимние бурки.

Когда Владимир Андреевич вошел на кухню, Моряк едва не поперхнулся дымом:

– Твою ж мать… рупь за два – ты летчиком должен был родиться. Слушай, Володь, может, тебя на Дальний Восток отправить на службу? А что, там не просекут, летай себе до старости.

– Не обучен.

– Да чё там. Штурвал на себя, штурвал от себя. От винта! – громко рявкнул Шестаков и тут же посерьезнел лицом. – Ладно, если готов, пошли тогда, уже стемнело. Договоримся так. Я первым пойду, если увижу кого из соседей, то свистну, а ты затаись. Если всё в порядке, то доведу до арки – и прощевай. Ясно?

Бартенев сложил в чемодан все свои пожитки, надел кожаное пальто и подошел к двери.

– Спасибо и береги себя, Миша.

– Да ладно, месяц уже спасибкаешь. Ты тоже на рожон там не лезь.

Друзья крепко пожали друг другу руки и вышли во двор, который был привычно пуст в это время суток. Бартенев шел по центральной улице и с непривычки давился свежим, чуть морозным воздухом, стараясь не крутить головой по сторонам. Однако редкие прохожие бросали на него время от времени удивленные взгляды, и Владимир Андреевич понял их причину. Он перестал сутулиться, широко развернул плечи, поднял голову вверх и продолжил движение. «Да, всё продумали, а про это забыли. Надо вжиться в эту роль». Бартенев перестал себя чувствовать шпионом в родном городе. По Лисецку поздним вечером шагал летчик Игнатьев, который думал в этот момент об испанском небе и своих боевых товарищах.

Охота началась через день. Сначала Бартенев решил обжиться на новом месте и подождать недельку, но две ночи подряд Палач сидел на стуле, в углу спальни и ждал, пока в холодном поту проснется недоделанный преподаватель экономики. К этому Владимир Андреевич уже более или менее привык, но вчера заглянул в гости Нестеров с прострелянной головой и покачал головой. Грустно так покачал. Это лишило Бартенева последних сомнений.

Рано утром он надел костюм, пальто и отправился к знакомому теперь зданию НКВД. Стараясь не привлекать внимания, он наблюдал за входящими в управление сотрудниками. Опознания он сильно не опасался. Игнатьев был моложе Бартенева, жестче и целеустремленнее. Однако первое наблюдение ровным счетом ничего не дало. Сотрудники прошли толпой к началу рабочего дня, и найти среди них одно единственное лицо оказалось делом не простым.

Владимир Андреевич не отчаялся и вечером выдвинулся на свой пункт наблюдения. Люди выходили по одному из здания, но появилась проблема иного характера. Уже как час вечерние сумерки окутали город, и разглядеть лицо палача стало невозможно. Значит, поиски следовало проводить утром. Следующий день завершился ничем. И день, который шел за ним, тоже оказался безрезультатным.

Удача улыбнулась неожиданно через неделю. К этому времени Бартенев уже не наблюдал за входом со стороны, а нагло прогуливался вдоль здания управления, исподтишка разглядывая встречные лица. Неожиданно с ним поравнялась небольшая фигурка, завернутая в овчинный тулупчик. Глаза их встретились, и Владимир Андреевич закусил губы до боли, чтобы не застонать. Это был Палач. Ненавистное лицо с оттопыренным ухом прошло мимо, обдало водочным перегаром. Прозрачные глаза мельком оглядели незнакомца и продолжили разглядывать снег под ногами. Бартенев усилием воли продолжил неторопливую прогулку, тщательно запомнив одежду того, кого искал всю неделю. После обеда Владимир Андреевич сменил кожаное пальто летчика на ватник, сапоги на валенки и заранее расположился на противоположной стороне улицы, прямо напротив управления. Снежинки медленно закрыли дороги белым ковром, но ему было не до этой красоты. Слезящиеся от холода глаза были сосредоточены на центральном входе управления. Ровно в шесть знакомый силуэт вышел из здания, и Бартенев сжался, как пружина. Слегка пошатываясь, Палач брел не торопясь, не оглядываясь по сторонам и не обращая внимания на прохожих. Бартенев, прячась в тени деревьев и не выпуская объект из вида, благополучно довел его до самого дома. Когда он вышел из двора на проспект, на ладонях обеих рук остались глубокие, до крови, раны от ногтей. Половина дела была сделана.

Следующие две недели Бартенев изучал привычки чекиста, хотя их было немного. Если с утра был не очень трезв, то к вечеру был пьян, дольше шел домой и раньше ложился спать. Иногда Бартенев наблюдал Палача трезвым, проходящим мимо со злобным выражением лица. В гости к нему никто не заходил, и сам он передвигался только до места службы и обратно. Это обстоятельство, а так же последний этаж дома, где располагалась его квартира, легли в основу плана ликвидации Палача. Бартенев обследовал подъезды дома и убедился, что они имеют выход на чердак, но закрыты амбарными замками. Владимир Андреевич так же установил, что дворника звали Иваном Семеновичем. Однажды он услышал, как молодая женщина сделала тому замечание, что он плохо очищает двор от снега. Таким образом, была вписана еще одна строчка в план. Остались только некоторые штрихи. Надо было придумать, как приблизиться к объекту и не вспугнуть его раньше времени. Наконец, решение было найдено.

Накануне Бартенев обратил внимание, с какой поспешностью Палач возвращался домой. Это значило только одно – вечером намечалась пьянка. Действовать надо было без промедления. Утром Владимир Андреевич прогладил чугунным утюгом военную форму и остался ею доволен. Ровно за полчаса до выхода объекта из дома он был уже в его дворе и не спеша прогуливался по его краю с папироской в руках. Как только скрипнула дверь, Бартенев устремился к ней и, пройдя с независимым взглядом и высокой поднятой головой мимо Палача, скрылся в глубине подъезда. «Пусть теперь думает, что мы соседи». Владимир Андреевич был уверен, что тот успел его рассмотреть. Состояние похмелья было подходящим, значит, вечером будет продолжение. Сомнений не осталось, действовать надо сегодня. Спешить было нельзя, но и терять время тоже.

После обеда, купив пару бутылок водки в магазине и прихватив еще одну из-под коньяка, с заранее налитым в нее чаем, Бартенев зашел в подсобку подъезда Палача, где проживал дворник, и бодро поприветствовал того по имени. Через пять минут Иван Семенович радостно вкушал горячительный напиток с разбитным летчиком из Испании. Еще через полтора часа дворник пристроился на свою кровать и, заботливо укрытый одеялом, глубоко уснул. Бартенев нашел в ящике стола связку ключей и поспешил на последний этаж. Замок чердака сопротивлялся недолго. Бартенев оставил его висеть открытым, зацепив за одну из двух приваренных металлических ушек. Такая же процедура произошла и в соседнем подъезде. Избежав нежелательных встреч с людьми, Бартенев вернулся в подсобку и положил ключи на место. Дворник лежал в том же положении, мерно похрапывая в густую бороду.

Владимир Андреевич спрятал бутафорскую бутылку в чемодан и пошел в сторону здания НКВД. Бартенев понимал, что каждое его появление рядом с наркоматом не проходит незамеченным, тем более, когда он прохаживается в военной форме летчика. Но ему необходимо было точно знать, когда Палач покинет здание. Для безопасности нужна была маскировка, и он её нашел еще неделю назад. Владимир Андреевич случайно познакомился с девушкой по имени Лена, невысокой кареглазой брюнеткой, приехавшей из Ростова погостить у тетки. Девушка сама подошла к красавцу – авиатору и сказала, что видела его уже на этом месте раньше. Когда Бартенев объяснил, что он договорился встретиться на этом месте со своим армейским другом, но не знает, когда он появится, она нашла это романтичным и предложила ждать его вместе. Они начали встречаться почти каждый день. Теперь Владимир Андреевич стал более заметным рядом со стройной девушкой в серой каракулевой шубке, однако менее уязвимым. Мило общающаяся парочка ни у кого не вызывала вопросов. Так было и сегодня. Лена, правда, уже начала удивляться стойкости оловянного солдатика, но Владимир Андреевич смог её убедить в том, что этот стоицизм ненадолго.

Где-то в половине седьмого дверь управления хлопнула, и знакомый светлый полушубок поплелся домой, изредка матерясь на ямы и обледенелую дорогу. Бартенев попрощался с Леной, поспешил в дворницкую и занял наблюдательный пост у окна. Недавний собутыльник мерно похрапывал. Двор был пуст, за всё время через него прошла бабулька в темно-синем пальто и зашла в соседний подъезд, да еще стайка пацанов, болтающих между собой, улетела из двора в большой оживленный мир. Бартенев нисколько не нервничал и чувствовал себя уверенно, как перед началом лекции для студентов. Поэтому, когда появился светлый полушубок, Владимир Андреевич спокойно проследовал на четвертый этаж, закинул на чердак пальто и чемодан, расстегнул френч и спрятался за кирпичным выступом стены подъезда. Тяжелая поступь пьяного чекиста была слышна издалека. Когда шаги поравнялись с Бартеневым, он, слегка пошатываясь, вышел из укрытия и, заикаясь, попросил прикурить. Палач насторожился, однако убрал ключи от квартиры в карман и, прислонясь к перилам, полез за спичками. Бартенев мгновенно присел, подхватил жертву за внутренние сгибы коленей и легко перекинул ее через перила. Через пару секунд из темноты прилетел ожидаемый звук упавшего тела. Владимир Андреевич, не теряя времени, поднялся по металлической лестнице на чердак, оделся, взял чемодан и, стараясь не топать, спокойно вышел через соседний подъезд во двор, а оттуда на улицу.

Март 1984, г. Лисецк

В комнате воцарилась тишина. Слышно было, как где-то этажом выше хлопнула дверь, и послышались быстрые шаги по лестнице. Игнатьев молча курил папиросу, выдыхая дым в открытую форточку, Лёшка тоже курил, складывая сигаретный пепел ровными цилиндрами в пепельницу.

– Потом уже из газет узнал, что на боевом посту погиб Нелюбин Филимон Семенович, холодная голова, горячее сердце… ну и так далее. Ну, как тебе история, журналист, подойдет? – Игнатьев – Бартенев нарушил молчание, не отрывая взгляда от окна, – думаешь, напечатают её в газете?

– Я не журналист, – просто ответил Лешка, – я студент юридического.

– А… борец с преступностью. Как я сразу не догадался, – дворник повернулся к нему лицом и протянул вперед руки, – сопротивляться не буду… надоело уже. Можешь отвести меня в милицию и сдать. Наверно, медальку дадут, а может, даже курсовую работу зачтут. Только ответь сначала, как ты меня нашел? За сорок лет никто не смог, а ты взял и нашел, и записка с фотографией откуда?

– Это было не просто, – Лешка встал и подошел к Бартеневу. Он прислонился плечом к стене и раздраженно добавил: – Владимир Андреевич, да опустите ваши руки, наконец. Мне медаль ни к чему, а зачет я как-нибудь сам сдам. Если бы, конечно, они «феррари» подарили, я сам бы отсидел вместо вас.

Лёшка от души рассмеялся, а Бартенев непонимающе посмотрел на него, но руки всё же опустил.

– Кто ты?

Самойлов расстроенно покачал головой:

– Мне проще ответить на предыдущие вопросы: карманный атлас тех лет с затертыми страницами Ленинградской области, очки, заяц Пират, два сросшихся дерева, сплошная ложь, «Наука логики» Гегеля, сон… ну и так, по мелочи.

– Ничего не понимаю, – Бартенев вслушивался в каждое слово, произнесенное Самойловым, – давай сначала. Откуда у тебя фотография и записка?

– Каша передала своему сыну, ну то есть вашему внуку .

– Кто?! Кому?! – Бартенев окончательно растерялся. Он прекрасно понимал, что домашнее прозвище дочери знали кроме него еще два человека – жена и сама дочь. Владимир Андреевич дрожащими руками взял Самойлова за голову и спросил: – Ты это он?

– Я это я, – Лёшка отстранился от чудного старика, тряхнул головой и сказал, – а… понял. Не обольщайтесь, я не ваш внук, – но, увидев, как погасли глаза Бартенева, добавил, – Ваш внук Поль Дюваль, тот, кто приходил со мной.

– Но он же француз.

– И что? Скажите спасибо, что ваша дочь за французского негра замуж не вышла.

– Нет… но моя семья уехала в Финляндию… и как же тогда?..

Лешка взял за руки не на шутку разволновавшегося старика и усадил его на стул. Объяснять надо было сначала, коротко и ясно:

– Владимир Андреевич, в тридцать седьмом вашу семью переправили в Финляндию. В тридцать девятом, когда началась война с СССР, им помогли уехать во Францию. Ваша жена, Лиза, умерла лет десять назад, простите. А ваша дочь, Катерина, вышла замуж за француза, стала Катериной Дюваль, родила балбеса Поля, который тоже оказался Дювалем. Они вас долго искали, но безрезультатно. Им сообщили, что вас казнили, но потом, к великому счастью, реабилитировали. Ваш внук вбил себе в голову, что непременно должен разыскать могилу деда, а я, волею случая, был втянут в эту авантюру… ну вот, как-то так.

Бартенев сидел напротив, сжав руками голову. Он медленно переваривал услышанное. Потом он провел руками по седым волосам, ущипнул себя за руку и, помассировав область сердца, предложил:

– Лёша, не спеши. Давай еще раз, сначала.

– Ну, сначала, так сначала, – вздохнул Самойлов и, состроив постную гримасу, продолжил, – …в начале сотворил Бог небо и землю. Земля была пуста, и Дух Божий носился над водой. Дальше я не очень хорошо знаю, но про Адама и Еву могу. Вы только скажите, что надо пропустить и откуда начать?

Бартенев оторопело посмотрел на шутника, осмыслил вопрос и неожиданно улыбнулся:

– Тебе юмористом надо было стать, а не юристом… но неужели они нашлись? Не верю.

Самойлов, внимательно наблюдавший за стариком и заметивший, как тот снова пытается свалиться в ступор, безапелляционным тоном произнес:

– Владимир Андреевич, возьмите себя в руки, держите крепко и не выпускайте. Нам еще много чего надо успеть сделать. Скажите, анонимку на Нелюбина вы написали в КГБ? Владимир Андреевич в прямом смысле слова подпрыгнул на стуле:

– Господи, это откуда тебе известно? Кто ты, Лёша? – старик цепко схватил его за руку.

– Сейчас объясню. Только для дела это неважно. Важнее то, что расскажете вы, поверьте, – Лёшка освободился от захвата и осторожно положил свою руку на руку Бартенева, – И не надо ломать мне руки, они еще пригодятся. Итак, после того, как вы избавили народ от Нелюбина-старшего и поехали в Ленинград на поиски семьи, что было потом?

– Потом? – Бартенев закурил папиросу и немного успокоился, – потом я больше года искал их по Ленинградской области, потом была война с финнами, начался жесткий паспортный контроль, и мне пришлось вернуться в Лисецк. В сорок первом я снова поехал на их поиски в Ленинград, но началась война с немцами, и я оказался в блокаде. В сорок четвертом я снова вернулся в Лисецк. В Ленинграде искать было уже бессмысленно. Два наших дома разбомбило. Остался вот этот. Никого из прежних жильцов не осталось. Одна Вышковская уцелела, но она никому про меня не рассказывала. У самой муж так же пострадал. Иван, друг Моряка, помог с пропиской. Вот так с тех пор я дворником и работаю.

– Значит, решили прекратить поиски?

– Нет, я рассудил по-другому. Если вернуться в наш дом, может, они меня быстрее найдут. А где мне их было еще искать? Что ты сделал бы на моем месте?

– Сложно сказать, – Лешка задумался, – если бы я был экономистом, может, попытался бы стать известным экономистом, чтобы за границей обо мне узнали.

– Под фамилией Игнатьев? – усмехнулся старик.

– Не знаю, может, писателем стал бы или поэтом, под псевдонимом Бартенев. Главное, чтобы обо мне услышали. А так, сидеть на одном месте и ждать, пока рыба клюнет. А если это не река, а болото, и рыба вообще не водится? Нет, не по мне это . А почему обратно свою фамилию не взяли, когда вас реабилитировали?

– Смеешься? Откуда я мог знать про реабилитацию? Да и если бы знал. Здрасьте, я Бартенев. Меня расстреляли, но не совсем Я вернулся и наказал вашего чекиста, так что ли? Тогда точно расстреляли бы. А так я надеждой жил все эти годы. Вот и дождался. Так вот, про Нелюбина. Работал я все эти годы дворником, а потом сделал себе патент на ремонт обуви. Ларек у меня был, рядом с Кольцовским сквером. И вот, где-то год назад сижу, чиню обувь, вдруг слышу, кричит кто-то: «Звягинцев!», а в ответ: «Нелюбин! Кирилл Филимонович!». Смотрю, остановился «жигуль», вышел оттуда чекист в форме и давай с кем-то обниматься… он, конечно, не очень похож на отца, но взгляд… как под копирку. Я даже поёжился, когда увидел. Ну, думаю, ладно, судьба у них такая. Династия. А потом через месяц перенесли мой ларек на рынок. И что ты думаешь? Снова Нелюбин-младший и снова не один, а с кавказцами. Только кавказцы те не простые. Я побывал там… и людей отличить могу. Так вот, быстро они так встретились, пошептались накоротке и разбежались. Странно, думаю. Ну, прогулялся я за ними. Адресочек запомнил и понаблюдал недельку. И вот странность. Кавказцы те строго два раза в неделю в эту квартиру ныряли и не пустые, а с чемоданами. Интересно, думаю . Так вот, за пару месяцев я их полностью изучил. Они с этими чемоданами куда-то в область ездили, а иногда в Москву. Куда в область, точно не скажу, но до поезда Лисецк – Москва я их лично провожал. Как-то раз я увидел, что они еще с одним земляком общаются, а тот, в свою очередь, на рынке торгует. И знаешь, чем торгует из-под прилавка?

– Знаю. Меховыми шапками, – просто ответил Лёшка.

– Точно, – быстро согласился Бартенев и тут же опасливо покосился на собеседника, – ты и про это тоже в курсе?… К тому же встречался он с кавказцами раз в месяц, и те ему что-то передавали. Понимаешь, о чем я? Ну, думаю, сволочь. Папаша – мерзавец, и сын такой же. Ладно, думаю, помогу я нашему государству. Как-то раз остановил я милиционера, показал на них пальцем и говорю, проверьте их чемоданы, там меха. Тот их быстренько догнал, козырнул – я издалека наблюдал, а они ему достали документы, он с ними ознакомился, снова козырнул и пошел меня искать. Благо я за дерево догадался спрятаться. Получается, что с сильными документами те кавказцы были. Смекаешь? А потом еще раз Нелюбина видел. С девушкой в машине целовался. Явно не жена. Она ему в дочери годится.

– Блондиночка?

– Она самая, – усмехнулся Бартенев, – зачем я тебе всё рассказываю, если сам всё знаешь? Ладно, хорошо, что деньги в кармане были. Я в такси и за ними. За город он ее отвез, в дачный поселок. Ну, а я плюнул и в сердцах в Москву написал. Не сразу, конечно. Долго мучился. Почему одним всё, а мою жизнь взяли и в унитаз спустили? И написал про всё… может, зря написал, не знаю.

– Ясно, а с Моряком что дальше было?

– Да ничего… убили его в тридцать восьмом. Зарезали. Так я и остался ему должен. Мир тот очень жесток, поверь… погоди, – Бартенев встрепенулся и снова взял Самойлова за руку, – Лёша, твоя очередь. Рассказывай всё подробно, прошу, а то сердце не выдержит. И что же мы сидим… может поехали к внуку? Где он сейчас?

Лёшка встал со стула, прошелся от окна к двери, окинул взглядом Бартенева и ответил:

– Владимир Андреевич, давайте только с вами договоримся, что бы вы не услышали, вы это воспримете спокойно и без нервов, лады? – получив утвердительно-настороженный кивок, он продолжил, – где-то пару месяцев назад я познакомился с Полем. Судьба, наверное. Он преподаватель французского в университете, а я студент юрфака там же. Разговорились. Поль рассказал мне, как мать и бабушка долгие годы искали его деда, и что он собирается продолжить эти поиски. Попросил меня помочь. Я разработал план, в результате которого мы с вами неделю назад познакомились. А Поль познакомился с дочерью Нелюбина… да… не удивляйтесь, так бывает. Тоже судьба, наверное, – задумался Лёшка, – Через нее мы вышли на вашего бывшего студента. Сорока его фамилия. Пообщались. Он рассказал, что вас казнили и предположительно сообщил, что это случилось около Дубовки. После чего мы с Полем поехали к вам .

– Лёша, прости, – перебил его Бартенев, – но я так и не понял, как ты меня вычислил?

– Дом ваш нашел по сросшимся тополям, повезло, что они уцелели. А вас… по деталям. То, что вы скрывали что-то, было ясно, как Божий день. Потом странная подборка книг в библиотеке. Атлас, абсолютно нетронутый, кроме страниц про Ленинградскую область. От них вообще мало что осталось, настолько вы их затерли. Одноглазый заяц, из-за которого вы чуть меня не убили. А потом мне приснился сон, в котором вы с Полем смотрите на меня и смеетесь. И до того вы были похожи друг на друга, что я проснулся, и всё встало на свои места. Насчет Каши и Пирата я от Поля знаю. Ему Катрин рассказала перед поездкой.

– Мне бы такой талант сыщика сорок лет назад, – улыбнулся с уважением Бартенев, – а Поль уже знает, кто я на самом деле?

– Это еще не всё, Владимир Андреевич, – Лёшка остановился и сел за стол, не обращая внимания на заданный вопрос, – есть проблемы. Нелюбин тоже не дурак оказался. Он, когда узнал, что Поль ищет вас, то выставил за ним наружное наблюдение. Так совпало, что из-за вашей анонимки приехала еще одна бригада чекистов из Москвы и, изучая Нелюбина, взяли заодно под наблюдение и Поля. Внук ваш оказался достойным своего деда. Он записал на магнитофон разговор с Нелюбиным, где откровенно говоря, просто шантажировал его, чтобы выбить из него сведения насчет вас. Я не смог его отговорить, это было бесполезно. Вы, Бартеневы, жутко упертые. В результате Сорока сгорел вместе с домом, а Поль сейчас в больнице, живой, но с сотрясением мозга. Владимир Андреевич, спокойно… вы обещали не волноваться. – Самойлов жестом остановил подпрыгнувшего Бартенева.

– Это его рук дело?

– Уверен, что его.

– Я накажу его, – блуждающие глаза Бартенева остановились и сконцентрировались в одной точке, где-то в районе переносицы Самойлова, – мне нечего терять, поверь.

– Вам есть что терять, поверьте, – эхом отозвался Лёшка, посмотрел на часы и всполошился, – кстати, телефон-то у вас имеется? А вы что, собрались за Нелюбиным с метлой по городу бегать?

– У меня разный инвентарь имеется, – Бартенев встал, достал из шкафа допотопный черный телефон на длинном шнуре и без слов поставил его на стол. Лешка, в свою очередь, вытащил из кармана маленький листок и набрал привычный номер:

– Девушка, добрый день, или вечер уже. Хочу заказать разговор с Францией, город Тур, запишите номер, пожалуйста… Ага… спасибо.

Лёшка положил огромную черную трубку на рычаги и отхлебнул остывшего чая. Картина складывалась приблизительно такой, как он и ожидал. Исповедь Владимира Андреевича всё расставила на свои места и заполнила пустые пробелы, контуры которых были уже заранее прочерчены Самойловым. Осталось только обдумать заключительные действия, чтобы вывести из-под удара и Поля, и Бартенева, да и его самого.

– Алексей, скажите, а чего мы ждем? – не выдержал Владимир Андреевич.

– Звонка. Сейчас сигарета догорит, и телефон зазвонит. Можно просто на «ты», хорошо?

Бартенев послушно кивнул головой. Сегодня он перестал видеть в Самойлове молодого парня. Перед ним сидел взрослый мужчина моложавой наружности. И если телефон должен зазвонить после сигареты, так и должно было быть. Всё именно так и произошло. Лёшка финально затянулся, и раздался длинный зуммер.

– Да… заказывал, спасибо… алло, Катрин?

До Бартенева, наконец, дошло, кому позвонил Самойлов. У него мелко задрожали руки, и эта вибрация передалась сердцу. Оно замерло, и руки похолодели, потом учащенно забилось, заставляя пульсировать синие нити вен на висках. Пальцы, против воли, потянулись к телефонной трубке. Но злобный мужик, сидящий напротив, категорично хлопнул ладонью по столу, и руки автоматически опустились на колени. Уши, однако, слышали всё, даже нежный тембр голоса в телефонной трубке.

– Да, Алексей, это я, спасибо, что позвонили. Я вам набирала, но никто не ответил.

– Извините, Катрин, дела накопились – сессия, коллоквиумы… я вас слушаю, визу поставят?

– Я позвонила сегодня в Париж, в советское консульство, объяснила проблему. У вас потрясающий консул, Лёша. Он внимательно выслушал и завтра ждет меня в консульстве на бульваре Ланна. Визу на десять дней обещал поставить мгновенно. Скажите, как там Поль?

– Полю лучше, я сегодня разговаривал с лечащим врачом. Думаю, что к вашему приезду он окончательно придет в форму. Вы когда вылетаете?

– Лёша, спасибо за Поля. Надеюсь, завтра сразу и вылечу. Я посмотрела расписание, могу вылететь рейсом «Эр Франс» в двенадцать, значит, около пяти буду в Москве. Скажите, а дальше куда?

– Дальше проще, Катрин. Правда, придется взять такси в «Шереметьево» и доехать до аэропорта «Быково», чтобы не опоздать. Там купите билет до Лисецка и улетите из него восьмичасовым рейсом, а я вас уже встречу здесь. Если всё пойдет не по плану, позвоните по телефону…-Лешка прикрыл трубку рукой и требовательно уставился на Бартенева. Тот всполошился, но цифры назвал, – ага… да… по нему… нет, Катрин, у нас в СССР у каждого студента есть свой персональный секретарь… ага, до завтра.

Телефонная трубка легла на своё законное место. Лёшка пальцами тронул подбородок и с улыбкой посмотрел на дворника:

– Значит, говорите, нечего терять?

Тот в ответ только оперся локтями на стол и закрыл ладонями лицо. Плечи старика нервно подрагивали. Он снова оказался во власти давно забытых страхов и переживаний. Лёшка потянулся в карман и выудил оттуда скомканный листок. Пальцы уверенно крутанули диск телефона:

– Станислав Исакович? Добрый день еще раз. Это Алексей Самойлов, я по поводу Поля Дюваля. Нет, просто хотел попросить. Завтра прилетает из Франции его мать, можно заказать на нее пропуск на послезавтра? Ага… спасибо, да, десять утра вполне устроит… Катрин Дюваль. Да, если не трудно, она вместе с родственником будет… Игнатьев его фамилия… спасибо большое. Ну и если меня еще пустите, то больной точно на поправку пойдет… да какое там собрание?.. мать, родственник и друг… да, Самойлов… спасибо огромное… Снежная крупа застучала в небольшое окно, выходившее во двор, напоминая людям, спрятавшимся от нее в домах, о главенстве природы над всем сущим. Лёшка встал и приблизился к своему отражению в стекле. Вечерело. Чисто выметенный двор искрился разноцветными огоньками под фонарными столбами. Где-то недалеко шуршала колесами центральная городская улица. Женская фигурка появилась и тут же растворилась, оставив за собой только звук хлопнувшей двери подъезда. Мир, очевидно, нисколько не изменился за последние пятьдесят лет.

– Алексей, – голос Бартенева вырвал его из раздумий, – каков наш план? Что мы делаем?

Старик сидел за столом и нетерпеливо ждал ответа. Сжатые в кулаки руки, глаза, наполненные решимостью, требовали действия.

– «Есть ли у вас план, мистер Фикс? Да, у меня целых три плана», – процитировал Лёшка мультяшного героя, – как же вы, все-таки, похожи с Полем!

– Я не очень понял, – задумался Бартенев.

– Проехали. План очень прост: пока Нелюбин не скомпрометирован, мы все не в безопасности. Это первое. Второе, мне надо встретить Катрин и воссоединить семью, желательно без сердечных приступов. И третье – отоспаться. Третий пункт плана, как я понимаю, никого не интересует, кроме меня, поэтому остановимся на первых двух. Меня интересует вот что. Вы сказали, что кавказцы забирали товар строго два раза в неделю. Вопрос, по каким именно дням?

Владимир Андреевич ответил не раздумывая:

– По понедельникам и четвергам.

– То есть, если сегодня среда, то, по вашим словам, они завтра там появятся, я правильно понял?

– Да, должны появиться. Обычно я их наблюдал в полдень. Там рядом с моим ларьком проходной двор. Они там обычно курят, что-то обсуждают, потом расходятся.

– Так, ладно… значит, шанс есть. Скажите, а напротив проходного двора что находится? Я имею в виду противоположную сторону улицы.

– А… так там же кафе «Ромашка». Строго напротив.

– И еще вопрос. Вы говорили, что проследили за Нелюбиным и его пассией до дачного поселка. Адрес знаете?

– Ну да, конечно. Деревня Яркино. Номер дома тоже помню.

Лёшка радостно потер руки. Бартенев пытался понять ход его мыслей, но в глазах пряталась растерянность.

– Завтра, Владимир Андреевич, вы мне будете нужны на весь день. План такой. В одиннадцать часов вы выдвигаетесь к своему ларьку и принимаетесь за починку обуви. Я расположусь в кафе напротив. Как только появятся горцы, возьмите в руку сапог, что ли… нет, лучше валенок, так заметнее будет. Если они слева от вас – валенок в левой руке, если справа – то в правой соответственно. Больше ничего не предпринимайте. После этого съездим, навестим подругу Нелюбина. Это же дорога в аэропорт? Ну и отлично. Значит, недалеко. Вечером у вас встреча с дочерью. Одна просьба, сначала я с ней поговорю, подготовлю её, потом уже вы. Поймите, ей уже не шесть лет, может, сердце больное, может, еще что… а то вместо радостной встречи определим человека в больницу. Договорились?

Старик заметно занервничал в предвкушении предстоящей встречи. Он встал со стула, потом снова сел на него, положил дрожащие руки на стол и тут же убрал их на колени.

– Лёша, извини, я не понял. Ты хочешь лично посмотреть на кавказцев и эту мадам?

– Нет, конечно. Я их сфотографирую. А фотография это уже не анонимка, а документ. Таким образом, предположение мгновенно превращается в факт. А факты, как известно, вещь упрямая. В этом случае Нелюбину будет ой как не просто.

– Ты хочешь фотографии в Москву отправить?

– Нет, Владимир Андреевич, – он подсел к старику на соседний стул и по-дружески приобнял его за плечи, – это слишком длинная дорога. Не забывайте, Поль в больнице, Сорока в морге. Вас могли вычислить из-за меня. Я теперь тоже, после допроса, наверняка ему известен. Так что мы можем просто не успеть. У меня более короткий путь, – Лёшка вздохнул, – и надеюсь, более эффективный. Ладно, я побегу, мне подготовить фотоаппарат надо, да и поспать хоть чуть-чуть.

Самойлов встал и направился к двери. Старик неожиданно вскочил, непривычный к быстрым прощаниям, и окликнул парня у самого выхода. Лешка обернулся и вопросительно посмотрел на него. Бартенев подошел и попытался прижать его голову к себе, но из-за разницы в росте сам уткнулся щекой в грудь Самойлова.

– Спасибо тебе, сынок. Спасибо за всё. Я уж, грешным делом, думал всё, закончилась моя никчемная жизнь. Да и жизнью это было назвать сложно, так… одни ошибки.

Лёшка никогда не утешал людей эмоциями, считая это уделом женщин. Мужчины же должны оперировать железными фактами и аргументами. Он вежливо отстранился от старика, взял его за плечи и посмотрел ему прямо в глаза:

– Владимир Андреевич, вы с ума сошли, простите, конечно. Вас хотели убить, а вы выжили. Вас лишили семьи, а вы назло всем её нашли. Живите и радуйтесь. А что касается ошибок, вы же преподаватель и должны знать – если есть ошибки, значит, должна быть и работа над ними. Вот завтра мы и начнем их исправлять. И не надо спасибо. Я это сделал себе в удовольствие тоже.

Бартенев, не поднимая глаз, промолвил:

– Вы так похожи с Моряком. Он мне то же самое говорил. И еще. Лёша, ты береги себя. Люди, которые не сдаются и не гнутся, быстро ломаются. Точнее, их ломают. Не забудь мои слова.

Самойлов окинул взглядом старика и неожиданно замялся:

– Спасибо за совет… скажите, прошу прощения за бестактность… а у вас деньги есть?

Бартенев поднял на Лешку влажные глаза, повторил про себя еще раз вопрос и опрометью кинулся к шкаф:

– Господи, Лёша, конечно, есть. Сколько тебе надо? Я за все эти годы на машину заработал, а может и на две. Говори сколько, – в руках он уже держал красные, синие и даже фиолетовые пачки денег, – бери сколько надо.

Лешка посмотрел на сумасшедшего преподавателя довоенной экономики и недовольно покачал головой:

– Бартенев, у вас все в роду меценаты – миллионеры? Сначала Катрин, теперь вы. Я спросил, потому что думал вам занять. Завтра же встреча с дочерью, а послезавтра и с внуком. Вы же не собираетесь её в бушлате с лопатой встречать?

– Ох… правильно. Но что же мне делать? Моему костюму лет двадцать наверное будет.

– Используйте завтра после обеда то, что у вас в руках, – Лешка улыбнулся, – купите костюм, рубашку – и в парикмахерскую, мыться и бриться. Всё, я поскакал.

Он махнул рукой и вышел, оставив стоять в одиночестве сгорбленную фигурку в старой рубашке и с деньгами в руках. Самойлов немного наврал Бартеневу. Он не собирался ложиться спать в семь часов вечера. На улице снова подморозило, и Лёшка рысью заспешил к автобусной остановке. Через полчаса мучений в общественном транспорте он с удовольствием уплетал ужин, приготовленной заботливой рукой Белки или, скорее всего, рукой ее матери. Но к чему мелкие детали, если жареная курица так замечательно хрустела на зубах. Потом они с Белкой перешли в гостиную и включили телек, она сидела рядом в джинсах и почти прозрачном тонком батнике, что-то очень нежное шептала ему на ухо. Лёшка тогда еще подумал, что, может, это и есть ингредиенты счастья: курица, телек, любовь?..

Ровно в десять вечера Самойлов поцеловал Белку в щеку и поторопился домой. Бесконечной зиме явно понравился этот городок. Лёшка, проклиная все ледяные кочки на дороге, добрался-таки до остановки и вскоре уже ехал домой в полупустом автобусе. Он сидел у окна с блуждающей улыбкой, вспоминая долгий разговор с Бартеневым. Вспомнил его влажные от волнений глаза и подумал о том, что есть в жизни вещи поважнее, чем деньги и карьера.

Продолжая улыбаться, он подошел к своему дому и вошел в подъезд. На площадке третьего этажа было темно, видно, снова перегорела лампочка. Лёшка достал ключи и, чертыхаясь, со второй попытки открыл дверь. Сзади послышались чьи-то шаги, спускавшиеся с площадки между этажами. То, что случилось дальше, было похоже на медленный кошмарный сон, только проснуться не было возможности.

Лёшка уже вошел в узкий коридор квартиры, прикоснулся рукой к клавише выключателя и хотел закрыть за собой дверь, как сердце резко сжалось и заколотилось в бешеном темпе. Или шаги на лестнице, или мелькнувшая тень, отразившаяся в зеркале напротив, но что-то заставило Лёшку резко развернуться и этим спасло его. Чья-то жесткая рука пыталась схватить его за плечо, но, потеряв точку опоры, напавший кубарем пролетел вглубь коридора. Поясницу с правой стороны немного обожгло, но Самойлов этого не заметил. Он сорвал со стены увесистый ящик для ключей, и рука уже была в замахе, чтобы обрушить железный аргумент на голову противника, как тот, кто напал, вскочил на ноги, и их взгляды встретились. Лешка замер, не веря своим глазам. Перед ним маячило до боли знакомое лицо:

– Мосол, ты что, белены объелся?!

В противоположном углу коридора стоял на полусогнутых ногах, чуть разведя руки в стороны и готовый к нападению, не кто иной, как друг детства, Витька Маслюков. Он немного окреп за последние два года, но узнать его было не сложно, несмотря на черную кожаную куртку и такого же цвета вязанную спортивную шапку, надвинутой до самых бровей. Он лихорадочно вращал глазами, и прошло несколько секунд, пока он смог, наконец, всё осмыслить, и лихорадочный блеск в его глазах сменился ужасом и растерянностью:

– Лёшка… ты?! – он даже потрогал бывшего друга, – твою мать… – непечатной лексикой он, как и прежде, владел в совершенстве, – вот сука… ну, сучья жизнь. Лёх, да опусти ты ящик от греха. Прости, брат, попутал я… не знал, что ты тут живешь. Ты как… цел? – он тревожно глянул на Самойлова.

Лёшка медленно опустил ящик для ключей и, не спуская взгляда с соседа, повесил его на свое место. Ключи жалобно тренькнули внутри.

– А что мне будет? Главное, что тебе голову не раскроил, – ворчливо ответил он и тут же почувствовал, что спина странно намокла, и это был не пот.

Самойлов скинул куртку, вывернул ее наизнанку и обнаружил на ее задней части запутавшееся в синтепоне подкладки металлическое кольцо. Потянув за него, он вытащил стальное шило, кончик которого был в крови. Лешка задрал свитер и, отодвинув застывшего Мосла, повернулся спиной к зеркалу. Справа, на пояснице, была прочерчена красная полоса, из которой активно сочилась кровь. Рана, к счастью, оказалась поверхностной. Самойлов закрыл входную дверь.

– Да, Мосол, с хорошими гостинцами ты ходишь в гости к старым друзьям, – Лёшка снял с себя свитер и прошел в ванную.

– Лёх, да не знал я, что это твоя квартира . – Виктор понемногу пришёл в себя и перестал дико озираться по сторонам. Он снял с себя куртку, шапку и, оставшись в синем спортивном костюме, последовал за товарищем в ванную. Самойлов стоял перед зеркалом полуголый и йодом смазывал разрезанные края раны.

– Дай помогу, – Мосол протянул руку за ватой.

– Только без шила, лады? – криво улыбнулся Лёшка.

Маслюков недолго покопался в аптечке, прижег красную полоску йодом и сверху наклеил пластырь. Критическим взглядом осмотрел свою работу и остался доволен:

– Почти как новый.

– Ага, спасибо. Заходи почаще, – Лешка натянул свитер и вышел на кухню, – кофе будешь?

– Мне бы водки, Лёха. Мозги до сих пор трясутся, – Мосол присел за маленький столик.

– Обойдешься… могу только предложить индийского розлива. – Лешка поставил две кружки с кофе на стол, придвинул сахарницу и присел напротив:

– Излагай.

– Заказали тебя, Лёха, – просто ответил Мосол и провел ладонью по коротко стриженному ёжику волос. Покопался в кармане и достал оттуда пачку «Примы». – Ты когда уехал с тетей Полей из Каменска, я срок схлопотал. По глупости влетел. Отец уже как год по пьянке склеил ласты. Я освободился пару месяцев назад, прибился к людям. Вместе оно проще как-то. Вчера старший вот этот адрес дал и еще дал три дня на решение вопроса. Сказал, что сука там, мешает людям нормальным дышать. Еще сказал, что мужик молодой и прописан один. Лица твоего у них нет. Денег забашляли. Вот так я здесь и оказался. Выкрутил лампочку и ждал, а дальше… дальше ты все уже знаешь сам. Я бы тебя на шило насадил и дверь бы закрыл. Кому ты дорогу перешёл, брат? Куда влип? Там не простые люди, если даже старший метлу привязал, когда о них речь зашла. Самойлов прислонился к стене и внимательно слушал Маслюкова. Неторопливая обыденная речь рождала страх. Если бы Мосол был бы более эмоционален, рассказывал бы в красках, может, так было бы проще и спокойнее, но Виктор говорил безразличным тоном, как говорят о потерянных мелких вещах или докуренной сигарете. Нет, не животный страх, который парализует не только волю, а заодно и все конечности. Скорее, это был адреналин, выразившийся в учащенном сердцебиении и покалывании кончиков пальцев острыми иголочками. Лешка сделал глоток кофе и успокоился:

– Да, Вить, догадываюсь, откуда ветер дует. Тебе знать ни к чему, спокойнее будешь. Что делать собираешься?

Неожиданно Мосол преобразился, исчезло напускное спокойствие, и по худому лицу пробежала судорога:

– Ты чё мне такие вопросы задаешь, в козлы меня записал? Мне тетя Поля, как мать была, а ты мелким братом. Был и остался.Твою ж мать… ты прикинь, что могло бы случиться . Короче, вопрос не в том, что я собираюсь делать, а в том, что нам надо делать, – карие глаза еще больше потемнели, и зрачки слились с радужной оболочкой. – Могу сказать одно: даже если я на Луну отправлю своего старшего, тебя по любому найдут и решат вопрос. Заныкаться тебе надо, и чем глубже, тем лучше. Уехать из Лисецка навсегда, сегодня .– Мосол закашлялся, потом глубоко вздохнул и перешел на горячий шепот, – даже если убить того, кто сделал на тебя заказ, это не поможет. Беги, Лёха, а я, если придется, их попридержу. Может, выиграем пару деньков, по рукам?

Самойлов оторвал спину от стены и невольно поморщился. Поясницу неприятно жгло. План действий уже сложился в его голове.

– Нет, не по рукам, мне дела кое-какие доделать надо.

– Ты что, с катушек слетел, какие дела? Участок на погосте собрался заказать? – Мосол вытаращил глаза.

– Сколько, говоришь, тебе времени на меня отвели, три дня? – Лёшка дождался, пока Витька кивнул головой, и продолжил, – сделаем следующим образом, и все останутся живы. Давай только спорить не будем, – поморщился Самойлов на готовое слететь с губ Мосла возражение, – Я уеду, но мне надо недели три.

Мосол категорично и отрицательно покачал головой:

– Не успеем. Это слишком долго.

– Мне, чтобы закончить все дела в Лисецке, нужно дня три, не больше. Потом я сразу переберусь в Каменск.

– Совсем свихнулся. Хочешь парням помочь, чтобы ездить никуда не надо было? – Мосол озадаченно посмотрел на бывшего соседа. – Там же тебя найдут в два счета. Фотку твою они получат, это вопрос времени.

– Они меня не найдут, если я поживу… в твоей квартире. И фотку мою вряд ли получат, если я доделаю все дела здесь. Короче, если хочешь помочь, гони ключи от квартиры. Я тебе потом их в почтовом ящике оставлю. Есть, где пожить до середины апреля?

– Найду, где перекантоваться. Я тогда своим через пару дней цинкану, что типа ты дома не ночуешь, хата пустая. Ты ж молодой, может, у тёлки где. Если другого пришлют, ты уже в Каменске будешь. Добро… Лёх, но только не тяни, это не шутки… слушай, ты не против, если я у тебя заночую?

– Без проблем, – Лёшка осторожно встал и пошел в комнату. Там он из шкафа достал одеяло с подушкой и положил их на диван. Потом вернулся на кухню, – Сам постелешь. Белье на диване.

Мосол кивнул и ушел спать. Лёшка повозился с отцовским фотоаппаратом, заряжая в него пленку, потом еще долго курил на кухне и, наконец, отправился к себе в спальню. Когда он уже почти заснул, из комнаты послышался голос Мосла:

– Лёх, не спишь?

– Почти уснул.

– Лех, тебе не страшно? А что, если я фуфло прогнал, а сам доделаю свое дело до конца?

– Нет, не страшно. Бабон на том свете спросит за меня по полной программе, – Самойлов перевернулся на бок и глубоко заснул .

Когда он проснулся, лучи солнца ярко освещали комнату, отражаясь от зеркального трюмо разноцветными зайчиками. На часах было десять. Лешка сладко потянулся, но боль в спине заставила поморщиться. Вчерашние события неприятной каруселью пронеслись в голове. В соседней комнате было тихо. Лёшка встал и вышел в коридор. В комнате никого не было. На диване лежали сложенное одеяло и подушка, на которой сверху лежало стальное шило.

Самойлов с аппетитом позавтракал и в половине двенадцатого уже сидел в кафе у окна и пристально наблюдал за Бартеневым, который через дорогу напротив сидел в своем стеклянном киоске и занимался починкой обуви. В кафе было пустынно в этот час. Перед Лешкой на столе лежала свежая газета, ватрушка с повидлом и расчехленный фотоаппарат. На нем заранее была выставлена диафрагма, чтобы не потерять драгоценное время в нужный момент. Осталось только навести на резкость и нажать спуск. Самойлов попивал остывший какао и наблюдал за прохожими. Народу было немного. Люди с удовольствием подставляли лица солнцу, как дети, прыгали через растекшиеся лужи и спешили по своим делам. Вот прошел явно кавказец, но Бартенев не обратил на него никакого внимания. Вот еще два незнакомца, стоя спинами к проезжей части что-то бурно обсуждали между собой, но Владимир Андреевич знаков не подавал. Лешка посмотрел на часы – было уже начало первого. «Ну, что же, не все коту масленица» – подумалось ему.

Неожиданно перед сапожником возникла бабища необъятных размеров и заслонила своим телом не только Бартенева, но и весь ларек целиком. Лешка усмехнулся, если она ему принесла в ремонт свой ремень, то работы у него будет до вечера. Дальше началось непонятное. Из-за спины тётки Владимир Андреевич запрыгнул на свой табурет и угрожающе занес огромный валенок с резиновой галошей над её головой. Тетка от страха присела и выронила на дорогу красный сапог, который вытащила до этого из авоськи, но Бартенев продолжал размахивать валенком, как рыцарь знаменем над поверженным драконом. Тут Лешку осенило, это был знак. Он мгновенно кинул взгляд влево и увидел две мужские фигуры с чемоданами в руках, которые пересекли арку и удалились в глубину двора. Самойлов взял фотоаппарат в руки. «Ладно, щелкнем их на выходе».

Бартенев, тем временем, заметил присевшее под ним на корточках огромное темно-коричневое пальто с серым пуховым платком на голове. Он попытался ей помочь, продолжая держать валенок в высоко поднятой руке. Сапожник взял её за плечо, но женщина в пальто взвизгнула так, что даже у Лешки зазвенело в ушах, и, подхватив сапог, умчалась прочь от сумасшедшего старика. Бартенев озадаченно посмотрел ей вслед и сел на свое место.

Минут через десять незнакомцы с чемоданами снова появились в арке, и Лёшка превратился в пружину. Они остановились у выхода из арки, и один из них закурил. Щелк, щелк – крупный план, щелк, щелк – лицо одного, щелк, щелк – лицо другого, щелк, щелк – незнакомцы были запечатлены в уменьшенном масштабе. Они перекинулись фразами и разошлись в разные стороны. Лёшка зачехлил фотоаппарат и поспешил к Бартеневу, дожевывая на ходу ватрушку.

Владимир Андреевич поднял голову и тревожно спросил:

– Привет, получилось?

– И вам здрасьте, а то, – Лёшка проглотил крупный кусок, поперхнулся и, откашлявшись каркнул. – Ну всё, поскакали теперь в Яркино, времени мало. Вам же еще костюм купить надо.

– С утра уже купил, – ответил с некоторой гордостью Бартенев, – осталось только в парикмахерскую сходить.

Лёшка вытащил из кармана шило и передал его старику:

– Возьмите, может быть пригодится в работе.

Бартенев осмотрел инструмент и ногтем отковырнул засохшую кровь, застывшую бурой коркой на самом острие.

– Откуда оно?

– Пользуйтесь.

Они поспешили на угол улицы, до ближайшей остановки. Дед шел быстро и практически не отставал от Лёшки. «Старая закалка» – подумалось с завистью молодому парню. В автобусе тоже, как и на улице, было немного народу, и они с комфортом расположились на задних сиденьях.

– Лёш, всё хотел спросить, ты рассказывал, что вы записали Нелюбина, а как вам это удалось? Магнитофоны, они же огромные .

Лёшка с доброй улыбкой посмотрел на Бартенева. Потрясающий старик! Своих дедов Самойлов не знал, один погиб на Курской дуге, второго осудили за то, что попал в окружение и потом отправили куда-то под Красноярск. Правда, позже, спустя лет десять, реабилитировали, но дед там так и остался. Новая жена, новая семья. Как-то надо было выживать в эти непростые годы. А Бартенев, ставший за последние дни родным человеком, сидел рядом и, прожив немыслимую жизнь, наивно спрашивал о простых вещах. Лёшка отстегнул от ремня японскую машинку и вместе с наушниками передал Владимиру Андреевичу. Тот с интересом покрутил их в руках.

– Вон видите, две женщины сидят? – Лёшка указал на двух болтающих подруг, находившихся от них метрах в четырех.

– Ну, вижу, конечно, а что?

– А о чем они говорят?

– Лёш, так не слышно же, – старик озадаченно посмотрел на Самойлова.

– А теперь? – Лёшка ловко нацепил наушники на голову Бартенева и нажал красную кнопку.

Владимир Андреевич вздрогнул всем телом и испуганно округлил глаза.

– Как это?

– Это еще не всё. – Лешка нажал на другую кнопку, и в глубине наушников полилась красивая мелодия. Лицо Бартенева сначала выглядело настороженным, прорезались глубокие складки морщин, но через минуту он сидел и с совершенно счастливым видом, как мальчишка, крутил головой по сторонам. Лешка, перехватив его взгляд, кивнул ему: «Ну как, понравилось?». Бартенев, стараясь перекричать саксофон, неожиданно заорал на весь автобус.

– Вот это прогресс!!

Люди испуганно оборачивались назад, но Владимир Андреевич лишь покачивал головой в ритме музыки и блаженно улыбался. Дальше было веселее. Бартенев неожиданно начал подпевать мелодиям, хотя со стороны это больше подходило на завывание старого кобеля в ожидании грозы. Сидевшая неподалёку контролёрша с коричневой сумкой через плечо начала присматриваться к малахольному старику и уже собралась сделать ему внушение, но наткнулась на каменный Лёшкин взгляд, и сделала вид, что увлеклась пейзажами за окном. Владимир Андреевич мычал и голосил всю дорогу, а люди в автобусе опасливо молчали. Перед остановкой «Яркино» Самойлов тронул Бартенева за рукав и большим пальцем показал на заднюю дверь. Старик снял наушники, и пассажиры облегченно вздохнули.

До дома любовницы Нелюбина идти было не больше десяти минут. Ухоженный поселок находился недалеко от озера, заботливо окруженного многолетними соснами. Бартенев многозначительно кивнул Лёшке, когда они поравнялись с высоким деревянным забором и металлической калиткой между двух кирпичных опор, на одной из них висела кнопка электрического звонка.

– Дальше что? – тихо спросил Бартенев.

Лёшка оглянулся, нашел подходящую елку, в двадцати метрах от входа, и ответил:

– Позвоните, и если она откроет, назовите ее как-нибудь по имени и сделайте шаг влево. Я буду вон там сидеть, – Самойлов кивнул в сторону ели.

– Леш, по какому имени? Я же не знаю, как ее зовут.

– Это не важно, назовите хоть Зоей… она поправит, если ошибетесь. Психология, Владимир Андреевич.

Бартенев уважительно кивнул и, подождав, пока Самойлов расположился в засаде, нажал кнопку вызова. Практически сразу распахнулась калитка, и появилась молодая женщина редкой красоты. Она была в джинсах и в накинутой на плечи дубленке. Выражение голубых глаз сменилось с радостного на удивленное, и она, тряхнув гривой светлых, чуть вьющихся волос, вопросительно оглядела старика в замызганном ватнике и черной кроличьей шапке.

– Зоя?

– Да, – удивленно прозвучало в ответ.

Бартенев испуганно оглянулся на одинокую елку, за которой спрятался Лешка. Таких инструкций он не получал. Преодолев себя, он снова задал вопрос, моля всевышнего услышать отрицательный ответ.

– Зоя Филипповна?

– Нет, Михайловна, а вы кто?

Бартенев с облегчением выдохнул и радостно сообщил:

– Я… так я ищу Ивана Васильевича, сто лет не видел его. А у него дочь, ее Зоей зовут, я вот сослепу перепутал. Извините, Бога ради.

Блондинка внимательно посмотрела на полоумного старика:

– Странно. Если вашего друга зовут Иваном, значит, его дочь Зоя Ивановна, а вы сказали Филипповна.

Бартенев смутился еще больше:

– Так это… он не любил, что он Филипп, вот мы его Иваном и звали… ну ладно… нет, так нет, желаю здравствовать, – и, поклонившись в пояс, отправился восвояси.

Молодая женщина пожала плечами и закрыла дверь. Лёшка, не избалованный женской красотой, сидел за деревом, любуясь синими глазами и тонкой талией, и едва не забыл про фотоаппарат. В последний момент он всё же успел сделать пару кадров и хотел уже вылезти из засады, но его что-то остановило. Калитка снова открылась, и красавица озадаченно посмотрела еще раз вслед странному старику. Самойлов затаился. Калитка снова хлопнула, и только тогда он помчался за Бартеневым.

В автобусе Лёшка больше не предлагал плеер Бартеневу, так что они без приключений добрались до города. Когда они вышли из автобуса, Самойлов посмотрел на часы. Времени было предостаточно.

– Так, ну что . Катрин прилетает около девяти вечера. Прибавим час, значит, к десяти будьте в гостинице «Дон». Я встречу вас внизу в вестибюле.

– Лёша, а может быть, вместе поедем в аэропорт?

– Владимир Андреевич, а первые и самые главные слова вы ей наедине скажете или перед толпой народа?

– Ну да, ну да… все правильно. Хорошо, Лёша, до вечера, – согласился Бартенев.

Самойлов примчался домой, быстро снял свитер и настолько же медленно – белую футболку. Рана давала о себе знать при каждом резком движении, и на память о себе оставило красное пятно на майке сзади. Лёшка вытащил из кладовки бачок для проявки пленки, реактивы, развел их в воде и следующие полчаса провел в ванной комнате, выключив свет. Когда всё было закончено, он вышел с сырой пленкой и поднес ее к плафону, висевшему на кухне. Удовлетворенно кивнул головой и прикрепил бельевой прищепкой пленку к абажуру. Поглядывая на часы, Лёшка решил минут десять посвятить себе. Он вскипятил чайник и достал банку с кофе. Чайная ложка поскребла о пустое дно банки, и Лёшка грустно подумал, что всё хорошее в этой жизни рано или поздно заканчивается.

В половине восьмого он сидел в буфете аэропорта на втором этаже и разглядывал разноцветные огоньки на взлетно-посадочной полосе. Лайнеры красиво растворялись в ночном небе. Люди с радостными лицами сновали вокруг, и это возбуждение передавалось всем, кроме черного кота, уснувшего под соседним столом.

Женский металлический голос объявил о посадке рейса из Москвы, и Лёшка немедленно напрягся. Он увидел, как к лайнеру на стоянке подъехал желтый автобус и немного погодя подрулил к центральному входу. Пассажиры гурьбой вошли в зал. Самойлов пробежал глазами по лицам пассажиров и безошибочно выбрал ту, которую ждал. Ошибиться было невозможно. Стройная, невысокого роста шатенка в черных брюках, белом свитере и темном приталенном пальто держалась особняком от основной массы прилетевших. На шее красивой волной лежал легкомысленный пестрый шарфик, а руки нервно теребили ручку черной дамской сумочки. Серые выразительные глаза беспокойно оглядывали встречающих людей, но бледное лицо, без признаков модной яркой косметики, оставалось спокойным и полным достоинства.

– Здравствуйте, мадам Дюваль, я – Алексей Самойлов, – Лёшка подошел к ней почти вплотную и чуть наклонил голову в приветствии, – как долетели?

Она от неожиданности чуть заметно вздрогнула, окинула Лёшку беглым взглядом и подарила ему радостную улыбку:

– Здравствуйте, Лёша, – она протянула ладошку лодочкой, – зовите меня просто по имени. Я следовала вашим инструкциям, – улыбка задела краешки губ, – так что добралась благополучно. Самойлов бережно пожал холодные пальцы матери Поля.

– Хорошо, Екатерина Владимировна. У вас сколько багажа?

– Час от часу не легче, – акцент был точно таким же, как и у Поля. Она весело улыбнулась, – зовите меня просто Катрин. Один чемодан. Лёша, как Поль?

– Всё в порядке. Завтра увидитесь.

Когда в зал грузчики вкатили две сцепленные между собой тележки, Лёшка быстро нашел бирку с синим значком «Эр Франс», выхватил кожаного путешественника и, взяв Катрин под руку, вышел с ней на стоянку такси. Они быстро загрузились в свободную машину и сели на заднее сиденье. Таксист включил счетчик, и в этот момент Лешка с ужасом подумал о том, что в кармане у него всего лишь один синенький билетик с гордой цифрой пять в самом его центре. Всю дорогу Лешка мило болтал с Катрин о всяких пустяках, тревожно косясь на серую коробочку, ежесекундно отсчитывающую ему приговор: 3 р. 20 коп., 3 р. 22 коп .

Когда они подъехали к центральной площади и остановились у входа трехэтажного здания, треклятый счетчик замер на отметке 4 р. 90 коп. Лешка с облегчением выдохнул и помог выйти из машины Катрин:

– Вы подождите меня в холле, я сейчас рассчитаюсь и принесу багаж.

Лёшка проводил взглядом стройную фигуру, поднимающуюся по ступенькам и, как только Катрин закрыла за собой массивную деревянную дверь, он подошел к таксисту, открывшему багажник и протянул ему пятерку. Тот молча кивнул и положил ассигнацию в карман. Лёшка легко вытащил чемодан и выразительно ткнул в пузо таксиста ладонью повернутой вверх:

– Сдачу.

– Так на чай же. – тот слегка опешил от такой наглости.

– Кому чай пить, а кому на автобусе до дома пилить, – отрезал Самойлов.

Таксист понимающе усмехнулся и, порыскав в карманах, протянул ему медный пятак:

– Вот и билет на автобус.

Лёшка забрал монету и, прихватив легкий чемодан, зашел гостиницу. В центре просторного вестибюля одиноко стояла Катрин. Она с удивлением рассматривала высокие потолки, опирающиеся на мраморные колонны, картины, висевшие на каждой стене, люстру размером с легковую машину, и когда Лёшка подошел к ней вплотную, с легкой тревогой сказала ему:

– Лёша, я неплохо зарабатываю, но боюсь, мне такая гостиница не по карману.

– Сейчас узнаем. Катрин, дайте, пожалуйста, мне ваш паспорт и подождите немного.

Самойлов направился к высокому столу регистрации, за которым солидно восседала женщина средних лет в строгом черном пиджаке. Её волосы, модного цвета красного дерева, были уложены в высокую прическу, которую было видно с любой точки огромного вестибюля. Пухлые ярко-алые губы и зеленые тени на веках, очевидно, должны были произвести неизгладимое впечатление на каждого гостя. Она подняла глаза и раздвинула губы в красной улыбке.

– Добрый вечер. Нужен номер на одного человека на неделю, – вежливо попросил Алексей.

Услышав русскую речь, администратор погасила дежурную улыбку и молча подвинула ему под нос белую табличку с черным шрифтом «Свободных мест нет». Лёшку это нисколько не смутило:

– Для иностранцев тоже мест нет?

– Это ты, что ль, иностранец? – неприязненный взгляд был полон пустоты и безразличия. Лешка ещё подумал, ну как из молодых красивых девушек вырастают вот такие возрастные чудовища?

– Я нет, я вполне себе русский, – Самойлов не отреагировал на грубость и протянул паспорт, – а вот та женщина – это мадам Дюваль из Франции, только что с рейса «Эр Франс».

Дюваль, Франция, «Эр Франс» произвели магическое действие. Табличка мгновенно исчезла со стола, администратор поднялась и с улыбкой протянула Лешке бланк регистрации:

– Да, конечно же, найдем! У нас прекрасная гостиница и, к тому же, практически, пустая, так что мадам прекрасно выспится и отдохнет. Попросите ее заполнить несколько строк вот в этой форме. Адрес, цель визита, ну и так далее.

– Еще вопрос, сколько стоит номер, если она проживет здесь семь дней?

Администратор кивнула и быстро написала цифру на чистом листе бумаги. Лёшка посмотрел и добавил:

– Но она же француженка, значит, у нее франки, а у вас тут значок долларов стоит.

– Так это просто, умножим на пять целых и две десятых. Вот, пожалуйста, – она вернула бумагу с зачеркнутой цифрой, вместо которой сверху была написана другая.

– Да, минуточку, – Лешка направился к Катрин, которая устало присела на кожаный диван возле круглого столика.

– Вот форма, её надо заполнить, а вот цена за номер. Если дорого, поедем в другую гостиницу. Я знаю несколько недорогих недалеко отсюда.

– Леша, – Катрин мельком взглянула на цифры, – это вполне приемлемая цена, только у меня нет с собой долларов. Они здесь франки принимают?

– Так это цена во франках.

– Что? Номер в сутки стоит так дешево?

– За неделю, Катрин, за неделю.

Изумлению мадам Дюваль не было границ. Она еще раз всмотрелась в цифру и перевела удивленный взгляд на Самойлова.

– Лёша, вы ничего не напутали?

Он, улыбнувшись, отрицательно покачал головой, и они быстро заполнили бланк для регистрации.

– Лёша, я только всё на французском написала. Боюсь сделать ошибки.

Они подошли к администратору. Та поднялась во весь рост и торжественно объявила:

– Бонжур! Добро пожаловать!

– Bonjour, – машинально ответила Катрин, с незаметным удивлением разглядывая её красную голову.

Администратор с торжественным видом приняла от нее бланк и выдала взамен ключи на огромном деревянном брелоке.

Самойлов подхватил чемодан и направился вслед за Катрин, но был остановлен грозным окриком:

– Не положено!

Они остановились и растерянно обернулись. Черная туча возвышалась над полированным столом, всем своим видом выражая крайнюю степень решительности.

– Что именно? – Лёшка всегда был готов к новым трудностям.

– Вам, лично, не положено. Вход в гостиницу только для проживающих.

– Это мой сопровождающий, – строго сказала Катрин и взяла Лешку под руку, – он поможет мне с багажом и вернется.

Они поднялись на второй этаж, устланный красными ковровыми дорожками и без труда нашли нужную дверь с алюминиевыми цифрами «23». Номер поразил своими размерами. Точнее, это даже был не номер, а огромная трехкомнатная квартира со спальней, кабинетом и гигантской гостиной. Лёшка прошел в спальню, положил чемодан на кровать и вернулся к Катрин, которая с изумлением оглядывала свое жилище. Со стены на нее внимательно смотрели «Три богатыря» в позолоченной раме.

– Просто не верится. Цена ночлежки, а условия царские. Удивительная страна, – она руками потрогала тяжелые портьеры на окнах и повернулась к Самойлову. – Лёша, теперь скажите, только не обманывайте. Что случилось с Полем? Как он?

– Катрин, не волнуйтесь, – Лёшка бережно взял ее за руку. – Я не знаю, что случилось. Мы договорились встретиться у него дома. Я пришел, а он сидит на земле, рядом со столбом. Думаю, шел, споткнулся и приложился лбом об бетон. У нас же еще зима. Я вызвал «скорую», приехали врачи, его перебинтовали и увезли. Вот, собственно и всё. Вчера я общался с лечащим врачом, он сказал, что у него банальное сотрясение мозга. Травма не смертельная, но тяжелая, поскольку это голова, а не ж… нога, – вовремя поправился Лёшка. – Да, завтра сами увидите, зачем мне врать. Катрин, скажите, вы сильно устали?

– Самую малость, – она сняла пальто и провела рукой по волосам. Удивительно стройную фигуру не смог спрятать даже плотный белый свитер. Она устало присела на краешек кресла, – а что?

Лёшка немного помялся, пытаясь правильно сформулировать свое предложение:

– Катрин, там внизу вас ждет один человек… я думаю, вам надо с ним познакомиться.

– Что, сейчас? А кто он? – искренне удивилась она.

– Вы только не волнуйтесь. Ну понимаете… мы же с Полем искали вашего отца. Вот он…

– Он знал моего отца?! – Катрин резко встала и направилась к выходу, – пойдемте, Лёша, я, конечно, устала, но запросто могу это перетерпеть. Как его фамилия? Кто он? Это тот, кто помог нам уехать за границу?

– Катрин, – Лёшка остановил её, – думаю, удобнее будет, если вы поговорите с ним тет-а-тет, а не в присутствии посторонних. Его фамилия Игнатьев. Он должен был уже подойти, я сейчас приведу его.

Катрин снова села в кресло и сжала пальцами подлокотники. Она интуитивно, как женщина, понимала, что это не просто встреча и не совсем обычный человек. Самойлов хоть и маскировался, но волнение иногда выдавало его, и мадам Дюваль это прекрасно чувствовала. Она согласно кивнула головой, и Самойлов поспешил вниз.

В пустом вестибюле Бартенева не было. Лешка посмотрел на часы, было уже начало десятого. «Странно. Дед всегда был пунктуален». В самом углу с дивана поднялся человек в бежевом пальто и серой фетровой шляпе. Люстра горела не очень ярко, но Лешка смог разглядеть коричневый костюм и красный галстук. Человек был не молод и в руках держал газетный сверток.

«Ясно… комитетчик… когда они только успевают?» Мужчина направился прямо к нему, на ходу снимая шляпу, но по мере его приближения Лёшкино сердце стало биться всё чаще. Когда до незнакомца осталось не более пяти метров, Самойлов едва смог подавить в себе удивленное матерное восклицание. Без сомнений, это был Бартенев. Но не тот старик, с которым они расстались несколько часов назад, а тот Владимир Андреевич с пожелтевшей фотографии, постаревший, но совсем не старый. Ему сложно было дать более шестидесяти лет. Коротко стриженые седые волосы были гладко зачесаны назад, нос с небольшой горбинкой, внимательные серые глаза и абсолютно гладкий незагорелый подбородок несомненно принадлежали тому Бартеневу, фотографию которого Лешка часами изучал еще месяц назад. Даже морщины на худых щеках выглядели благородно, как у французских киноактеров.

Владимир Андреевич приблизился и обдал Самойлова густым запахом «Шипра». Лёшка не произнес ни слова, только глаза неотрывно следили за лицом дворника.

– Лёш, что? Что-то не так? – Бартенев рукой смахнул невидимые пылинки с дорогого пальто. – Лёш… а она… там? – он перешел на шепот.

Лёшка очнулся от гипноза, в который его ввергло сходство фотографии и оригинала:

– Невероятно .– он растерянно прикоснулся к Владимиру Андреевичу. – Просто невероятно!

– Что не так, Лёш? – Бартенев стал внимательно изучать рукава пальто.

– Невероятно, – еще раз произнес Лёшка, но тут же пришел в себя, – ну как можно было вылить на себя столько одеколона? Вы что, решили свою дочь отравить?

– Так я же, как лучше хотел, – начал оправдываться Бартенев.

– Извините, – Лёшка обратился к администратору, – а где у вас туалет?

Она милостиво ответила. Самойлов сгреб в охапку упирающегося Бартенева и поволок в заведение:

– Умывайтесь! – коротко бросил он.

Бартенев подчинился и тщательно вымыл лицо с мылом, после чего вытер его белоснежным полотенцем.

– Ну что, так лучше? – робко спросил он.

– Да, намного, а то, чего доброго… она от страха не признала бы отца, – ответил Лёшка, двумя руками снимая с него нелепый красный галстук и расстегивая две верхние пуговицы на белой рубашке, – вот теперь веселее, а то… как седло на корове.

Бартенев посмотрел в зеркало, поправил воротник на рубашке и остался доволен. Они вместе вернулись в вестибюль и подошли к администратору.

– Нам надо не надолго подняться к мадам Дюваль, – Лешка снова заставил себя улыбнуться.

– Не положено, – в ее красной голове, очевидно, был заложен ряд простых словосочетаний и предложений, вне рамок которых она мыслить не могла.

Лёшка сделал «комсомольское» лицо и сурово произнес:

– Завтра у госпожи Дюваль встреча с парткомом авиационного завода. А перед вами товарищ Игнатьев, первый заместитель руководителя парторганизации по организационным вопросам. Думаю, будет уместно, чтобы вы сняли трубку и спросили разрешение на его посещение мадам Дюваль немедленно.

Зеленые веки заморгали чаще, чем обычно, но трубка все же оказалась в руках :

– Да, извините, к вам член партии товарищ Игнатьев… ага… да, конечно . Вам на второй этаж, номер двадцать три, – она уже обращалась к Бартеневу.

Лёшка взял Владимира Андреевича за рукав и увлек к центральной лестнице.

– А вы-то кто? – вопрос долетел до спины.

– Переводчик, – коротко ответил Лешка.

Они поднялись на второй этаж, и Самойлов уже поднял руку, чтобы постучать, но Бартенев цепко схватил ее и опустил. Лешка перевел удивленный взгляд на Владимира Андреевича.

– Лёш, а какая она?

– Катрин? Сейчас увидите, если отпустите мою руку.

– Лёш, ты сразу только не уходи, ладно? – было заметно, как подрагивают его пальцы на газетном свертке.

– Владимир Андреевич, меня бабушка тоже водила к зубному врачу… так что я побуду с вами, вы только не волнуйтесь. – Лешка дружески положил ему одну руку на плечо, а свободной постучался в дверь. «Заходите, открыто» – донеслось в ответ. Бартенев напрягся, как тигр перед прыжком. Лешка придержал его и первым вошел в гостиничный номер.

Катрин стояла посередине комнаты, лицом к входной двери. Она мило улыбнулась Самойлову и нервно заглянула ему за плечо. Незнакомый, прилично одетый мужчина стоял в коридоре, низко опустив голову. Наконец он поднял глаза и сделал шаг в комнату. Катрин замерла и схватилась рукой за спинку кресла. Ноги подчинялись ей с большим трудом. Лицо побелело…

– Катрин, – Лёшка понял, что надо действовать, и бережно взял её за плечо, – я хотел вас познакомить… с…

– Папа?! – растерянно воскликнула она и протянула навстречу миражу левую руку. Правая намертво вцепилась в кресло.

Мираж на негнущихся ногах сделал несколько шагов навстречу. Цвет его лица мало чем отличался от цвета лица вождя мирового пролетариата, которого Лешка видел последний раз в мавзолее лет десять назад, во время школьной экскурсии. На секунду ему самому почудилось, что вместо Бартенева перед ним возникла эфемерная иллюзия, созданная в результате непростых поисков его воспаленным воображением. Одной рукой иллюзия держала фетровую шляпу с газетным свертком, а другой медленно, чуть тверже, чем дуновение ветра прикоснулось к открытой ладони дочери.

– Папа?! – повторила Катрин и, неожиданно резко вырвавшись из Лешкиных рук, прижалась лицом к груди отца и замерла.

– Каша… милая, – он бережно провел ладонью по голове, пытаясь ее успокоить, но давно забытое имя, произнесенное вслух, вызвало обратный эффект. Она, не отнимая лица от груди, схватилась руками за отвороты расстегнутого пальто и горько разрыдалась. Спина ходила ходуном и, как ни утешал ее отец, она не могла успокоиться. Бартенев растерянно оглянулся на Лешку. Тот среагировал моментально. Он вытащил из кармана куртки медицинский стограммовый пузырек и налил прозрачную жидкость в стакан, стоящий на столе, после чего буквально силой вложил его в трясущуюся руку Катрин. Та опрокинула в себя успокаивающую микстуру, внезапно округлила глаза, посмотрела безумным взглядом на Лёшку и, приложив руку к груди, убежала в ванную комнату.

– Ты что ей налил? – прошипел Бартенев.

– Водку, – шепотом ответил Самойлов.

–Ты что, решил её отравить? – добрый дворник окончательно исчез.

– Чья бы мычала, – парировал Лёшка, – лучше отравиться водкой, чем задохнуться от «Шипра».

Тем временем Катрин умылась и с порозовевшими щеками вышла к мужчинам. Удивленные глаза остановились на Самойлове.

– Что это было, Лёша?

– Да так, – замялся парень, – обычное успокоительное… его иногда принимают наши советские женщины… ну когда сильно волнуются. – Он посмотрел на Катрин, потом перевел взгляд на Бартенева, и вся компания неожиданно рассмеялась.

Лёшка обратил внимание на газетный сверток, зажатый в руке Владимира Андреевича:

– А это что у вас?

Бартенев с удивлением посмотрел на газету и через секунду развернул её. Оттуда показался плюшевый заяц:

– Так это Пират . Это тебе, Каша. – он протянул дочери игрушку.

Та схватила его, долго рассматривала, потом прижала к груди.

– Пап… не называй меня больше Кашей, ты же обещал… я много её съела и уже выросла… совсем… к сожалению, – смеясь попросила она Бартенева и снова прижалась к нему.

– Прости, дочь, но я тоже вырос… так, что дай мне еще немного времени. Я должен привыкнуть, – он бережно обнял её и совершенно не хотел отпускать. Они снова крепко обнялись и, судя по всему, это должно было длиться бесконечно. Дочь с отцом стояли посередине комнаты с закрытыми глазами. Лешка вздохнул. Пора было уходить.

– Папа… я не верю… ты… живой, – пролепетала Катрин.

– Это временно, – неожиданно подал голос Самойлов.

Бартеневы мгновенно открыли глаза и удивленно посмотрели на Лёшку. Катрин, словно желая убедиться в реальности происходящего, до боли стиснула руку отца.

– Ну, я в том смысле. – Самойлов кашлянул, – ну… Бартенев, вы Катрин, я – мы все тут временщики на этом свете.

Бартеневы переглянулись и снова закатились в веселом смехе.

– Нет, Лёша, мы теперь поживем. Пап, я хочу увидеть твою квартиру… ты где сейчас живешь?

– Так там же. Наш дом разбомбило, ну я и перебрался в соседний.

– Прогуляемся?

– Давай, – радостно согласился тот.

Через мгновенье Катрин стояла в пальто и накинула шарфик на голову. В руке она держала детскую игрушку. Бартенев застегнул пальто и надел шляпу. Лёшка покачал головой, достал из кармана черную вязаную шапку и положил её на плечо Владимира Андреевича, а сам снял шляпу с его головы:

– Воспользуйтесь этим, а то от радости уши отморозите. Там похолодало, между прочим.

– Лёш, а ты? – заволновался старик.

– Я на автобусе.

Они гурьбой спустились на первый этаж, оставив администратора в шоке. Ну еще бы, легкомысленная француженка буквально через десять минут после знакомства уже неприлично прижималась к первому заместителю партийной организации авиационного завода товарищу Игнатьеву. Да и этот еще референт… или переводчик рядом вился. Интересно, куда они втроем пошли, на ночь глядя? Она вздохнула и продолжила читать книгу, завернутую в обложку из газетной бумаги.

Лёшка обернулся к Бартеневым и уже на бегу, кинувшись к автобусу, крикнул:

– Завтра в девять в фойе.

Катрин и Бартенев, не спеша, шли по темным улицам. Он рассказывал ей про своё неожиданное спасение и всю последующую жизнь, опустив некоторые подробности. Она рассказала ему про эмиграцию, переезд во Францию, замужество, рождение Поля, развод, смерть мамы.

Когда они вошли во двор, Бартенев подвел Катрин к сплетенным стволам деревьев. Она прижалась к ним лбом, и слезы снова потекли из глаз.

– Я помню, папа. Оказывается, я всё прекрасно помню.

Отец заботливо приобнял дочь и увлек за собой в подъезд. Катрин вошла в комнату, с удовольствием прошлась по гнущемуся от веса дощатому полу, провела рукой по книжной полке, наугад вытащила томик, сняла пальто, скинула сапоги, с ногами залезла на кровать и с восторгом наблюдала за Бартеневым. Тот стащил с себя пальто, потом пиджак и спросил:

– Ты, наверное, голодна?

– Нет, спасибо папа, я в самолете пообедала, – и неожиданно рассмеялась, – до сих пор изжога.

– Тогда чайку?

– С удовольствием.

Бартенев поспешил на кухню, быстро вскипятил воду, заварил чай, а когда вошел в комнату со стаканами в руках, то обнаружил там спящую Катрин, свернувшуюся клубочком на его кровати. В руке она крепко держала матерчатого зайца. Владимир Андреевич, стараясь двигаться бесшумно, на цыпочках приблизился к кровати и заботливо накрыл дочь одеялом. Она спала не шелохнувшись. Бартенев немного постоял, потом выключил свет и вышел из квартиры. Его сильно колотило, плечи, руки – всё буквально ходило ходуном и совершенно против его воли. Владимир Андреевич вышел во двор, сел на лавочку возле деревьев и неожиданно зарыдал. Пересохшие от времени и боли слезные каналы открылись, и слезы ручьями потекли по его щекам. Он отплакал всю свою жизнь, все годы одиночества и страх никчемной старости. Спустя некоторое время он обнаружил, что забыл надеть не только пальто, но и пиджак, а морозец тем временем шуток не шутил. Бартенев вернулся в квартиру и снова бесшумно подошел к кровати. Это был не сон. Его родная дочь, свернувшись калачиком, безмятежно спала на боку. Он очень осторожно погладил ее по волосам. Неожиданно Катрин, состроив капризную гримаску, взяла его руку и положила её себе под щеку. Бартенев, стараясь её не разбудить, придвинул к себе стул, сел на него и в таком положении, с вытянутой рукой, встретил первые лучи солнца.

Самойлов с коричневым кожаным «дипломатом» уже полчаса ходил взад – вперед по вестибюлю гостиницы. Катрин исчезла. Он попытался узнать о её местонахождении у администратора, но новая смена лишь качала головой и, судя по всему, действительно ничего не знала. Самойлов уже собирался бежать к Бартеневу, как скрипнула массивная дверь гостиницы, и в холл вошли Бартенев с дочерью, держась за руки. Катрин была не выспавшаяся, зато Владимир Андреевич выглядел прекрасно.

– О, Алексей, привет! – Катрин сегодня выглядела еще моложе.

– Привет, Леша! – поздоровался Бартенев, – слушай, у меня холодильник оказался совершенно пустым, может, сходим куда-нибудь позавтракать?

– Я – только за, причем двумя руками. – Катрин готова была согласиться с каждым словом отца.

Самойлов непонимающе потряс головой и спросил с изрядной долей сарказма:

– Бартеневы, а вы случайно не забыли про Поля? Вообще-то врач уже ждет. Может быть, потом позавтракаете?

Катрин и Владимир Андреевич виновато потупили взгляды, как нашалившие школяры, но рук не оторвали. Они молча кивнули, и лишь Катрин неожиданно воскликнула:

– Господи, надо же на рынок заехать. Фрукты купить .

Лёшка в ответ хлопнул правой рукой по «дипломату»:

– Уже купил. Пошли.

В больнице на них уже были заранее заготовлены пропуска. Бартенев быстро разделся и помог дочери снять пальто. Через минуту они уже стояли в белых халатах. Лешка тоже накинул халат на плечи, и они все вместе поднялись на третий этаж. Кафельный пол в желтых и серых шашечках привел к медицинскому посту. Молоденькая сестричка, вчерашняя школьница, услышав фамилию больного, коротко объяснила, как до него добраться и добавила, что врач их ждал, но сейчас, к сожалению, на операции. Бартеневы виновато посмотрели в разные стороны, он вправо, она влево, Лешка тоже пропустил замечание мимо ушей. Сейчас это было не главное. Они подошли к двери, Катрин боязливо прижалась к отцу, а Самойлов решительно толкнул белое деревянное полотно с матовыми стеклами.

Палата была одноместная. Справа у стены с закрытыми глазами лежал Поль с марлевым тампоном на лбу, скрепленном полосками пластыря. Он необычно выглядел в больничной пижаме. Бледный, осунувшийся, но всё же это был Поль. Рядом с ним стояла белая тумбочка с салфеткой на крышке, и стул с дерматиновой спинкой. Визитеры затаили дыхание, но Поль неожиданно открыл глаза и уставился на Катрин:

– Мама?… ты как здесь?

Она не успела ничего ответить, как на первый план выдвинулся Лёшка, замер и идиотическим голосом произнес:

– Две тысячи двадцатый год… Роботы захватили планету Солярис… Это не мать… это робот Катрин.

– Алекс, да ладно тебе… – Поль протер краешком одеяла очки в металлической оправе, – мам… я не понял, ты как здесь оказалась? Дядя Миша… а вы как тут? Вас теперь не узнать без бороды.

Самойлов деланно вздохнул и шутовски развел руками:

– Ну да… как тут оказался я, это никому не интересно. Ну да ладно… что и требовалось доказать. Мадам Дюваль, ваш сын – симулянт. Врач говорил, что у него провалы в памяти, но экспертиза в лице студента Самойлова доказала обратное – он нагло проедает казенные деньги, прогуливает занятия и надеется на отпуск.

В палате стало заметно светлее, и все заулыбались. Катрин подсела на стул к сыну, мужчины расположились сзади.

– Алекс, ты даже себе представить не можешь, как я рад тебя видеть! Знаешь, я умудрился упасть, но совершенно не помню этот момент. Это ты маму вызвал?

Лёшка виновато улыбнулся.

– Ясно, – в ответ улыбнулся и Поль, – извини, мне придется немного проваляться, но мы с тобой продолжим то, что начали, хорошо?

– Без проблем, Поль, только сначала витамины, – Лёшка расстегнул замки на «дипломате» и достал из него связку бананов и четыре апельсина. – Африканские врачи посоветовали тебе банановую диету.

– Откуда такая роскошь? – Поль порозовел и приподнялся на подушке.

– Так внизу сорвал. Там две пальмы перед входом. – Лёшка не стал рассказывать, как вчера среди ночи звонил знакомой заведующей магазином «Овощи-фрукты», а сегодня в восемь утра уже забирал дефицитный товар. Поль снова переключил всё внимание на мать. Она уже целовала его в щеки и гладила плечи, коротко рассказывая, как добралась до Лисецка. Лёшка улучил момент и обернулся к Бартеневу:

– Если сегодня всё пройдет гладко, то завтра вы мне понадобитесь. Я вечером позвоню и обозначу точное время.

Самойлов буквально прошептал слова на ухо старику, но Катрин неожиданно встрепенулась:

– Завтра? А куда вы собрались завтра? А можно мне с вами?

Самойлов откашлялся и вежливо пояснил:

– Видите ли, Катрин, я пообещал Владимиру Андреевичу завтра устроить экскурсию на подземный аэродром тяжелых бомбардировщиков, но боюсь, вас туда не пустят, ну… как иностранку.

– Куда?! – у Катрин глаза чуть не вышли из орбит.

– Кому?! – вытаращился Поль.

– Ладно, мне пора. Вам тут надо еще поговорить. Выздоравливай, Поль, – Лёшка накрыл ладонью руку друга, – завтра увидимся.

Самойлов пожал руку Бартенева и кивнул Катрин, но та неожиданно встала, стиснула его ладонь и, приподнявшись на цыпочках, чмокнула его в щеку.

– Лёша, вы удивительный человек. Спасибо, что вы у нас есть!

Глаза Поля округлились еще больше.

– Не удивляйся, старик, – обратился к нему Лёшка, – мама в разводе… я – старый вдовец… теперь можешь называть меня просто папой, я не против. Так, всем – пока, меня уже нет .

Лешка прикрыл за собой дверь и шутовская улыбка медленно сползла с лица. Из отведенных трех дней прошла ровно половина. Надо было спешить. Лёшка прибежал на первый этаж, сдал халат, натянул куртку и выскочил на улицу. Он уже собрался продолжить свой бег дальше, но заметил слева от входа такси и водителя в кожаной куртке, читающего газету. Езда на машине была расточительством, но дома в заначке осталось еще семьдесят пять рублей, а такую сумму за сорок часов потратить было невозможно. Он подошел к открытому водительскому окну и продекламировал:

– «Я б в шоферы пошел – пусть меня научат!».

– Чего? – водитель закрыл газету.

– Ничего. Просто Маяковский. А мне вот по этому адресу . – Лешка обозначил пункт прибытия.

– Да мне хоть Пушкин . Это ж за городом. Пятнадцать рублей! – водитель оказался не прост, но Лешка был коварнее. Он достал из кармана красную хрустящую десятку и пошелестел ею перед носом таксиста.

– Ладно… поехали… – согласился тот, лениво сгибая газету пополам.

– Не поехали, а помчались, – уточнил Лёшка и добавил, – у меня жена рожает…

Консервная банка «Шпроты» попала точно в мусорное ведро. Оно в ответ ухнуло и отозвалось жестяным звуком её предшественниц, залетевших сюда несколькими минутами ранее. Проходившему рядом с траекторией полета рыбного снаряда капитану Прудникову даже пришлось остановиться, чтобы не быть обрызганным специфическим маслом.

– Леший, хватит хренотой страдать, потерпи, до самолета четыре часа осталось, – в голосе командира было больше радости, чем досады.

– Да, – мечтательно протянул шпротометатель, – сегодня вечером уже дома поужинаем.

Группа собралась еще вчера, но сегодня с утра осталось немного мелочи, которую так же надо было упаковать. Наконец, всё было закончено. Братья сидели в углу и о чем-то тихо переговаривались. Петька в куртке валялся на своей кровати и читал очередной детектив. Леший уже мысленно сидел возле иллюминатора и только иногда, возвращаясь в реальный мир, тяжело вздыхал. Прудников расположился у стола, упиравшегося в подоконник, и в сотый раз задумался. Вроде всё правильно. Зацепок практически никаких, фактуры тоже. Высасывать из пальца то, чего нет? Это неверное решение. Гаденький голосок в глубине сознания гнусавил, правда, о том, что остались некоторые вопросы без ответов, и по-хорошему надо было бы задержаться, но Прудников его не слушал. Весь мир был за прекращение проверки. С одной стороны, торопил генерал. Оно и понятно, к чему могли бы привести нелицеприятные факты, если бы они подтвердились? Парни тоже домой рвутся, особенно Леший, который соскучился по своей жене еще месяц назад. Вида не показывает, но по глазам прочесть можно. Нет, раз принял решение – нечего себя терзать сомнениями. Прудников посмотрел в окно. Там продолжались выяснения отношений между двумя соседками: то больше аргументов у молоденькой весны, то старушка зима надувает щеки и рушит все доводы одним своим авторитетом. С утра было морозно. Холодные иголки покалывали разгоряченные легкие во время пробежки, а к обеду распогодилось, снова солнце и лужи.

В дверь неожиданно постучали. Прудников подумал, что, скорее всего, зашел попрощаться старший лейтенант Овчинников, начальник особого отдела, приятный молодой офицер, не так давно назначенный на эту должность. У него были спокойные и обманчиво-грустные глаза, но Прудников знал, что за этим камуфляжем скрывается честный человек с кипучей энергией. Такие как он – соль всей системы. Перед вылетом в Лисецк, капитан ознакомился с его личным делом.

Однако на пороге стоял молоденький солдат с сержантскими лычками на погонах и красной повязкой на рукаве.

– Разрешите войти? Сержант Пестрыкин, дежурный по КПП -1, – представился он браво.

– Слушаю, – капитан осмотрел вошедшего. Не по уставу ослабленный ремень, юфтевые сапоги вместо кирзачей, наглый взгляд. «Всё ясно – «черпак», или «дед». Наверное, Овчинников послал, хотя при этом явно нарушил инструкцию».

– А кто из вас капитан Прудников будет?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Прудников удивленно поднял глаза. Дело в том, что они здесь находились, практически, в вакууме, и никаких контактов и соответственно вопросов к ним не могло быть даже у офицерского состава, не говоря уже о прапорщиках и сержантах. Их званий и тем более фамилий даже особист не знал. В комнате воцарилась мертвая тишина.

– А кто его спрашивает? – хрипло от внезапного волнения спросил капитан.

Следующее слово буквально взорвало спокойную атмосферу внутри помещения.

– Игрок.

– Кто?! – команда соскочила со своих мест и мгновенно окружила дежурного по КПП. Услышать ими же недавно придуманный псевдоним, который они произносили шепотом, несколько раз и который всего лишь раз упоминался в шифровке, отправленной на имя генерала – и от кого? От какого-то сержанта? Это было первый раз в жизни, когда Прудников растерялся. Он беспомощно оглядел лица товарищей и тихо переспросил, втайне надеясь на массовую слуховую галлюцинацию, поразившую одновременно каждого члена группы:

– Кто?

– Я вот тоже удивился. Но он так представился. Сказал, что вы поймете. Короче, он просил передать, что ждет вас на КПП. Вас или какого-то «лешего», я не понял. Говорит, вопрос срочный.

Что-то окончательно сломалось в голове у Прудникова. У него была шальная мысль, что, может быть, генерал решил отправить им в помощь еще одного человека и псевдоним должен был послужить паролем. Правда, было две странности в этой версии. Генерал обязан был его об этом заранее предупредить, и вообще он знал, что они вылетают сегодня, так как сам санкционировал окончание проверки. Но зыбкая надежда еще жила, пока не прозвучала кличка Леший. Её генерал точно знать не мог.

– А как ты нас нашел?

– Так он сказал . – сержант спиной почувствовал загустевшую тишину и подумал, что он что-то сделал не так. – Он назвал номер вашей автомашины и просил найти командировочных. А чего вас искать. Вы же у нас одни командировочные, и машина вон под окнами стоит.

Прудников почувствовал себя ничтожно мелкой букашкой. За пятнадцать лет безупречной службы не было даже малейших проблем при выполнении им порученных заданий. Это знали все. А сегодня случился провал. Явный и безоговорочный. Вопросов была масса, и ответы на них находились в пяти минутах ходьбы. Капитан нашел в себе силы надеть кожаную куртку с меховым воротником, но при этом зачем-то застегнул ее до подбородка. Он дал знак рукой всем оставаться на своих местах, кроме Лешего:

– Давай со мной . – взгляд Лешего не предвещал ничего хорошего. Капитан был с ним полностью согласен. – Ну что, показывай, – он повернулся к сержанту.

Тот, однако, не поспешил на выход, а, немного замявшись, промямлил:

– А шпроты?

– Какие еще шпроты?

– Ну, он сказал, если я вас найду, то вы в знак благодарности мне пару банок выделите, потому что у «лешего» от них уже изжога.

Из-за последней фразы у Прудникова перехватило дыхание. Тот, кого они так и не смогли установить, прекрасно знал их по званиям, кличкам и именам. Ему даже известно, кто и чем болеет. Он всё это время находился постоянно рядом, а значит, прекрасно знал цель их задания и, скорее всего, просто манипулировал ими. Неспроста же он объявился за несколько часов до вылета. Капитан Прудников дал знак Петьке, и тот тут же нырнул под кровать, шурша выдвигаемым ящиком с консервами.

Капитан выскочил на улицу и, никого не дожидаясь, быстрым шагом, едва не срываясь на бег, направился к металлическим воротам с красной звездой. За нем еле успевал Леший, а замыкал кавалькаду сержант, который откровенно бежал с набитыми консервами карманами, но догнать никого не мог. Прудников забежал в помещение КПП и, когда помощник дежурного попытался что-то ему сказать, он молча прижал его рукой к табурету, а сам вышел за ворота. Леший застыл в дверном проеме служебного помещения, контролируя ситуацию изнутри.

Прудников осмотрелся. Асфальтовая дорога, ведущая к воинской части и с обеих сторон окруженная аллеей берез, была пустынна. У капитана даже мелькнула шальная мысль, что он стал жертвой немыслимого розыгрыша, тем более, что первое апреля же не за горами. Но метрах в двадцати от него на одинокой лавочке сидел высокий молодой парень в синей куртке и джинсах с коричневым «дипломатом» на коленях. Незнакомец, увидев Прудникова, недвусмысленно приподнял правую руку, обозначая, что это он ждет его. Капитан немного неуверенно начал движение навстречу. Парень же остался сидеть на месте, при этом резко открыл крышку «дипломата». Прудников замер. Но вместо черного пистолета незнакомец держал в руках шариковую ручку и что-то ею быстро нацарапал на листке бумаги.

Когда капитан подошел к молодому человеку вплотную, то он понял, кто сидел перед ним. Это тот самый парень, который был в чебуречной, тот, кто обвел его вокруг пальца в автобусе, тот, кто сидел в кафе за соседним от Нелюбина с Дювалем столом. Но где же тогда «Игрок»?

Прудников обернулся, но на асфальтовом пятачке кроме них никого не было.

– Здравствуйте, это вы меня позвали? – капитан всматривался в простецкое лицо парня, непринужденную позу и спокойные, как космос, глаза.

– Да, – просто ответил молодой человек. Он поднялся и протянул Прудникову открытую ладонь для рукопожатия. Они оказались одного роста. – Самойлов Алексей, студент университета, юридический факультет.

Капитан, слегка нахмурившись, пожал руку и уточнил.

– А причем здесь студент? Вы же иначе представились дежурному сержанту.

– Как вы меня назвали, так я и представился, – Лёшка усмехнулся и присел на лавочку, – Давай на «ты». Я не враг, а с китайскими церемониями только время потеряем, которого у нас с тобой совсем немного. Скажи, сколько времени потребуется, чтобы по номеру машины установить человека вместе с его адресами?

– По какому номеру? – Прудников осторожно присел, пытаясь сохранить грань между собой и незнакомцем, но в голове царил хаос.

– Владимир, по регистрационному, – почти по слогам произнес парень и передал ему бумажку с только что нацарапанными цифрами. – Давай не будем терять время. Попроси, пусть вон Леший позвонит в Москву, а то он, все равно, мается без дела… а мы с тобой пока поговорим.

Прудников посмотрел на бумажку, но лисецкий автомобильный номер был ему неизвестен.

– Кому принадлежит этот номер? – Прудников тянул время, лихорадочно обдумывая следующий вопрос.

– Кому-то из местных чекистов. Вы вели за ними контрнаблюдение, когда они работали по Дювалю. Точнее, вы вели его за другой машиной, а это личная машина одного из их начальников. Предполагаю, что это не самый низкий уровень.

Прудников вздохнул с облегчением. Парень явно владел рабочей терминологией и, видимо, работал под глубоким прикрытием, несмотря на молодую внешность. «Это нормально, вон у нас Петьке тоже тридцатник ни за что не дашь… ясно…».

– Что ты хочешь?

– Адрес рабочий и домашний.

– Полчаса времени, может, минут сорок.

– Годится.

Капитан взял клочок бумаги и уже бодро передал его Лешему:

– Пробей. Это наши, конторские.

– А кто это? – Леший коротко указал глазами на лавочку за спиной друга.

– Он свой… иди… все подробности потом.

Прудников с явно заметными признаками улучшающегося настроения вернулся на лавку. «Все-таки Контора всесильна. И генерал, видимо, послал еще одну группу для подстраховки. Прослужишь полжизни и одну десятую не узнаешь»:

– Извини, коллега, я сегодня торможу немного.

Лешка с искренним удивлением посмотрел на капитана, достал еще один лист бумаги и снова что-то нацарапал на нем.

– Володь, ты не понял, я не ваш. Я обычный студент обычного вуза и с удовольствием им бы и остался, но случайно втянулся в этот круговорот событий вокруг Нелюбина.

– Что? – разочарованно, но с небольшой долей надежды протянул Прудников. «Может, он решил до конца шифроваться? Ну что ж, его право… если так. Нет, все-таки он не врет». Капитан хотел уже броситься вслед Лешему, чтобы успеть остановить его, но в свою очередь был остановлен Самойловым.

– Не спеши. Если не понравится то, что расскажу, просто порвешь и выбросишь те сведения, которые принесет тебе Леший. Присядь. – Как только Прудников осторожно присел на лавку, Самойлов продолжил: – Итак, мне известно, что ваша группа работает по проверке анонимного сообщения, полученного два месяца назад. В нем сообщалось, что некто Нелюбин, ваш сотрудник, занимается левыми делами, в частности, меховыми изделиями, имеет любовницу и так далее, тебя направили сюда для проверки данной информации. В процессе наблюдения в поле зрения попал гражданин Франции Поль Дюваль, по вашему, «Католик», – усмехнулся Лёшка, – и вы сосредоточили на нем все усилия. Но это результатов не дало. Вас всех это вполне устроило. Конечно, остался незакрытым вопрос о несанкционированном наблюдении за гражданскими, но… генералу даром не нужны проблемы с недостойными сотрудниками, а твоя команда устала сидеть в этом городке, всё правильно?

Каждое слово, произнесенное этим парнем, на самом деле казалось железными гвоздями, вбитыми в мозги и сердце. Прудников чувствовал себя распятым на дыбе. Но это был не сон.

– Если ты не из Конторы, то откуда тебе это известно? – капитан задал мучающий его вопрос, изучая носки своих ботинок.

– Началось с того, что я установил, что Дюваль под колпаком местных спецслужб. Потом я установил, что он заодно и под вашим колпаком. Так же мне пришлось найти анонимщика, установить кавказцев, которые скорее всего организовали подпольный цех по пошиву меховых изделий и которые напрямую связаны с Нелюбиным. Мне так же известен адрес его сожительницы, некой Зои Михайловны, которую он пользует не только в нашем городе, но и возит с собой в командировки. Соответственно, стало известно, что он использует служебные силы и средства для решения личных вопросов. Всё верно?

– Что?!… Установил?!… Кого?! – голове все окончательно перемешалось. Уши отказывались слышать то, что слышали, а мозги не могли связать обрывки мыслей воедино. Да, всё именно так и было… но в тоже время это было невозможно. Нелюбин оказался чист. А анонимщика найти не реально. Может, он просто психически нездоров?

– Ага… я понял твои сомнения и постараюсь их развеять, – Лёшка словно прочитал его мысли, – ну, например, могу процитировать начало анонимки «…копия в ЦК КПСС». Правильно?

Прудников молчал, не поднимая головы. Может, все-таки это ему приснилось? Бывает такое… переработал, вот и результат. Но холодный воздух заползал под куртку и неприятно холодил спину. Солдаты срочной службы тоже вполне реально курили у ворот и что-то оживленно обсуждали. Прудников сдался.

– Да, всё верно … Давай, тогда сначала и по порядку. Как ты нас вычислил и откуда известны наши имена и наши псевдонимы?

– Так вы же носитесь по городу, как мамонты, только слепой вас не заметит, – пытался пошутить Лёшка, но, заметив напряженный взгляд капитана, осекся. Он раскрыл портфель и достал оттуда несколько фотографий. – Сначала, так сначала. Веришь, несколько раз эту историю рассказываю за последние сутки. Два месяца назад ко мне обратился Поль. У него русские корни, и его дед на самом деле был казнен в тридцать седьмом. Он попросил меня оказать содействие в его поисках. Дюваль параллельно познакомился через дочку с Нелюбиным и попытался у него узнать подробности. В один из дней, когда мы искали адрес, где родился и жил дед, я случайно обнаружил, что за Полем следят. Вот эта машина, вот эти люди. – на колени Прудникова легли фотографии местных чекистов, – потом я обнаружил еще одну команду и понял, что она из Москвы. Вот ваш «жигуль»… вот номера… вот другие номера… вот блондин в книжном… вот Леший… вот ты. – Прудников с немым изумлением рассматривал свое фото, на которым он непроизвольно заглядывает под юбку Белки.

– Так это ты там был? А вот эта фотография из парка, она откуда? А вот это магазин, знаю, но тебя там точно не было… да и ракурс какой-то странный, снизу откуда-то . – Капитан чувствовал себя словно раздетым догола, и ему оставалось только руками прикрывать причинное место.

– Так это я в парке свадьбу снимал… ну, вас, точнее. А в книжном я пальто отцовское сверху надел и шапки поменял. А снимал там «Фотолюбителем», пришлось, правда, сумку порезать, но в целом удобно. Тросик в руке, щелк – и готово. А с девчонкой ты не тушуйся, я попросил ее юбку покороче надеть, как знал, что смотреть будут не на меня, а на ее задницу. Сам бы мимо не прошел.

– Допустим. – в голове капитана воцарилась полная тишина. Парализованные мысли начинали понемножку шевелиться. «Вот черт! Я же говорил своим… знакомое лицо у парня… я же думал.», – Ну хорошо, а как ты нас смог услышать?

– Пфф… – Лешка со вдохом щелкнул замками и извлек маленький серебристый плеер. Он передал его в руки капитана, указал кивком на болтающих солдат и пальцем ткнул в красную кнопку. – На, надень на уши.

Прудников надел наушники и удивленно вскинул брови, услышав совсем рядом отчетливые слова. Он повернулся к Лешке:

– Откуда тогда у тебя спецсредство?

– Володь, ты что, какое спецсредство? Это обыкновенный японский аудиоплеер, правда, с мощным микрофоном. Продается всем желающим, у кого есть возможность его приобрести. Пишущий. Вот я вас в кафешке всех и записал, когда вы подводили итоги дня.

– Это невозможно.

– Возможно, – Лешка в третий раз залез в «дипломат» и достал кассету. – Дарю, на память. Там ты и вся ваша команда. Там про генерала, про анонимку, «Католика» и «Игрока».

– А ты в курсе, что тебя можно привлечь за слежку за органами?

– Конечно в курсе, я же юрист,– весело согласился Самойлов, – но сначала я должен был бы знать, что вы чекисты, а не уголовники, которые следят за моим другом. Так что в следующий раз носите транспаранты: «Внимание, мы из КГБ».

– Ладно, дальше.

– А дальше просто . Мы нашли Сороку, помнишь Синие Дали? Там нам на пятки наступал твой блондинчик. – При этих словах Прудников снова вздрогнул, – Мы познакомились с Сорокой, это бухгалтер НКВД тех времен, он нам кое-что поведал, потом я поразмыслил немного и нашел деда Дюваля.

– Могилу?!

– Зачем могилу, живого и почти невредимого. А кто, по-твоему, анонимку написал?

Мысли снова сбились в кучу стадом мычащих коров. Прудников тряхнул головой:

– Подожди, а он-то здесь причем? И объясни, я не понял, а зачем наши организовали за вами слежку?

Самойлов закурил сигарету и протянул пачку Прудникову, но тот отрицательно покачал головой.

– История, на самом деле, началась почти пятьдесят лет назад. Деда Дюваля обвинили в контрреволюционной деятельности и приговорили к смертной казни. Палачом тогда трудился отец Нелюбина, – заметив, как расширились глаза капитана, Лёшка продолжил, – да, именно Нелюбин Филимон исполнял расстрелы. Дед чудом выжил и спустя много лет обнаружил сына Филимона в компании с торговцами из Кавказа и с его любовницей, что, кстати, косвенно подтвердил Сорока. Так вы получили анонимку, а я доделал вашу работу. – Лёшка еще раз хлопнул «дипломатом» и вытащил на свет несколько фотографий кавказцев и очаровательной блондинки с точеной фигуркой. – Красотища, да? Так вот, эти вот артисты возят готовую продукцию в Москву, но по мелочи организовали сбыт здесь, в том числе. Ну а вот эта девушка… мечта, а не девушка… она, ну… она потрясающий гимнастический снаряд для Нелюбина. Да, а что касается слежки… так её, в моем понимании, организовал сам Нелюбин. Зачем ему лишняя история с палачом? Особенно, если это может навредить его подпольной деятельности. Ему совсем не нужно лишнее внимание. Думаю, что он попросил кого-то из своих организовать слежку за Полем, и вот этот кто-то и катается на вишневой «шестерке». Кстати, судя по довольному лицу Лешего, адрес у него уже в кармане.

На крыльце замаячила крупная фигура Лешего, который пытался привлечь внимание своего командира. Он уже приготовился сделать несколько шагов по направлению к мирно беседующей компании, но Прудников поднял голову и жестом остановил его.

– Его пассия в Яркино проживает?

– Да.

– Не сходится. Не она это. Мы проверяли, он на рыбалку туда по субботам ездит.

– Все сходится, Володя, твои просто не доработали, извини. Сначала на рыбалку, потом на… – срифмовал Самойлов.

– Допустим. Что ты от меня хочешь?

– Помощи.

– Помощи?! Тебе?! Это мне у тебя помощи впору просить, – удивился Прудников. – Какой именно?

– Поехали в адрес съездим, ну, по которому номера числятся. Прижмем исполнителя слежки, потом и самого Нелюбина.

– Ты с ума сошел, Алексей? – капитан впервые за разговор назвал его по имени, – мне сначала надо всё проверить, потом доложить наверх, потом дождаться распоряжений, ну а потом… этим вообще-то не мы занимаемся. Приедут другие люди и сделают всё по закону. А что не так?

Лёшка невесело вздохнул и улыбнулся, хотя серые глаза смотрели на Прудникова как-то слишком отстраненно:

– Боюсь, поздно будет. Для меня поздно будет.

– Не понял, поясни.

– Ты просто еще продолжения истории не знаешь. Два дня назад Дювалю проломили голову, – в этот момент капитан едва не подпрыгнул, а фигура Лешего, который внимательно следил за происходящим на скамейке, заметно напряглась. – Именно так. Позавчера рано утром сгорел вместе с домом Сорока, а позавчера поздно вечером мне прочертили небольшую полоску шилом от позвоночника до ребра. Короче, у меня было три дня, чтобы исчезнуть. Осталось полтора. Вот и вся история.

– Ты считаешь это дело рук Нелюбина?

– Нет, это был Фантомас, – грустно пошутил Самойлов.

Прудников с усилием провел ладонью по лицу. Всё, что он услышал, было настолько же невероятно, насколько могло быть правдой. Фотографии больше указывали на второе. Капитан принял решение и резко встал и посмотрел на часы:

– Дай мне пятнадцать минут. Я обязан отзвониться в Москву и сразу вернусь. Никуда не уходи.

– Ага… ты только сам вернись. Стоп, остановись.

– Что еще?

– Забыл совсем, – Лешка протянул ему маленький листик, – возьми, продиктуешь генералу. Там мои установочные данные здесь и в Каменске. Родился, крестился.

– Лёш, не пойму я, откуда ты всё это знаешь? Я имею в виду нашу терминологию, «под колпаком», «установочные данные», методы, как остаться невидимым?

– Всё в книгах, Володя, всё в книгах.

– Каких?!

– Обычных. Ты в курсе, что Персей победил Горгону Медузу при помощи крылатых сандалий и чудодейственного шлема, делающего своего обладателя невидимым. Кто-то видит в этом лишь миф, я же вижу в этом руководство к действию. Вместо шлема я использовал пальто и шапку своего отца, вот и весь фокус. А что касается «под колпаком», так на этом языке общались между собой Штирлиц и пастор Шлаг.

Прудников странно покачал головой, но листочек забрал и убрал в карман и повернулся к Самойлову широкой спиной. Мимо Лешего он прошел уже с каменным лицом.

– Володь, вот адреса.

– Будь здесь и жди, – не оборачиваясь, ответил командир.

Прудников забежал в особый отдел, потребовал связи с Москвой и выгнал из комнаты солдата срочной службы.

– Да, товарищ генерал, здравия желаю… нет, еще в Лисецке… нет, обстоятельства изменились… да, поступили новые данные… так точно, на Нелюбина… да, всё подтвердилось, все предположения… совершенно верно… нет, «Игрок» принес… да, тот самый… да, сам, инициативно… нет, он гражданский, диктую данные… нет, это он мне их дал… да, тоже самостоятельно… да, товарищ генерал, у него все задокументировано… фотографии, записи… не знаю, товарищ генерал, говорит из книг… нет, не секретных… обычных, да… я сам ничего не понимаю… Цель? … хочет прижать Нелюбина… нет, думаю, парню надо помочь… да, «Игроку» угрожает опасность… да, реально… да… «Католик» в больнице, еще один контакт сгорел… нет, в прямом смысле… считаю необходимым помочь ему… нет, мы не «Красный Крест»… так точно… есть, не вмешиваться… да, понял… доживет, так доживет, нет, так нет… да… я вас встречу.

Прудников задумчиво опустил трубку на рычаги. По дороге до КПП он вспомнил слова Игрока «ты только сам вернись.». Да, и здесь он оказался прав, сейчас ноги вели в обратную сторону. У ворот мощным обелиском застыл Леший:

– Володь, ну что? Нам на самолет пора… можем опоздать.

Прудников, не обращая внимания на призыв, проследовал к одинокой скамейке, на которой сидел Самойлов и развлекался тем, что пускал причудливые кольца табачного дыма в небо. Капитан присел рядом и спросил, глядя в одну точку перед собой.

– Лёш, скажи, зачем ты влез в это говно?

– Так друг же попросил, – Самойлов беззаботно закинул голову назад.

– Но он же на тот момент не был тебе еще другом!

– Не был, так стал им. Какая разница? Если просят люди, почему им не помочь?

– Лёш, прости, я не могу тебе помочь. Хотел бы, но не могу, веришь?

Самойлов с грустной улыбкой глянул на капитана:

– Разговор с генералом не вышел? Верю, Володь, что ты хотел помочь. Знаю, что у вас там тоже все не просто. Нале – во, напра – во. Ладно, прощай, – он протянул ему руку, – мне надо спешить .

Капитан не ответил на рукопожатие, но еще больше вжался в спинку скамейки. Лёшка взял «дипломат» и пошел по березовой аллее.

– Лёша! – неожиданно раздался сзади хриплый возглас. Самойлов поморщился, как от зубной боли, и продолжил путь.

– Лёш, да подожди же! Постой, – Прудников догнал его в два прыжка, схватил за руку и развернул к себе, – я помогу тебе. Говори, что ты хочешь? – капитан неожиданно почувствовал необычный прилив уверенности. Будь, что будет .

– Уверен?

– Нет… не очень, – честно признался Прудников и посмотрел себе под ноги.

– Понимаю. Давай сделаем так. Ты только присутствуешь рядом и никуда не лезешь. Я сам все решу. Мне о тебя просто спиной опереться надо.

– Посмотрим, – глухо ответил капитан и добавил, – жди тут, я сейчас… – а сам поспешил к воротам. – Леший!

– Да, Володь.

– Бегом за машиной. Парням скажешь, пусть рассупониваются. Мы сегодня никуда не летим. Завтра встречаем генерала. Все на месте, ты со мной.

– Я не понял, а куда мы? А это что за ботаник? Мы с ним, что ли? – слова отдавали презрительным холодком.

Прудников вплотную приблизил своё окаменевшее лицо к лицу подчиненного и медленно произнес:

– Отвечу на один твой вопрос. Этот ботаник, – он кивнул себе за спину, – он один стоит такой команды, как мы. Обращение к нему исключительно на «вы», ясно, старший лейтенант Никишин?

– Да… ясно… так точно.

– Исполнять.

Приказ щелкнул нагайкой по могучей спине Лешего, и он помчался вглубь расположения части. Уже через три минуты серый «жигуль» пронзительно гудел у ворот, требуя, чтобы те немедленно открылись. Прудников сел рядом с Лешим, а Самойлов с комфортом расположился сзади. Леший всю дорогу молчал, внимательно вглядываясь в проходящий мимо транспорт. Остальные тоже молчали. Всё уже было сказано. Тормоза чуть взвизгнули и облегченно выдохнули рядом с указанным в бумажке адресом.

– Да, забыл сказать, Крутов этот с хорошим послужным списком, претензий к нему нет, имей в виду, – повернулся Леший к капитану.

– Ты в машине . Лёша, а ты со мной, – коротко распорядился Прудников.

Леший тут же вырубил двигатель и открыл дверь.

– Я сказал, ты в машине! Что непонятного? – повернулся к нему Прудников.

– Извини, командир, неправильно понял. Самойлов с капитаном вышли из машины и подошли к неприметному двухэтажному строению, стоящему в глубине двора. Обветшалые стены грозились обрушить на прохожих желтую штукатурку, а жесть на крыше тоскливо подвывала от страха перед налетающим ветром.

– Мы точно туда приехали? – с сомнением спросил Лёшка.

– Абсолютно, – ответил капитан, лишь единожды бросив взгляд на зарешеченные окна и камеру перед входом.

Он подошел к двери и нажал на звонок. Правой рукой распахнул красное удостоверение и направил его в сторону камеры. Через секунду дверь немного приоткрылась. В щель осторожно выглянуло лицо с ровным пробором и тщательно выбритым подбородком:

– Вы к кому? – Глаза тем временем раз двадцать подряд прочитали все надписи в удостоверении.

– Капитан Прудников, отдел кадров, Москва. Мы к майору Крутову. Это со мной, – он кивнул в сторону Самойлова.

Дверь приоткрылась чуть шире:

– Одну минуточку, пожалуйста, я ему доложу. Подождите здесь.

– Я сам ему доложу, – могучей дланью Прудников распахнул дверь и незамедлительно пошел по лестнице вверх. Лёшка едва успевал за ним.

– Второй этаж налево… последняя дверь, – запоздало раздалось за их спинами.

На этаже было пустынно. Но когда они миновали его добрую половину, из предпоследний двери вышла стройная женская фигурка с потрясающими ногами и прошла мимо них. Поравнявшись с молодыми людьми, девушка бросила выразительный взгляд на Лёшку и перевела его вниз, в район, где кончалась ее юбка.

– Володь, ты видел? Нет, ты видел?

– Лёша, давай уже серьезно. Пойми, если ты ошибся, мне кердык. – Прудников провел рукой по горлу.

– Я не ошибся, не волнуйся, – они плечом к плечу ввалились в последний кабинет.

– Капитан Прудников, отдел кадров, Москва, – удостоверение само открылось перед носом Крутова.

– Алексей Самойлов, юрфак, Лисецк. – Лешка распахнул студенческий билет и поймал на себе уничтожающий взгляд капитана.

Виктор Иванович, в строгом сером костюме, внешне сохранял полное спокойствие. Капитана он практически оставил без внимания, а вот молодого парня с коричневой ксивой он явно где-то видел. Пока он мучительно вспоминал, его рука указала гостям на стулья перед его столом.

– Присаживайтесь, товарищи, чем могу помочь? – он ничего не мог с собой поделать, но постоянно косился на Лёшку, что не ускользнуло от внимания капитана.

– Можете, товарищ майор, если захотите, конечно. У нас с товарищем несколько вопросов. Вопрос первый, вы проводили негласные мероприятия по Полю Дювалю, на каком основании? – он выложил на стол несколько фотографий его сотрудников.

– Не было никаких мероприятий. Была учебная тренировка, планы ее у меня имеются, причем утверждены руководством, – ответил Крутов практически без запинки. Он бросил ровный взгляд на фотографии и вернул их капитану. Виктор Иванович был бы еще более спокоен, но его выводила из себя безмятежная улыбка на лице до боли знакомого парня.

– Хорошо, вопрос второй, а ваше персональное наблюдение в Синих Далях за Полем Дювалем тоже вписано в план учебной тренировки?

– В Синих Далях? – переспросил Крутов.

– Да, вас опознал один из наших сотрудников.

– Нет, ну что вы, в Синих Далях живут наши ветераны. Я как раз собирался навестить некоторых из них, но, к сожалению, забыл праздничные наборы дома, представляете? А что, Дюваль тоже там был? Надо же, совпало, наверное, – Крутов закурил сигарету и дружески улыбнулся, – товарищи, у меня к вам тоже встречный вопрос. По какому конкретному делу вы пытаетесь меня допросить?

– Считайте, что это личное общение, товарищ майор. Скажите, а на план тренировки можно взглянуть?

– Конечно можно, товарищ капитан… – широко улыбнулся Крутов, – только вы сначала сделайте официальный запрос, здесь же не публичная библиотека. Извините, если больше вопросов нет, то мне пора… служба, знаете ли.

На лице откровенно было написано большими буквами: «ну что, москвичи, умыл я вас?». Прудников бросил короткий взгляд на Самойлова, который тоже легко поддавался расшифровке: «извини, старик, но надо отваливать». Лёшка же всё прочитал наоборот. Он закинул ногу на ногу и любезно попросил Крутова:

– Товарищ майор, а сигареткой не угостите, а то мои кончились?

– Угощайтесь, – Крутов протянул пачку, и ему совсем не понравился этот кроткий взгляд. «Господи, ну где же я тебя видел?».

Самойлов взял сигарету и с любопытством прочитал:

– Ммм… «Друг»… символичное название.

В этот момент открылась дверь, и зашел Паршин. Он не ожидал увидеть посторонних и застыл в дверях:

– Извините, я наверное помешал.

Крутов кивнул головой:

– Да, Стёпа, зайди через пять минут, я освобожусь, – многозначительно, большей частью для присутствующих, произнес он.

– Привет, Стёпа, – дружески поздоровался Самойлов.

– Привет, – ответил Паршин, увидев очень знакомое лицо, и тут же вышел.

Эта сцена неприятно поразила Крутова. «Так, значит, они с замом знакомы. Что за черт?». У Прудникова тоже слегка отвисла челюсть. Лешка тем временем прикурил и, подвинув к себе пепельницу, с улыбкой произнес:

– Я хотел вам как раз рассказать историю про друга. Очень короткая, – он сделал успокаивающий жест, заметив, как недовольно дернулись брови у Крутова, – так вот, жил – был человек. Нормальный такой, честный. Не крал, не воровал, наоборот, честно служил Родине. И был у него друг, – Лешка выразительно поднял и продемонстрировал всем красную пачку с мордой собаки, – нет, не собака, а тоже человек. Но не очень честный, а скажем прямо, даже вороватый. И вот однажды, помог чем-то в этой жизни вороватый честному. Не знаю, детей в институт устроил или машину, например, помог купить, – В этот момент пальцы Крутова непроизвольно выбили дробь по крышке стола, и Лёшка, усмехнувшись, продолжил, – да, скорее всего, помог с машиной, с вишневой «шестеркой». Ну, это так, к примеру. И попросил за это оказать услугу в одном неблаговидном деле. И что оставалось честному человеку делать? Да, долги, конечно, отдавать. Только не Родине, а другу своему, который его фактически подставил. Короче, взял бывший честный человек своего помощника, ну, допустим Степана, красивое русское имя такое, мне оно нравится, и пошел он со Стёпкой на разбой.

Лешка замолчал. В кабинете стояла напряженная тишина Прудников нервно потрясывал ногой. Крутов спокойно, но с удивлением спросил у Самойлова:

– Вы так интересно рассказываете, так чем же история закончилась?

– А она еще не закончилась, – Лёшка с удовольствием затянулся и положил окурок в пепельницу, – отличные сигареты, спасибо. Так вот, стоит сейчас бывший честный человек перед огромным таким камнем, а от него всего две дороги расходятся. И написано на камне том: «налево пойдешь – всё потеряешь, направо пойдешь – сделаешь благое дело и честное имя себе вернешь, может быть». Вот с тех пор он стоит и думает, куда повернуть. Но мне кажется, что стоять ему так не долго осталось.

– Да, интересно, и почему же?

– Так это же в былинах написано много раз. Прибегут добры молодцы и снесут к бениной матери его тупую голову. Он же тугодум, а если долго думает, значит, не очень умный. А такие никому не нужны, ни белым, ни красным.

– Очень поучительная история. А чтобы вернуть честное имя, что ему надо сделать?

– Так честно на вопросы ответить. Например, Нелюбин тот учебный план так и не подписал?

Крутов вздрогнул от неожиданности и достал еще одну сигарету. Пауза затянулась.

– Можете не отвечать, Виктор Иванович, это и козе понятно, – Лёшка поймал на себе пристальный взгляд майора, – мне вот лично другое не ясно. Вы же нормальный порядочный человек, вы что, собираетесь покрывать убийцу?

– Что вы несете, какого убийцу? – зажженная сигарета упала в пепельницу.

– Обыкновенного. После вашей слежки за Полем, тот оказался в больнице с пробитой головой. А домик с Сорокой, куда вы так же ездили, – пых, и сгорел вместе со своим хозяином. Совпадения? Или это, может, вы так для него расстарались?

– Чушь полная. Этого не может быть! – но от былого спокойствия не осталось и следа.

– Вот номер телефона больницы, – Лешка протянул клочок бумажки, – позвоните и справьтесь о состоянии здоровья Дюваля. Редкое имя для нашего города, согласитесь. Второго такого не найдете. А что касается Сороки, то его дело ведет городская прокуратура, следователь Сурков, не поленитесь, сходите. Я уже там был, но пока свою версию не изложил.

– Но зачем ему это надо? Здесь же нет никакой логики. Я не понимаю.

– Вы просто всех фактов не знаете. Отец Нелюбина работал штатным палачом в свое время. Не знали? Вот поэтому и не видите логики. А Нелюбину-младшему нельзя было допустить разглашения маленького семейного секретика. Поль глубоко копнул и получил по голове. А Сорока знал, кто палач, и обещал отдать зарплатные ведомости с удивительными премиальными, за что и поплатился. Теперь появилась логика?

Крутов сидел, до глубины души потрясенный, осмысливая услышанное. Он коротко глянул на Прудникова, и тот, в подтверждении слов Самойлова, утвердительно качнул головой.

– Получается, если бы я не сообщил Нелюбину о Сороке, то никакого пожара не было бы?

– Пожары обычно бывают от спичек и злого умысла, а не от слов, – отозвался Лёшка, – вы же не знали.

Виктор Иванович неожиданно ясно понял одну вещь, которая его мучила последнее время. Он ждал подобного разговора. Он ждал, мучился, заранее шлифуя аргументы и оправдательную речь перед невидимым оппонентом. И вроде всё было чисто, не подкопаешься, но внутри какие-то сомнения, как язва, разъели всю душу. «Ладно, допустим, попросил тебя друг о помощи .Так помоги сам, лично, в свободное от службы время… и еще . ты же не тупой… сразу понял, что всё не так, как он рассказывает, что же сразу не остановился? Из-за машины?». На задворках памяти всплыло лицо Нелюбина, которое улыбалось: «сам выкрутишься как-нибудь». «Ну ладно, как прикажешь, милый друг», – ответил ему сейчас Крутов с опозданием в несколько дней. Виктор Иванович выпрямил спину, пригладил усы и, переводя взгляд с Лешки на Прудникова, сказал:

– Даю слово, я не предполагал, что дело дойдет до этого. Да, Нелюбин попросил меня проследить за Дювалем с целью его компрометации перед дочерью, за которой тот якобы ухаживал. Да, я согласился, но через несколько дней понял, что это не соответствует действительности. Наблюдение было мною снято. Да, я лично наблюдал за Сорокой. На чье имя мне написать рапорт?

Виктор Иванович спокойно и с достоинством произнес последние слова. Его уже не интересовали последствия. Он с грустью смотрел в окно и думал только об одном: «ну, когда же, наконец, наступит весна?».

Лёшка быстро переглянулся с Прудниковым, и они с полуслова поняли друг друга. Самойлов кашлянул в кулак:

– Товарищ майор, вам не надо подавать никаких рапортов.

– Да? А что, взамен предлагаете мне застрелиться из табельного «ПМ»? Нет, страна должна узнать своего героя.

– Виктор Иванович, мы не будем вас уговаривать. Вы, очевидно, забыли, что кроме вас пострадает Стёпа, который до конца не знал ситуации, ваши люди, которые тоже честно исполняли свой долг. Мы здесь неофициально, просто, чтобы убедиться в своей правоте, и от вас нам надо нечто другое взамен рапорта.

– Говорите, что именно? – чего греха таить, Крутов думал о ребятах, которым, скорее всего, пришлось бы забыть про карьеру, да и самому до заслуженного отдыха было рукой подать. Он уже со всем этим попрощался, но последние слова Самойлова вернули надежду, – сделаю всё, что в моих силах, ну и в рамках закона, разумеется.

– Это, скорее всего, в рамках совести. Скажите, завтра готовы сказать всё это в лицо Нелюбину?

– Да хоть сегодня.

– Нет, именно завтра. – Лёшка повернул к себе перекидной календарь, стоящий на столе, и нацарапал ручкой несколько слов. – Завтра в семь тридцать на углу здания, вот адрес, пожалуйста, не опаздывайте. Ну что, Володя, не будем человека задерживать?

Мужчины встали, попрощались с Крутовым за руку и спустились вниз.

– Жалко мне его, – застегивая молнию на куртке, произнес Самойлов, – честный мужик, попал по глупости, как кур в ощип.

– Лёша, да с этим все ясно, – Прудников остановился и тронул его за рукав, – я до сих пор понять не могу, как ты его разговорил? У него же железобетонные аргументы были, не пробьешь. А тут ты, со своей сказочкой, и он поплыл. Нет, серьезно, это что, тоже из книг, гипноз, что ли, был?

– Да не было никакого гипноза, просто психоанализ и немного физиогномики.

– Физио… чего?

– Считается, что это лженаука, но как видишь, работает же. Крутов – это сильный человек, смелый. Он всегда требовательно относился не только к людям, но и к самому себе, прежде всего. И ему соврать самому себе – это конец всей его идеологии. Я воспринимал его нежелание говорить как небольшую плотину на реке. И эта преграда держалась на желании не подставить бывшего товарища. Но если вытаскивать из плотины по одной палочке, по веточке, она рухнет в конце концов. Он сам хотел обо всем рассказать. Я просто помог ему, вот и всё.

– Лёша, я не понял, а ты этого Степана откуда знаешь, ну, с которым ты поздоровался?

– Так ты его тоже знаешь, – он посмотрел на удивленного капитана, – помнишь мимо тебя пробегал этот тип, он еще за мной гнался в арке? Вот это он и был.

– Твою же мать .. – Прудников остановился и хлопнул себя по лбу, – стоп, но он же поздоровался с тобой!

– Володь, если ты на улице поздороваешься с незнакомым человеком, с тобой в ответ тоже, скорее всего, поздороваются, а не пошлют тебя в жопу. Проверь. А мне надо было оторвать Крутова от его линии поведения, сбить с толку, чтобы он начал вести себя естественно. Вот Стёпа и пригодился.

– Слушай, а что ты планируешь завтра с утра? Объясни.

– Ах да, что касается завтра . Завтра мы соберем небольшую компанию – ты, я, Крутов, ну и еще один человек – и встретимся с Нелюбиным.

– А с чего ты решил, что он будет с нами общаться? Он вообще, может, дверь не откроет.

– Он, может, не откроет, а вот его гимнастический снаряд легко… – усмехнулся Лёшка.

– Какой еще снаряд? – недоуменно спросил Прудников.

– Завтра суббота, а значит, он в Яркино. Ему не уйти от разговора.

– А почему в такую рань? Снова психология?

– Кто рано встает, тому Бог подает, – улыбнулся Лешка и открыл дверь машины, – до дома подкинете? Вам всё равно по пути. А то я с ног валюсь от усталости.

– Знаешь, у тебя лучше получается на автобусе, – заметил Прудников и улыбнулся в ответ, – давай садись, должен же я установить твой адрес, в конце концов.

Всю дорогу они ехали молча, думая каждый о своем. Неожиданно Прудников, сидевший на переднем пассажирском сиденье, выхватил свое служебное удостоверение и ткнул им в лобовое стекло: «всем стоять! не двигаться! я студент юрфака!». Он смеялся так сильно, что даже Леший испуганно поглядывал на командира. «Вернемся, обязательно отведу его к врачу» .

Машина остановилась на углу Лешкиного дома.

– Парни, пока. Завтра в семь тридцать на этом месте, хорошо?

Они пожали друг другу руки.

– Володь, я так и не понял, а кто это был? – осторожно спросил Леший у своего друга, когда они уже отъехали на приличное расстояние. Прудников посмотрел в черное от ночи боковое стекло и ответил:

– Это тот, кто один за всех. А за него… никого.

– А так разве бывает?

Капитан в ответ лишь глубоко вздохнул…

Первым делом Лёшка набрал известный ему номер телефона Бартенева, и когда на другом конце провода ответили, он произнес: «Ну, как там все прошло? Нормально?… угу… я рад . Так, насчет завтра. В семь тридцать утра жду по адресу .. Нет, думаю, к девяти успеем». Лёшка продиктовал адрес и опустил трубку.

Вторым делом он лег и мгновенно уснул .

Утро следующего дня выдалось замечательным. Стояла тихая безветренная погода. Небо было окутано серым саваном облаков, но в них кое-где всё чаще появлялись разрывы и яркий голубой свет отчаянно вырывался наружу.

Леший вел машину уверенно. Его несколько раз заносило на подмороженной за ночь дороге, и Прудников каждый раз сердито и недовольно смотрел в его сторону. Леший, не глядя в сторону командира, сразу же сбрасывал газ, и машина послушно выравнивалась. Самойлов сидел сзади, прижатый острым плечом Бартенева, и смотрел на небо. Он с утра немного волновался и поглядывал на часы, опасаясь, что кто-нибудь опоздает. Однако в начале восьмого он, быстро передвигаясь по квартире, от шкафа к чайнику, заметил одинокую фигурку Владимира Андреевича, который прислонился к стволу голого тополя. Где– то в семь двадцать подтянулся Крутов, озираясь на нумерацию домов, а через пять минут взвизгнули тормоза, и послышался характерный звук не сразу остановившихся колес.

Лёшка выбежал из подъезда с небольшой сумкой на плече и, подойдя к группе разрозненно стоящих мужчин, коротко представил их друг другу: «Бартенев, Крутов, Прудников, Алексей». Они пожали руки и загрузились в машину. Прудников лишь покосился на пожилого незнакомца, но промолчал. По дороге Самойлов краем глаза увидел вопросительные взгляды Владимира Андреевича, но только подмигнул ему и успокаивающе похлопал рукой его по коленке. Дорога с основной магистрали уходила на довольно высокий мост, в сторону Яркино, и Леший, едва не зацепив металлическое ограждение, установленное на подъеме, благополучно выровнял машину в который раз подряд. Прудников не выдержал и что-то зло процедил сквозь зубы. Леший молча, но виновато кивнул в ответ. Асфальт закончился, и колеса гулко застучали по бетонным плитам. Мимо окон часто замелькали стволы тополей. До деревни осталось меньше полукилометра. Леший затормозил возле дома с высоким деревянным забором, рядом с припаркованным новеньким «ВАЗ 2105» синего цвета. Пока все высаживались из машины, Лёшка подошел к «пятерке» и бросил беглый взгляд на ее покрышки. Прудников проследил за его взглядом и вопросительно кивнул: «что дальше?».

Самойлов вернулся к группе людей, стоящих перед калиткой, решительно нажал кнопку звонка и приготовился ждать. Прудников стоял по центру группы с упрямо, наклоненной вперед головой. Леший сохранял внешне обманчивое безразличие. Крутов немного нервничал и постоянно курил, но морщины между его бровей не разглаживались, а значит, он был готов к серьезному разговору. Бартенев же стоял с задумчивым лицом, чуть опираясь на Лёшкино плечо. Каждый из них знал, с кем предстоит встреча и о чем пойдет разговор.

Наконец послышались шаги. «Господи, в такую рань…» – раздался за забором недовольный женский голос. Дверь приоткрылась. Заспанная, но от этого не менее красивая, блондинка удивленно смотрела на незнакомых, но прилично одетых людей. Женщина состроила капризную гримаску и спросила:

– Вам кого?

– Нелюбина, – одновременно выдохнули мужские голоса. Лёшка опустил голову и незаметно улыбнулся. Каждый из них, кроме Лешего, посчитал своим долгом назвать вслух эту фамилию. «Значит, к бою готовы».

– Вы со службы, что ли? – не дожидаясь ответа, она зевнула и повернулась к ним спиной, махнув на прощанье полой дорогущей дубленки, накинутой на пестрый халат, – ждите.

Буквально минут через пять снова скрипнула дверь, и появился Нелюбин в короткой бежевой дубленке, темно-коричневой норковой шапке и светло-голубых джинсах. За плечом у него висел большой туристический рюкзак, а в руках он держал зачехленные в брезентовые футляры удочки. Лицо было свежим, тщательно выбритым и серьезным. Он оглядел компанию незнакомых людей, стоящую полукругом, и, удивленно обнаружив среди них Крутова, обратился к нему:

– Ты как меня нашел, Вить? Ты, вообще, ко мне? А это с тобой? Но Крутов лишь стоял и курил, внимательно наблюдая за бывшим другом. Нелюбин заметил, какие напряженные лица у всех присутствующих, и кожей почувствовал накалившуюся атмосферу.

– Мы все к вам, а нашли, потому что искали, – за Крутова ответил молодой незнакомый парень с наглым взглядом. Он стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы, и презрительно щурил глаза. Лицо его показалось смутно знакомым.

– М-да… ну, и кто вы? – вежливо поинтересовался Нелюбин. Он не собирался тратить время на пустые разговоры. Открыл машину, бережно положил удочки в багажник, а рюкзак в салон и включил двигатель, чтобы тот успел прогреться. Потом снова подошел к незнакомцу и повторил:

– Итак, кто вы? И что хотели? Я так понимаю у тебя сегодня проблемы с речью? – он чуть повернулся к Виктору Ивановичу, но тот продолжал хранить молчание.

– Я Алексей Самойлов.

– Ну, замечательно, рад познакомиться. И что желает Алексей Самойлов? – насмешливым взглядом он окинул Лёшку с головы до ног. Теперь он знал, кто перед ним.

Самойлов принял правила игры. Сегодня против него играл очень серьезный противник, и на детский мат в этой партии рассчитывать не приходилось. Лёшка внутренне расслабился и с легкой полуулыбкой на губах поправил:

– Нелюбин, мы уже знакомы. Я студент университета, учусь вместе с Алёной Нелюбиной и…

– А причем здесь моя дочь? Вы что, хотите на ней жениться и приехали вместе со сватами? Так она вроде не собирается замуж. Это мне достоверно известно, – тон Нелюбина оставался спокойным, но карие глаза уже приступили к глубокому бурению оппонента.

Лёшку это нисколько не смутило, наоборот, он оживился и продолжил:

– Согласен, она здесь ни при чем. Это так, просто небольшой экскурс. Я хотел спросить про нашего общего друга – Поля Дюваля, преподавателя, тоже из университета.

– А кто это? – нервный взгляд Нелюбина при этом чуть коснулся Крутова, но мгновенно отскочил и снова уперся в лицо Самойлова.

– Ну как же так, Нелюбин? «Мартышка к старости слаба мозгами стала»? – Лешка позволил себе немного поправить русского классика, – уже забыли? Напоминаю, он несколько раз был у вас дома и старательно пытался узнать о судьбе своего деда, расстрелянного почти полвека назад. Вы же ему содействие еще обещали, теперь вспомнили?

– Последите за языком, юноша. К моей дочери много кто ходит в гости. Я что обязан, по-вашему, быть с каждым знаком? – взгляд против его воли снова упал на неподвижное лицо Крутова. – Кто вы такие? Я требую, чтобы вы представились немедленно.

– Простите великодушно, это моя вина, – Лёшка вежливо наклонил голову вниз, – сейчас познакомлю. Вот мужчина справа – это майор Крутов Виктор Иванович, – Самойлов картинно наклонился к Нелюбину и доверительно прошептал ему последние два слова, – секретная служба. Его вы точно знаете. По вашему поручению он устроил несанкционированное наблюдение за Полем Дювалем.

– Что за чушь вы тут порете?! Вить, подтверди сейчас же, что я не знаю никакого Дюваля. Да, недавно были учебные занятия. Вить, а что это и был некий Дюваль? Ты мне планы когда, кстати, предоставишь? – насмешливые нотки бесследно исчезли из голоса Нелюбина, и теперь он говорил более горячо и убедительно.

– Поздно, Кирилл. – Крутов бросил ему под ноги окурок сигареты «Друг». – Раньше надо было думать.

– Нелюбин, не надо приставать к товарищу майору. Он уже все нам подробно рассказал. Так вот, у меня остался вопрос. Как вы додумались устроить покушение на Поля и сжечь живьем Сороку? Это у вас что, наследственное?

– Какую сороку, какого Поля? Что за ересь вы тут несете? – Нелюбин уже не скрывал своего волнения. Слова непривычно коверкались, спотыкались и брызгами разлетались в лица окруживших его людей. В уголках тонкого рта скопилась белая пена, которая неприятным образом тянулась от верхней губы к нижней, когда он кричал. – Что значит, наследственное?

– Наследственное – это значит, что передается по наследству. Батюшка ваш, Нелюбин Филя, любил людей калечить, и вы туда же.

– Что всё это значит? – глаза его покраснели, а на висках набухли пульсирующие синие вены.

Лёшка мгновенно преобразился. Дурашливого паренька больше не существовало. Он зло сузил глаза и негромко, но твердо ответил:

– Это значит, Нелюбин, что твой отец палач, и через некоторое время твои дети смогут по-настоящему гордиться своим дедом. Это значит, Нелюбин, что ты испугался, что Поль докопается до этой истории, и ты поручил его убрать. Это значит, что ты также поручил убить Сороку, который знал твоего отца и работал с ним в одном управлении, который подтвердил наши догадки насчет него и обещал нам передать разоблачающие его документы.

– Как ты смеешь мне тыкать!.. Я высокопоставленный офицер государственной безопасности. Обращаться ко мне на «вы»!.. Кто палач? Кто убийца?.. Где доказательства?.. Где свидетели?.. Я тебя в порошок сотру! – паузы между выкриками становились все дольше. Нелюбин задыхался, от волнения ему не хватало воздуха.

Теперь Лёшка насмешливо смотрел сверху вниз:

– Нелюбин, в русском языке есть личное местоимение «вы». Оно употребляется как во множественном числе, так и в единственном. В последнем случае оно является уважительным обращением. К сожалению, в языке еще не придумали обращение к таким козлам, как ты. Хочешь доказательств – изволь. Поль жив, скоро он даст показания в прокуратуре и по себе, и по визиту к Сороке. Крутов, как честный человек, тоже не промолчит, поверь. «Высокопоставленный офицер». Не смеши меня, Нелюбин. Ты слишком любишь деньги, чтобы быть офицером. Ты так, случайно затесавшийся среди порядочных людей. А что касается доказательств, так вот они. – Лёшка снял сумку с плеча, достал несколько фотографий и стал поочередно их бросать на снег к его ногам. – На, лови. Вот это твоя Зоя Михайловна, красивая, кстати, баба, я думаю, что твоей жене и детям она тоже понравится. Я фотографии отправлю им по почте. Но вот беда – у тебя на службе это неправильно поймут. А вот твои друзья – подельники. Вот фас, вот профиль, вот групповой портрет с чемоданами. А знаешь, что там в чемоданах? Знаешь, Нелюбин, конечно, знаешь. И мы про вашу меховую мануфактуру тоже всё знаем. Теперь о свидетелях. Что бы ни случилось с Полем, у меня осталась запись вашего разговора с ним, узнаешь? – Лёшка достал плеер, включил заранее подготовленное место разговора, и маленький динамик зашуршал отчетливым голосом Нелюбина: «…ладно, я отдам тебе документы по Бартеневу, а ты мне зарплатные ведомости, и не забудь про свое честное слово». Кстати, совсем забыл тебе представить вот этого человека – это Бартенев Владимир Андреевич. Тот, о ком ты говоришь на кассете. Это именно его казнил твой отец под Дубовкой. Не поверишь, но он выжил назло тебе и подтвердит мои слова.

Самойлов перевел дух, а Прудников с неприкрытым изумлением изучал худую фигуру старика в пальто и вязанной спортивной шапке. Крутов, из-за всего услышанного, не мог даже пошевелиться. Бартенев казался безучастным, лишь твердо сжимал кулаки.

– Кстати, Нелюбин, я тоже могу выступить свидетелем. Мне позавчера уголовники, к которым ты обращался, пытались шило в почку засадить. Но это так, мелочи на таком празднике жизни.

– Что вам всем надо?! – от резкого движения рукой у дубленки оторвалась пуговица, и лощеный вид померк, уступив неряшливому. Нелюбин оглянулся вокруг себя невидящими глазами.

– Покаяния, – просто ответил Лешка. – Возьми лист бумаги и всё напиши подробно, как было. А иначе… ой, совсем забыл. Вот эти два дяди из Москвы, извини, тоже забыл представить, они как раз по твою душу. А через час прилетает их генерал. Представляешь, целый генерал, за таким козлом, как ты. Что будет дальше, думаю, ты сам догадаешься. А фотографии я обязательно отправлю твоим родным, не сомневайся.

Неожиданно Нелюбин зарычал и кинулся в машину. Двигатель взревел, но «пятерка» не могла сдвинуться с места. Колеса бешено вращались, однако сцепления с дорогой не было. Машина дрожала и вяло переваливалась с боку на бок. Все отошли в сторону, никто не пытался задержать Нелюбина. Наконец, колеса коснулись твердой поверхности, и автомобиль, сверкнув блестящей крышкой багажника, умчался прочь.

Все стояли и смотрели друг на друга, кто виновато, кто с грустью, кто с ужасом. Прудников подошел к Самойлову:

– Ну что, Лёш, поехали?

– Секунду, – парень явно к чему-то прислушивался. Прудников непонимающе оглянулся. Кругом в этот час не было ни души.

Неожиданно где-то вдалеке послышался визг тормозов и последовавший за ним сильный удар. Капитан вздрогнул. Он посмотрел на Самойлова:

– Вот какой был план?.. Опять твоя психология? Я-то думаю, чего ты так изучаешь его покрышки? Он уже поменял резину?

Их обступили Бартенев, Леший и Крутов. Они с интересом прислушивались к разговору.

– Да нет, ну что ты. Какой такой план? – удивился Лёшка. – Психология? Нелюбин относится к мыслительному типу, он сдержан и невозмутим. Это такой инфернальный тип, который считает, что всё, что происходит, зависит, прежде всего, от его личностных качеств. Но это, иногда, приводит к печальным последствиям. Особенно, если всё выходит из-под контроля. А покрышки… ну да, он поменял резину, я хотел его предупредить, чтобы не лихачил, но не успел. Он же умчался, как ненормальный, сам видел. Володя, а что ты от меня хочешь? Посмотри, везде говорят о безопасности движения, – Лёшка достал спичечный коробок и продемонстрировал этикетку, предупреждающую об опасности, подстерегающей лихачей. – Так что, если кто и виноват, так это сам Нелюбин, ну и мороз… немного, – Самойлов мыском ботинка ткнул в корочку наста на дороге.

– Ну да, ну да, я и подумал, зачем мы так рано собрались?

Лёшка безразлично пожал плечами:

– Ты сам же говорил, что тебе генерала встречать надо, я-то здесь причем?

– Лёш, а мне, на самом деле, до лампочки проблемы Нелюбина, – Прудников протянул Самойлову руку. – А вы, все остальные, как?

– А вы сейчас о чем вообще говорите? – практически, искренне удивился Крутов.

– Я бы его по любому достал. За своего внука и за тебя, Лёш, – отозвался Бартенев.

Все посмотрели на Лешего. Он невозмутимо стоял и слушал, как ветер качает верхушки деревьев:

– Чего? – он вытянул левую руку и посмотрел на часы. – Я вообще встаю только в начале девятого обычно. Значит, в половине восьмого я еще спал. Да и не было меня здесь никогда.

– Ладно, тогда по коням, – скомандовал Прудников, и компания загрузилась в машину.

Когда они подъехали к мосту, ведущему на московское шоссе, то еще издали увидели проломленное металлическое ограждение на его изгибе. Внизу столпились десятки машин. Люди вышли из них и собрались на той стороне дороги, которая вела в город. Леший сбавил скорость, и машина медленно начала спуск с моста. Сначала были видны только стоявшие на обочине машины, но вот еще один поворот – и место автокатастрофы было как на ладони. Темно-синяя «пятерка» на высоте десяти метров пробила ограждение моста и упала вниз на крышу. Водитель мог бы остаться в живых, но стоящее внизу бетонное ограждение приняло на себя основной удар и, практически, сплющило всю кабину. Люди, собравшиеся вокруг, бурно обсуждали произошедшее, но бездействовали – голыми руками невозможно разжать искореженный металл.

– Смотри-ка, машина в куски, а пожара нет, – спокойно прокомментировал Крутов, лучше всех видевший место аварии.

– А оно в огне не горит и в воде не тонет, – в тон ему ответил Владимир Андреевич.

– Ну, вы даете, Бартенев, о покойниках или хорошо или ничего, – обернулся к нему Прудников.

– Я и так сказал слишком хорошо . – отрезал старик.

– Первый раз в жизни увидел, как можно убить одним лишь словом, – покачал головой капитан.

– Знаешь, Володь, – откликнулся сзади Самойлов, до этого безучастно смотревший в окно, – был такой знаменитый итальянский тенор Томаньо. Так вот, он был сто лет назад на гастролях в Москве и в качестве шутки раскалывал своим голосом бокалы в ресторане. Этот фокус резонансом называется, точнее говоря, резонансная частота голоса и стекла совпали. Вот и у Нелюбина совпали частоты его дел и мыслей. Голова, в результате, не выдержала.

Через десять минут машина остановилась на первой городской автобусной остановке. Прудников пожал каждому руки и сказал:

– Извините, но у меня через полчаса генерал прилетает. Опаздываю. Дальше сами. Лёша, – притормозил он Самойлова, – ты сейчас куда? Генерал по телефону говорил, что хочет с тобой познакомиться, если… ну, если прилетит. Возможно, мне придется его привезти к тебе.

– Я сначала в больницу к Полю, потом домой на час. Отговори его от встречи. Мне сказать ему нечего, да и время терять не хочется.

– Я попробую. Ладно, увидимся. – Прудников посмотрел на часы. – Давай, Леший, гони. Полчаса осталось, – потом он вспомнил что-то и внезапно поменял решение, – стоп, Леший. Никуда не гони. Поехали спокойно, дорога сегодня скользкая. Подождет генерал, не растает.

Бартенев с Лёшкой ехали в автобусе, который был по субботнему свободен. Они расположились на незанятых местах. Самойлов сидел, погруженный в собственные размышления, уткнувшись носом в воротник куртки.

– Лёша, я теперь понял, что за шило ты мне тогда подарил.

– Пользуйтесь на здоровье, может, теперь доброму делу послужит.

Разговор совсем не клеился. Самойлову предстояло принять еще несколько важных для себя решений, а Бартеневу было не по себе от его молчания.

– Лёш, чего загрустил, ты об этом думаешь?

– Нет, Владимир Андреевич, об «этом» я еще вчера думал. Сегодня у меня уже другие планы.

– Чего не в настроении тогда. У тебя все в порядке?

– Всё хорошо, – Лёшка улыбнулся Бартеневу и дружески толкнул его плечом.

Когда они вошли в палату, Катрин сидела на стуле, приобняв Поля, и они о чем-то тихо говорили.

– Больше двух говорят вслух, – Лешка вошел первым, поцеловал Катрин в щеку и пожал руку Полю, – как дела, боец?

Без лишних объяснений было видно, что дела друга пошли на поправку. Бледность спала с лица, он несколько раз уже пытался приподняться, но Катрин не давала ему этого сделать. Глаза блестели, и энергия вновь наполняла молодой организм.

– Привет, Алекс, привет, дед! – Поль с радостью с ними поздоровался и немного задержал руку Бартенева в своей руке. – Мы не шептались, просто говорили, как соберемся все вместе и отметим мою выписку из больницы. Лёш, я уже больше здесь не могу. Представляешь, мне не разрешают ходить в туалет, а молодые медсестры мне эту… лодку в постель носят .

– Может, судно? – рассмеялся Самойлов, – привыкай Поль. Мы азиаты, и женщины у нас повсеместно ухаживают за мужчинами. Но, если не нравятся медсестры, могу Агафонову пригласить, хочешь? Она не откажется .

– Совсем сдурел, – улыбнулся Поль, – слушай, мне мама и дед все рассказали. Просто фантастика. Я чувствовал, что ты мне что-то не договаривал . – он говорил быстро, почти взахлеб. – Знаешь, я там, в Туре мечтал о приключениях. Мечтал и мучился, что их никогда не будет. А сейчас я мечтаю об одном – чтобы они побыстрее закончились и можно было спокойно пожить. Ты знаешь, это такое счастье, когда у тебя большая семья.

– Нет, не знаю и знать не хочу. Большая семья, большие проблемы, – отшутился Лёшка, – Кстати, у меня для тебя презент, – Самойлов открыл сумку и достал оттуда новый, еще в упаковке кубик Рубика… – На, держи, тренируй мозги.

– Алекс, ты с ума сошел? Это же сколько он стоит? – Поль хоть и протестовал, однако подарок открыл и немного повращал цветные квадратики на шестиграннике. – Слов нет, Алекс, спасибо. Лёшка снова залез в сумку и достал из нее плеер и тоненькую змейку с наушниками на конце:

– Владимир Андреевич, а это вам. Вот еще три кассеты.

– Лёша, ты это зачем?.. Ты же с ним никогда не расстаешься . – растерялся старик.

– Приобщайтесь к цивилизации, затворник. И вообще, я понял, что вы музыку понимаете и любите больше меня. – Лешка вслух рассказал о редких вокальных способностях Бартенева и о том, как весь автобус расстроился, когда им пришлось выйти на остановке.

Поль радостно улыбался, а Катрин с Бартеневым хохотали до слез. Потом Бартенев вспомнил что-то еще веселое из той поездки, и они снова дружно рассмеялись.

Неожиданно в больничной палате появилась Лёшкина бабушка. Она сидела на табурете возле окна в своем любимом ситцевом платье и в синей вязаной кофте. Натруженные руки по-прежнему ровно лежали на коленях. Обычно она смотрела на Лёшку строгим взглядом, но сегодня она улыбалась ему. Глаза светились добротой и гордостью за внука. Лёшка тряхнул головой, и видение исчезло.

Поль держал одной рукой руку Катрин, а вторую просунул между прутьев и сжал ладонь Бартенева. Они, как заговорщики, прижались головами друг к другу и говорили о чем-то своем, о том, что принадлежало только им одним. Лешка стоял чуть сзади и радовался вместе с ними. «Счастье, когда у тебя большая семья» – слова Поля рефреном продолжали звучать в голове.

В горле почему-то запершило, и глаза стали видеть предметы в размытых очертаниях. Лешка незаметно вышел из палаты и беззвучно закрыл за собой дверь. Закинув сумку на плечо, он брел по больничному коридору, глядя исключительно себе под ноги. Потом сдал халат, надел куртку и, тряхнув головой, вышел на улицу. Рядом у входа затормозила знакомая машина. Лешка остановился.

– Отлично, мы успели, товарищ генерал, вот он, – капитан Прудников сидел за рулем и кивнул в сторону спускающегося по ступенькам Самойлова. Полчаса назад он успел встретить своего непосредственного начальника в аэропорту и четко доложил ему о результатах командировки. Капитан умолчал лишь о знакомстве с Крутовым и событиях сегодняшнего дня, отметив только, что их группа продолжала скрыто наблюдать за Нелюбиным и сегодня стала свидетелем аварии со смертельным исходом объекта. Генерал еще в самолете был полон мрачных мыслей, пытаясь найти правильное решение в непростой ситуации, а уже на выходе из аэропорта посветлел лицом и пришел в хорошее расположение духа.

– Ясно, значит, я напрасно прилетел сюда в свой выходной. Надо теперь посмотреть, когда ближайший рейс обратно, – сказал он, улыбаясь, – Молодцом, капитан, хорошая работа. Кстати, а где этот вундеркинд? Хотел бы пообщаться с ним. Такие люди нам нужны.

Лёшка подошел к машине и первым увидел Прудникова. Тот взглянул на Самойлова и, заметив невеселое настроение парня, чуть нахмурился и спросил:

– Всё в порядке?

– Лучше не бывает.

Открылась задняя дверь машины, и из нее вышел полноватый мужчина в солидном возрасте. На нем были светло-серое пальто и каракулевая шапка, которую он держал в руке. Редкие светлые волосы сохранили следы расчески, а гладко выбритое лицо и розовые щеки заранее предупреждали о достоинствах их владельца и его авторитете. Он не спеша обогнул спереди машину и приблизился. Генерал был невысокого роста, чуть выше Лёшкиного плеча. Светло-голубые глаза внимательно смотрели на Самойлова. Прудников чуть дернулся корпусом:

– Товарищ генерал, это Алексей Самойлов. Лёша, это генерал Лебедев, знакомьтесь, пожалуйста.

– Так вот ты какой, Самойлов, – генерал протянул руку, – мне капитан тут про тебя чудеса рассказывал. Оперативно работаешь, молодцом, нам такие всегда нужны.

– Здравствуйте, – Лёшка пожал небольшую и немного влажную генеральскую ладонь, – чудеса в сказках, товарищ генерал, а мне просто повезло. Хотя нет, соврал. Чудо то, что я, обычный житель Лисецка, жму руку московскому генералу.

– Молодец, – Лебедев широко улыбнулся, явно польщенный, – у меня уже скоро самолет. Хотел с тобой кое-что обсудить, – он встал с ним рядом и доверительно взял Лёшку под руку, – Ну, во-первых, всё, что ты накопал по поводу Нелюбина, сам понимаешь, должно быть строго конфиденциально. Я улечу, а у тебя потом капитан подписку о неразглашении отберет.

– Не доверяете, значит? – улыбнулся Самойлов.

Генерал нахмурил брови и странно посмотрел на Лешку, потом оглянулся на Прудникова и долго подбирал ответ на простой в общем-то вопрос:

– Ну почему, не доверяем? Просто так положено. Традиция, так сказать. И ты об этом не забудешь, когда будешь общаться с посторонними. Это ответственность… м-да.

– А у капитана вы тоже подписку отберете? – Лешка никак не мог угомониться.

– А с него-то зачем? – удивился генерал, – он свой, проверенный.

– Вот я и говорю, что мне нет такого доверия, как Прудникову.

Генерал тихо рассмеялся, достал платок и протер им свои ладони.

– Да, не просто с тобой, Самойлов. У меня к тебе есть предложение, – он с заметным облегчением отошел от скользкой темы доверия, – а давай-ка перебирайся к нам. Нам умные люди нужны. Будешь Родине служить, вон начнешь у Прудникова. Он тебя многому научит, – при этих словах капитан поежился и, словно конь, начал переступать с ноги на ногу. – Потом пойдешь учиться. У нас есть специализированные школы, ну а потом к нам, в кадры. Настоящая мужская работа. Все тебя бояться будут, – рассмеялся генерал.

– Пугалом, значит, работать? – Лёшка улыбался, но смотрел прямо в голубые глаза.

Генерал перестал смеяться и кашлянул в кулак.

– Неправильно, Самойлов, там лучшие люди . а ты пугалом их называешь. Я что, по-твоему, похож на пугало? – он снова неожиданно рассмеялся, понимая, что на пугало он точно не похож. – Ну, что скажешь, Алексей?

Неожиданно заморосил дождь, мелкий, по-весеннему, теплый. К остановке, находящейся в ста метрах от больницы медленно подруливал автобус.

– Да, согласен, товарищ генерал, шутка дурацкая. Знаете, я боюсь, не справлюсь. У вас же там лучшие люди, а у меня недостатков, как у собаки блох. Да и потом, мне скоро колхозное право сдавать надо. А в следующем семестре мы примемся за совхозное право, – Лёшка поднял воротник у куртки, – товарищ генерал, вы садились бы в машину, а то, не дай Бог, промокните и простудитесь. Обидно получится – приехали к нам в город всего на час и заболели.

Лёшка повернулся к Прудникову и крепко пожал ему руку:

– Удачи, капитан, береги себя.

– Это ты себя береги, – он ответил на рукопожатие и на секунду прислонился плечом к его плечу.

– Желаю здравствовать, товарищ генерал. – Лёшка шутливо приложил ладонь к бровям и побежал к автобусу.

Генерал проводил его взглядом, увидел, что Самойлов успел-таки добежать, и растерянно спросил у Прудникова:

– Я так и не понял, согласился ли он или отказался? Какое там колхозное право, он что, издевается над нами?

– Я тоже не понял, товарищ генерал, – капитан едва заметно улыбнулся, – но в том, что вам лучше сесть в машину, он точно прав. Дождь усиливается. Да, товарищ генерал, я рапорт сегодня напишу и по прибытию сразу вам передам.

– Какой рапорт? – Лебедев недоуменно поднял брови.

– Ну как, рапорт об итогах расследования, о незаконной деятельности Нелюбина.

– Ты здоров, капитан? Не было никакой деятельности, ничего не было, да и Нелюбина тоже не было. Была авария, но ты же не гаишник, чтобы ее описывать. Я прав? Отлично потрудился, капитан, – генерал с улыбкой похлопал по мокрой куртке Прудникова. Похлопал и тут же, досадливо морщась, полез за платком в карман.

Обычно четкий в своих действиях и словах, капитан Владимир Прудников посмотрел на капли дождя, скопившиеся на висках лысеющей головы своего начальника, совершенно безразлично пожал широкими плечами, с грустью посмотрел вслед уходящему автобусу и молча сел за руль машины.

– Так, ну наконец-то всё семейство в сборе, – в палату вошел врач в белом халате, застегнутом на все пуговицы, и представился, – Ковтун Станислав Исаакович.

Он подошел к кровати, внимательно изучил глаза Поля, достал из кармана молоточек, перевернул его вверх ногами и поводил в разные сторон, вверх и вниз, и попросил, чтобы Поль не отрывал от него взгляда. Потом попросил зажмуриться, потом широко улыбнуться. Провел молоточком по предплечьям больного и остался доволен результатом обследования.

– Ну что, мамаша, не волнуйтесь. Всё страшное позади. Ваш сын скоро окончательно восстановится, но пару недель ему все равно придется провести под нашим наблюдением. К тому же ему необходимо прокапать витамины бэ шесть, бэ двенадцать, обязательно магнезию. В домашних условиях это будет проблематично. Так что придется потерпеть, герой, – врач дружески положил руку на плечо Поля и успокаивающе улыбнулся.

– Спасибо вам, доктор, – поблагодарила Катрин.

– Да я-то здесь ничего практически не сделал. Процедура стандартная. Вам не меня, вам его друга благодарить надо. Если бы он вовремя не перевязал и «скорую» не вызвал, вот тогда дело могло еще неизвестно, чем закончиться.

Бартенев сидел в изголовье кровати, держал внука за руку, и внимательно наблюдал за манипуляциями врача с молоточком из нержавеющий стали. Он радостно заулыбался, услышав о том, что дела Поля идут в гору. Но когда Ковтун произнес слова про друга, которого надо благодарить, Владимир Андреевич вздрогнул, сжал в руке плеер и повел головой по сторонам в поисках того, кто давно уже ушел. Вдруг он резко вскочил на ноги и, не обращая внимания на удивленные взгляды, выбежал из палаты. Люди с опаской уступали дорогу ненормальному старику в белом халате, несущемуся по больничным коридорам со всех ног. Полы халата развивались, а проводок от плеера с наушниками на конце болтался за его спиной. «Поблагодарить… только бы успеть…». Он, задыхаясь, выбежал на крыльцо, но там уже никого не было. Серый «жигуленок», моргнув стоп-сигналами, повернул направо и выехал на проспект. С неба посыпались крупные капли дождя. Сердце Бартенева гулко стучало в груди, легкие со свистом жадно хватали воздух. Он вернулся под навес входной двери, прислонился к стене и надел наушники. Бархатной хрипотцой зазвучал саксофон. Он рассказывал о синем небе, солнце и вечной любви. Бартенев закрыл глаза и на несколько секунд вспомнил удивительного человека, который метеором ворвался в его жизнь и так же быстро исчез из нее. Он стоял и слушал мелодию, а в складки морщин под глазами снова неожиданно просочилась соленая влага…

Лёшка забежал домой, быстро переоделся, достал несколько фотографий, что-то написал на половине тетрадного листа, запечатал всё в конверт и надписал на нем адрес. Потом встал, вытряхнул все содержимое из сумки и, пробежавшись по квартире, сложил в нее умывальные принадлежности, комплект белья и катушку черных ниток с вставленной в них швейной иголкой. В карман положил оставшиеся, после подарка Полю, тридцать пять рублей, уже спокойным шагом прошел еще раз по квартире, провел рукой по книжным полкам, вытащил из ровных рядов одну – «Мастера и Маргариту» и, улыбнувшись, бережно положил ее в сумку. Лёшка подергал легкий, не более двух килограммов, кожаный аксессуар за ремень и подумал о том, как немного надо человеку для жизни. Дождь всё усиливался. Лёшка двигался по улице перебежками, стараясь не намокнуть под весенними струями. Он добежал до почтового ящика, опустил в него письмо и скрылся за стеклянными дверями автовокзала. Через час он уже ехал на междугороднем автобусе, а еще через три часа вошел в заброшенную квартиру Маслюкова. Скинул куртку, нашел тряпку, протер ею замшелый линолеум на кухне и вытащил из сумки продукты, которые успел купить в магазине.

Через день, в понедельник утром он вошел в трехэтажное здание из серого кирпича, украшенное слева от входа красной табличкой «…райвоенкомат г. Каменск». Он вбежал на второй этаж и, улыбаясь, прошел по длинному коридору. Возле стен на стульях жались молодые призывники в трусах и майках. В руках они держали серые листы с результатами медицинских обследований, а глаза были не по-весеннему грустными. Возле каждого кабинета с табличками «окулист», «хирург», «невропатолог» были очереди. Самойлов дошел до последней двери, находящейся в самом конце коридора, бодро постучал в нее и тут же зашел в кабинет. В небольшом помещении в углу у окна стоял стол, за которым сидел человек в форме подполковника войск связи и читал газету. При виде вошедшего он опустил очки на кончик носа, положил газету на стол и спросил:

– Что вы хотели?

– Я по поводу службы.

– Что там у вас, плоскостопие, куриная слепота или энурез? – презрительно нахмурился подполковник.

– Никак нет, – бодро ответил Лешка. – Хожу ровно, зрение, как у орла, по ночам в кровать не писаю.

– Так что вы тогда от меня хотите?

– Я служить хочу.

– Не понял, – растерялся подполковник и осмотрел странного призывника, – вы кто и откуда?

– Самойлов Алексей. Родился здесь, в Каменске, учился тоже здесь. Последние два года проживал в Лисецке, учился в университете на юрфаке. Теперь вернулся снова назад и хочу пройти срочную службу. – Лешка подошел к столу и положил на стол паспорт и зачетную книжку.

Подполковник перелистал документы и снова обратился к Самойлову:

– Что вы мне голову морочите? У вас же военная кафедра, а значит и бронь. Был тут у меня один такой, тоже в армию просился, а сам на учете в диспансере у психиатров состоял .

– Товарищ подполковник, я на учете в диспансерах не состою, из университета ушел, надоело. Вот вернулся и хочу пройти службу.

– Проблемы с милицией?

– Никаких, я же студент юридического. Я в райвоенкомат в Лисецке сходил бы, но если переезжаешь в Каменск, то положено тогда в армию отсюда, правильно?

– Да, всё верно. Но надо еще медкомиссию пройти. Думаю, за неделю успеете. Ну что ж… давайте, – он еще раз посмотрел а странного студента и протянул ему чистые формы для медицинского обследования.

Лёшка быстро вышел из кабинета и подошел к первой же двери, возле которой сидели призывники:

– Парни, мне только подпись поставить, – и ужом прополз в кабинет.

У других кабинетов Лешка вспоминал, что забыл вещи, что врач что-то не так оформил, но в ответ возмущения не было. В этих очередях никто никуда не спешил, и все с готовностью пропускали вне очереди будущего солдата.

Меньше чем через час Самойлов вновь вошел в дверь военного комиссара.

– Что-то забыли? – он вновь отложил газету.

– Никак нет, прошел комиссию, вот заключение.

– Что?! – подполковник недоверчиво взял листы. В графе напротив каждого врача значилось одно единственное слово «Sanus» и в конце заключение комиссии «к строевой службе годен». Он еще раз всё внимательно просмотрел, встал и протянул призывнику руку:

– В течение двух недель ждите повестку.

Самойлов проверял почтовый ящик своей бывшей квартиры каждый день, пока однажды не обнаружил в нем конверт с заветной бумажкой внутри: «Повестка. На основании закона СССР «О всеобщей воинской обязанности» вы подлежите призыву на действительную военную службу». Вторая половина апреля радовала необычайно солнечной погодой…

Следователь городской прокуратуры Сурков вскрыл конверт без обратного адреса и достал из него несколько фотографий с изображенными на них кавказцами в дубленках и с чемоданами в руках. Потом прочитал письмо, написанное корявым почерком на половинке листка, выдернутого из ученической тетради. «Отправляю обещанное. Данные граждане занимаются незаконным оборотом меховых изделий. Предположительно их подпольный цех находится по адресу… При себе имеют документы сотрудников МВД или КГБ. Товар отправляют на поезде в Москву. Конечно, скорее это дело ОБХСС, но думаю, что вы легко отщипнете себе на капитанские погоны. С уваж… ОНАНИМ». Сурков еще раз прочитал бумажку и хотел уже выбросить ее в мусорную корзину. Подобной чуши он немало повидал на своем веку, но что-то остановило его. «Странно. Грамотный текст и такая идиотская подпись «онаним». Он еще раз взял бумажку в руки и перевернул ее обратной стороной. Как он и ожидал, там была приписка «P.S. Надеюсь, вы уже поменяли свою «селедку» на нормальный галстук?». Сурков нахмурил брови и быстро достал из стопки папок одну, совсем тоненькую, с допросом единственного свидетеля. Он приложил записку и сравнил почерки. Сомнений не было. Сурков схватил телефонную трубку и произнес – «Привет, Серега… зайди ко мне, дело намечается… нет, информация стопроцентная… да, жду». Сурков положил трубку, улыбнулся и спрятал письмо во внутренний карман пиджака.

Май 1986, 20 километров западнее Джелалабада

Лёшка Каркас ради любопытства отсоединил магазин, выщелкнул оставшиеся три патрона, усмехнулся и резко встал на ноги. Венька сидел в трех шагах от него с мокрыми от пота подмышками и смахивал с себя каменную крошку, которая засыпала его с ног до головы. Отряхнувшись, он перевел взгляд на Лёшку, и тот тут же ему кинул пачку «Явы». За полтора года они научились понимать друг друга без слов. Пачка снова по воздуху вернулась обратно. Лёшка, стараясь не высовываться, пробрался за камнями к стонущему Малышеву, которому пуля угодила в сапог с одной стороны и вырвала клок искусственной кожи с другой. Каркас приспустил ему голенище, разорвал зубами упаковку бинта и быстро наложил повязку. Витька скрипел зубами, но терпел и, когда Лёшка закончил, благодарно стукнул кулаком по его кулаку. Остальным помощь уже не требовалась.

Лёшка снова заполз за камень и чиркнул зажигалкой, но прикурить не успел. Налетевший порыв весеннего ветра легко загасил огонек. Каркас попробовал еще раз, но результат оказался прежним. Лёшка оставил свои бестолковые попытки, ожидая, когда ветер стихнет. Но тот и не думал стихать, а только с возрастающим азартом толкал массы воздуха в небольшой карман между скалой и отколовшимся валуном, где пригнувшись сидел Каркас. Ветер сметал песок с его лица и шевелил короткие волосы на голове, обещая жаркое лето и новые перемены в жизни.

Тираж 200 экз.

Content

Сеченых Андрей Эхолетие

Май 1986, 20 километров западнее Джелалабада

Январь 1937, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Май 1937, г. Лисецк

Август 1983, г. Тур, Франция

Февраль 1984, Москва, Лубянка

Февраль 1984. 20 км южнее Лисецка, в/ч №… 10 минут спустя

Февраль 1984, г. Лисецк

Июль-август 1983, г. Тур, Франция

Октябрь 1936, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Август 1983, г. Тур, Франция

Февраль 1984, г. Лисецк

Май 1937, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Май 1937, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Октябрь 1937, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Декабрь 1937, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Март 1984, г. Москва, Лубянка, десять минут спустя

Март 1984, г. Лисецк

г. Лисецк, на следующий день

Октябрь 1937, г. Лисецк

Март 1984, г. Лисецк

Май 1986, 20 километров западнее Джелалабада