Яингина Логвин

Гордая птичка Воробышек

© Логвин Янина, текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Роман посвящается моим дорогим читателям!

Самым лучшим и самым верным!

Эта история для Вас!

– Евгения Воробей, если не ошибаюсь? – глаза немолодой, слегка полноватой женщины отрываются от цветного чертежа неизвестного мне двигателя, пришпиленного магнитом к доске, и вспыхивают интересом, когда я, набегавшись по этажам второго учебного корпуса в поисках нужного кабинета, наконец, отворяю дверь и замираю на пороге широкой солнечной аудитории. С удивлением обводя взглядом неожиданно многолюдное помещение.

– Вы та самая новенькая, что в нынешнем году перевелась к нам из Н-ского университета в группу ТМ-П-1-1? – спрашивает она приятным низким голосом, и в ожидании ответа чуть склоняет к плечу каштановую в перманентных завитушках голову. – Специальность «Теоретическая механика и приборостроение», третий курс?

– Да, – киваю я, – та самая.

Я делаю неуверенный шаг вперед, собираясь с духом:

– Только я не Воробей, а Воробышек. Евгения Воробышек. И с этого года буду обучаться на вашем факультете.

Я говорю, обвожу скользящим взглядом аудиторию и закусываю губу в ожидании неизменных смешков, сопровождающих мою «птичью» фамилию всю сознательную жизнь.

Ну да, смешная она у меня, что тут скажешь. Уж какая досталась от отца-моряка – старшего мичмана Александра Воробышка. Знаю, звучит так грозно, что уржаться можно. Тем более что папка-то мой был ростом под метр девяносто, голубоглазый красавец-брюнет. Размах гордых крыльев ого-го! – не в пример фамилии! А я вся в мать: сероглазая рыжеватая блондинка, метр шестьдесят два с закрученным на макушке хвостом. Воробышек и есть!

Аудитория странно молчит и взирает на меня с немым интересом, и лишь когда я расслабляюсь и выдыхаю, откуда-то сверху долетает: «Эй, смотрите-ка, а птичка-то симпатичная! И как ее в наше воронье гнездо занесло? Воробышек, иди к нам! Залетная, привет!»

Я отворачиваюсь, поправляю на носу очки и смотрю на преподавателя. Держу спину прямо, подняв подбородок.

– Что случилось, студентка Воробышек? – спрашивает женщина строго, но без раздражения. Скорее пытливо. – Если не ошибаюсь, от общежития до учебного корпуса за последние тридцать лет расстояние не изменилось, по-прежнему две автобусные остановки. Пожалуйста, назовите причину вашего десятиминутного опоздания…

«Общежитие. Автобус. Остановка. Я спрыгиваю с подножки, с трудом извлекаю следом затертую между чужими бедрами сумку и бегу по парковой аллейке в сторону университета. Красный «Вольво» влетает на парковку перед учебным корпусом так внезапно, что я только в последний момент замечаю его. Автомобиль визжит тормозами, клюет носом, чихает и останавливается в том месте, где я стояла всего мгновение назад. Окно со стороны водителя ползет вниз, и я замечаю за тонированным стеклом голову бритого наголо парня с татуировкой над виском и яркую черноволосую девицу в солнцезащитных очках. Она змеей перегибается через водителя, откидывает на лоб очки и глядит на меня так зло, словно видит перед собой объект пожизненной ненависти.

– Эй! Смотри куда прешь, коза очкастая! Жить надоело? – орет высоким голосом. – Я тебе говорю, немощь ходячая! Если надоело, вали в свою драную общагу и соверши выброс тела из окна многоэтажки! Нехер под тачку оглобли кривые совать! Поняла?

Она тычет мне «Фак», кривит полные губы и вдруг бросает кому-то поверх моей головы:

– Так ее! Ну же, Люк! Дави! Проведи этой тупой девочке экзекуцию с задней позиции. Лиши ее, наконец, девственности, не то она сегодня напросится, клянусь!

Позади раздается шелест шин, затихающий рокот, и черный с огненными разводами мотоцикл едва не бодает меня в ягодицу. Точнее, это я так стремительно отскакиваю от таранящего меня алого автомобиля, что едва не налетаю на паркующуюся на стоянку спортивную «Хонду».

Я вскрикиваю от неожиданности и отпрыгиваю в сторону. Прижимаюсь спиной к двери какой-то серебристой иномарки, нечаянным прикосновением активировав сигнализацию. Резкий высокий звук взрезает слух, я вновь кидаюсь вперед, сажусь на корточки между мотоциклом и «Вольво» и начинаю быстро собирать в сумку рассыпавшиеся веером по асфальту книги с тетрадями. Тянусь пальцами за укатившейся ручкой и удивляюсь собственной невезучести: надо же, первый день в новом универе, а я уже, кажется, влипла!

Я сую в сумку учебник, еще один, когда краем глаза замечаю, как дверь красного авто распахивается и на землю ступает нога в белом кроссовке с известным боковым логотипом. Невысокий, крепкий качок вылезает из машины, опирается ладонью о широкий капот навороченной тачки и лениво щелкает в воздухе дорогой зажигалкой. Он так напоминает мне того, от кого я бегу, что еще ниже опускаю голову, стараясь на него не смотреть.

– Ба-а! Кого я вижу! – тем временем говорит бритоголовый и затягивается сигаретой. Выпускает в сторону мотоциклиста нестройную струйку дыма. – Сам Люков шикарной персоной. И ста лет не прошло, как вернулся в родную альма-матер. Ходили слухи, что ты уехал за границу и оставил универ. Какие-то проблемы, парень?

Подножка «Хонды» отходит в сторону, и мотоцикл мягко оседает назад. Я чуть поднимаю голову и вижу как парень в черной бандане и темной футболке, высоко открывающей взгляду сильные загорелые руки, звякает ключами, закидывает рюкзак на плечо и не спеша шагает к «Вольво». Я так и ахаю от возмущения, когда его мощный ботинок припечатывает к асфальту мой вывернутый наизнанку конспект по термодинамике. Вот же гад!

– Самсонов, не парься, – слышу я над собой спокойный, с легкой хрипотцой голос. – Мои проблемы – не твои, – отвечает мотоциклист, и мне кажется или я слышу, как он вплетает в голос холодное предупреждение. – На твоем месте я бы лучше озаботился кое-чем другим.

– Например? – настораживается качок.

– Например, горячим язычком своей болтливой девочки.

– А что с ним не так? – удивляется тот, который «Самсонов», и я чувствую затылком момент, когда качнулись невидимые жернова и хочу быстрее убраться отсюда. – Работает исправно. Правда, Лёля? – качок оборачивается к лобовому стеклу и подмигивает поджавшей идеальные губки брюнетке. – На все сто! Не завидуй, Люков.

– Он у нее работает вхолостую, и мне это не нравится, – просто сообщает парень в бандане. – Чаще затыкай ей рот чем-нибудь полезным, Самсон, иначе… – он медленно наклоняется к девушке и растягивает рот в недоброй ухмылке. – Иначе, детка, найдется тот, кто сделает это за него. И клянусь, тебе это не понравится.

Качок напрягается и шагает вперед. Сутулит плечи, хмурит брови, но я замечаю, как в его руке под взглядом мотоциклиста предательски вздрагивает сигарета.

– Кто? Может быть, ты? – шипит он, замирая на месте. – Советую не рисковать, Люков.

Двери «Вольво» громко хлопают, выпуская наружу брюнетку. Девушка неуклюже выползает из авто и, переминаясь на высоких каблуках, пищит:

– Эй, ребята, вы чего? Я же пошутила. Самсон, Люк! – девица по очереди оборачивается к парням, виновато хлопая искусственными ресницами. – Просто пошутила! Таких бестолковых дур, как эта провинциальная пересыпь, надо учить…

«Сама ты дура! И бестолковая, и очкастая!». Я неожиданно злюсь, быстро сгребаю с земли сумку и бочком, бочком, пятясь за серебристую повизгивающую иномарку, пробираюсь к учебному корпусу, отчаянно молясь про себя, чтобы эта троица не запомнила меня в лицо. Родной город с моей историей остался позади, и мне совсем не хочется на новом месте раньше времени обзаводиться недругами. Тем более, когда еще и друзей-то толком нажитых нет. Конечно, никто не говорил, что в огромном промышленном центре будет легче, чем в тихом провинциальном городишке, но надеяться на лучшее так хочется.

Я бегу вверх по пролету, миную коридор, перепрыгиваю с одной лестницы на другую, еще коридор…

– Девушка, нужная вам аудитория находится в восточном крыле здания, третий этаж, от лестницы второй поворот налево.

– Спасибо!

– Это четвертый этаж. Спуститесь этажом ниже. Да не здесь! Вон, в конце тупика лестница, а там повернете направо и по воздушному коридору перейдете в крыло…

– Спасибо!

– Это аудитория № 320-1, а вам нужна триста двадцать седьмая. Вернитесь в центральный коридор и сверните в следующий рукав. Третья дверь по левую сторону.

– Спасибо!»…

– … Дезориентация! – честно отвечаю своему грозному куратору и добавляю: – Извините, София Витальевна. Я немного заблудилась в незнакомом здании в поисках вашей аудитории и свернула не в то крыло. Обещаю больше не опаздывать. Разрешите пройти и занять место?

Женщина вздыхает, еще на секунду задерживает на мне внимательный взгляд, затем милостиво машет рукой в сторону длинных парт, занятых студентами.

– Садитесь, Евгения, – говорит устало, отворачиваясь к доске, – и впредь уважайте чужое время. Расписание лент известно заранее. Вы вполне могли заблаговременно ознакомиться с расположением учебных аудиторий вашей группы. Да садитесь же! – бросает за плечо.

– Спасибо! – звонко отвечаю, прижимаю к груди сумку и бегу вверх по наклонному возвышению, приветливо улыбаясь своим новым сокурсникам.

Ф-фух, пронесло!

– Ныряй ко мне, птичка! – неожиданно машет рукой симпатичный русоволосый паренек, едва я равняюсь с четвертым рядом парт, и отползает по скамье от края, освобождая рядом с собой место. – Меня Николкой Питерским кличут, – представляется шепотом, стягивая на свою половину учебники. Улыбается кривовато. – А тебя, значит, Женькой Воробей?

– Женькой Саблезуб! – рычу в ответ, юркаю за парту и выставляю в сторону нового знакомого розовые коготки. – Или Забодай-николку-насмерть! Не дразнись, я кусаюсь! – строго предупреждаю паренька, неласково пихая его в бок. – А ты и правда, что ли, Питерский? – шепчу, раскрывая сумку в поисках учебника. – Или шутишь? Как-то жаргонно твой профиль звучит.

Улыбка нового знакомого из кривоватой расползается в широкую, а карие с зеленцой глаза лукаво щурятся:

– Шучу, амиго, – признается он. – Для близких друзей – Николай Невский, сын папы-атташе при посольстве в Испании. Приятно познакомиться!

Он тычет мне под партой руку, и я с готовностью жму ее.

– Вау! Поздравляю! И что это значит? – тихо вскрикиваю, прислушиваясь к словам куратора: «…неравновесная термодинамика. Реальные технические системы, с которыми имеют дело инженеры, являются неравновесными. А процессы, происходящие в них, – необратимыми…»

– Что? Да, в общем-то, ничего, – пожимает плечом симпатичный студент Невский. – Это значит, что ты мне нравишься и с этой минуты можешь называть меня Колькой. По рукам?

– По рукам! Ты мне тоже нравишься, Колька, – я возвращаю парню широкую улыбку, поправляю на переносице очки, задерживая на нем взгляд, стараясь повнимательней рассмотреть.

Парень тоже долго смотрит на меня. Затем кончики его губ игриво поднимаются, брови взлетают вверх, исполняя соблазнительный вальс.

– Слу-ушай, птичка! Две минуты знакомства, а ты что, уже запала на меня? – выдает Невский предположение, и мне тут же хочется треснуть его по макушке раскрытым учебником. Но он милый, черт возьми! И он мне действительно нравится.

– Дурак! Птички не клюют на крякозяблов! – уверенно заверяю, гордо тыча в твердую грудь пальцем. – А ты типичный крякозябл, Невский, на все сто!

Я бросаю на соседа еще один оценивающий взгляд и решаюсь добавить:

– Краснокнижный. Единственный и неповторимый.

Глаза парня округляются, а указательный палец в картинном жесте приставляется к виску. Эта игра забавляет нас, и он решает продолжить, изобразив на лице чистое удивление:

– Что-о, я крякозябл?! Господа, пустите пулю мне в лоб, я дохну!

– Бесполезно, Невский. Гринпис тебя воскресит и в качестве зомби будет пугать четырнадцатилетних нимфеток!

Я ничего не могу с собой поделать и тихо смеюсь, склонив к соседу голову. Лоб Кольки тут же упирается в мой висок, и я слышу от него в ухо крамольно-пошлое и страшно-веселое:

– Чур тебя, Воробышек! Только не зомби! У меня же на нимфеток не встанет, и от моего позора содрогнется вселенная. Давай лучше вомпЁр, там хоть, в случае чего, клыки показать можно.

Мы вместе прыскаем от смеха, и мне вдруг становится ужасно стыдно, когда я ловлю на себе внимательный взгляд преподавателя.

– … представляет собой первое начало термодинамики… Студент Невский, я собираюсь перейти к уравнению баланса энтропии и узнать, справедливы ли для функции энтропии элементарного объема обычные термодинамические равенства? Вы позволите мне сделать это? Или предложите оставить эту научную муть и вместе со всей аудиторией послушать ваш рассказ на тему: «Как я пересдавал экзамен»?.. Кстати, как продвигается ваше плодотворное сочинение? Рекомендую приступить к нему немедленно. И я, мои дорогие, ко всем обращаюсь! Хороший конспект – залог успешно усвоенного материала, а соответственно высокой оценки в зачетной книжке. Пожалуйста, – а это уже мне, – потрудитесь не зевать на профильном предмете.

Я опускаю глаза и замираю, уткнувшись в пустой стол. Молча чертыхаюсь, вспомнив забытую на дороге тетрадь с важными темами, достаю из сумки блокнот и начинаю старательно строчить текст вслед за словами куратора. Невский пыхтит рядом, усердно работая ручкой, но лишь голос куратора умолкает, тут же шепчет:

– Учеба, Воробышек, для кракозяблов прежде всего, даже для дохлых! – и выдает неожиданно, когда глаза преподавателя вновь спотыкаются о нас. – Продолжайте, София Витальевна, мы записываем!

Когда звенит долгожданный звонок, и студенты начинают дружное шевеление в сторону выхода из аудитории, на парту с глухим хлопком падает потерянный мной на парковке конспект. Я вздрагиваю и удивленно вскидываю голову навстречу бросившей его смуглой руке, но замечаю лишь ускользающий взгляд темных колючих глаз и удаляющуюся к выходу, обтянутую черной футболкой отлично сложенную спину.

Запомнил. Вот черт!

* * *

– Жуть. Ну и рожа! Я понимаю, Женька, если бы ты фото Димы Колдуна над койкой повесила, ну или Орландо Блума – он тоже вполне себе симпатичный чел, но этого очкастого троглодита?! Бррр! Нет, Воробышек, ты извращенка, клянусь! Тебе же с ним спать не один год мордахой к фэйсу, надеешься, сердечко выдержит?

– Выдержит, – отвечаю я, вгоняя в журнальный портрет Стивена Кинга последнюю кнопку, и признаюсь, оглаживая рукой яркий глянец. – Я этого очкастого троглодита, как ты выразилась, Крюкова, между прочим, очень люблю. Большой и толстой любовью.

Я оглядываюсь на вошедшую в комнату темноволосую девушку и сползаю с кровати. Говорю с упреком, наблюдая, как моя соседка по комнате в общежитии отваливается от вешалки у входной двери, устало сбрасывает с ног высокие каблуки и шлепает с полными сумками в руках и громким «Уфф!» к столу.

– Ты чего так поздно, Тань? Или скорее рано? Записки не оставила, телефон отключила, мне твой отец за последнюю ночь раз десять звонил. Ты не забыла, что такое совесть, Крюкова?

Танька невозмутимо вскидывает бровь и задумчиво ведет плечом, водружая сумки на стол рядом с моим ноутом. Лениво подавляет непрошеный зевок.

– Понятия не имею. Какой-нибудь злобный зверек из семейства душегрызов?..

Она плюхается на стул, потрошит рукой сумку и, закинув ноги на мою койку, извлекает на свет кольцо сухой колбасы. Разломив на две половины, протягивает одну мне, вгрызаясь в оставшуюся в руке ароматную копченость довольным ртом.

– Жашени хавчик, Шень! Правда, Фофка у меня молоток?

– Та-ань! – я стаскиваю с волос мокрое полотенце, запуская им в наглое лицо. Ухватив соседку за пятки, сбрасываю ее ноги с койки и решительно отбираю подарок. Вернув его в сумку, гляжу на девушку с сердитым укором.

Танька фыркает и отплевывается. Практично отирает о полотенце руки и сморкает нос. Говорит со вздохом, обиженно отбрасывая махровый кусок ткани в сторону.

– Серебрянский в деревню к предкам возил знакомить. Пока стол собрали, хозяйство посмотрели, тетку вниманием уважили… В общем, задержались чуть дольше запланированного. Да еще на обратном пути у Черехино в машине застряли, представляешь? Так дорогу от дождя развезло, что думали без эмчеэсников до утра и не выберемся. Кошмар!

Я смотрю в Танькины честные глаза, на яркий засос на шее, в виде багрового месяца, под самым подбородком, на заметно припухшие от крепких поцелуев губы и сочувственно жму плечом.

– У Черехино? Там где виллы богатеньких? Ясно… – вспоминаю новую бетонную трассу, по которой возвращаюсь в свой родной город мимо дорогого поселка. – Ну, ты бы хоть телефон не отключала, Крюкова, что ли, пока вертолетчики в эпицентр катаклизма слетались. Уж если не совесть, то хоть уважение к своему отцу имей. Я же не Шахерезада, ему сказки вторую ночь подряд рассказывать.

Глазки девушки виновато прячутся за припавшими веками, но вдруг выстреливают из-под ресниц безудержным весельем.

– Умная, да? – хихикает Танька, разворачивается на стуле и утыкается носом в мой раскрытый ноут. Предлагает, легко отмахнувшись, скользя цепким взглядом по строчкам ворда, устраивая остренький подбородок на кулачки. – Ну и рассказала бы что-нибудь из своего, Воробышек! Подумаешь! Какой-нибудь душераздирающий квест-хоррор! Ты же у нас по ужастикам мастерица. Выдала бы моему папашке что-нибудь кровожадное и ядовитое на ночь глядя. Из серии «Знойные девицы исчезают в полночь»!

– Не смешно, Крюкова, – сердито замечаю я. – Думаю, сегодня твой отец мой сомнительный талант вряд ли бы оценил по достоинству. Тем более ужастик с главной героиней в лице его дочери.

– Думаешь? – бесхитростно удивляется девушка и тихо раздражается. – Задолбал своей опекой! Где была? Кому дала? С кем спала? Как будто мне не двадцать, а пятнадцать, честное слово!.. Тэ-экс, что тут у нас… – бесстыдно таращит в ноут любопытные глазки. – О-о! – загадочно выдыхает и вновь тянется за колбасой. – «Послушник тьмы», пьес-са! Действующие лица…

– Тань, – я решительно сворачиваю текст и сгоняю девушку со своего насиженного места. – Давай потом, а? – предлагаю, включая чайник. Пододвигаю к краю стола завернутую в два полотенца, приготовленную на тихой общежитской кухне прошлой ночью тушеную картошку с грибами.

– Мне через два часа контрольную по «деталям машин» сдавать. Я и так дуб дубом, а тут еще из-за тебя вторую ночь без сна…

– Воробышек, я тебя люблю! – урчит довольной кошкой Крюкова и смиренно уползает в свой занавешенный яркими киношными постерами уголок. Через минуту гремит кастрюлькой и мило щебечет с родителем. А я сажусь за стол, открываю конспект, запускаю руки в волосы и ерошу мокрые пряди. И повторяю, повторяю в который раз такое чуждое и непонятное:

«…формула Журавского, в рамках принятых допущений, позволяет с достаточной степенью точности определить значение тангенциального напряжения в точках сечения. Для которых отношение линейных размеров удовлетворяет неравенство…»

* * *

Послушник тьмы

(Пьеса)

(Отрывок)

Действующие лица:

Трактирщик

Прохожий, он же Гость

Бродяга

Филиппа, служанка

Солнечный полдень. Трактир у дороги. На широкой крытой гонтом веранде, увитой зелеными лозами винограда, за небольшим столом, уставленным нехитрой снедью, сидят двое мужчин и тихо беседуют. Один из них – крупный седой мужчина с рыхлыми покатыми плечами, другой – молодой человек лет двадцати пяти, в поношенном дорожном платье и прибитой пылью обуви. На столе овощи, мясо, хлеб; чуть в стороне – кувшин темного вина. Время от времени пожилой хозяин трактира властной рукой щедро наполняет из кувшина бокал гостя.

Трактирщик (задумчиво; глядя на уходящую в степь дорогу): Не весел нынче день, безлюден тракт. Куда ни кинешь взгляд: всё тишь да гладь. Всё зноем сломлено, а без заблудших душ Хосе копейки звонкой не видать. Э-эх, гость, один сегодня у меня ты на постой, ну, да и чёрт… (Спохватившись, трактирщик в сердцах сплёвывает под ноги и осеняет себя крестным знамением.) Прости, да и Господь с тобой! (громко) Эй, Филиппа!

На ступенях крыльца появляется служанка. В её руках корзина, доверху наполненная тёмными гроздьями винограда.

Трактирщик: Филиппа?

Служанка: Да, синьор?

Трактирщик: Филиппа, погляди с порога, а не пылит ли там дорога? Не едут ли купцы Омара в порт? В пору б запастись товаром. В порту, намедни я слыхал, у Чёрных скал корабль пристал. Да всё сукно из Арагона и из Севильи санфаянс. Барыш упустим, ровен час!

Гонец портовый отбыл? Нет? Хотелось бы узнать ответ. Ты, может, что сама слыхала?

Служанка (пожимая плечом, лениво оглядывая дорогу): Не больше вашего узнала. Гонца того уж след исчез, оповестить спешит окрест. Прибьется люд, мой господин, на округ весь – лишь наш трактир. Попомните мои слова, коль окажусь я не права: не сядет солнце за порог – как будет полон наш чертог. Не быть мне честною вдовою, коль обойдет вас стороною купцов торговый караван. Вот и наполним ваш карман. А нынче дел полно в саду. Я с позволения уйду? Сеньор Хосе?

Трактирщик (отмахиваясь): Ступай себе! Иди, Филиппа! Стол полон и вино налито. А гостю я скучать не дам, придется – услужу и сам. (Бормоча под нос.) Чай, не навозный жук какой, а дел своих мастеровой. (Громко.) Ступай-ступай, моя душа! Да торопись там не спеша! Мне труд до пота ни к чему. Хороших слуг я берегу!

Филиппа (кивает трактирщику и обращается к Гостю): Готова комната, синьор. Хозяин мой на слово скор. Удобно ль будет отобедать вам здесь, где вид на общий двор?

Трактирщик (удивленно): На общий двор, так что ж плохого?..

Гость (обводя взглядом горизонт): Здесь вид отменный, право слово! Давно не видывал такого, чтобы и море, и простор… И лес, и степь, и гряда гор. Я с благодарностью, синьора, иной отвергну приговор.

Филиппа, поклонившись, спускается с крыльца и исчезает за плетеной оградой. Проводив служанку взглядом, трактирщик поднимает кувшин с вином и вновь до краев наполняет бокал гостя.

Гость: Неловко мне… Ты щедрою рукою мне зелье дивное, хозяин, подливаешь, что меда слаще кажется в стократ и поцелуя девушки… Не знаешь? Не расплачусь с тобой я…

Трактирщик (лениво отмахиваясь): Полно, брат. Пей вволю! Рад узнать ты будешь, что оно не убывает.

Гость: (удивленно; утирая губы от вина). Возможно ли такое? Так бывает?!.. Бывает так, что полнится вином сосуд людской, возделанный руками? Руками грешника бесправного, не Бога? Кому дорога в рай – в чистилище дорога?

Трактирщик (нерадостно): Случается.

Гость (с интересом): Что чаша полнится вином сама?.. Без твоего участия?

Трактирщик (грустно): О, да…

Гость: Тому причина есть, иль вольный случай?

Трактирщик (пожимая плечами, раздумывая): То ведомо не мне, сынок, – Творцу. Иль лучше дьяволу, что всех ведет к концу небезызвестному, соблазном искушая испить кувшин волшебного вина. Вина забвенья, совести вина, и даже смерти. Это кому как. (Вздыхает.) Пособник в этом я ему…

Гость (легко): Чудак.

Трактирщик (удивленно вскинув бровь): Чудак? Ты обо мне сказал…

Гость (с улыбкой, глядя сквозь искрящийся в руке бокал вина на уходящие к морю стройные ряды виноградника): Да. Так. Коль право первенства Всевышнему вверяешь, а то и вовсе – ангелу, низвергшему с небес сто тысяч солнц оплавленных в руду. (Вздыхая полной грудью.) Вот отдохну, отец, с дороги, и уйду. И заберу с собой вкус цвета моря. И аромат нежнейший пышных трав в соитье с виноградною лозою. Отдашь нектар?

Трактирщик (с чувством подавшись вперед): Буду только рад! Коль в руки он тебе пойдет с судьбою, отдам нектар премножив во сто крат! (Осторожно.) А выдержишь ли ношу, я спрошу?!

Гость (полушутя): Ты с гостем щедр, трактирщик, погляжу! А ношу… (Разведя руками.) Ну что ж, отец, не выдержу, так брошу. Вином дареным землю окроплю.

* * *

– У вас проблемы, Воробышек, да какие! И два насущных вопроса: «Почему так случилось?» и «Что делать?»

Пожилой мужчина отводит глаза от журнала, поднимает седую голову и нервно постукивает колпачком ручки о поверхность письменного стола. Смотрит на меня изучающим взглядом все время, пока я неловко мнусь на пороге его кабинета, не решаясь присесть на предложенный мне стул.

– Да садитесь же, Евгения! – наконец устало выдыхает он, и я, словно подкинутая вверх пружина, делаю несколько стремительных шажков к столу, послушно опускаясь на краешек сиденья.

Я кусаю губы, не решаясь взглянуть на декана, на совершенно незнакомого мне, но так много сделавшего для меня человека, и старательно рассматриваю царапающую стекло, покрытую инеем голую ветвь тополя за окном. Несколько раз мучительно вздыхаю, прежде чем найти в себе смелость глухо прошептать, уткнув взгляд в жемчужную булавку галстука:

– Эм, у меня? З-здравствуйте, Юрий Антонович.

Прозрачный колпачок катится по столу, а светлые с темным зрачком глаза мужчины буравят меня, кажется, насквозь.

– У вас, Воробышек, у вас! Две контрольные по профильным предметам завалены. Еще три натянуты не без моего вмешательства на минимальный проходной балл. Одна лабораторная по моему предмету сделана кое-как, второй нет вовсе. Впереди работа над курсовой… Я вынужден вернуться к первому извечному вопросу: «Почему так случилось?»

– Я… я…

– Когда Валентина просила меня помочь тебе с переводом в наш университет, Евгения, я не думал, что мне придется краснеть за свою невольную протеже перед своими коллегами. Надеялся, что не возникнет причин огорчать плохими новостями твою мать – некогда лучшую студентку моего факультета! Я ожидал и надеялся на помощь с твоей стороны!

– Я…

– Черт! Чем думала Валентина, отправляя тебя учиться на такой сложный факультет?.. Сама из профессии ушла, а дочь на свой путь… Скажи мне, Воробышек, зачем?

– Конкурс был небольшим, умер папа, вы же понимаете… Да еще и я, все детство танцами занималась – тренировки, соревнования, какая уж тут учеба… А мама, она мне здорово помогала… дома.

– Дома! Но не здесь! – приподнимается с кресла мужчина, но тут же тяжело оседает обратно. – Я знаю, что к переводу тебя вынудили причины личного характера, и не намерен вытаскивать их на поверхность, мотивируя свое вмешательство в твою студенческую жизнь твоими прошлыми проблемами, но, Евгения, будем честны перед собой: никто не обещал, что будет легко! Возможно, спокойнее для тебя в эмоциональном плане, но не легче!

– Юрий Антонович…

– Помолчи! Ты перевелась к нам по бюджетной основе?

– Д-да…

– И вопрос с бюджетом решался непросто, как ты понимаешь. И вот тут самое время перейти ко второму наболевшему вопросу: «Что делать?» Так что же нам с тобой делать, а, Воробышек?

– Я постараюсь лучше учиться. Я уже стараюсь, правда…

– Если ты хочешь хорошо сдать сессию и остаться со стипендией… Хотя, о чем я говорю, – мужчина отворачивается к окну и постукивает ногтем мизинца о стол, – какая уж тут стипендия. Тут хоть бы хвосты подобрать… – вновь смотрит на меня долгим изучающим взглядом, после чего скрещивает перед собой полноватые кисти рук. – В общем, так, Евгения, – выдыхает недовольно, поджав подбородок, – не мешало бы тебе задуматься о занятиях с репетитором. Как можно больше часов. Это необходимое условие, если ты хочешь и дальше обучаться на моем факультете. Сама ты вряд ли осилишь спецкурс, а краснеть за тебя, попустительствовать и покрывать далее твое нерадивое отношение к учебе своим именем – я не намерен. Прости, девочка, никогда не любил нерадивых студентов.

– Но я… Юрий Антонович, я не могу позволить себе платного преподавателя! – я вскидываю глаза и смотрю в уставшее лицо декана. – Я попробую сама! Юрий Антонович, пожалуйста… Пожалуйста! – прошу, утыкая беспомощный взгляд в пол и поправляя съехавшие на нос очки. – Не звоните маме.

Только не вылет из университета! Я не буду есть, спать, дышать, говорить. Я сдам-пересдам все хвосты, клянусь! Я заставлю свой мозг работать на сто двадцать процентов и даже больше, выбросив из головы всю вертящуюся в ней творческим вихрем чушь! Я сделаю невозможное и проглочу целый мир! Я…

О Господи, что же мне делать?

Рука декана раздраженно ударяет о стол, и я вздрагиваю. Смотрю, как мужчина что-то отрывисто пишет в блокноте, отрывает лист и протягивает мне.

– Это то, что я могу сделать для вас, Евгения. Вот. Четвертый курс. Лучшие курсовые и контрольные работы за последние несколько лет. Возможно, вы виделись и знакомы с этим студентом – у третьего курса совместно с четвертым проходят лекции нововведенного в этом году спецкурса теоретической механики. Обратитесь. Если что, сошлитесь на меня. До свидания, Воробышек.

И звонок по внутренней связи:

– Алена Дмитриевна, пригласите ко мне ваших орлов – Татарищева и Балагурова. Это по вопросу поездки в столицу с вышеозвученным вами докладом. Да, и передайте Семену Викторовичу, если он вдруг освободится раньше меня, что я буду на совещании ровно к трем. И, пожалуйста, уговорите Леночку прислать своих драгоценных аспирантов, ну должна же она войти в наше положение, в конце концов! Что она как неродная…

– Д-до свидания, Юрий Антонович. Спасибо.

Я выхожу из кабинета декана и на негнущихся ногах топаю по коридору. Спускаюсь по пролетам лестниц в холл, иду к раздевалке, и только когда натягиваю на плечи шарф, а на голову шапку с помпоном, подношу к глазам скомканный в ладони лист, разворачиваю его и читаю: «Люков Илья, группа ПД-2-1…»

* * *

– Ой! Вы только посмотрите на нее! Какая важная цабэ! Не переломишься! Подумаешь, всего-навсего подойти к какому-то Люкову, жалко скуксить симпатичную мордочку и построить глазки! Учить тебя, что ли, надо, Женька! – возражает на мои вялые протесты Танька, скатывается с койки, садится на подоконник и начинает подавать сигналы мерзнущему под мокрым снегом второй час ненаглядному «Фофке». – Да иди! Иди уже, Серебрянский! Вот дурачок… – улыбается и крутит у виска пальцем. – Замерзнет же! Вовка! – кричит, вспрыгнув белкой на подоконник и сунув голову в распахнутую форточку. – Марш домой! Не то я буду так торчать всю ночь! Слышишь! Простужусь и умру! Будешь тогда снегурочке на могилку цветочки носить!.. Не хочешь?!.. Ну, тогда на счет три я снимаю кофточку и показываю всем истосковавшимся по Амстердаму и кварталу уличных фонарей твой подарок на день рождения!.. Воробышек, тащи лампу!.. Ах-ха-ха!.. Давай, пока! И я тебя!

Крюкова ловко спрыгивает на пол, подходит к столу, за которым я сижу с опущенной на руки головой, и обнимает за плечи.

– Женька, ну что ты, в самом деле?.. – говорит тихо, опуская подбородок мне на плечо. – Ну не убьет же он тебя, этот страшный студент, м? Ну пошлет, если невежливый слишком, потискает слегка – если голодный, так с тебя же не убудет? Хоть расслабишься от своей учебы. Нарастишь через удовольствие недостающий рейтингу стипендиата айкью.

– Тань, ну что ты за глупости говоришь…

– Или сама его пошли куда подальше. Первая! – Крюкова садится попой на стол, снимает с моего лица очки и надевает на себя. Задирает воинственно подбородок. – Прошла гордо и растоптала! Не хочешь, мол, заниматься мной…

– Тань!

– То есть со мной, – хмыкает Танька, – пшел к черту, идиот! Жизнь кончена! Сам виноват в своем несчастье!.. Жень, – смотрит на меня участливо, возвращая очки; заправляет кудрявую прядку мне за ухо, – ну хочешь, я сама подойду к нему и попрошу. Ты только скажи, где его можно найти в вашем корпусе, этого умника Люкова. Ну, не станет же он с тебя втридорога драть? Твоей зарплаты наверняка хватит!

– Не хватит, Тань, – вздыхаю я, глядя в окно на сереющий день. – Да и не хочу я с ним связываться, даже подходить не хочу. У них на курсе такие типы неприятные крутятся, куда мне со своей провинциальностью. Да и стыдно будет, если откажет.

– Так, может, не откажет! Если попросишь хорошо!

– Откажет, – отмахиваюсь я. – У него взгляд на людей такой, словно нет никого вокруг.

– Что, очередной доморощенный нарцисс? – Крюкова брезгливо кривит губы.

– Да нет. Скорее птица одиночного полета, – признаюсь, вспоминая темную фигуру Люкова в извечной бандане, изредка встречающуюся в коридорах учебного корпуса, маячившую на задворках учебной аудитории.

– Надеюсь, птица хищная? – ухмыляется Танька, расплываясь в улыбке. – Если да, то в твоем контексте, Воробышек, – нагло хихикает, – звучит интригующе.

– Издеваешься? – Я закрываю ноут с контрольными тестами и устало тру глаза. Поднимаюсь, потягиваюсь и смотрю на часы. Без пятнадцати пять. Пора на работу.

* * *

Я работаю в центральном супермаркете города шесть дней в неделю, с пяти тридцати до половины десятого вечера и кое-как свожу концы с концами. Стипендии у меня нет, ошибся Юрий Антонович, а тянуть с матери больше, чем она может дать, мне не позволяет совесть. Жизнь в промышленном центре дорогая, а у нее двое близнецов на руках и больная мать.

Я выхожу из подсобки магазина уже в форме и иду через весь зал в отдел овощей. Просмотрев полупустые полки – время час пик и товар исчезает в руках покупателей, словно магический шар под объемной полой волшебника, – возвращаюсь к старшему продавцу отдела, занятому у огромного рефрижератора приемом товара, и прошу выделить мне в зал грузчика.

Эльмира коротко приветствует меня, кивает головой и машет рукой в сторону разгружающего с тележки ящики со спиртным Сергея, – молчаливого парня лет двадцати пяти.

– Серега! Терентьев! Помоги воробышку капусту выкатить в зал! И семь ящиков грейпфрутов! С самого утра стоят! Жень! – это уже мне. – Я тебя умоляю, оставь в покое яблоки. Ты зачем вчера выставила новые на витрину? У меня же старых еще двадцать ящиков! Пропадут, без зарплаты будем! И перебери мандарины, те, что с испанской маркой. У нас через час переоценка!..

– Эль! Там морковь просят польскую, есть? Говорят, обещали вывезти в зал двадцать минут назад…

– Да полно! Серега! И морковь, ладно?.. Василий, погоди фыркать! Что значит, ты ни при чем? У нас конец месяца на носу, а ты товара сколько привез? Конечно, только с управляющей… Кать, ты что, уже сменилась?.. Кликни ко мне Елизавету Александровну, накладные подписать…

Я иду в отдел и перебираю товар. Убираю старый, раскладываю новый, заменяю ценники и мою полки, пока не заканчивается моя рабочая смена. И думаю. Думаю все время, пока работаю и бреду к остановке. Пока стою на подножке и смотрю в темное автобусное окно. Думаю, как не вылететь из университета и как подступиться к этому старшекурснику Люкову.

Вот же черт!

* * *

В большом университетском буфете полно народу. Перемена между лентами тридцать минут, и в воздухе стоит плотный аромат ванильной сдобы, горячих хот-догов и кофе. Он сидит за крайним столиком в углу, у низкого окна, в обществе двух ярких девиц. Игнорирует их кокетливый щебет, медленно пьет кофе и листает мобильник. Я топчусь на пороге буфета третий день подряд, каждый раз в последний момент пасуя перед возможным с ним разговором. Я слишком хорошо помню нашу первую встречу, возвращенный конспект и допускаю, что он узнает меня, а мне так не хочется выглядеть жальче, чем я есть. Так не хочется. Ведь мне нечего предложить ему, но есть, что терять…

Я упрямо продолжаю стоять, пока студенты, все до единого, не покидают буфет. Какой-то веселый парень останавливается возле меня и, между прочим, интересуется, не ему ли я назначила здесь свидание? Получив в ответ растерянно-смущенное: «Извини, в другой раз, хорошо?» – представляется Валерой и с серьезным видом обещается прислать со своим секретарем прекрасной даме визитку. Видимо, шутка смешная, его товарищи дружно ржут, хлопают парня по плечам и утаскивают прочь, а я стою у входа еще три с половиной минуты, переминаясь с ноги на ногу, теребя ремешок наручных часов, пока Люков, наконец, не вскидывает голову, не отодвигает чашку и не упирается в меня безразличным холодным взглядом.

Спокойно, Женька! Медленно выдохни и задержи дыхание. Еще ничего страшного не произошло!

Он долго молчит вместе со мной, и не думая разрывать взгляд, а я почему-то все боюсь вздохнуть. Затем лениво встает, двигает стулом и проходит мимо. Его плечо почти касается моего, а рюкзак хлопает по груди. Я делаю шаг в сторону, набираю в легкие воздух и неожиданно звонко произношу:

– Илья!

Ну вот, я это сделала, сказала. Теперь бы еще набраться смелости попросить.

Люков сбавляет шаг и нехотя поворачивает в мою сторону подбородок. Пока я думаю, что сказать дальше, стоя за его спиной, он вновь отворачивается и идет прочь по широкому коридору.

– П-подожди! – я срываюсь с места и догоняю его уже у самого поворота на лестничный пролет. Набравшись духу, выпаливаю на одном дыхании, решительно преступив молодому человеку путь. – Здравствуй, Илья! Я Женя Воробышек! Я хотела спросить, точнее попросить… В общем, мне очень нужна твоя помощь. Послушай…

Он все еще движется, когда останавливает шаг, и я неожиданно для себя оказываюсь прямо перед высокой фигурой. Так близко, что натыкаюсь на волну тепла и затаенной мужской силы, исходящую от обтянутого тонким трикотажным джемпером тела. Я замираю в каких-то десяти сантиметрах от груди парня и делаю поспешный шаг назад, нерешительно мигая на Люкова серым взглядом сквозь стекла очков. Мне знаком подобный жар, я его ненавижу и боюсь, но отступать уже поздно.

Мои глаза упираются в смуглую шею парня, затем поднимаются на подбородок. Я закусываю губу, сжимаю руки в кулачки и гляжу на темную ямочку под сжатым ртом, и только потом решаюсь взглянуть в глаза. Светло-карие и колючие, под темными бровями. Он смотрит поверх моей головы, словно и нет меня перед ним, и ждет, что скажу дальше, а я внезапно от его равнодушия теряюсь и замыкаюсь, понимая, насколько глупо выгляжу со стороны.

– Слушаю, – устало говорит Люков, сует руки в карманы джинсов и выжидающе поднимает бровь. Мышцы на его предплечьях и бицепсах рельефно напрягаются, и я ловлю себя на мысли, что таращусь на него, думая не пойми о чем. – Итак, – раздраженно добавляет, когда мое молчание затягивается. – Две минуты прошло, я все еще надеюсь на содержательный разговор. Так что ты от меня хочешь?

– Понимаешь… Ты меня скорее всего не помнишь, – я начинаю мямлить, отлично зная, что вру. – Мы иногда встречаемся на совместных лекциях… Вчера я смотрела твою курсовую работу за второй курс, чертежи… В общем… Илья, у тебя здорово получается справляться с учебой. Да ты и сам, наверно, знаешь…

– Давай ближе к теме, Воробышек, я спешу.

– А? Да, конечно, – киваю я. – Понимаешь, оплачивать уроки дипломированного специалиста мне не под силу, но ты…Возможно, ты мог бы позаниматься со мной. Х-хотя бы попробовать. Всего пару часов в неделю, не больше! – спешно заверяю, когда глаза Люкова, наконец, снисходят до меня. Я пытаюсь улыбнуться, отвечая на его удивленный взгляд, помня наставления Таньки, но, судя по бесстрастному выражению лица парня, улыбка моя рисуется жальче некуда. – Я тебе заплачу! Немного, но все-таки… Ведь тебе наверняка деньги не будут лишними, – вставляю ужасный по своей никчемности аргумент. Оценить неброскую, но дорогую одежду Люкова даже такая провинциалка как я вполне способна. – А я, ты не думай…

– Заплатишь, я понял, – холодно отзывается Люков и говорит, небрежно отодвигая меня с пути, ступая на каменные ступени лестницы. – Считай, что ты попробовала. Сочувствую, детка, но мне это не интересно.

Я так и знала! Карточный домик моего спасения стремительно рушится на глазах, так, впрочем, и не воздвигнутый моими неумелыми руками до конца. Извини, мам, прости пап, что не оправдала ваших надежд. Но это выше моих сил, клянусь! Пора с мечтами расставаться. И все же бормочу, ни на что больше не надеясь:

– Но Юрий Антонович, он говорил… Он сказал, что ты…Что я могу к тебе…

Люков слетает со ступеней в один прыжок. Впивается руками в лаковые деревянные перила по обе стороны от меня, как коршун в загнанную добычу. Нависает надо мной, поймав в кольцо сильных жилистых рук.

– Что? Что тебе сказал Синицын? – шипит мне в лоб, теряя прошлую невозмутимость. – Воробышек, мать твою! – прижимается грудью к моей груди. – Какого черта?!

Я вжимаюсь спиной в перила и замираю. Боюсь вздохнуть под этим внезапным натиском. Реакция Люкова на мои слова так резка и неожиданна, что я совершенно теряюсь от произошедшего и только глупо пялюсь в его темные, требовательно-сощуренные глаза.

– Какая сцена! Уймись, Отелло! – долетает откуда-то с верхних ступеней.

– Не универ, а дом терпимости, ей-богу! – хихикают две молоденькие девчонки, вспархивая мимо нас по лестнице, и со смыслом закатывают глазки.

Я коротко смотрю им вслед и вдруг замечаю свои скрюченные пальцы, намертво вцепившиеся в широкие плечи Люкова.

Господи! Да что я в самом деле…

– Извини, – говорю тихо, пытаясь оттолкнуть от себя парня. Не без труда выкручиваюсь из кольца его напряженных рук. – Ничего особенного Синицын не сказал, – признаюсь, пятясь назад и замечая, как Илья добела сжимает губы. – Видимо, ты неправильно меня понял, Люков. Извини и забудь! – еще раз выдыхаю и спешу убраться от этих колючих глаз прочь, ни на что уже больше не надеясь.

Вот черт! Как же это все непросто!

* * *

– Воробышек, что случилось? Что за угрюмый фэйс? Тебя что, заклевали во сне перепелки? Или достала со своей любовью эта твоя Крюкова? Что случилось, Жень? Ты время видела?

Колька Невский подваливает ко мне под аудиторию, где я сижу второй час в ожидании преподавателя и оценочного вердикта своей пересданной лабораторной, и опускается рядом на подоконник. На его шее широкий красный шарф, на встопорщенном затылке двухдюймовые наушники, а в руке стаканчик с горячим кофе. Я с томительным прищуром тянусь к ароматному напитку носом.

– М-м… – гляжу на Кольку грустными глазами и строю умилительную рожицу.

– На уж! Страждущая! – не выдерживает Невский, со смехом передавая кофе в мои голодные руки. – Второй стаканчик допить спокойно не дают! Развелось вас тут, нахлебников. То Вилька Горохов – вечный студент с пятого, теперь ты. Долго еще будешь под кабинетом торчать?

Я делаю длинный глоток, еще один и пожимаю плечом.

– Не знаю, Коль, – честно признаюсь, грея о стаканчик ладони. – Но с пустыми руками я отсюда не уйду! Буду канючить тройку, стоя перед Игнатьевым на коленях, пока не разжалоблю его черствое сердце. Что мне еще остается?

Две ночи трехчасового сна и четыре пройденных пошагово темы – я очень надеюсь преуспеть. Вера в себя изрядно подпорчена низкими баллами, перспектива успешной сдачи сессии рисуется нерадостная, но я упрямо ищу в затянутом тучами небе успеваемости хоть малейший голубой просвет.

– Не хватало, Воробышек, перед аспирантами-недоучками преклоняться! Тем более такими, как дамский любимчик Игнатьев. Гляди, проморгаешь девичью честь! – недовольно фыркает Невский, тянет из сумки шоколадный батончик и сует мне в руки. – На, подкрепись, птичка, а то на тебя смотреть тошно. Не юная цветущая дева, а бледная как смерть упырица. Одни глазюки отощавшего лемура чего стоят! – Колька встает с подоконника, собираясь уходить, и по-дружески жмет мне плечо. – Ладно, не дрейфь, подруга, – по-отечески наставляет. – Я в тебя верю! Зря, что ли, с тобой на последней ленте как дурак-заучка над графиком корпел. А я этого не люблю, ты ведь знаешь. Адьё!

Не любит, знаю, но помогает как настоящий друг, а потому я благодарно улыбаюсь и посылаю вслед Кольке воздушный трепетный поцелуй, который парень с готовностью припечатывает к своему сердцу, и поднимаюсь навстречу показавшемуся из-за угла преподавателю.

* * *

– Деточка, ты Воробьева? – пытливо спрашивает старушка-уборщица, отворяя дверь раздевалки в малом вестибюле, и смотрит на меня из-под хмурых бровей озадаченным цепким взглядом. – По всему, кажись, похожа.

– Я Воробышек, – устало отвечаю ей, протягивая номерок. Достаю из сумки шапку и натягиваю на голову. Время почти пять, в раздевалке висят всего три куртки и плащ… Ей точно нужна я, но уточнять и любопытствовать – сил лишних нет. Пересдать работу удалось на четверку, я рада этому безмерно, и печать усталости и недосыпа мешает надеть на лицо широкую улыбку. Стараясь все же вежливо улыбнуться пытливым глазам, я протягиваю руку со словами:

– Если не трудно, вон ту светлую курточку с опушкой подайте – это моя.

– Точно, похожа! – кивает меж тем бабулька, хлопая поверх куртки сложенным вчетверо бумажным листом. Щелкает в двери замком. – Тогда эт тебе! До свидания, деточка.

– Д-до свидания, – прощаюсь, глядя на записку, как подозрительный цэрэушник на подкинутое террористом письмо с сюрпризом. Топчусь у выхода пару минут, потом решительно иду к остановке, сажусь в автобус и только там решаюсь заглянуть внутрь переданного послания. И сглатываю возглас удивления, когда вижу перед собой незнакомый красивый почерк: «Предложение принимается. Набережная 12, кв. 11, код замка 3648. Люков».

* * *

Все начало недели я тяну с визитом к Люкову, безжалостно растрачивая стремительно улетающее в пропасть время на самостоятельную зубрежку. Я появляюсь у него на пороге в четверг, около трех часов дня, и долго стою на узкой лестничной площадке, завораживая взглядом обшитую дубовой панелью бронированную дверь квартиры с номером «11», не решаясь позвонить. Я вскидываю руку и нажимаю черную кнопку звонка только тогда, когда двери лифта неожиданно распахиваются и выпускают из кабины на свет благообразного вида старушку.

Она медленно выходит, не спеша огибает мою замершую у дверей живым изваянием фигуру и упирается в затылок недовольным взглядом. Бухтит под нос ругательства, шелестя капроновой авоськой и бренча в кармане многочисленными ключами.

– Гляди, еще одна пришла под порог! Стоит, выжидает, и не стыдно ей… Бесстыдницы! Все ходите и ходите! Совсем совесть потеряли! То одна, то другая, теперь вот третья. Гордости у современных девиц нет – один срам под юбкой остался. Что, поди, дома твоего дружка нет? – нехорошо интересуется, заглядывая в мое невозмутимое лицо. – Или закрылся с кем?.. А еще в очках, приличная! Мать-то с отцом и не догадываются, небось, для чего вы все сюда бегаете?.. Ну, ничего, как под подолом чего тяжелое домой принесешь, так сразу всполошатся, только вот поздно будет! А государству корми вас, матерей-одиночек, поднимай безотцовщину…

Старушка стоит, никуда не спешит и сверлит меня осуждающим взглядом. Спорить с такой бесполезно, и от стеснения и злости я еще раз трижды нажимаю на кнопку звонка и подступаю к двери ближе.

«Да где же ты, Люков, запропал? Покажись!» – вслушиваюсь с внутренним страхом и мольбой в игнорирующую меня тишину квартиры. – «Может, действительно дома нет?..» – наконец решаю, что мне, пожалуй, лучше уйти отсюда прямо сейчас…

Нет, дома. Открывает замок, распахивает дверь, окидывает меня из темноты прихожей мрачным колючим взглядом и, не сказав ни слова, затаскивает за локоть в глубь квартиры.

– З-здрассьте…

– Семеновна, сгинь! – хлопает за моей спиной входной дверью, прямо перед негодующим носом соседки, и шлепает босыми ногами мимо меня в комнату. Щелкает выключателем.

А я на секунду перевожу дыхание. Оставшись одна, осторожно осматриваю небольшую уютную прихожую в сине-белых тонах, и замечаю на мягком ковре у стены большого рыжего кота, выпучившего на меня желтые глазищи и выгнувшего дугой спину.

– Ну, долго будешь столбом стоять? – слышу через минуту из комнаты тусклый голос. – Время не резиновое!

Господи, должно быть уже к половине четвертого подбирается! Я спешно разматываю шарф, снимаю куртку, шапку и расшнуровываю ботинки. Оставив вещи на вешалке, чешу опешившее от моей наглости животное под брюшком и ступаю следом за Люковым в комнату. Замираю стыдливо на пороге, обхватив сумку с конспектами двумя руками. С удивлением гляжу на стремительную фигуру парня, сгребающего с дивана смятое постельное белье и возвращающего спальной конструкции изначально заданное дизайнером-инженером положение.

На Люкове спортивные серые брюки и черная растянутая футболка. Она задралась к лопатке парня так, словно ее только что спешно натянули, открыв широкую, сужающуюся к талии гибкую спину, но я смотрю не на нее. Я изумленно таращусь на светлые, беспорядочно откинутые со лба отросшие волосы, льняными прядями падающие на чуть кудрявый затылок. На черные брови, черные ресницы и темные колючие глаза, хмуро остановившиеся на мне.

– Здравствуй, Илья, – еще раз говорю, не зная, куда себя деть от этого прямого взгляда. Растерянно поправляю очки и вновь, как в нашу последнюю встречу, почему-то пячусь назад, пока неожиданно не вздрагиваю от звучного щелчка замка, раздавшегося за моей спиной.

Это в ванной. Я отскакиваю от распахнувшейся двери как раз вовремя, чтобы вышедшая из комнаты красивая темноволосая незнакомка не задела меня деревянной панелью. Высокая и стройная, завернутая лишь в одно короткое полотенце девушка делает несколько неуверенных шагов вперед, прежде чем разворачивается и окидывает меня удивленным взглядом. Скосив на парня подведенные глазки, осторожно, с едва различимым неудовольствием интересуется:

– Илья, кто это? Я что, не вовремя?

Люков молчит, и я молчу вместе с ним, не зная, что сказать. Под неожиданным девичьим взглядом, оценивающе ползущим по моей неброской одежде, я чувствую себя ужасно глупо, и мысленно проваливаюсь под землю, покрываясь смущенным румянцем. Кажется, своим внезапным визитом и настойчивым звонком я помешала уединению сладкой парочки и, если сейчас же срочно что-то не предприму, могу невольно послужить причиной их возможной ссоры.

Я прижимаю сумку к груди и открываю рот, чтобы сказать что-то вроде «Простите, я, кажется, ошиблась квартирой», но за меня опять говорит девушка.

Она танцующей походкой подходит к Илье, поправляет у своего ушка, отмеченного множественным пирсингом, короткие волосы и обвивает его руками за талию. Целуя в шею, бросает на меня еще один оценивающий, но уже куда более спокойный взгляд, и запускает холеные, с черными ноготками ладошки парню под футболку. Поглаживает игриво смуглую кожу, лаская живот.

– Она не похожа на твою родственницу, Илья, и уж тем более, – хихикает довольно, очерчивая указательным пальцем линию резинки брюк, – сам знаешь на кого. Ты что, вызвал технический персонал? Зачем? Я и сама могла у тебя убраться, мне не трудно. Только попроси! Отправь ее, – говорит требовательно, вновь лаская Люкова, – и я смогу повторить все снова. Может, в спальне?

Ее движения так откровенны, а взгляд призывен, что я ощущаю себя почти преступницей, ворвавшейся без спроса и приглашения в чужой мир двоих людей, отворачиваюсь, стремительно срываясь с места, желая поскорее убраться от них. Это была плохая идея, твержу себе, испытывая чувство горячего стыда. Чертовски плохая! Просто ужасная! А все декан, чтоб ему до ста лет со студентами воевать! Нашел дуру…

– Я… Извините! Я, наверно, пойду… – бросаю неловкое за плечо и сбегаю, не поднимая глаз, в прихожую, но неожиданно громко вскрикиваю, остановленная у порога сильной рукой. – Ой!

– Воробышек, села! – раздается резкое и довольно грубое над моим ухом, и я едва замечаю миг, когда мир вокруг меня смещается, локоть поднимается, и вот я уже так же стремительно лечу от входных дверей по противоположному, заданному рывком хозяина направлению, – прямехонько к письменному столу. Послушно плюхаюсь безвольной тушкой в кресло и замираю, отчетливо слыша за спиной, как девушка удивленно и почти умоляюще восклицает:

– Но, Илья…

И получает в ответ холодное и сухое:

– Поторопись, детка, тебе пора.

«Уф! И мне пора», – решаю я, отгородившись от этих двоих своей внезапно ожившей целью. Раз уж я очутилась в квартире Люкова, за его столом, я не хочу злоупотреблять временем хозяина и быстро шуршу сумкой на коленях, извлекая на стол конспекты и ручку. Разложив предметы для учебы перед собой, зажмуриваюсь и резко выдыхаю, изгоняя из тела проклятое волнение. Читаю про себя резкие стихи Блока и стараюсь не слышать капризную девичью возню за плечом и громкое шипение кота из прихожей. Готовясь при появлении Ильи сразу перейти к делу.

Господи, уж лучше бессонные ночи, чем такие визиты, честное слово! Хотя куда бессонней-то!

Когда я открываю глаза, Илья стоит у стола. Опершись плечом о стену, сунув руки в карманы спортивных штанов, не сводит с меня карих холодных глаз.

– Кхм! – мне приходится прочистить горло, внезапно наткнувшись на них, чувствуя себя под этим неласковым взглядом бабочкой под стеклом. – Э-э, с-с чего начнем, Илья? – заикаюсь, выпрямляясь на стуле.

Люков вскидывает бровь и пожимает плечом. Тянет руку к моему конспекту, лениво вертит его, раскрывая перед собой на столе.

– А что надо? – спрашивает равнодушно.

– Ну, если можно, «Сопротивление материалов», – бормочу, стараясь не поднимать на Люкова глаза. – Алгоритм метода начального параметра и универсальное уравнение упругой линии. У нас во вторник контрольная, а я… в общем, я к ней не готова. Совсем, – признаюсь честно.

Я давно смирилась с тем, что учеба на физико-техническом факультете мне дается не просто, если не сказать хуже, но все равно краснею под оценивающим взглядом студента Люкова.

– Условное обозначение в уравнении компенсирующей погонной нагрузки? – задает он вопрос, возвращая конспект и стаскивая со стола другой. Лениво пролистывает его вслед за первым.

– Э-э, «кью»? – говорю я.

– Координаты, абсциссы точек приложения сосредоточенных сил и сосредоточенных моментов?

– М-м, «Эй» с индексом «И», и… «Ди»…

– «Би» с индексом «Йод». М-да, Воробышек…

Люков мягко толкает прочь от стола кресло, в котором я сижу, и нависает сбоку. Выдвигает верхний ящик стола, задвигает, затем нижний. Наклоняется, тянется в глубь стола рукой… Я замечаю аккуратную стопку конспектов, перебираемую длинными красивыми пальцами, но смотрю не на них, а на светлую голову, склонившуюся перед моим лицом, и ловлю легкий запах можжевельника и горького апельсина, исходящий от его чистых волос. Когда обтянутое тонкой тканью крепкое плечо невзначай касается моей груди, я, словно обжегшись об него, сама отталкиваю кресло подальше от Люкова. А сообразив, что сделала, тут же ругаю себя за излишнюю подростковую порывистость, получив вдобавок к непрошеному прикосновению еще один внимательный мужской взгляд.

– На, Воробышек, пригодится, – Илья держит в руке несколько конспектов и медленно кладет их передо мной. Усмехается криво, одними губами, глядя на мои пунцовые от смущения щеки.

Да что это я, в самом деле, точно школьница! Зла на себя не хватает!

– Мы можем заниматься предметом в телефонном режиме, если ты меня боишься, – неожиданно предлагает, усаживаясь бедром на стол, продолжая изучать меня взглядом, словно странную дикую зверушку. – Или вообще не заниматься, – опускает руку на спинку кресла, за мое плечо, придвигая к себе ближе.

Испугавшись, что он передумает, я отрицательно дергаю подбородком и решительно поднимаю руки на стол. Раскрываю перед собой предложенные тетради, старательно игнорируя нечаянные касания локтем твердой мышцы ноги.

– Хм, как скажешь, Воробышек, – недобро оскаливается Люков на мое упрямство, пока я моргаю на него сквозь прозрачные стекла очков. Предупреждает с раздражением в голосе. – Только помни, птичка, что доброта моя не безгранична. А теперь записывай, – отворачивается, небрежно откатывая по столу в мою сторону ручку. – Определение выражения для функции «кью»…

И я записываю.

Два часа пролетают незаметно. Голос Люкова приятен и не навязчив. Он отлично знает предмет, доходчиво объясняет, и я с завистью и уважением старательно внимаю каждому его слову, то и дело склоняя голову к конспекту. Когда на моем стареньком телефоне срабатывает будильник, мы оба подскакиваем от неожиданности.

– Ой! Кажется, мне пора! – я растерянно вскрикиваю и под озадаченный взгляд хозяина квартиры поспешно выбираюсь из-за стола. Сгребаю в сумку тетради. – Можно? – осторожно спрашиваю, указывая глазами на предложенные Ильей конспекты. – Я верну тебе после выходных. Понимаешь, мне бы еще дома позаниматься…

– Бери, – отвечает парень, толкая ко мне тетради. Он встает, отходит к дивану, садится, включает пультом плазменную настенную панель телевизора и утыкается взглядом в спортивный репортаж с автогонок.

– Спасибо…

– Захлопнешь за собой дверь и не нервируй кота, – бросает за плечо, когда я подхожу ближе. – Ну, чего тебе? – кисло хмурится в ответ на неловкую попытку поблагодарить его.

– Илья, сколько я тебе должна? – я повторяю свой вопрос чуть громче, поспешно открывая сумку в поисках спрятавшегося в ее необъятных недрах тощего кошелька. Денег у меня немного – так, ерунда, но уговор есть уговор, и я готова отдать большую их часть, лишь бы не ударить перед Люковым в грязь лицом.

И все же краснеть приходится.

– А сколько есть? – после паузы, отрешенно интересуется парень, лениво перелистывая телевизионные каналы. Показывая тем самым, насколько ему неинтересно мое присутствие.

– В-вот, – я растерянно достаю из кошелька все его содержимое и протягиваю перед собой. – Это все.

Люков даже не смотрит в мою сторону. Не видит моей руки и не протягивает своей. Он просто равнодушно кивает, кривя угол красивого рта:

– Годится, Воробышек.

Это все, что у меня есть. Он это знает, я чувствую. И эта его маленькая месть так унизительна, что от стыда я готова провалиться сквозь землю. Но вместо этого послушно кладу деньги на стол, разворачиваюсь и бреду в сторону коридора. Снимаю куртку с вешалки, натягиваю шапку… Шнуруя ботинки, ласково касаюсь морды подозрительно обнюхивающего меня кота.

– Ничего, киска, прорвемся, – говорю, неожиданно улыбаясь. – Подумаешь, напугал! Выкрутимся, не в первый раз. Главное, – шепчу весело в желтоглазую морду, – я это сделала!

Закидываю сумку на плечо и, не оглядываясь, шагаю прочь из квартиры.

* * *

– Кто? Воробышек?! Не смешите мои кишки, Зин Петровна, у меня и так от вас несварение! У какого-такого хахаля заночевала?.. Какое ночное свидание?.. Да быть такого не может, это вам не просто друг, а свиданец со стажем говорит! Точнее, быть-то хахаль у Женьки очень даже может, а вот чтобы я о нем не знала… Не-ет. Говорю вам, случилось что-то страшное и ужасное, возможно, даже роковое! Немедленно, просто немедленно звоните в полицию! А то я сама позвоню! Слышите! Аллё! Где вы там?! Да я все уши дежурной прожужжала! Как не знает? Все она прекр… Она от меня за стеклом закрылась, горбушка черствая! Просто ваше слово, как коменданта общежития, куда весомей моего!.. Звонила, конечно! У нее телефон в отключке, а в магазине сказали, что ушла как всегда. Правда, задержалась чуток, до начала двенадцатого, – у них там на переучет ночная смена осталась, завтра какая-то комиссия с проверкой обещалась нагрянуть, а так…. Да на часах полвторого ночи уже!.. Что значит идти спать и ждать до утра? Какие двадцать четыре часа?.. Знаете что, Зин Петровна, девятнадцать – не двадцать девять, а у нас город дважды миллионщик! Идите-ка вы лучше сами… спать!

Я толкаю незапертую дверь студенческого общежития и вхожу в освещенное яркой лампой под круглым пыльным плафоном узкое фойе. Медленно поднимаюсь по горбатым истертым ступенькам и устало бреду мимо комнаты дежурной в сторону лифта, сметая с шапки и запорошенных стекол очков мокрый ноябрьский снежок, когда вдруг замечаю у стола вахтера знакомую фигуру своей соседки. Прислонив голову к косяку и накинув на плечи куртку, Крюкова понуро смотрит в темное окно, но на звук моих шагов резко оборачивается, встречая меня неожиданно хмурым взглядом.

– Таня? А ты почему здесь? – я только и успеваю, что удивиться, как девушка демонстративно отворачивается и уходит к лестничному пролету. Гордо топает вверх по ступенькам.

Я сильно устала и замерзла, почти не чувствую пальцев ног, чтобы бежать вслед за подругой на шестой этаж, и потому, воспользовавшись лифтом, встречаю ее уже у нашей комнаты. Закрываю за ней дверь и спрашиваю, тронув девушку за руку.

– Крюкова, что случилось? Ты поссорилась с Серебрянским?

Подруга молчит и куксится, нервно дергает плечом. Это на нее так не похоже, что я подумываю о глубокой личной драме, но сил на любопытство и чужую частную жизнь, после двухчасового блуждания по холодным ноябрьским улицам в поисках нужного переулка и родного общежития, нет совершенно, и я, пожав плечами, раздеваюсь, мою руки и щелкаю чайник. Пока он шумит, заглядываю в холодильник, достаю варенье, масло, хлеб и делаю нехитрые бутерброды. Надеяться на Танькину стряпню я перестала давно, вот и сейчас, скользнув взглядом по пустому нутру хладоагрегата, решаю довольствоваться малым. Ничего, для фигуры полезно.

– Тань, чай будешь? С малиной?

Я устало опускаюсь на стул, заливаю в заварник кипяток и готовлю чашки. Разлив чай, интересуюсь:

– А ты почему не спишь? Вообще-то поздно уже. У тебя же завтра, кажется, сложные пары?.. Эй, Тань! – оборачиваюсь на длинный сопливый всхлип подруги и вижу ее, сурком забившуюся в угол кровати. – Та-ань! – испуганно давлюсь первым куском бутерброда, вскакивая из-за стола. – Да что с тобой?

Крюкова невнятно фыркает, а я сажусь с ней рядом. Осторожно обнимаю за плечи, провожу рукой по темным волосам, не зная, что сказать.

Но подруга говорит сама. Высморкавшись в протянутую мной салфетку, она неожиданно спрашивает, повернув ко мне заплаканное скуластое личико:

– Жень, ты смотрела «Имитатор» с Сигурни Уивер?

– Д-да, – удивленно отвечаю я. – А при чем здесь…

– А «Дети кукурузы»? – перебивает меня.

– Конечно, это же по Кингу снято.

– И «Психопат», по Роберту Блоху?

– Тань, – в свою очередь перебиваю девушку, – я даже «Молчание ягнят» смотрела. Ты лучше скажи, к чему ведешь? – спрашиваю, поправляя очки. – А то непонятно. Постой? – поднимаю руку и прикладываю ладонь к горячему лбу. – Крюкова, ты как себя чувствуешь? – вздыхаю обеспокоенно. – Ты что, заболела?

– Я?! – Танька сердито смеется, закатывая глазки. Неласково отпихивает меня в плечо. – Это тебе лучше знать, как я себя чувствую! – неожиданно выдает, и я так и застываю с открытым ртом.

– Что?

– Ты меня совсем не жалеешь, Воробышек, совсем! Я с тобой поседею, зачахну, издохну, а ты-ы!.. – я таращусь в Танькины черные глаза, полные слез, не замечая, что ее палец обвинительно упирается в мой бутерброд, забытый в руке. – Ты – бессердечная подруга моей студенческой юности, так и будешь преспокойно лопать масло!.. Ты где шлялась в ночном городе, горе луковое! Почему телефон отключила?! Ты сводку преступности видела?! Совсем совести нет, подругу до инфаркта доводить?! Сама же корила, сама говорила и сама же…

Танька наползает на меня, раскрывает объятия, и я, наконец, догадываюсь о причине ее слез. Говорю виновато, обнимая девушку:

– Тань, я не нарочно, так получилось. Такой день трудный был, да еще на работе задержалась. А потом, у меня деньги закончились, не рассчитала и пришлось пешком идти. Думала, сокращу дорогу, свернув к бульвару Влюбленных, а вышла не пойми куда. Я ведь город не слишком хорошо знаю, а тут еще снег все время на очки налипал… В общем, заблудилась немного. Пришлось искать дорогу, возвращаться и целый круг накидывать. Еле к общежитию выбралась. Слава Богу, что обошлось без приключений.

– Без приключений? – щурит голодный глаз Крюкова и недоверчиво морщит хорошенький носик ищейки.

– Ну…

– Та-ак, Жень! Вот с этого момента поподробнее! – требует решительно, вскидываясь к столу и к закипевшему чайнику, и мне ничего другого не остается, как подробно рассказать подруге за чашкой чая свой непростой день.

* * *

Новый день встречает нас хмурым тоскливо-сонным утром и уныло бьющей в окошко ледяной моросью. Первую ленту мы с Танькой дружно просыпаем и, чтобы успеть на вторую, прыгаем по комнате испуганными газелями, одеваемся, мчимся в университет и разбегаемся по корпусам.

Я стаскиваю куртку и шарф прямо на ходу в коридоре – в учебном корпусе тихо, с начала второй пары прошло не меньше четверти часа, и мои торопливые шаги, переходящие в бег, разносятся вокруг гулким эхом. А шапку сдергиваю, запнувшись о высокий порог двери, уже в аудитории.

Она летит под ноги куратору, читающему здесь спецкурс для четырех групп, голубой кеглей, и я лечу вслед за ней, вскинув руки и пытаясь удержать на носу очки. Тщетно. Вслед за шапкой они слетают с меня и падают к ногам изумленного преподавателя.

– Воробышек?! – вскрикивает от удивления женщина и торопится прийти на помощь. – Что случилось? – берет меня под локоть, поднимая с пола очки. – Вас что, упаси Господи, кто-то преследует?!

В аудитории находится более ста человек, все замерли в любопытстве, и я совершенно не знаю, что сказать в оправдание своего фееричного появления. Закрывшись от мира на спасительный миг страшного смущения упавшими на лицо беспорядочными кудряшками волос, не убранными из-за позднего пробуждения в привычную «луковичку» на макушке, молча перевожу дыхание, поднимаю шапку, куртку и встаю с колен. Стараясь не смотреть на ряды убегающих вверх парт, убираю от лица волосы и отряхиваю джинсы.

– Извините, я… – собираюсь продолжить честным «проспала», но тут сверху доносится басистый голос нашего старосты Боброва, и сразу за ним его ехидный смешок:

– Ага, преследуют! Мальчишки с рогатками! Правда, Воробышек?!

Мне нечего ответить, – ну, погоди, Бобров! Понадобится тебе что-то от птички! Например, номерок телефона Ленки Куяшевой, одногруппницы Крюковой, получишь даже два – обоих ее ухажеров! – и я выпрямляю спину и согласно киваю, глядя в нечеткое лицо преподавателя.

– Правда, София Витальевна. Вот, еле крылья унесла, – говорю, заливаясь румянцем под веселые смешки студентов. – Пожалуйста, можно я сяду?

Женщина отвечает напряженным кивком, отступает к кафедре и начинает читать предмет. Забыв вернуть очки, задумчиво вертит их в руке, постукивает о плечо, рассуждая о практике инженерных расчетов и сложных случаях нагружения оговариваемой ею конструкции. А я, поджав губы, поспешно ретируюсь к рядам парт и спешу вверх по наклонному возвышению, не смея вновь напомнить о себе и сбить преподавателя с мысли.

Возле Невского сидит какая-то девушка-старшекурсница. Колька что-то коротко машет мне, жмет виновато плечом и шепчет: «Ну, птичка, ты и горазда дрыхнуть!» – великодушно предлагает подвинуться, но я, отмахнувшись в ответ, пробегаю дальше. Плюхаюсь на свободное место почти под самой галеркой аудитории, достаю учебные предметы и пытаюсь что-то писать, но без очков получается не очень.

И все же я стараюсь. Закручиваю волосы на затылке, втыкаю в них карандаш, щурю глаза и старательно вывожу, полагаясь на слух и выработанную годами учебы моторику пальцев…

– …расчет на прочность, при сложном сопротивлении, требует определения опасных сечений и опасных точек. А условия жесткости и прочности позволяют оценить работоспособность конструкции или ее элементов…

… и вдруг подскакиваю от звука знакомого голоса, раздавшегося у самого уха:

– Ужасно, Воробышек. Носом писать не пробовала?

– Л-люков? – бормочу я, вскидываю голову и изумленно таращусь на темную фигуру, обозначившуюся слева от меня. – Ты как тут оказался? – задаю парню дурацкий вопрос, впрочем, тут же сообразив о своей буквальной недальновидности. – То есть… – окончательно смущаюсь от факта его присутствия рядом. – Чего тебе?

Люков смотрит на меня и молчит, затем выдает раздраженно:

– Мне ничего. А вот тебе… Ты что, птичка, решила меня и тут достать? Отчего не села в другое место? Я Синицыну круглосуточную опеку над тобой не обещал. Хватит декану с меня и двух часов дважды в неделю. Так какого черта ты бежишь ко мне?

– Я? К тебе? – я так и раскрываю от удивления рот, глядя на недовольно поджатые губы парня. Справившись со вспыхнувшим в душе возмущением, отвечаю как можно холоднее:

– Ну что ты, Люков, и не думала даже. При моих «минус четыре» достать тебя от входа на глаз непросто. Так что мне один черт, ты тут сидишь, или кто-то другой. Увидела бы, обошла бы Ваше Занудство стороной. Мне как, сейчас пересесть? – спрашиваю с вызовом, уж очень не хочется выглядеть в глазах Люкова какой-то озабоченной его персоной девчонкой. – Или разрешишь дождаться перемены? Знаешь, не хотелось бы вновь привлекать к себе внимание.

У нас сдвоенная пара лент, и мне совсем не улыбается мельтешить во время лекции по аудитории, раздражая преподавателя из-за прихоти одного мнительного студента своей рыскающей в поисках свободного места фигурой. Но, не получив ответа, я все же сгребаю тетради и порываюсь встать, когда рука Люкова ложится на мое плечо, заставляя остаться на месте.

– Сядь, Воробышек! – отрезает парень. – Ты права. На сегодня твой лимит внимания исчерпан. Пиши давай, – командует он, отворачиваясь. – Зачет никто не отменял, а твоя старательность, как я понял, оставляет желать лучшего.

– Ну, спасибо, благодетель, – оскаливаюсь я, стряхивая с плеча тяжелую руку и вновь утыкаясь в конспект, когда слышу над головой короткий свист и неожиданно требовательное:

– София Витальевна! Верните птичке очки, они вам совершенно не идут!

* * *

Холодный ноябрьский воздух приятно наполняет легкие и остужает нервы после разговора с отцом. Я возвращаю Борису телефон, а на протянутую мне кредитку реагирую как обычно: предлагаю телохранителю оставить ее себе или, как альтернативный вариант, попробовать поиграть плоским предметом с задней щелью его хозяина. Склоняю здоровяка к отличному способу накопления личных депозитных средств через волосатый терминал работодателя.

– Очень умно, – реагирует щербатой улыбкой на мои слова Борис и обещает передать отцу привет от меня. Фыркает в гангстерские усы. – Ну, бывай, остряк! Была б моя воля, – цедит сквозь крупные зубы, улыбаясь веселыми глазами, – поползал бы ты ужиком у меня. Эх, не судьба…

Тяжелое брюхо и рыхлые щеки, умный взгляд. Лишних кило двадцать, но в целом неплохо, решаю я, оценивая нового курьера Большого Босса. Дорожит службой, норовист и слишком мало знает…

– Спецназ? – задаю парню вопрос, убирая руки в карманы. Замечаю поверх его плеча въезжающий на парковку знакомый красный «Вольво» и прильнувшее к лобовому стеклу нервное лицо.

– Он самый, – отвечает Борис, перехватывая мой взгляд. Оглядывается. – Увидимся! – обещает напоследок, демонстративно набивая клавиши рабочего телефона и наконец убирается к черному джипу представительского класса.

И я отвечаю кивком: как сложится.

– Люк! Постой! – Самсонов выходит из машины и окликает меня, когда я поднимаюсь на крыльцо университетского корпуса. Неуверенной походкой подходит ближе, сутулится, мнет в руках дорогую сигарету, долго решаясь заговорить, и наконец спрашивает:

– Слушай, это правда, насчет вечера в «Альтарэсе»?

Я одергиваю куртку и поднимаю в ожидании бровь. Поворачиваю голову вслед короткому взгляду парня, брошенному в сторону тачки, и смотрю в знакомое лицо Якова.

– Угу, Яшка сказал, – понимает меня без слов качок. – Нашел меня в клубе «Бампер и Ко» со свежей новостью. Так как? – вновь любопытствует, кусая губы. Закуривает. – Я бы на тебя поставил, Люк, – есть немного лишних деньжат. Просто хотел узнать: ты действительно в деле? Или Яшке не стоит верить на слово?

Я смотрю на выползающего из машины высокого тощего парня в модном прикиде от фэшн-педераста, почесывающего нервно шею и висок, легкой трусцой припустившего к нам, и спрашиваю, отвернувшись к Самсону:

– Наследник херово выглядит. Неужели так и не соскочил?

Самсонов оглядывается, криво усмехается и пожимает плечом.

– По слухам, твой папаша на него уйму бабок в Швейцарии угрохал. Держал в клинике под замком, а он на их дерьме похлеще здешнего завяз. Хвастался, что вчера спустил на дурь две штуки, – возле него по-прежнему одно гнилье вертится. По-моему, старик на него плюнул давно. Слышал, что через Бампера тобой интересовался. Так как насчет вечера, Люк? Клуб «Альтарэс», закрытый вход?

– Ближе к полночи, – отвечаю я, но предупреждаю: – Хорошо подумай, Самсон, стоит ли? В этот раз все слишком невинно.

Парень затягивается, проводит рукой по бритому черепу и бросает сигарету под ноги. Щелкает молнией, задергивая наглухо воротник.

– Расскажи бабушке о своей невинности, Люк, – говорит, усмехаясь, – а я послушаю, – кидает довольный взгляд за плечо на подошедшего Яшку, оскалившегося хитрой ящерицей. – Яков, ты был прав! Твой младшенький снова в деле. Так что готовь бабло, братуха, – хлопает того по плечу, пока я рассматриваю старшего брата, с которым не виделся больше года, – будем долбить карманы!

«Забей на него!», «Пошли старика на хрен!», «Черт, живые бабки, брат!», – слова Яшки комом стоят в горле и звенят отголосками прошлого в голове, когда я отрезаю его входной дверью корпуса и ухожу на третью пару. Он долго кричит мне вслед что-то из старого и присущего ему: «Да он на тебя др*чить хотел!», «Бл***, ты без него никто!» после моего короткого и злого «Отвали», и я понимаю, что ничего не изменилось между нами за прошедший год. Между мной и им. Ничего, кроме того, что я смог вернуться.

Его желания так прозрачны, что мне становится противно. Брат извне. Ненавистный отросток вне семьи. Как бы ни хотелось все исправить моему папаше, я слишком долго был изгоем, так какого черта я должен сейчас что-то менять?..

На выходе из холла я наталкиваюсь на темноволосую девчонку в зеленом балахоне и дурацких ядовито-желтых сапогах и громко чертыхаюсь, убирая ее с дороги.

– Какого хрена! – шиплю ей в лицо, когда она упрямо оббегает меня и вновь обозначается на пути, протыкая насквозь злыми черными глазами. – Ты кто?

– Шанель в манто! Люков? – дерзко спрашивает девчонка и нехорошо щурит взгляд. – Илья? С четвертого?

И я раздраженно киваю. Возвращаюсь мыслями в университет и вглядываюсь в незнакомое лицо – обычное, характерное, запоминающееся. Рассерженное. Оказавшееся вдруг слишком близко от меня. Подруга очередной снятой девчонки на вечер? Я определенно точно был осторожен.

– Чего тебе, девочка?

– Тань, не надо, – слышу негромкий мужской окрик за ее спиной и нехотя соглашаюсь, реагируя движением в ответ на звонок к ленте.

– Лучше не надо. Послушай друга.

Но девчонка решительно мотает головой, упирая кулак в бок.

– Нет, Вовка, надо! Надо, Люков! – вцепляется в мой локоть – ох, это она зря. – Я тебе сейчас все скажу!

* * *

Я захожу в аудиторию, когда лекция уже идет, и мои шаги особенно слышны в большом лекционном зале. Жму плечом в ответ на недовольный взгляд преподавателя, демонстративно остановившийся на мне, и молча следую к заднему ряду парт, невольным взглядом отыскивая в рядах студентов светловолосую Воробышек, наверняка трусливо упорхнувшую от меня.

Какое мне дело до ее проблем? Никакого. И я готов повторить ей то, что сказал черноглазой девчонке еще раз.

Но Воробышек не видно. Когда я подхожу ближе, то с удивлением обнаруживаю ее, уткнувшую нос в конспект, на прежнем месте. Так и не вспорхнувшую прочь за время перемены. Однако девчонка не пишет. Невероятно, но под дружный скрип ручек и монотонный голос лектора она спит. Положив голову на согнутый локоть и повернув лицо в мою сторону, Воробышек едва заметно дышит, уронив на нос очки.

Учебный конспект исписан быстрым почерком и множеством перечеркнутых линий, желая узнать, что же я пропустил, сажусь, тяну руку и осторожно придвигаю конспект к себе…

«Послушник тьмы»

(Пьеса)

(Отрывок)

Трактирщик (горько, опомнившись): Да-а. Я речи громкие с тобою говорю, вот только дар такой тебе не подарю. Уж больно тяжек он для плеч людских, и так согбенных от трудов мирских. Э-эх, гость! (Медленно отпивает вино из бокала и утирает губы горячим ломтем хлеба.) Я грех свой возложить не смею ни на кого, хотя лелею о том мечту уж десять лет! Да видно мне прощенья нет! Последний день исходит на поклон, все десять лет – один безумный сон. Служенье дьяволу иль Богу… А-а! Все едино! Одним мерилом меряны, что свет, что тьма… Сплошная опостылая картина!

Гость (участливо): Мне не понятен твой секрет.

Трактирщик: Я отдал тракту десять лет! Держа ответ за грязное злодейство. За мной вина, за Господом судейство. Уж десять лет как минуло сегодня, а будто сотня тягостных веков, отяжеленных бременем оков. Где что ни день, то испытанье, томительное ожиданье отпустится ли мне мой грех?.. Но, разделив его на всех, поверь, сынок, не станет легче.

Гость (отпивая вино): Но дар лозы определенно крепче покажется от слов твоих.

Трактирщик: Не спорю. Вино земли сией – подобно морю. Кого штормит, кому покой несет и смерть. Уж говорил я: это как смотреть. Ну, а кому, как мне, кручину. Причину несть свою провину по жизни дальше и служить. Служить Ему до искупленья. А если нет – освобожденьем мне станет только смерть моя. И все же склонен верить я: не в том мое предназначенье.

Гость (с живым интересом): А в чем же?

Трактирщик (озадаченно): Не знаю. Но скажу, что роли для каждого расписаны судьбой. Ведь ты не думаешь, что мы по доброй воле все забрели сюда? Что встретились с тобой?.. Ах, если б кто совет мог дать, как быть? Как дальше с тяжестью на сердце старом жить?

Гость (задумчиво): Твои слова за вязью тайны. Однако тропы не случайно для нас проложены Творцом. Кто знает их, тот светл лицом. Тот сердцем чист и благ делами. А в остальном же, между нами, тебе, отец, совет один: держи ответ, и будь терпим. Возможно, все тебе вернется.

Трактирщик (с грустной улыбкой): Держу, сынок. Что остается? Служить ему – вот и служу. (С живым интересом оглядывая гостя.) Так, стало быть, ты держишь путь домой?

Гость (кивая): Домой, отец. Держу дорогу в Ругу из Кассиопии… Наставнику и другу я обещанье дал вернуться в отчий дом. В родную материнскую обитель, откуда отроком – так повелел правитель земли моей – был отдан на поклон. На верное и вечное служенье жрецу-отцу из храма «Трех Владык». Мирэю – прах его земле, а душу Богу, коль сможет проложить дорогу она к Всевышнему, – греха не искупить.

Трактирщик (не скрывая изумления): То верно. Полвека тянется за сим отступником вина. Слыхал, при жизни он сгубил сполна невинных душ? (Качая головой.) Вот истинно уж кто есть Ирод! Кому закон не писан. Сирот он в войско призывал своё и подставлял их под копье бездумное сынов Ареса. И хоть не вижу интереса я в смерти той – дошла молва…

Гость (осторожно): Цена молве – недорога.

Трактирщик: Цена ей, правда, лишь слова, что с уст слетают, словно пух. Однако ж, выскажемся вслух: слыхал, Мирэй наказан, меч снес ненавистный череп с плеч! А с ним и храм исчез в огне, предав владык сырой земле. И поделом, скажу, тирану! Чей труп исчез, как в воду канул! А может, в пламени сгорел, оставив душу не у дел. Кто знает, где теперь она? Низвергнута ль? Погребена под чадом грешной преисподней?

Гость (задумчиво): А может, прячется средь нас, отыскивая к Богу лаз. Некаянна, непрощена, одна, без сна, и без тепла. В виденьях прошлого блуждая, не существуя, выживая на плахе совести своей. (Закрывая глаза и жестко отирая рукой лицо.) То было, кажется, сто лет тому назад. Но храм, отец, не меч разрушил – яд. Яд Светлой Истины, коснувшийся престола…

…беру ручку и думаю, внимательно глядя на спящую фигуру девчонки в дурацком свитере, словно снятом с плеча старшего брата: на кой мне это надо? Неужели все дело в Синицыне? И раздраженно ломаю попавшийся под руку карандаш.

А-а, черт!

* * *

– Ау-у!

– А? Что?.. Ой, Колька, с ума сошел, так пугать?

Пальцы Невского еще раз щелкают меня по носу и поправляют сползшие с лица очки.

– Просыпайся, Воробышек! – командует парень, усаживаясь передо мной на стол и заглядывая в глаза. – У тебя есть двадцать штрафных минут от куратора, чтобы привести в порядок ее кафедру, и две, чтобы доложить другу, как ты докатилась до порочащей высокое имя студента жизни сони?

Господи, я что, уснула?

– Почему только две? – я прихожу в себя и удивленно осматриваю опустевшую аудиторию, зевая в ладошку.

Вот дурында, и ведь даже не заметила как!

– Потому, птичка, – отвечает Колька, – что минуту назад объявлена срочная эвакуация пернатых с территории университета. Плюс зачистка подозрительных кадров уполномоченной группой работников-уборщиков учебных территорий. Извини, Воробышек, но сегодня половая тряпка за тобой.

– Все равно, – не сдаюсь я. Бурчу, вставая со скамьи, злюсь на себя, отпихивая с пути длинные ноги Невского. – Мог бы и понежнее разбудить.

– Это как же? – интересуется Колька, помогая мне складывать в сумку учебные предметы. – Громким чмоком в ухо?

– Дурак. Сладким страстным поцелуем, например. Как царевну…

– Лягушку? – кивает парень, а я жму плечом, мысленно отмечая галочкой еще один собственноручно вбитый гвоздь в крышку гроба желанного диплома.

– Ну, можно как лягушку, – соглашаюсь. – Чем я хуже? Постой, – спрашиваю, натягивая на шею шарф, – или там красавица была?

– Воробышек, – Невский странно смотрит на меня, – ты поаккуратнее с предположениями, – просит, окидывая тоскливым взглядом. – А то ведь я, как Иванушка-дурачок, могу исполнить. Будешь мне тогда караваи печь и портки по ночам стирать, пока я шкуру твою пупырчатую в постельке стеречь стану.

– Размечтался, крякозябл! Живи уж, – кисло улыбаюсь парню, глядя на часы. – У меня и так с этой учебой ночи бессонные, только твоих портков для радости жизни и не хватает. Что там с факультативом по начертательной, не знаешь?

– Уговорила, – фыркает Колька, – обойдемся без поцелуев. Сегодня тихо, – отвечает на вопрос. – Перенесли на вторник. Так что сейчас с чистой совестью по домам. Ты не переживай, птичка, – усмехается на мой красноречивый вздох облегчения, – я тебе график сделаю, как обещал.

Вот теперь я улыбаюсь по-настоящему.

– Ты настоящий кабальеро, Невский! Пожалуй, – говорю, поправляя уголок воротника мужской рубашки, заломленный кверху, – я позволю тебе облобызать подол моего платья.

Колька смеется, а я упираю в него палец.

– В общем, так, амиго, обед в буфете за мной. Постой! – отбираю у друга раскрытый конспект, исписанный ровным красивым почерком, когда он поднимает предмет со стола, намереваясь положить в мою сумку. – Это, кажется, не мой, – с недоумением верчу в руках собственную тетрадь с аккуратно вписанной в нее чужой рукой темой сегодняшней лекции, ничего не понимая. – Или все же мой… Но как?

Невский хмурится и ждет, пока я перестану строить из себя «охваченную внезапным ступором Кассандру», а я с ужасом моргаю на него, выстраиваю в голове нервно позвякивающую логическую цепь событий и внезапно вспоминаю конспекты Люкова, оставленные в комнатке общежития. Провожу параллель…

Как же так? Этого просто не может быть! Не мог же Люков ошибиться тетрадями и вписать тему в чужой конспект, пока я позорно дрыхла рядом? Или мог?.. Вот черт! И что же мне теперь делать?

* * *

Когда я вечером возвращаюсь с работы, Крюкова смотрит телевизор и жует бутерброд.

– Привет, – бросает мне лениво, сидя в постели, и отворачивается. – Есть будешь, Жень? Я суп сварила, с лапшой, – говорит, щелкая пультом. – Вон, еще теплый, на столе. Не такой как у тебя, конечно, но вроде тоже ничего получился.

Я снимаю куртку и шапку. Разуваюсь. Прохожу в комнату и здороваюсь:

– Привет, Тань.

Мою руки, достаю из пакета небогатые покупки, сделанные на одолженные у Эльмиры до завтрашнего аванса деньги: крупу, масло, хлеб – и думаю: Крюкова и кухня? Странно.

– А ты чего не с Вовкой? – интересуюсь, наливая в тарелку суп. – Мм, вкусно, Тань, – едва не обжигаюсь горячим бульоном, еще не успевшим остыть под двумя слоями полотенец. – Сегодня же вроде пятница?

– Да так, настроения что-то нет, – отвечает Крюкова и утыкается дальше в какой-то детективный сериал, где местом преступления выбран публичный дом. Героини верещат на экране, жмутся друг к другу при виде трупа своей хозяйки, строгий полицейский очерчивает мелом место преступления, а я оглядываюсь на странно молчаливую этим вечером подругу.

– Что-то случилось? – осторожно спрашиваю, отставляя тарелку. – Знаешь, мне сегодня почему-то Серебрянский звонил.

– Да? – равнодушно выгибает бровь Танька. – Вроде ничего. А что? – тянет руку и хватает с тарелки крекер. Хрустит за щекой. – Что-то говорил?

– Я ничего не поняла, но что-то насчет твоей защиты. На работе толком и не ответишь. Тебя что, кто-то обидел?.. Речь шла точно не о дипломе. Вовка?! – догадываюсь вдруг.

Танька стреляет в меня изумленным черным глазом и недовольно поджимает рот.

– Меня?! Жень, шутишь? – фыркнув, отвечает. – Попробовал бы только! Ты же меня знаешь.

Это верно, знаю. Потому и чувствую перемену не в лучшую сторону в настроении подруги.

– Тогда чего он так грустно сопел в трубку?.. Ну, ладно, Крюкова, не хочешь, не отвечай, – говорю через минуту полнейшей тишины. – Ничего я в вашем любовном тандеме не пойму. Захочешь, сама расскажешь.

Я ухожу из комнаты в общую душевую, здороваюсь с курящими возле окошка девчонками, возвращаюсь, замечаю на столе парующую чашку с чаем и большой бутерброд. Сама Танька вновь за пультом телевизора, с ногами в постели, с вялым интересом следит за развитием событий теперь уже модного ток-шоу.

– О! Спасибо, Танюш! – улыбаюсь я. Сажусь за стол, притягиваю к себе горячий чай и включаю ноут. – Я, конечно, могла и сама, – отпиваю мятный напиток, ежась от холода, принесенного из коридора, стаскиваю с дверцы шкафа старенькую шаль, прихваченную с собой в последний приезд из дому, накидываю на плечи, и благодарю. – Но приятно.

С жадностью изголодавшегося за день книгоеда утыкаюсь в текст:

«– Стой, – хрипло сказал Каллагэн, отступив на шаг. – Велю тебе именем Господа!

Барлоу рассмеялся.

Крест теперь светился лишь чуть-чуть, по краям. Лицо вампира опять скрыла тень, собрав его черты в странные, варварские углы и линии.

Каллагэн отступил еще и наткнулся на кухонный стол.

– Дальше некуда, – промурлыкал Барлоу. Глаза его загорелись торжеством. – Печально наблюдать крушение веры. Ну что ж…

Крест в руке Каллагэна дрогнул и потух окончательно…»

– Жень! – окликает меня девушка, когда я уже с головой погрузилась в дебри кинговского «Жребия», недопитый чай остыл, а в телевизоре лицо известной певицы зевает в певческом экстазе под финальные аккорды песни.

– Что, Тань?

– А… как у тебя сегодня день в универе прошел? – между прочим спрашивает подруга. – Спокойно?

Я отрываю глаза от ноута и снимаю очки. Пожимаю плечом.

– Нормально, а что?

– Да ничего, – отвечает Крюкова. – Просто я хотела узнать: никто по поводу или без голоса вдруг не повышал? Не выговаривал там чего-нибудь обидного или, может, некрасивого?

Я удивляюсь.

– Да нет, Тань. С чего бы?.. Хотя, знаешь, – признаюсь нехотя, вспоминая свой приход в университет и испуганный взгляд преподавателя, – возможно, кое-кому стоило бы и повысить.

– Да?! – девушка рывком отрывает спину от подушки и упирает в меня взгляд. – Рассказывай! – неожиданно требует.

– А нечего рассказывать, Крюкова, – говорю я. – Просто я сегодня мало того что опоздала на лекцию к собственному куратору, так еще и вместо приветствия проехалась носом к ее ногам. А потом и вовсе позорно уснула прямо на паре. Представляешь, какой стыд? А самое обидное, что София это заметила, и теперь, сама понимаешь, какая ласка и почет меня ждут.

– Что? Выгнала? – ахает Танька.

– Хуже, – вздыхаю я. – Дала выспаться. Правда, оставила за мной почетную уборку кафедры. Но здесь я не в обиде, сама виновата. Ночью спать надо, а не болтаться неизвестно где.

Танька недовольно ворчит и хмурится.

– Ага, как же, сама, – говорит, складывая воинственно руки на груди. – Ты бы еще постриг покаяния, Воробышек, приняла! Если бы этот паразит Люков не обобрал тебя до нитки, то ты бы не блудила по городу, не напугала меня до смерти и не продрыхла бессовестно ленту! Все он, гад, виноват!

– Крюкова, ты с ума сошла! – улыбаюсь я непонятной злости своей подруги. Смотрю с удивлением в дышащее негодованием личико. – Причем здесь Люков, Тань? – спрашиваю. – Во-первых, никто меня не заставлял подходить к нему, я сама напросилась на занятие. Во-вторых, сама отняла у него время. А в-третьих, – заверяю серьезно, – про деньги тоже сама заикнулась. Вот и получила урок. Никто меня за язык не тянул! Да и какая разница, во сколько я пришла домой? – жму плечом. – Ты же знаешь, я все равно бы просидела до четырех за зубрежкой, с моей-то успеваемостью. Так что Люков тут ни при чем.

– Все равно! – упрямо настаивает подруга. – Мог бы и по-человечески отнестись. Ты у нас девчонка симпатичная.

– И только-то? – иронично хмыкаю я. – Ох, Тань, как у тебя все просто…

– Не «ох», а да! – парирует Танька. – Просто! Жаль только, что скрываешь это! Думаешь, я не понимаю, – выдает через минуту вдумчивого созерцания моего уставшего лица, – почему ты не красишься и в одежду глупую наряжаешься? Думаешь, не могу оценить своим женским глазом подругу, когда она возле меня три месяца по утрам в одних труселях да лифчике прыгает?.. Фигушки! Очень даже могу!

– Ну и почему?

– А потому, что незаметней казаться хочешь, внимание к себе не привлекать! Ведь ты наверняка, Женечка, сама себе цену знаешь. Не отпирайся! А парни они формы любят. Улыбочки там, прихлопы ресничками, жеманчики – поцелуйчики. Словечки разные. То, что помимо денег козырем сыграть может. А не объемные свитера до колен, вот!

– Нормальные свитера, – улыбаюсь я, – и вовсе не до колен. Что ты придумала?

Танька хмурится, сердито крутит в воздухе пальчиками, а я смеюсь. «Все-все!» – отмахиваюсь на ее мрачный взгляд.

– Знаешь, как я Вовку зацепила? – не унимается девушка, спуская ноги с кровати. – У меня в бассейне бок на стометровке прихватило – еще бы, брасс! – ни вздохнуть, ни выдохнуть. А тут парниша рядом отфыркивается, и главное, симпатичный такой. Чего, думаю, не дать парню возможность помочь даме, тем более, что у меня купальник новый? Не смейся! Сто баксов, между прочим! Это я уже потом узнала, что он давно на меня глаз положил, а тогда дала себя спасти. Видела бы ты, с каким старанием он меня под попу из бассейна выпихивал. Засмущался, бедный. Нет бы, чтоб самому вылезти и руку подать. Недотепа!

Теперь мы смеемся вместе.

– Крюкова, ну ты даешь, – говорю я. – Спасибо за совет, конечно, но в случае с Люковым даже весь мой мнимый скрытый потенциал вряд ли бы сработал. У парня в красотках недостатка нет. Сама одну, практически неглиже, в его квартире видела. Не Лиза Нарьялова, конечно, – та, что мисс университет, но тоже очень красивая девушка. Так что в моем случае мне винить некого. Кстати, он сегодня такое учудил, – признаюсь Таньке, – что я вот даже не знаю, как быть.

– А что случилось? – поворачивает нос по ветру и настораживается Крюкова.

– Представляешь, я с перепугу забежала на последний ряд и оказалась возле Люкова – у нас с ним общий спецкурс в большом зале. Очки обронила возле преподавателя и не обратила внимания, возле кого сажусь. Во время перемены уснула, а Илья, должно быть, перепутал конспекты, и теперь его лекция в моей тетради. Ужас, да?

– Не может быть! – Танька вскакивает с кровати и прыгает ко мне. – А ну покажи!

– Вот, – протягиваю ей тетрадь. – Отсканировать и распечатать, как думаешь, Тань? Или просто отдать? Я бы переписала, но у меня такой почерк неразборчивый, не то, что у Люкова…

– Очуметь! – шепчет подруга, недоверчиво вертя в руках конспект. – Вот, придурок! – выдыхает возмущенно. – А мне сказал, что…э-э, ну, в общем, – запнувшись, умолкает и садится рядом на стул, – кое-что сказал!

А я удивленно вскидываю брови.

– Крюкова! – смотрю внимательно на притихшую соседку. – Ты что, разговаривала с Ильей?!

Танька закусывает губы и отворачивается.

– Тань!

– Было дело, – нехотя признается. – А что, Воробышек, нельзя?

– Зачем?!

Девушка поворачивается и неожиданно улыбается.

– Слушай, Женька, – мечтательно выдает, вмиг скинув с плеч весь свой воинственный запал, – ты чего не предупредила, какой Люков классный, а? Бли-ин! У меня прямо мурашки по телу забегали, когда он меня за руку схватил. Представляешь? Табунами! Вот честное слово, тыгдык-тыгдыг, от пяток, по спине и до самой макушки. Даже за Вовку стало обидно, что с ним не так! Ну и взгляд! Как у этого, как его, Дракулы! Или, нет! Помнишь Кристиана Бэйла в роли агента Джона Престона в «Эквилибриуме»? Его холодное «У нас есть право на все!»? Вот! Насквозь!.. Не понимаю, как ты с ним в квартире два часа высидела, не погибнув и не пав к его ногам? А?

– Схватил?! Тань, подожди, – я машу рукой возле носа замечтавшейся девушки, возвращая ее в реальность. – Как это схватил? За что? Почему?

– Ай! – Танька легко отмахивается. – Сама виновата, – недовольно отвечает. – Нечего было к незнакомому парню пиявкой в руку впиваться и дергать изо всех сил. Ну не повелся он на мою красоту. Чуть не двинул, вот, – закатывает она рукав, сует мне под нос руку и гордо демонстрирует небольшие, покрасневшие от пальцев пятна чуть повыше запястья. – Да он не больно, не переживай, Воробышек. Просто резко, я и не ожидала. А вот Серебрянскому руку выкрутил.

– Господи! – я опускаю плечи, недоумевая. – А Вовке-то за что?

– Как это за что? Он же на мою защиту кинулся! – Танька презрительно фыркает. – Если можно считать защитой вялый шажок вперед. Я-то думала, Вовка этому Люкову по морде съездит. Ну, хоть разок! А он… как-то сдулся, и все. Тоже мне защитничек, – тянет обиженно. – Рембо фильдеперсовый. А еще замуж зовет! Как я за него пойду, Жень, за такого слабака?!

Крюкова охает, опускает локти на стол и упирает подбородок на ладошки. Медленно и громко вздыхает.

– Будешь? – тянет со стола карамельку и засовывает себе за щеку. Лениво наматывает на палец темные прядки волос. – Звонит он подругам моим, понимаешь ли! – бурчит в ответ на свои мысли. – Тетёха!

Крюкова – невеста? Вот это сюрприз! Я рада за Таньку страшно, но вот настроение ее мне категорически не нравится, а потому я решительно захлопываю ноут, придвигаюсь к подруге ближе и как можно строже смотрю в приунывшее лицо.

– Тань, – говорю, обнимая за плечи, – ты тут ерунду не городи, хорошо? И поспешных выводов из глупой ситуации не делай. Серебрянский у тебя чудо – милый, добрый парень. Слишком простой и неиспорченный, чтобы противостоять такому холодному типу, как Люков. Поверь мне, Тань, я повидала таких и знаю, что говорю: ничего в них хорошего нет. Твой преданный Вовка в тысячу раз лучше. Пусть и не сильней, но лучше!..

– Думаешь? – поднимает на меня глаза Танька.

– Уверена! И вообще, – заверяю подругу, – я с этим Люковым больше связываться не буду. Вот верну ему конспекты во вторник и забуду, кто он такой. Вот же козел!

– Козел, – соглашается со мной Крюкова и вдруг вздыхает. – Но, Женька, какой же он классный!

* * *

Ни в понедельник, ни во вторник Люкова в университете не видно. Я замечаю его темную голову, повязанную банданой, в четверг, когда захожу в аудиторию к нашему куратору на совместные пары. Помявшись на пороге, оглядываю заполненное студентами шумное помещение и иду мимо вопросительно закатившего глаза Кольки к заднему ряду парт.

– Привет, – говорю, поравнявшись с Люковым. – Можно? – опускаю сумку на скамью и смотрю на парня.

Люков поднимает на меня глаза, неохотно отрывая взгляд от яркого экрана телефона, и холодно интересуется:

– Что, соскучилась, Воробышек? На этот раз ты в очках.

Это точно. Я в очках. И явное отсутствие приветливых эмоций со стороны парня при моем появлении наблюдаю «вооруженным» глазом. И все-таки остаюсь стоять на месте.

– Не так, чтобы очень соскучилась, – честно отвечаю, – просто подошла сказать спасибо.

– Пожалуйста, – бросает Люков и отворачивается. Вновь утыкается в мобильник, поигрывая в пальцах ручкой.

Я невольно вслед за ним опускаю глаза на экран телефона и замечаю стремительно бегущие строки и длинные ряды цифр. Некоторые студенты на факультете интересуются игрой на виртуальной бирже – видимо, Люков тоже не исключение.

– Знаешь, – признаюсь, – благодаря тебе я сдала зачет по материалам.

– А, ты про это, – бросает Люков, а я удивляюсь:

– А ты про что?

– Вообще-то про лекцию. На которой вредно спать, Воробышек. Особенно с твоей успеваемостью.

Я не хочу, но краснею под его равнодушным взглядом уверенного в себе студента.

– Я принесла твои конспекты, Илья. Вот, – говорю, заставляя себя расправить плечи. Достаю из сумки тетради и кладу перед парнем на стол. Я знаю, чего мне стоит учеба в университете – бессонных ночей и истощения серых клеток. Гуманитарий до мозга костей, я тону в мире точных математических расчетов, формул и графиков, но пытаюсь, отчаянно пытаюсь выплыть. Пусть мои заслуги кажутся ничтожными тому, кому учеба дается с легкостью, но перед собой я честна, а на остальных мне плевать. – В черную я вписала последнюю лекцию по термодинамике, – выделяю из стопки тетрадь, – ты случайно перепутал свой конспект с моим и, если честно…

– Здорово тебя выручил.

– Что? – моргаю я, пока Люков отключает и прячет телефон в карман, продолжая смотреть на меня.

– Я говорю, Воробышек, здорово тебя выручил, – повторяет парень. – Что-то еще?

Я неуверенно киваю, поправляю очки и собираюсь с мыслями. Мне хочется сказать Люкову о Таньке и его поступке, хочется заступиться за Серебрянского, но колючий взгляд, словно холодная преграда, останавливает меня, пронзает, как глупую бабочку игла, заставляя чувствовать, что все окажется зря.

– Я весь внимание, только давай не тяни, – с раздражением произносит парень. – Если ты не заметила, лекция уже началась. Не пялься, Стас! – кидает за плечо своему соседу – крепкому, коротко подстриженому парню, развернувшему корпус в нашу сторону и с любопытством наблюдающему за разговором, – тебе здесь мимо.

– Илюха, не жадничай, с тебя не убудет, – улыбается парень. – Ты же знаешь, что я предпочитаю скромниц. Идите ко мне, девушка, – широким жестом приглашает сесть рядом с ним, отодвигаясь на скамье по другую сторону от Люкова. – Я куда приятнее, чем этот тип. И значительно теплее, – пошловато подмигивает.

Я растерянно оглядываюсь на взошедшего на кафедру куратора, кивком приветствующего студентов.

– Нет, спасибо, – отвечаю, наблюдая за недовольными глазами преподавателя, остановившимися на мне. – Я, пожалуй, пойду.

– Сядь! – рука Люкова хватает меня за локоть и дергает на скамью. Я плюхаюсь рядом с парнем в момент, когда в аудитории раздается громкий, хорошо поставленный женский голос:

– Студентка Воробышек, вы вновь испытываете мое терпение?

Только этого не хватало. И думать не думала.

– Что вы, София Витальевна, вовсе нет! – отвечаю уже с места, ныряю за макушки впереди сидящих студентов, разворачиваюсь и недовольно шиплю на парня, потирая ноющий локоть и отползая по скамье. – С ума сошел, Люков! Что за привычка распускать руки? Особенно с девушками? Больно же! И вообще, – добавляю через минуту, хмуро уткнувшись в конспект: – И с парнями тоже.

Люков понимает меня сразу. Он записывает новую тему лекции, вскидывает удивленно бровь, отвечая:

– Воробышек, ты ошиблась героем. Распускать руки «особенно с девушками», – тянет ухмылку, – мое любимое занятие. Тем более, что они большей частью не против. С парнями я руки не распускаю – гендерная роль не позволяет. Я с ними «разговариваю». Иногда с применением различных форм общения. Но ты уверена, птичка, что «то» была девушка? А не ядовитое нечто? – намекает прозрачно на встречу с Крюковой. – Девушки обычно вызывает во мне иные чувства.

– Более чем! – отрезаю я и замолкаю. Спорить с Люковым бесполезно, и я решаю избежать дальнейшего диспута. В течение ленты благоразумно работаю с конспектом, игнорируя редкие взгляды парня и улыбки его соседа. Когда звенит звонок на перемену, я стаскиваю со стола тетради, хватаю сумку и порывисто встаю. Отрываю Кольку от незнакомой девицы и тяну за собой в буфет. Щедро покупаю другу горячий хот-дог с сосиской и кофе и, наконец, перевожу дыхание.

Я уже заканчиваю городить Кольке ерунду, оправдывая свое присутствие в рядах старшекурсников, как слышу от друга невеселое и удручающее:

– Тебя разыскивал Синицын, Жень. Перед второй парой. Просил со старостой передать, чтобы срочно зашла. Кажется, – печально поджимает рот Невский и участливо смотрит на меня, когда я отрываю губы от чашки с кофе, о которую привычно грею руки, и упираюсь взглядом в его приветливое лицо, – ты опять влипла по его предмету с контрольной. Да не переживай, птичка! – кричит мне вслед, едва я вскакиваю с места, чтобы бежать к декану. – Что-нибудь обязательно придумаем!

Но Колька ошибается. Придумывать нечего. У меня два висящих «неуда» – по «Основам электротехники» и «Теории механизмов и машин», неподобранные хвосты и подступившие сроки пересдачи. Еще немного, какой-то шажок за грань, и мне, как никогда прежде, будет грозить отчисление.

– Я кое-чем обязан Синицыну, – перехватывает меня злой Люков у ступеней крыльца, когда я, после занятий, с понурой головой выхожу из учебного корпуса и бреду вперед, не разбирая дороги. – Не знаю, чем он обязан тебе, Воробышек, – выплевывает, почти с ненавистью окидывая мою неприметную фигуру карим взглядом, – но что декану надо от меня, он дал понять четко. Я жду тебя сегодня у себя, – нехотя цедит сквозь зубы и отворачивается, – адрес ты знаешь!

Знаю, и выбора у меня, как и у Люкова, нет. Я долго смотрю вслед рванувшей с места темной машине – с началом зимы сменившей запоминающуюся «Хонду», и иду к остановке. Сажусь в автобус, здороваюсь с парой студентов на входе общежития и думаю о крохах аванса, затерявшихся на дне тощего кошелька. Открываю дверь в комнату и нехотя констатирую: хочешь – не хочешь, Воробышек, а с учебой тебе, видимо, суждено распрощаться.

– Женька! Быстро за тряпку! У нас потоп! – встречает меня криком с порога Крюкова, когда я распахиваю дверь, и с неукротимостью налетевшего смерча впихивает в руки ведро. – Представляешь, эти придурки с седьмого – япошки недоделанные, вентиль на рукомойнике сломали! Воду горячую, видишь ли, открыть не могли! У-у! Тормоза деревянные! – яростно пышет гневом, елозя тряпкой по полу, скрючившись в позу «Зю». – Откуда в студенческой общаге горячая вода, а? – спрашивает из-под мышки. – Вот ты мне, Воробышек, скажи? Откуда?! Если мы на единственный бойлер для душевой полгода всем этажом собирали?

– Видимо, все-таки открыли, – я быстро стаскиваю куртку, закатываю штанины джинсов и засучиваю рукава. Хватаю со сточной трубы тряпку и отжимаю в ведро. Спешу повторить опять.

– Конечно, открыли! Новаторы чертовы! Свернули башку крану на фиг. Уже полчаса как льет. Блин, хоть бы сантехник скорее пришел – замучаемся ведь воду отжимать! На-асть! – кричит Танька поверх моей головы в коридор. – Пни вахтершу там, пусть еще раз дяде Сене позвонит, не то мы сами за ним вплавь пустимся!

Два часа пролетают незаметно. Когда остаюсь один на один с полкой в шкафу, дефицитом времени и необходимостью выбегать из дому, я нехотя стаскиваю с себя мокрую одежду, надеваю прямую юбку в колено, узкий теплый свитер и сапоги. На улице мокрый снег и слякоть, машины медленной вереницей ползут по городу, и я добираюсь к дому Люкова намного позже, чем мне бы того хотелось. Подхожу к подъезду и слышу знакомое и неприятное:

– Ты смотри! Опять пришла! Да что ж вам всем здесь как медом намазано!

– Здравствуйте! – вежливо здороваюсь с выползающей на улицу старушкой и ныряю в парадное. Стучу каблучками по бетонным ступенькам и жму на черную кнопку звонка.

– Привет.

* * *

В прихожей квартиры Люкова темно. Я захожу в распахнутую дверь и вновь остаюсь один на один с темнотой. Надолго. В этот раз хозяин не включает свет и не предлагает, пусть и невежливо, пройти, ушлепав босыми ногами прочь, и я понимаю, что мне здесь не рады.

Темный комок жмется у стены, едва различимый в тени пышной банкетки, втягивает голову в плечи и отползает в угол, но я все равно нахожу его и беру на руки. Он так похож на моего любимого кота Борменталя, что сил удержаться от близкого приветствия нет.

– Привет, рыжий! – шепчу я в глазастую морду и нежно касаюсь ушей. Чешу вставшую дыбом на затылке шерсть. – Ты тоже мне не рад? – тихо спрашиваю, заглядывая в искрящиеся интересом глаза-огоньки, и кот отвечает неуверенным, едва различимым «мя-яу».

Узнал, значит. Я прислоняюсь к стене и неожиданно улыбаюсь, сбив шапку на макушку.

– Ну что ж, подождем твоего хозяина вместе.

Я могу быть терпеливой, и в гордости – совсем не гордой. Я вновь повторяю себе: «Мне плевать, что обо мне думает Люков», – и оставляю за собой право последнего слова.

Как я и полагаю, ему надоедает ждать припозднившуюся гостью, по непонятной причине застрявшую в прихожей, и он все-таки включает свет и появляется в широком проеме арки.

Надо же, как предсказуемо. Мне почему-то становится по-глупому весело. Я отпускаю кота и молча смотрю на Люкова, и не подумав прогнать с лица улыбку.

– Ну и? – вяло интересуется парень после минутного созерцания меня на своем пороге. – Чего ждем, Воробышек? – вскидывает бровь, сунув руки в карманы уже знакомых мне спортивных брюк. – Помочь раздеться? Шнурочки там развязать. Тесемочки, пуговки? Чего топчемся, спрашиваю?

– Так вроде никто не приглашал, – в тон Люкову отвечаю я и киваю на вход. – Я бы ушла, только разве бросишь дверь нараспашку? А у тебя тут кот. Сбежит еще, жалко.

– В смысле? – хмурит парень взгляд. – Ты о чем, птичка?

– Я-то? Да так, – жму плечом. – Просто мысли вслух.

Я терпеливо выдыхаю, отрываю спину от стены и поворачиваюсь к Люкову. Надеваю на руку снятую было перчатку и тяну шапку на ухо.

– В общем, я почему к тебе зашла, – вежливо отвечаю, беря сумку под локоть, – просто поблагодарить хотела еще раз за помощь с зачетом, за дружеское участие в судьбе нерадивой студентки и щедрое предложение. Спасибо, Илья, но от твоей руки помощи я вынуждена отказаться. Решила грызть гранит науки самостоятельно. Видишь ли, ты мне хоть и желанен до невозможности, правда-правда, – я мило улыбаюсь, глупо хлопая глазками по рецепту Крюковой и скаля зубки, – но совершенно не по карману. А насчет декана не переживай, я с Синицыным сама поговорю. Так что приглашать меня не надо, – разворачиваюсь к дверям, – тапочки предлагать тоже. Я забежала-то всего на минутку! Разреши откланяться и проща…. Ай, Люков! Ты что делаешь? С ума сошел? А ну-ка отпусти сейчас же!

Люков хватает меня за локоть, толкает перед собой по коридору в сторону комнаты и ставит в грязных сапогах посреди светлого пушистого ковра гостиной. Чертыхаясь, возвращается в прихожую за выскользнувшей из моих рук сумкой, а я утыкаюсь глазами в буквальную красавицу сегодняшнего дня. Гостью хозяина квартиры, растерянно сжавшуюся на живописно распластанном диване, – блондинистую «мисс университет».

– Зы-здрасте, – удивленно сцеживаю из себя, поддевая пальцем очки на переносице.

Вот так встреча!

Надо же! Сама Лизка Нарьялова собственной персоной! Танька бы сдохла от восторга. Такая гламурная и неприступная! Красивая девчонка, ничего не скажешь. Она полусидит в постели, прикрывшись простыней, выставив напоказ отсоляренные плечи и верхние полукружия грудей и, завидев меня, на миг теряется. Затем хмурит высокие татуированные брови и испуганно поднимает голову навстречу вошедшему Люкову.

– Илья! – произносит дрожащим голоском. – Что происходит? Почему здесь она?

А я сама не знаю почему. Но «она» звучит куда приятнее, чем «технический персонал», к которому, помнится, меня причислила давешняя темноволосая гостья Люкова, и я с благодарностью, заслуженно отдаю пальму первенства сегодняшней красотке. Право слово, милая девушка. Вот так бы и раскрыла причину своего появления, но Люков не намерен ей отвечать, ну, а уж я тем более. Мы просто стоим с ним в двух шагах и молча таращимся друг на друга, прожигая дыры, пока девица окончательно сползает с дивана и натягивает на холеное тело дорогую одежду.

– Хорошо, Воробышек. Не хочешь раздеваться, сиди в одежде, раз тебе так удобно, – неожиданно не выдерживает парень. Хватает меня за руку и легко, с плюхом, толкает за знакомый стол. Бросая на руки сумку, натягивает шапку на лицо до самого подбородка. – Мне все равно!

Это чистой воды произвол с замашками детсада! Я запоздало хватаю съехавшие на шею очки и порываюсь встать: да что он себе позволяет, гад блондинистый?! Но рука Люкова на плече крепка и тяжела как камень.

– Р-раздеваться?! – слышу я высокое, нервно-девичье за своей спиной, пока борюсь за свободу, и приближающиеся торопливые шаги. – Илья, ты впускаешь в свой дом девушку и приводишь в комнату тогда, когда мы вместе? Предлагаешь раздеться? Так просто, словно между нами ничего не случилось? – вопросительно всхлипывает Нарьялова, и я так и вижу затылком ее изумленное лицо. – А я думала, что ты… Думала, мы с тобой… Я порвала с Бампером и сама к тебе пришла! Я надеялась… А ты называешь ее так, как будто она для тебя что-то значит. Скажи, Илья, неужели она лучше?

Вот это я влипла, вместе со своей дурацкой фамилией. Я жду от блондинки истерику, и она случается. Громкая, со слезами. Но, как-то быстро сходит на нет. Все это время я остерегаюсь снимать шапку – когтистый маникюр у девушки ого-го, добраться до моей шевелюры ей ничего не стоит, – и я держу руки у щек, на всякий случай прижимая шапку так, словно не хочу слышать происходящий между этими двумя людьми односторонний разговор.

– Я, наверно, пойду? – выдает неуверенно девушка, успокоившись, и Люков странно смотрит на нее. Как будто только сейчас вспоминает о ее существовании.

– Давай, – просто отвечает.

Блондинка проходит комнату, поднимает с пола брошенную у постели сумку, взбивает волосы и, достигнув арки, останавливается. Поворачивается, словно ленивая красивая кошка.

И этот ее демонстративный поворот для меня. Он предназначен той, кого она без раздумий определила в соперницы. И он красноречивей некуда говорит: «Не все так просто со мной, Воробышек. Не все так просто. Погоди сбрасывать такую, как я, со счета».

И я, ни капли не соперница, ей верю.

– Илья, может, хоть проводишь? – просит девушка, невзначай скользнув рукой по груди, и трогательно закусывает нижнюю губку.

– Конечно, – отвечает Люков. – Подожди, Лиза, – нависает надо мной, тянет к себе со стола телефон и набирает номер. Сообщает, после короткого разговора с абонентом:

– Через пару минут будет такси. Пошли, я оплачу.

В нем нет нежности, он по-деловому суров, и я обзываю его про себя «холодной ледышкой». Он напоминает мне Кая, из сказки про Герду и Снежную Королеву, и я в который раз в своей жизни удивляюсь, чем подобные парни берут таких красивых девушек, как Нарьялова.

Должно быть желанием этот лед растопить.

Когда Люков равняется с ней, а я наконец стягиваю с головы надоевший головной убор, рассыпав сбившиеся волосы по лицу и отыскивая в спутанных кудряшках расстегнувшуюся заколку, то неожиданно слышу злое, предназначенное мне:

– Удачи!

И обернувшись, удивленно отвечаю:

– Спасибо.

Но блондинка продолжает:

– Недолгой и неяркой, девочка! Мне жаль тебя, я вижу, ты не поняла, – горько усмехается, подняв подбородок, – он бросит тебя уже завтра.

Мне тоже жаль девушку и хочется сказать, что не стоит меня ревновать. Что я ни при чем и вовсе не встречаюсь с Люковым, что не желаю быть ей соперницей, когда их и так хватает. Но успеваю лишь сказать:

– Нет. Не бросит, он…

Но девушка уже смеется:

– Наивная! – и исчезает, а Люков смотрит на меня так, словно хочет задушить.

* * *

Когда он возвращается, я уже почти выхожу из квартиры. Делаю шаг к двери, дернув рыжего кота за ухо, и внезапно утыкаюсь носом в крепкую грудь. Тут же отшатываюсь, испуганно поправляя очки.

– Пропусти, я ухожу, – говорю как можно тверже, выпрямив спину и подняв на Люкова глаза. Но он невозмутимо захлопывает дверь, отодвигает меня с пути, сует ключи в карман и уходит в комнату.

На этот раз он оставит меня стоять в прихожей до посинения, я это чувствую, а потому решительно разворачиваюсь, топаю за парнем прямо в сапогах и сердито утыкаюсь в него взглядом.

– Люков, я не шучу! – предупреждаю, как можно серьезнее.

Люков стоит на кухне, у окна. Спиной ко мне. Он слышит мои сердитые шаги и лениво бросает за спину, едва я приближаюсь.

– Кофе хочешь?

– Нет, – отвечаю я.

– А я хочу, – замечает парень, – сделай.

Вот так просто – вынь, да положь. Точнее, прогнись и завари. А я тут просто покурю.

– Обойдешься, – таким же ровным тоном говорю я. – Выпусти меня, Люков, и ты избавишь себя от проблем. А, может, даже, – добавляю, спустя паузу, – вернешь подругу. Ведь ты меня терпеть не можешь! – бросаю в затылок весомый довод, устав ждать ответ. – И занятия со мной тебе совсем не нужны!

Но он по-прежнему молчит, и я продолжаю, сделав к нему пару шагов:

– Я расплатилась с тобой сполна. Я зашла пообещать тебе разговор с Синицыным и объясниться. Я ничего тебе не должна, Люков, а уж ты мне тем более. С иллюзиями надо расставаться, учеба на данном факультете мне не по плечу, и это факт. Мне на работу надо, в конце концов! – заявляю о себе еще раз после очередной затянувшейся паузы. – Иначе мне не на что будет жить! Ты слышишь?!

– Слышу, – невозмутимо отвечает Люков и просит, полуприказывая, – не кричи. Со слухом у меня все в норме.

На улице поздние сумерки. В кухне темно, и широкоплечий силуэт гибкой фигуры, словно абрис – финальный набросок художника, четко прорисовывается на фоне окна. На Люкове расстегнутая рубашка, свободные штаны и больше ничего. Его взъерошенные светлые волосы вновь свободны от банданы и падают волнистыми прядями на затылок, притягивая взгляд.

– Ты знаешь, что такое слово, Воробышек? Которое, как тебя, не поймаешь? – он поворачивается и смотрит на меня. – Которое, если дал, надо держать. И не важно, легко оно брошено, или вытянуто клещами, – говорит равнодушно. – Так знаешь?

Вопрос прозрачен, но подтекст его весьма туманный для меня. Так же, как черты лица Люкова, скрытые вечерним сумраком. Он слишком пафосный для прямого ответа и слишком неожиданен для оказавшейся на чужой кухне малознакомой девчонки. Я настораживаюсь и чуть клоню голову к плечу, пытаясь увидеть глаза парня.

– Ты о чем, Люков? – спрашиваю бесцветно, убирая из голоса краски бурлящих во мне эмоций.

– Догадайся, – бросает он, а я в ответ вскидываю бровь.

– Догадалась, – нехотя киваю. Задираю подбородок, поправляя очки. – Что ж, польщена, – честно признаюсь, удивляясь про себя самоуправству и напору декана. Спрашиваю в свою очередь: – И что я должна сделать в ответ на такой широкий жест с твоей стороны?.. Слово, данное Синицыну, можешь забрать назад, Илья, – великодушно разрешаю. – Это слишком. Ни я не стою такого участия декана, ни ты такого давления. Это моя проблема, и я уже жалею о том, что согласилась с рекомендацией Юрия Антоновича и обратилась к тебе. Извини. Честное слово, это вышло от безысходности и невозможности брать платные уроки у профессионального преподавателя. Но ты мне тоже не по кошельку и весьма скудным возможностям кармана, как я уже сказала. Поэтому, давай я просто освобожу тебя от данного обещания и сейчас уйду из твоего дома по своим делам. А завтра…

– Мне плевать, Воробышек, что будет завтра, – перебивает меня Люков. – И на твои дела – тоже плевать. Синицын смог получить с меня слово, значит, выбора у тебя нет. Впрочем, – парень отрывается от окна и подходит ближе, останавливается в шаге от меня, глядя колко из-под темных бровей, – как и у меня. Ты только тянешь время, птичка-невеличка. И свое, и мое.

– Но денег-то у меня нет! – возражаю я, вскидывая взгляд. – А в долг ты, наверняка, со мной заниматься не станешь. Да и времени уже много, – поднимаю руку и пытаюсь рассмотреть положение стрелок на наручных часах. Ловлю стеклышком слабый луч зажегшегося уличного фонаря, обтекающий плечо Люкова. – Ой! Мне через десять минут на работе быть надо!

– Ничего, расплатишься натурой, – невозмутимо ставит точку над «і» парень.

– Т-то есть? – не понимаю я. Вновь поднимаю глаза и смотрю в жесткое лицо. – Какой еще натурой?

– Кофе сделай, Воробышек, крепкий, с сахаром. А после ковер за собой замой – тряпку найдешь в ванной. И разуйся уже, – цедит недовольно Люков, сдвигая меня с пути, возвращаясь в комнату. – Совести у тебя нет, пришла, наследила. Я не в хлеву живу, и ты не на вокзале, так что работай, птичка! Быстро и качественно, пока я добрый.

– Кофе?! – я все еще не могу прийти в себя и глупо хлопаю ресницами. Какой кофе? Он что, с ума сошел?.. Или предложил честный бартер?.. Что-то я понять не могу.

– Люков, ты серьезно? – поворачиваюсь и вновь смотрю в широкую спину, топаю растерянно за парнем. Натыкаюсь на оставленные мной следы перед входом в комнату и останавливаюсь.

– Более чем, Воробышек. И не тяни время, – Люков растягивается на диване и щелкает пульт телевизора, – если не хочешь остаться здесь на ночь. Поверь, я смогу найти, чем тебя развлечь и развлечься самому. Как я понял, с «теорией машин и механизмов» у тебя тоже все запущено – будешь драить пол по всему периметру квартиры, как юнга палубу, до блеска. А за чертежи по инженерной графике – стиркой расплатишься. Если хорошо попросишь, конечно, – бросает за плечо со злой ухмылкой. – Декану понравится.

И я сдаюсь. Черт с тобой, Люков! Еще бы декану не понравилось! Но чертежи по инженерной графике – это круто, честное слово! И весьма великодушно, как для сидящего передо мной парня. Клянусь, мытье полов и стирка стоят того!

Я вспоминаю свою жалкую попытку изобразить деталь редуктора в изометрии, неделю бессонных ночей и усталые глаза преподавателя, взирающие с гадливым интересом на чудо-чертеж. Решительно бросаю сумку у стены, стягиваю шапку, шарф, расстегиваю куртку, снимаю сапоги и тащу все свое барахло в прихожую. Сажусь на миг у стены, касаясь рукой кота:

– В конце концов, чего я упрямлюсь, рыжий? – спрашиваю с улыбкой. – Ну, подумаешь, уборка! И не таких грозных, как твой хозяин, видали. Еще неизвестно, кто кого развлекать устанет! – обещаю многозначительно.

После чего встаю, достаю телефон и дважды пытаюсь дозвониться до Эльмиры.

– Эля, ты на работе? Привет. Эль, дай, пожалуйста, трубочку администратору зала. Кто сегодня, Катя?.. Кать, у меня тут произошло кое-что непредвиденное… Да нет, не ЧП, все в порядке, просто я попросить хотела. Можно, я сегодня вместо положенного графика в ночную выйду? Что? Ну, часам к одиннадцати, думаю, буду. Правда? Вот спасибо!.. Завтра? Вместе с вечерней? Ой, Кать, я не знаю… Ну-у, раз Оля на больничном, а часы пойдут по полной ставке… Да я понимаю, конечно, что ты меня выручаешь…

* * *

За окном темно и тихо, лишь мерно покачивается на декабрьском ветру, веющем от реки, одинокий фонарь. Недопитый кофе давно остыл, тема завтрашней контрольной разобрана по винтикам, и, к концу четвертого часа обстоятельного закапывания в мир энергии и механизмов, я уже едва замечаю твердое бедро Люкова рядом с собой. И даже несколько раз клюнув носом, нечаянно облокачиваюсь о ногу сидящего на столе парня.

Когда это повторяется вновь, и я непроизвольно зеваю, прикрыв рот ладошкой, вместо ответа послушно кивая на вопрос Ильи, он окидывает меня взглядом, захлопывает конспект и соскакивает со стола.

– Думаю, на сегодня хватит с тебя учебы, Воробышек, – говорит спокойно, – пора по домам.

И я соглашаюсь.

– Угу. Пора. Спасибо, – складываю сумку и бреду к двери. На часах без десяти минут одиннадцать вечера, мне надо спешить, но руки отчего-то вязнут в длинном шарфе, путаются в молнии и не хотят отыскивать на куртке кнопки. На плечи наваливается такая нежеланная усталость, что я вдруг удивляюсь бесконечно долгому дню, и не думающему оканчиваться с опустившимися на город сумерками. Плавно перетекающему в неизвестное завтра.

Я надеваю шапку, сапоги, вешаю на плечо сумку, подхожу к двери и гляжу на Люкова, обозначившегося в прихожей. Прошу вполне миролюбиво:

– Открой, а? Думаю, пора выпускать меня на свободу.

Парень тянет створку шкафа-купе, набрасывает на себя кожаную куртку и, присев, быстро шнурует кроссовки.

– Выходи, – распахивает передо мной входную дверь и ступает следом из квартиры. Щелкает позади замком, жмет кнопку лифта, задергивая повыше воротник.

– Люков, тебе точно со мной по пути? – задаю я мучающий меня вопрос, когда мы выходим на улицу и молча бредем вдвоем в сторону остановки.

Ветер холодный и злой, под его резкими порывами волосы Люкова, свободные от банданы, непривычно треплет и бросает во все стороны. Тонкий хлопок спортивных брюк облегает ноги. Я поджимаю губы и искоса гляжу на четко обрисованные мышцы бедер парня.

– Слушай, холодно, шел бы ты домой, а? – говорю, отчего-то чувствуя за собой вину. – До остановки ведь два шага всего.

– Правда, Илья, шел бы, – повторяю, пряча подбородок в воротник куртки и ежась, еще через пять минут, когда он упрямо замирает возле меня в ожидании автобуса. – Мне в центр на работу, а там люди крутятся круглосуточно, ты же знаешь.

– Помолчи, Воробышек, – сует он руку в карман и садится со мной в автобус. Едет, равнодушно разглядывая за окном ночной пейзаж. И уходит лишь тогда, когда я пересекаю двери супермаркета и здороваюсь с охранником, так больше ни слова и не сказав. А я смотрю ему вслед и думаю, что странный он какой-то парень – этот Люков. Закрытый, жесткий, уверенный в себе, но уж точно не безразличный, каким хочет казаться.

И не холодный, неожиданно решаю я.

* * *

Я еду на занятия в университет прямо с работы. От двух чашек кофе, выпитых в фойе из экспресс-автомата, ужасно колотится сердце и сводит в узел голодный желудок, но мозги проясняются и открывается взгляд. На контрольную по теоретической механике я захожу во вполне работоспособном состоянии, готовая честно сразиться с предметом. Первую часть контрольной – расчетную, я выполняю сносно, вспоминая урок Люкова и решенные вместе с ним уравнения, а вот вторая – графическая, показать схематически взаимное расположение деталей в данном механизме – заставляет меня закрыть глаза и закусить губы от бессилия.

Колька пыхтит рядом, усердно работая с циркулем; вокруг скрипят о бумагу отточенные карандаши. Голова Наташки Зотовой – одной из четырех девчонок в группе, сидящей передо мной, – клонится к плечу старосты Боброва, заискивающе выдыхая на его щеку, и я, вздохнув, погружаюсь в чертеж. Жалея, что не могу вот так же нагрузить Невского, корпящего над заданием. Я коротко улыбаюсь другу, поднявшему на меня глаза, и с шепотком «все ок!» отворачиваюсь, в надежде не отвлекать парня и не искать в жизни легкого пути.

Когда остается минут двадцать до конца ленты, Колька все же милостиво вносит правки в мою безнадежную работу. Морщит лоб и разводит под партой руками: «Извини, Воробышек – это все, на что я способен!» Но этого достаточно, я устала, и мне почти плевать. Сегодня я смею надеяться на тройку, поэтому, когда звенит звонок, с легким сердцем сдаю контрольную, оставляю Кольку одного проверять свою работу и направляюсь в буфет.

* * *

После двух лент на большой перемене в буфете особенно многолюдно. Все столики заняты, комната полна чирикающих студентов, и я бочком протискиваюсь к длинной деревянной стойке, прибитой к стене на уровне груди. Покупаю чай – от витающего здесь запаха кофе почему-то кружится голова, – ватрушку, стелю на стойку салфетку и принимаюсь вяло жевать завтрак, отвернувшись к окну. Впереди еще одна лента, после – несколько часов долгожданного сна перед вечерней и ночной сменами, и я почти чувствую, насколько медленно, растягиваясь точно резиновые, текут минуты. Как устало слипаются глаза. Как шум вокруг сплетается в плотный узор из смеха, разговора и шагов, тяжелой шалью опускаясь на плечи. Я снимаю очки и протираю глаза…

– Привет, – поворачиваюсь на неожиданное приветствие и смотрю в смутно знакомое, худое лицо русоволосого парня.

– Привет, – отвечаю. – А мы знакомы?

– Конечно! Валера, – самоуверенно произносит парень и широко улыбается в ответ на мой озадаченный взгляд. Ставит локоть на стойку, нависая сбоку. – Помнишь, у дверей буфета? Я еще обещал прислать к тебе секретаря с визиткой, ну, типа, с красивым жестом к прекрасной даме?

– Помню, – киваю я, теряя к разговору интерес. Позади парня к стойке подходят две симпатичные девчонки из параллельной группы, и Валера тут же окидывает их заинтересованным взглядом.

– Отчего же не прислал? – спрашиваю, отворачиваясь. Что за фрукт этот Валера – понять не сложно. Отпиваю чай и жую теплую ватрушку.

– Ты ж адресок не дала! – запросто находится парень с ответом. – Может, сходим куда-нибудь вечером? – легко предлагает. – В кино, например. А хочешь – в боулинг?

Я удивляюсь.

– Что, и даже имени не спросишь? Типа, у прекрасной дамы?

– Ну, почему же, спрошу, – не теряется студент. – Хотя именные билеты в кино не нужны. Так как? – придвигается ближе.

– Извини, – я дожевываю булочку и сминаю салфетку. – Не получится.

– Что, не нравлюсь? – улыбается Валера, глядя, как я бросаю стаканчик в мусор.

– Нет, – честно отвечаю я. – Но дело не в этом.

Я отхожу от стойки и обхожу рядом стоящий столик, когда слышу за спиной ехидный смешок, брошенный мне вслед одной из девчонок:

– Да в том, в том, Сосницкий! Не сомневайся! Ей просто не нравятся такие зеленые, как ты! Она у нас с четвертым курсом на лестнице зажимается. Сама видела! С виду такая скромница, а на деле все обстоит очень даже весело! Правда, Воробышек?

Буфет вдруг затихает, а я растерянно оборачиваюсь к девчонкам и к вскинувшему в интересе светлую бровь парню.

– Что ты несешь? – спрашиваю коротко стриженную блондинку, взъерошившую волосы в жуткой укладке.

– Ты еще скажи, что нет! – хихикает девчонка. – Так что умойся, Сосницкий, и шагай к нам. Ты для нее – бледная моль.

– Это почему же? – возмущается парень. Окидывает себя критическим взглядом. – Вроде ничем Бог не обидел. Ни умом, ни телом. И кто же у нас такой яркий?

– Илья Люков, – с готовностью сообщает девчонка. – Знаешь такого?

– Да вроде, – удивляется парень. – Лорка, ты уверена?

– Уверена! Так что оцени шансы, Валерка, – смеется девушка, – и не трепыхайся. Подожди, пока птичку попользуют слегка, а потом уже и в кино приглашай. Так сказать, разогретую.

– Это правда? – Сосницкий криво усмехается и подходит ближе к девчонкам. – Если да, то я следующий! – говорит, оглядываясь на меня. – Имей это в виду, э-э, Воробышек, кажется? – подмигивает со смыслом, обнимая за плечи одну из подруг.

Это просто невероятно. Троица хихикает, студенты в любопытстве косятся на меня, а я стою, словно облитая помоями, не зная, что сказать. Когда из подсобки буфета выходит буфетчица Нина с полным подносом горячих хот-догов, я беру себя в руки, направляюсь, держа спину прямо, к ней за прилавок и решительно отбираю поднос. Возвращаюсь к стойке и опускаю его с хот-догами на головы изумленной троице. Слушаю с удовольствием в отчетливой тишине буфета звук упавших на пол горячих бутербродов.

– Ненормальная! С ума сошла! – взрываются криками взбешенные девушки, но вдруг странно затихают. Как и плюющий грубыми словами парень. Не обращая на них внимания, я возвращаю поднос в руки недовольной буфетчице, невозмутимо достаю из сумки кошелек и вытряхиваю из него на столик кассы весь свой небольшой аванс.

– Вот, возьмите. Сдачи не надо, – вежливо говорю женщине, пряча в сумку пустой кошелек. – Извините, – еще раз прошу, разворачиваясь к дверям…

И спотыкаюсь на месте.

У входа стоит Люков в компании Лизки Нарьяловой и знакомого мне парня по имени Стас. Вместе со всеми равнодушно смотрит на меня. Когда я подхожу к дверям, он так и продолжает стоять, загораживая путь, и мне приходится тихо, но твердо сказать в его грудь: «Пропусти», – прежде чем выйти и, минуя озадаченного Кольку, шагающего навстречу по коридору, убраться из университета.

* * *

– Тань, займи денег, а? – я набираю номер телефона, прижимаю трубку щекой к плечу и торопливо впрыгиваю в джинсы. Натягиваю носки. На часах пять вечера, я едва не проспала на работу, и чтобы успеть к половине шестого в центр города, мне нужна помощь подруги. – Я на работу опаздываю, – говорю, снимая с сушилки свитер и просохшие после внеурочного наводнения ботинки, – пешком не успею!

– О Господи! – замирает на том конце связи Крюкова. – Женька, что стряслось? – вопит в трубку. – Опять твой Люков, да? Он что, сволочь такая, снова оставил тебя без копейки?! Вот же урод!

– Да нет, Тань, – спешу я возразить подруге, задувая грозящий обратиться в пламя вспыхнувший фитилек Танькиного темперамента. – Люков здесь совсем ни при чем! Правда. Да и какой он мой, Крюкова, скажешь тоже! – удивляюсь словам девушки. – Я в буфете сегодня поднос горячих хот-догов нечаянно перевернула. На пол, представляешь? Полный, конечно! Ага, клуша! – соглашаюсь с подругой, вгоняя шпильки в волосы на макушке. Достаю с антресоли спортивную сумку, сую студенческий в карман. – Пришлось возместить. Сама понимаешь: перемена, а тут студенты из-за меня голодные остались…. Так ты займешь, Тань? Мне немного. Завтра утром после работы на часик домой съезжу, мама обещала выручить.

– Тю, конечно! – фыркает в трубку Танька. – Возьми у меня в тумбочке сколько надо. Не стесняйся.

Я оглядываюсь на тумбочку Крюковой и мотаю головой.

– Нет, Тань, – отвечаю, – я так не могу. Не буду я в твои вещи лезть. А ты далеко? – спрашиваю, нахлобучивая на голову шапку. Наклоняюсь и спешно шнурую ботинки, отыскивая взглядом ключи.

– Ну, ты даешь, Воробышек! – возмущается Танька. – Не будет она лезть… Как будто ты мне чужой человек! – неожиданно обижается. – Нет, не далеко. У мобильного киоска на углу Яровой с Дементьевым тарахчу. Ты давай, Женька, к остановке выбегай, мы тебя здесь перехватим!

– Вот спасибо, Тань! – отвечаю, хватаю сумку и выбегаю из комнаты. – Не знаю, что бы я без тебя делала! – признаюсь подруге и слышу в ответ ее довольный смешок.

* * *

– Вот здесь, пожалуйста, на Молодежной притормозите! – прошу я водителя рейсового автобуса, когда машина сворачивает на знакомую улицу родного мне города и пересекает очередной светофор.

– Спасибо! – спрыгиваю с подножки на припорошенный снегом тротуар, в пятнах промерзших луж, и спешу в сторону дома, где живет моя семья. Захожу в подъезд, поднимаюсь на седьмой этаж и привычно открываю дверь.

– Ма-ам! – подаю голос с порога, опуская сумку на пол и оглядываясь. – Бабуль! Я приехала! Вы где?

– В Караганде! – доносится до меня сонный басок из соседней с кухней комнаты близнецов. – Блин, сеструха, расчирикалась. Дай поспать. Воскресенье же!

А следом скрип дивана, глухой шлепок, и сразу за ним хриплое со сна: «Уй!»

С комнатой меня разделяет три шага, но я так и вижу, как в растянутого на постели худой каланчой Ваньку врезается брошенная братом подушка, а следом догоняет скользкий подзатыльник.

– Пасть захлопни, Птиц! А то покалечу! – командует старший из близнецов – Данька и высовывает в коридор темную лохматую голову. – Привет, сеструха! – улыбается, натягивая на длинные ноги домашние шорты. – А ты чего тут? – спрашивает, задвигая за спину высунувшуюся было из-под его подмышки такую же лохматую голову Ваньки и отщелкивая брату щелбан. – Да еще в такую рань. Случилось что?

Я подхожу, встаю на цыпочки и целую брата в щеку. Войдя в комнату, притягиваю к себе обиженного Ваньку, ерошу пальцами его отросшую макушку и честно возмущаюсь, глядя снизу вверх в сонные глаза братьев:

– Совсем обнаглели, Воробышки! Я что, домой приехать не могу? Просто так? Может, я за вами соскучилась. Проснулась сегодня в пять утра, и бац! Жить не могу без ответа на вопрос: а как там мои братишки, в пубертатном периоде находящиеся, поживают? Ох, ничего себе! – удивляюсь, оглядывая хлопающие синими глазами прыщавые физиономии пятнадцатилетних подростков. – Вы что, еще выше вымахали? Ведь месяц назад метр восемьдесят шесть были! Слышите, мужики, может, хватит, а? – смеюсь, поправляя очки. – Вы же мать без ушей оставите!

– А у нас еще бабка есть, – ухмыляется ехидный Ванька. – У нее уши старые, жевать – не пережевать. Как у гоблина! – фыркает, почесывая пузо, и вдруг по-отечески серьезно интересуется, напуская на себя покровительственный вид: – Женька, слышь, у тебя там все нормально? Ну, в универе, и вообще. Мать переживает.

– Все хорошо, – спешу я заверить брата. – Просто отлично! А где мама, бабушка? Я рано утром звонила, вроде дома были обе.

– Мать в парикмахерскую ушла – ее клиентка с утра пораньше вызвонила. Сказала, скоро будет. А Ба со своими старухами в эту, как его, – хмурит Ванька лоб, – обитель терпимости утопала. Вот.

– Куда? – распахиваю я глаза, таращась на мальчишку.

– Ну, в церковь! – смущается он. – Блин, Женька, не грузи! Один фиг ведь! – хватает мою сумку и заглядывает внутрь. – Лучше скажи: у тебя пожрать есть чё-нить человеческое? Чтобы с калориями и сахаром! А то эти бабкины супчики и парные котлетки достали уже!

– Есть, – смеюсь, вынимая из кармана сумки два больших сникерса. Сую батончики в руки братьям. – Извините, – пожимаю плечами, – но это все.

– Годится! – в два голоса отвечают мальчишки и дружно шуршат оберткой. А я ухожу в свою комнату, которую всегда делила с бабушкой, и беру кое-какие теплые вещи. Тащу из кладовки в сумку банку варенья, с книжной полки – любимую книгу, захожу на кухню, тискаю толстого Борменталя, завтракаю с братьями и, прощаясь, убегаю. Взяв напоследок с Воробышков слово передать бабуле привет.

* * *

В парикмахерской людно. Сегодня не мамина смена, но иногда она выходит на работу в выходные дни под собственного клиента ради заработка, и, когда я заглядываю к ней в зал, мама уже заканчивает обслуживать красавицу Эллочку, – жену местного авторитета и по совместительству главу банного комплекса и фитнес-центра «Аврора». Супругу старшего брата того, кого я ненавижу.

Эллочка пялится в зеркало, гладит наманикюренной ручкой оттюнингованные французской краской и утюжком волосики, но при виде меня вмиг слетает с кресла.

– Спасибо, Валюша! – благодарит маму привычной купюрой, поворачиваясь ко мне. Хлопает накрашенными под Клеопатру глазками. – Женечка, неужели ты? Куда пропала? – живо интересуется, окидывая меня жадным взглядом. – Я тут твою маму допытывать устала – прямо семейный секрет какой-то! Игорек тебя обыскался, места себе не находит. Исчезла, как в воду канула! Никому ничего не сказала. Вы же вроде вместе?

– Здравствуйте, – я здороваюсь с молодой женщиной, досадуя про себя на нежданную встречу. Замечаю бесцветно, но вполне вежливо: – С чего бы это?

Подхожу к маме и целую ее в щеку. Шепчу:

– Привет! – и вновь поворачиваюсь к вездесущей Эллочке, оказавшейся вдруг у моего плеча. – Вы ошибаетесь, Элла. Я не имею к Игорю никакого отношения и никуда не исчезала. Просто к маме зашла повидаться.

– Ну, конечно, – криво поджимает губки шатенка, – не исчезала, я понимаю. А ты ничего выглядишь, Женечка, – замечает с улыбкой и любопытством в глазах. – Свеженько! Прямо весенняя несорванная орхидейка!

– Спасибо, – сдержанно отвечаю я. – Вы тоже, Элла, очень хорошо выглядите, – честно признаюсь, поворачиваясь к маме лицом и показывая клиентке, что разговор окончен.

Но молодая женщина за моей спиной и не думает уходить. Она обходит нас и становится сбоку. Накидывает модную сумочку на локоть, ловко извлекая из нее ключи с автомобильным брелком. Набрасывает на тонкие плечи шелковый шарфик.

– Ну, – улыбается кокетливо, – мне по статусу положено хорошо выглядеть. Я теперь жена депутата. Кстати, Женечка, как твои танцы? – любопытствует. – У нас через три недели в мэрии банкет небольшой намечается – костюмированная вечеринка по поводу новогодних праздников. И бал, конечно, куда без него. Как всегда, ты же помнишь? – намекает на наше давнее с ней знакомство. – Выступила бы ты с Виталиком. Вы с ним, помнится, такая чудесная пара были. Гордость города! Так как? Согласишься? Виталий, в отличие от тебя, и не думал никуда исчезать. Все возле Игорька крутится. Хотя танцы, к сожалению, тоже забросил.

– Спасибо, Элла, за приглашение, но я давно не танцую, – отвечаю женщине, заставив себя улыбнуться. – Очень давно. И мне совершенно безразлично, где и с кем проводит время мой бывший партнер. Извините, – отступаю в сторону, игнорируя ее внимание, – у меня мало времени. Очень рада была вас видеть.

– Я тебе говорила, Элла, – вступает в разговор мама, прежде чем увести меня в рабочую подсобку помещения, – что Евгения уехала из города. Мало того, она скоро выходит замуж. Прошу тебя, передай Игорю, пусть оставит мою дочь в покое, ведь мы не стали на него заявлять. В противном случае я вынуждена буду пожаловаться Сергею.

Сергей – мамин друг, человек не при больших полицейских чинах, а в большее я вникать не хочу. Думаю, он не в курсе моих дел и вмешиваться в них вряд ли станет – у него своя семья и обязанности, но другого мужского плеча у матери нет, и она, не раздумывая, выставляет его вперед.

– Ну что ты, Валюша! – ахает Эллочка, и картинно опускает ручку себе на грудь. – Я-то тут при чем? Это дела молодых. А замуж – это хорошо. Я всегда говорила, что у тебя замечательная девочка. Ну да ладно, – вздыхает она, наконец-то направившись к выходу, – ты меня лучше на укладку новогоднюю запиши! А то я кроме твоих ручек никому свою красоту доверить не могу. Пока, Женечка! – прощается, и я отвечаю унылым:

– Пока.

Я задерживаюсь у мамы на час, после мы немного гуляем по городу. Говорим о том, о сем, отчего-то вспоминаем папу. Когда она спрашивает меня о моих успехах в университете, я с честным видом отвечаю, скрестив пальцы за спиной, что все замечательно. «Правда, все хорошо, мам!», – киваю на ее прямой взгляд, так похожий на мой собственный, отчаянно при этом краснея.

И уезжаю в мой новый несовершенный мир.

* * *

В автобусе полно народу. Вторая половина воскресенья, студенты возвращаются в промышленный центр на учебу, люди постарше – на работу, и я теряюсь в проходе, отчаявшись найти свободное место, прислоняюсь спиной к сиденью и от усталости начинаю клевать носом, рискуя потерять очки. Когда телефон взвизгивает очередным сообщением, я нехотя тяну к нему руку, ожидая увидеть сообщение от мамы, но вдруг читаю: «Воробышек, какого черта?», – и от удивления распахиваю глаза. Лихорадочно листаю ветку непрочитанных сообщений дальше и вижу еще одно, от того же неизвестного абонента, присланное вчерашним вечером: «Завтра в девять утра у меня».

От кого сообщение – гадать не стоит. И так ясно, от Люкова, догадываюсь я. Не ясно только, как мой номер оказался ему известен, но тут уж грешить приходится на одного из моих друзей. Я смотрю на часы – половина четвертого – черт! я значительно опоздала, завтра в универ, и спать хочется страшно, но делать нечего, уговор есть уговор, и я с вокзала еду на набережную, к дому Люкова, и поднимаюсь на знакомый этаж.

* * *

– Твоя доля, Люк. Пересчитай. Все до копья, как договаривались, – ухмыляется через стол рыжий Бампер и двигает ко мне пачку денег. – Процент с клуба, с девочек, все по-честному. Пересчитай, Илья! – настаивает обиженно, когда я не глядя сую деньги в карман.

– Верю, Рыжий. Что по налогам, все проплачено? – коротко смотрю в бумаги. – История с прошлым годом не повторится? Не хочется спасать нашу общую задницу из-за твоего жлобства.

Бампер разводит руками и виновато ухмыляется.

– Ну, дурак я, Илюха. Дурак, признаю. Хер я на те отчеты ложил, мне бы бабки посшибать. А что ты хотел?! – удивляется. – Это ж ты у нас голова, Люк! Да все нормально! – спешит меня уверить, когда я упрямо дохожу до платежек. – Кира Юрьевна у тебя не бухгалтер – удав, блин! И где ты эту рухлядь древнюю раздобыл?

– Что, впечатляет? – теперь уже ухмыляюсь я. Откидываюсь в кресле и смотрю на партнера по клубу. – Сказал бы тебе, Рыжий, где, – говорю беззлобно, – так ты по таким местам не ходишь.

– А че я там забыл, Люк! – ржет Бампер, выбивает из пачки «Винстона» сигарету и щелкает позолоченной зажигалкой. – Мое место здесь, у кормушки. А где раздобыл, я и сам знаю. Яшка раскололся. Увидел кошелку и признался, что она у вашего папаши двадцать лет правой рукой была. А потом того, прихворнула, вроде, и он ее тут же за профнепригодность списал.

– Рано списал, – говорю я. – Дурак. Кира лучшая. Она сейчас в «Альтарэсе» бумаги разгребает. Видел бы ты, сколько мне дерьма от старого хозяина досталось. Жаль, открыто появиться не могу, так и хочется с мудака шкуру спустить. Хотя там и шкуры-то нет – косяк забитый один. Кстати, Рыжий, ты аппаратуру в клуб отправил. Как тебе?

– Зашибись, Илюха! – выпускает Бампер кольцо дыма, поднимая бровь. – Аппаратура в смысле. А клуб, – лениво сплевывает в пепельницу, – сральня против нашей куколки. По мне, так на хер тебе этот притон сдался? С этими их, – брезгливо кривится, – подпольными боями и наркотой. И вообще, Илюха, – стирает улыбку с широкого веснушчатого лица и смотрит на меня серьезными глазами, – я с тебя пухну. Не надоело при твоих мозгах кулаками за бабло махать?

– Так за серьезное бабло, Бампер, – спокойно отвечаю я. – И с серьезными людьми. Не надоело. А потом, зря, что ли, старик меня десять лет в Китае собачил. Денег не жалел.

– Так это правда? – удивляется парень.

– Ты про что, Рыжий?

– Про то, что ты за бугром жил, пока Яшка тут в сиропе вяз? Или это секрет?

– Не секрет, – подумав, отвечаю я. – Жил. В специнтернате на острове Лантау. Но говорить о том не люблю.

– Понимаю, – присвистывает парень. – Не хило. Но раз первое сказал, Илюха, может, скажешь уже и второе? – хитро скалится.

– Может, и скажу, – скалюсь я в ответ, удивляясь несвойственной мне словоохотливости. Дела в клубе идут хорошо, так отчего не поговорить с верным партнером? – Но не наглей, Бампер. Договорились?

– Да я-то что, – тушит Рыжий сигарету о пепельницу в форме жемчужины и грустно вздыхает. – Тут Яшка языком, что баба помелом метет, достал уже всех тобой.

– И что говорит?

– Да так, фигню разную. Ты на ум-то не бери, Люк, если что.

– Так что говорит? – вяло интересуюсь я.

– Да мелет, что ты ему родной только по отцу, и что папаша на тебя чхать хотел. Что выблядок ты и никогда не был в семье, потому как Большой Босс сбагрил тебя с плеч, подальше от жены и Яшки, как только узнал, что ты без матери, один остался. И главное, – тут парень уже не стесняется, – что Ирка к нему от тебя ушла? Ну? – ведет, наглец, вопросительно темной бровью. – Так, правда, Люк?

– Отчасти, да, – неохотно соглашаюсь я. – Но верить Яшке на слово не стоит, – советую Рыжему. – Этот соврет – недорого возьмет. Шли его, Бампер, на хер, разговорчивого.

Бампер вдруг улыбается во весь наглый рот, поднимаясь вслед за мной и направляясь к дверям нашего кабинета. Говорит весело, накидывая на плечи куртку:

– Да он просто ссыт, Люк, что папаша тебе активы сбагрит в обход его! Наследник-то нынче не в милости, а я слыхал, совсем плохо с сердечком у старика. Дряхленький Градов стал. Глядишь, и не удержит нехилый капиталец в руках.

– Да мне какое дело до них, Рыжий? Пошли они все… – отвечаю я и выхожу в зал, где гремит музыка.

* * *

– Костик! А сделай для красивой девушки двойной мартини, м? Будь лапочкой! А то градус ее настроения неуклонно ползет вниз! – девчонка у бара игриво заламывает губки и призывно смотрит на меня, перехватывая из ловких пальцев бармена коктейль. – Потанцуем? – предлагает, когда я, наконец, отпускаю от себя Костю и обращаю на нее внимание.

Как же ее… Света, кажется?.. Или Оля?

Она соскальзывает с табурета, одергивает короткую юбку, подходит ближе и кладет руку мне на локоть. Откинув волосы за плечо, просит, поигрывая в пальцах бокалом:

– Ну же, Илья, – улыбается. – Ты ведь не откажешь девушке в такой невинной просьбе?

А она ничего. Смазливая. Я смотрю на пальцы с темно-алыми ноготками, скользнувшие по глубокому вырезу кофты, а затем в глаза. Я уже был с ней, у девчонки все в порядке с головой… Отчего бы и не повторить? Тем более момент располагает.

– Ну что ты, детка, как можно, – отвечаю ей. – Только ты помнишь, надеюсь, какие именно танцы я предпочитаю?

– Конечно, – ничуть не смущается девушка прозвучавшего в моих словах подтекста. Напротив, подходит ближе и смело обнимает меня за талию. – Я и сама не против. Знаешь, – горячо выдыхает в шею, – ты отличный партнер. Мне нравится, как ты выходишь из любого положения. Жаль только, непостоянен, – хихикает. – Ну да я не жадная.

– И шум не люблю.

– Я помню, – кивает девушка, охотно отдаваясь моим рукам. – К тебе, или ко мне? – спрашивает, отставляя бокал на стойку бара. – Или, может, и правда потанцуем. Вместе. А то ты никогда…

– Смотри, Светка, не объешься на ночь белка! – подает голос прильнувшая к плечу Бампера блондинка, когда я коротко прощаюсь с ним, увлекая девчонку за собой к выходу из клуба. – Лишние калории вредны для фигуры.

– Ну что ты, Лизонька, мне по конкурсам не скакать. Можно и расслабиться, – смеется девушка в ответ и машет подруге рукой. А я думаю, отводя от нее усталый взгляд: значит, все-таки Света.

* * *

– Хорошая тачка. Твоя? – спрашивает Света, когда я сворачиваю с моста на набережную и подъезжаю к своему дому. Протягивает руку и оглаживает заметно истертую замшу сиденья у своих ног. Щелкает пальцами по глиняному брелку в виде лохматого китайского мальчугана, болтающемуся на тонком шнурке между нашими лицами, и неловко улыбается. – Смешной!

– Нет, – вру я. – Знакомого.

Тачка – барахло. Не убитое, конечно, но все-таки. Вполне по мне на сегодняшний вечер. Девчонка врет, не краснея, нам не о чем говорить, и я отвечаю ей тем же.

Уже все случилось – быстро и скупо. Прямо у клуба. Я не намерен играть, и она это чувствует, легко поддаваясь мне. Мы оба не против продолжить начатое – к чему разговоры? Желания девушки вполне откровенны и неприкрыты, как и небольшая грудь, почти обнажившаяся под распахнутым полушубком, и я везу ее к себе в дом, надеясь уже через час забыть. Но едва мы поднимаемся на этаж – срабатывает сенсор движения и площадка между квартирами освещается неярким светом, – я замечаю у своих дверей знакомую фигурку Воробышек.

Она сидит на корточках, прислонившись спиной и затылком к холодной стене, обнимает руками дорожную сумку и… спит. Глубоко, судя по ровному, чуть заметному дыханию, слетающему с ее полуоткрытых губ и тесно сомкнутым векам. Шапка сползла и лежит на плече, очки скособочились… Невероятно. Я чувствую, как мои брови ползут вверх.

– Воробышек? – я подхожу ближе и удивленно произношу. – Ты что тут делаешь? – расстегнув на себе кожаную куртку, присаживаюсь перед ней. – Эй, Воробышек?

Но просыпается она не от моих слов, и не от прикосновения пальцев к ее плечу, а от растерянного, звонкого смешка Светки, раздавшегося из-за моей спины:

– Кажется, Илья, к тебе незваные гости?

И я отвечаю, глядя, как серые глаза Воробышек открываются и медленно фокусируются сначала на мне, а затем и на стоящей за моей спиной девушке, как губы смыкаются за коротким вздохом.

– Скорее нежданные. Во всяком случае, к этому времени. Привет, птичка! – говорю холодно, вставая и нависая над ней. – Я смотрю, ты припозднилась.

– Люков? – девчонка сонно смотрит на меня снизу вверх, после чего переводит взгляд на темное окно лестничной площадки. Спрашивает неожиданно, поправляя очки. – А который сейчас час?

– Вообще-то, первый час ночи, – отвечает за меня моя сегодняшняя пассия, выглянув из-за плеча. – А что? – между прочим, интересуется. – Это много или мало?

Но Воробышек словно не замечает колючих слов девушки. Она опускает взгляд на руку, ищет затерявшиеся в рукаве куртки часы и невольно вздыхает, подставив циферблат под неяркий свет настенной лампы.

– Много. Ужасно много! – удрученно восклицает. – Какой ужас, это сколько же я проспала?!

Она убирает с колен сумку и порывается встать, но вдруг хмурится и возвращает свой тяжелый баул на место.

– Вы идите, – машет рукой, отворачиваясь к окну. – Я тут еще чуть-чуть посижу. Не обращайте внимания.

Сумасшедшая. Ей никогда не взять высоты планки, заданной себе сегодняшним ритмом жизни. Неужели она не понимает? И без того шаткий мостик, на котором она пытается удержаться в общей для всех реке, рухнет уже завтра под натиском не прощающей ошибок стремнины.

Сумасшедшая и странная. Неказистая птичка Воробышек.

– Илья, мы так и будем здесь стоять? – осторожно трогает меня за локоть Света-Оля, или как там ее, и недовольно поджимает рот. – Может, пригласишь в дом все-таки. Здесь прохладно, – ежится в полушубке.

Я достаю телефон, набираю номер и коротко называю адрес. Вынимаю из кармана купюру и сую в руку замершей девушке. Смотрю в растерянные, удивленные глаза.

– Извини, детка, в следующий раз. Это тебе на такси, – отвечаю, разворачивая девушку к ступеням. – Идем, провожу, – подталкиваю ее к выходу, провожаю вниз и усаживаю в подъехавшую машину.

– Кто она? – только и спрашивает Света перед тем, как я захлопываю за ней дверь и возвращаюсь к себе, и я честно жму плечом, отворачиваясь от погрустневших глаз.

– Никто. Просто залетевшая птичка.

* * *

Я слышу шаги Люкова на лестнице, и вновь порываюсь встать – да что же это такое! – но у меня ничего не получается. Проклятье! Я не чувствую ног, совсем, едва ощущаю начинающую покалывать кисть левой руки и с немым стоном откидываюсь назад. И как я только умудрилась присесть на минутку, а отключиться почти на восемь часов! Господи, бывает же! Я вновь тяну сумку к себе, поворачиваю голову и встречаю уколовший меня с лестницы темный взгляд.

– Что у тебя? – лениво спрашивает Люков, ступает на площадку и подходит ко мне. Достает из кармана кожаной куртки ключи и поигрывает ими в руках.

– Все хорошо, – отвечаю я. – Я же сказала, – отвожу взгляд от парня, стараясь держать лицо, хотя руку начинает колоть нещадно, а еще ужасно хочется ее потрясти, – немного посижу и уйду. Тебе что, жалко? – говорю тихо. – Иди домой…

– Птичка, – кривит рот Люков и садится передо мной на корточки, – ты хочешь, чтобы я тебя ущипнул? Что у тебя с ногами? – интересуется почти зло. – Воробышек, не раздражай! – выплевывает еще через секунду.

– Ничего страшного. Отсидела, наверно, – сухо признаюсь я. – Совсем не чувствую, потому и встать не могу. Глупо…

– Глупо, – соглашается со мной парень, а я договариваю, отчего-то сердито, так, словно это он во всем виноват:

– А еще больно! И я не хочу, чтобы ты на это смотрел. Иди уже домой, Люков! – не выдерживаю и стаскиваю с колен сумку. – Дай мне спокойно поныть!

Он уходит, а я закрываю глаза. Тру пальцами правой руки вялую левую кисть и слушаю, как щелкает в двери, впуская парня, собачка замка. Слушаю, как он возвращается и подхватывает с пола мою сумку. Как, закинув ее в прихожую, вновь шагает на площадку, но теперь уже протягивает руки ко мне…

– Эй, Люков, ты что делаешь?! – не успеваю я возмутиться, как оказываюсь оторванной от стены и пола высоко в руках парня. Но пошевелиться возможности нет.

– Только чирикни, Воробышек! Выброшу! – шипит мне в лицо, переступает порог и сажает на дурацкий пуфик. Рывком закрывает дверь, расшнуровывает, стаскивает с меня и отбрасывает прочь ботинки, снимает носки и как можно выше задергивает на икрах джинсы. Быстро и умело.

– Молчи! – бросает мне, открывшей было перекошенный от боли рот, садится передо мной и начинает неожиданно осторожно разминать икроножные мышцы. Растирает пальцы ног и надавливает на какие-то точки под пяткой, и я послушно затыкаюсь.

– Ну как? – спрашивает Люков через несколько минут, когда я начинаю дышать спокойно, а он сбрасывает с плеч куртку. И я благодарно признаюсь, глядя в темные глаза, вновь ощущая свои ноги способными к ходьбе:

– Легче! Честное слово, – почему-то признаюсь, – это со мной впервые. Чтобы вот так запросто уснуть в подъезде чужого дома, да и вообще… Спасибо тебе, Илья.

Он отпускает мои щиколотки, задержав на них взгляд, и уходит в глубь квартиры, оставив меня одну. А я еще раз смотрю на часы. Без двадцати час – с ума сойти до чего поздно! Автобусы давно не ходят, завтра с утра в университет… Мне надо как можно скорее добраться до общежития! Пожалуй, маминых денег хватит даже, чтобы поймать такси, а завтра наступит новый день, и я как-нибудь выкручусь…

Я отыскиваю глазами улетевшие прочь носки и натягиваю их на все еще покалывающие ноги. Сдергиваю вниз штанины джинсов и поправляю шапку. Наклоняюсь к ботинку, когда неожиданно слышу знакомое:

– Кофе хочешь? – а следом и сам Люков появляется в коридоре. Смотрит на меня вопросительно, сунув руку в карман брюк. – Твой чертеж на завтра готов, Воробышек, – замечает с нажимом. – Если бы ты пришла утром, то могла бы принять в нем участие. А так…

«А так, – заканчиваю я за Люкова недосказанную им мысль, – извини, но твоего спасибо мало».

Что ж, если он и правда сделал за меня чертеж, как говорит, то я полностью с ним согласна. Одного спасибо мало.

Я поворачиваюсь к парню и смотрю в немигающие глаза.

– Хочу, – отвечаю, не сильно кривя душой. Я порядком замерзла и давно не ела. Приготовить кофе для Люкова и помыть пол – мне ничего не стоит. К тому же, в прошлый раз он был не против поделиться напитком. Это ерунда в сравнении с не вовремя, но все же сданной работой по инженерной графике.

– Хотя лучше бы чай, – добавляю обреченно. Просто потому, что совершенно не представляю теперь, когда и как попаду домой. – Если тебя, конечно, не смущает мое позднее присутствие в твоем доме.

– Тогда поехали, – решительно выдает Илья и кивает на ботинок в моей руке. – Обувайся, Воробышек, – сухо приказывает. – Потому что кофе у меня нет. Впрочем, – цедит сквозь зубы, сдергивая с вешалки куртку и оглядываясь в поисках ключей, – чая тоже. Да и вообще ни черта нет, если честно!

Случайно или нет, но Илья привозит меня к супермаркету, где я работаю. Я кое-кого знаю из сегодняшней смены и чувствую себя весьма неловко, когда знакомые продавцы, здороваясь со мной, провожают спортивную фигуру Люкова заинтересованными взглядами. Закатывают глазки и выставляют большие пальцы, ничуть не смущаясь, что их могут заметить.

Я так и выпучиваю глаза на симпатичную Наташку из мясного отдела, загоняя ее обратно за прилавок, когда она откровенными намеками и жестами просит меня подойти поближе, чтобы показать ей своего спутника.

– Воробышек, ты издеваешься? – бросает Люков через плечо, едва я перестаю глазеть на новый яркий стенд известного алкогольного брэнда и топаю вслед за ним, делая вид, что мы не знакомы.

– Нет, – удивляюсь я, натыкаясь на его спину. – А что?

– А то, – Люков разворачивается и толкает ко мне от прилавка забытую кем-то пустую тележку. – Давай, отрабатывай! – недвусмысленно говорит, хмуря лоб. – Я тебя не на променад вывел.

– В смысле? – не понимаю я.

– Ф-форобышек…

– А-а, – наконец-то доходит до меня. Я смотрю на поджатые губы парня, на развернутые плечи под расстегнутой короткой курткой и почему-то оглядываюсь. Говорю осторожно, поддевая пальцем очки на переносице. – Ты хочешь, чтобы я купила для тебя продукты?

– Что-то типа того, – соглашается Люков. – Вот этот кофе, например, – протягивает руку и бросает в корзину двухсотграммовую пачку бразильской арабики. – Или вот этот чай, – не глядя, снимает с длинной полки дорогой цейлонский букет в подарочной упаковке с красивой фарфоровой чашкой внутри и опускает рядом с кофе. – Это что, так трудно? – раздраженно интересуется.

– Н-нет, – качаю я головой. Поднимаю глаза к ценникам, прикидывая к стоимости имеющуюся у меня в кошельке наличность. – Конечно, не трудно, Илья, – отвечаю примирительно. – Только знаешь, э-э, может, ограничимся упаковкой поменьше? Например, вот этой, – киваю подбородком на стенд, где стоит выбранный Люковым кофе, но вдвое меньшим весом. – Для меня это дорого.

– В смысле? – теперь уже Люков таращится на меня, а я вздыхаю: чего тут не понять?

– Понимаешь, если ты возьмешь этот кофе, – тычу пальцем в стенд, объясняя Люкову ситуацию, словно ребенку, – и этот чай, – поднимаюсь на носочки, но таки достаю до выставленного товара, – то у меня не хватит денег рассчитаться. Если оставишь чай, но возьмешь вот этот кофе, – медленно и внятно объясняю, касаясь упаковки с меньшим весом, отчаянно краснея под холодным взглядом, – то мне еще останется немного мелочи доехать утром до университета. Что тут непонятного?

Ну действительно, что? Я так и стою целую минуту, глядя на парня с отставленной вверх рукой, пока не замечаю, как на его скулах начинают нервно ходить желваки.

И что я такого сказала?

– Я сам рассчитаюсь за все, Воробышек, – тихо цедит Люков на мой удивленный взгляд. Не отводя от меня глаз, демонстративно снимает с полки банку не пойми чего и со стуком бросает к кофе. – Твоя задача просто наполнить корзину. Ясно?

– Э-э, да-а… – выдыхаю я, вдруг сообразив что к чему и краснея еще гуще. – А мне показалось, – бормочу тихо, отводя глаза в сторону, – что… в общем… Хм.

* * *

Мы возвращаемся к дому Люкова молча. Едем по ночному городу и думаем каждый о своем. Илья хорошо ведет машину – ровно и уверенно, и я уже жалею, что вновь повела себя глупо, упрямо забравшись на заднее сиденье. Но память штука не простая, и я хорошо помню одну такую же позднюю прогулку по ночному городу и стихийно мелькающий за окном пейзаж. Вот только машина была другой – не в пример лучше, скорость – не в пример больше, а водитель… Водитель был не в пример красноречивее.

Я захожу в квартиру Люкова и ловлю себя на странной мысли, будто вернулась домой. Ну надо же! Рыжий кот привычно сидит пыжиком у стены, вокруг тихо, тепло и уютно, мы молча раздеваемся и бредем на кухню. Так же молча я помогаю Илье разобрать пакеты с продуктами и заполнить холодильник. Большой, но странно пустой и какой-то удивительно грустный, словно обделенный вниманием хозяина. Затем отступаю к раковине и, пока на плите греется чайник, мою немногочисленную посуду и споласкиваю чашки.

Квартира у Люкова небольшая: двухкомнатная, хорошо обставленная, с уютной кухней и просторной гостиной, но вот жилой утвари в ней не хватает. Я распахиваю шкафчик над мойкой, сую любопытный нос еще в один, привстав на цыпочки, заглядываю в третий, но так и не могу отыскать в них нужный мне предмет.

– Илья! – негромко окликаю удалившегося в комнату парня, оборачиваюсь и неожиданно обнаруживаю его стоящим у окна. Уже в легкой домашней одежде, босиком и без своей извечной банданы. И вновь теряюсь на миг от разительного контраста светло-русых волос и темных глаз, в который раз обескуражившего меня. – Я не могу найти заварник. Такой небольшой чайник для чайного листа, – говорю, пытаясь взять себя в руки и не сжиматься пружиной под этим прямым взглядом. – Ты не подскажешь, где он у тебя?

– Не помню, – Илья только пожимает плечом. – Скорее всего его просто нет.

– Да? Жаль, – вздыхаю, оглядывая ряд шкафов. – Послушай, – предлагаю, делая шаг к парню, – а может, приготовить что-нибудь? Что ты хочешь? Вон сколько продуктов купили, и мне совсем не трудно.

– Поздно уже, Воробышек, – отвечает Люков. Подходит к столу и наливает себе кофе. Открывает подарочный чайный набор, достает фарфоровую чашку, сыпет в нее щепоть чая и заливает кипятком. – Давай ограничимся этим, – просто говорит.

Но я все-таки делаю пару мясных бутербродов, а еще приношу малиновое варенье, привезенное из дому, и наливаю в пиалу. Сажусь за стол напротив Люкова, стараясь на него не смотреть, и с удовольствием грею руки о теплые края чашки. Еще долго сижу после (когда парень уходит в душ, а затем в комнату), жуя бутерброд и зевая, – оказывается, я здорово проголодалась, – твердо намереваясь дождаться скорого утра.

– Воробышек, долго ты собираешься здесь торчать? – Люков возникает на пороге кухни, как раз тогда, когда мой подбородок грозит соскользнуть с поддерживающих его кулачков и нырнуть в белую чашку с остатками чая. Отрезает хмуро: – Иди спать.

– Куда? – поднимаю я голову. На миг мне кажется, что он сейчас выставит меня за дверь, в холодную декабрьскую ночь, и я испуганно озираюсь на темное, подмерзшее окно с едва заметно тлеющим за ним светом фонаря.

Но Люков словно читает мои мысли.

– В спальню, Воробышек, в спальню, – устало отвечает, подходит и бросает мне на колени чистую футболку и полотенце. – Можешь принять душ, я не против. Новую зубную щетку найдешь в малом шкафу, – говорит, возвращаясь в комнату. – Только свет за собой потуши. Надеюсь, у тебя хватит сил не уснуть на ходу.

Сил хватило. Как раз на то, чтобы принять душ, сполоснуть белье и мышью проскользнуть мимо развалившегося на диване Люкова в темную спальню. Я еще не была в этой комнате и иду к месту указанной хозяином ночевки почти на ощупь, забираюсь под теплое одеяло, взбиваю подушку и тут же засыпаю. Быстро и глубоко, так спокойно, словно в давно знакомом месте. Впрочем, на границе сна я все же успеваю подумать, что так и не позвонила Таньке.

* * *

Мне снится вертолет. Огромный и шумный. Я лечу в нем над бескрайним сияющим морем, почему-то вместе с Люковым, а горячий солнечный луч лижет жаром мое ухо.

Когда я просыпаюсь, то обнаруживаю рыжего кота забравшимся в постель и нагло спящим на моем плече, и невольно вспоминаю своего любимого Борменталя с его схожими привычками, оставшегося дома.

Пять утра – подсказывает мне телефон. Я спала всего ничего, и еще слишком рано, но сон слетает с меня, словно вспугнутый тихим окриком воришка. Я встаю, высовываю нос в темную гостиную, натягиваю футболку пониже на бедра и крадусь мимо спящего парня в сторону ванной, где опрометчиво забыла вещи. Умываюсь и тихо ухожу на кухню. Затворив за собой дверь, зажигаю свет и начинаю шелестеть продуктами, помня о том, что так и не отплатила Люкову за сделанный им накануне чертеж.

Я тушу мясное рагу и жарю картофельные оладьи. Кормлю сметаной вертящегося у ног кота. Когда стрелка на настенных часах показывает половину седьмого, у меня уже все готово, и я решаюсь взглянуть, не проснулся ли Люков, и если нет, то тихо сбежать домой.

Ильи в комнате нет. Мало того, диван оказывается начисто заправлен и собран, а сам хозяин, пока я в недоумении оглядываюсь по сторонам, показывается из лоджии. Выходит обнаженный по пояс с декабрьского холода, босиком, одетый только лишь в низко сидящие на бедрах свободные штаны, и останавливается передо мной. Отстраненно поднимает глаза.

Мне бы восхититься скульптурным сложением торса парня, узкой, темной дорожкой волос, сбегающей куда-то вниз, гладкими, плотными бицепсами и рельефным прессом – я все же женщина и способна оценить непредвзятым взглядом сильное гибкое тело Ильи. Но вместо этого я с изумлением таращусь на мелкие капли пота, рассыпанные бисером по оголенной груди.

– Люков! – восклицаю, не в силах сдержаться. – Ты что там делал? С ума сошел! Декабрь на дворе, простудишься! – оглядываюсь по сторонам в поисках какой-нибудь теплой вещи, но нахожу лишь шерстяной плед, лежащий на спинке кресла. Делаю шаг, снимаю его и набрасываю парню на плечи…

Руки Люкова легко пресекают мой благородный порыв. В один миг перехватывают запястья и отводят от плеч. Плед падает к ногам, Илья отпускает мои руки, обходит стороной и холодно интересуется, уже из глубины комнаты:

– Как спалось, Воробышек? Вижу, не очень-то крепко, раз уж ты с рассветом на ногах. Что, клопы закусали? Или домовой измучил? Я смотрю, он от тебя ни на шаг.

Какие еще клопы? Какой домовой? Я поворачиваюсь к Люкову и растерянно наблюдаю за его смуглыми пальцами, перебирающими вещи в открытом ящике большого комода. Мысленно одергиваю себя, отводя взгляд в сторону, когда замечаю, что в течение целой минуты молча таращусь на заметную игру мышц на крепкой мужской спине.

– Спасибо, о-очень хорошо, – отвечаю, принявшись разглядывать висящую на стене фоторепродукцию знаменитой картины. – Нет, правда, Илья, замечательно спалось, – спешу уверить радушного хозяина, приютившего нежданную гостью. – Зря ты так. У тебя удобная кровать, и если честно, она куда лучше, чем у меня в общежитии. Я просто раньше выспалась, – пожимаю плечом, – вот и встала.

– Ну да, – хмыкает парень, задвигая ящик. Поворачивается и бросает на диван стопку чистых вещей. – Я видел, как ты выспалась. Советую завязывать с таким экстремальным сном, Воробышек. Это слишком, даже на мой взгляд.

Я бы хотела, но не могу пропустить упрек парня мимо ушей. Действительно, глупо получилось. К тому же я, кажется, не извинилась перед ним за то, что невольно испортила многообещающий вечер с симпатичной девушкой и навязалась со своими отсиженными конечностями на его кровать. Мне вдруг думается, что я совершенно некстати вчера оказалась перед дверью его квартиры. Что ничего не знаю о его личной жизни. Что, возможно (хотя и догадываюсь о характере парня завязывать непродолжительные, ни к чему не обязывающие интрижки), сама того не желая, могла послужить причиной разрыва более глубоких отношений. А вдруг? Ведь то, что девушка была не на шутку расстроена, я успела понять.

Не знаю, наверно, мама права, и я совершенно не умею владеть лицом. Я вздыхаю, поправляю очки, убираю за ухо выбившуюся из захвата шпильки непослушную прядь волос, переминаюсь с ноги на ногу и безуспешно подбираю слова: то ли для извинения, а то ли для благодарности. Все блуждаю взглядом по стене, перескакивая с предмета на предмет, не зная с чего начать, когда Люков внезапно не выдерживает и говорит сам:

– Довольно, Воробышек, хватит бичевать себя. Случилось так, как случилось. Мы все успели до тебя, если тебе интересно.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с темными глазами Ильи – карими и колючими. Мои щеки тут же опаляет жаром: от его откровенности и от того, насколько я для него прозрачна. Он смотрит на меня как всегда – хмуро и холодно, видно по-другому просто не умеет, и я в который раз смущаюсь под этим взглядом.

– Все равно неудобно получилось. Ты уж извини, Илья, – отвечаю, оглянувшись на звук скрипнувшей двери в кухню и выползающего в узкий проем кота. Сытно мяукнувшего при виде хозяина. Говорю, чувствуя неловкость. – Я, пожалуй, пойду. Скоро рассветет, да и пора мне, – поворачиваюсь в сторону прихожей, решив оставить парня одного – время подходит к семи, нежданной гостье пора бы уже и честь знать! – но он останавливает меня вопросом, лениво прозвучавшим в спину:

– Ты уже позавтракала, Воробышек? Вкусно пахнет.

– Нет, я… – собираюсь сказать, что если сейчас уйду, то вполне успею забежать перед первой лентой в общежитие и позавтракать с Танькой, но вдруг, уловив в лице парня едва наметившуюся кривую усмешку, хмурюсь. Спрашиваю осторожно и с подозрением:

– А что? Только не намекай, Люков, что хочешь кофе. Кофе вреден для здоровья, знаешь ли, особенно в больших количествах.

– Кофе? И не думал даже, – он разворачивается и невозмутимо проходит мимо меня в душ. – Давай чай, Воробышек, – повелительно бросает через плечо, захлопывая дверь ванной комнаты перед самым носом увязавшегося за ним кота. Повышает голос так, чтобы я услышала его из-за двери. – Сделай, и будет тебе к университету личное такси, а к зачетной неделе – счастье!

– Счастье?! – я стою и оторопело моргаю вслед наглецу Люкову. Растерянно оглядываюсь на дверь, не зная, что и думать. Похоже, парень решил не стесняться на мой счет, и, раз уж я под рукой, использовать по «договоренности» по полной программе.

Что ж, сама виновата, винить в том некого.

Он прав. Со следующего понедельника начнется зачетная неделя – время сдачи долгов и обивания в поклонах порогов кабинетов, и без помощи Ильи мне не справиться. Одних чертежей за мной висит семь штук! И с мыслью, что я использую его не меньше, а может, и гораздо больше, покорно бреду на кухню и ставлю на плиту чайник. Готовлю кружки и разливаю в них кипяток.

Оладьи вышли отменные – пышные, теплые и хрустящие, рагу – вкусным и ароматным, мне не стыдно за свою стряпню. Люков не жаден, и я с удовольствием угощаюсь за его счет. Хрущу четвертым деруном, запущенным в сметану, попивая дорогой чай и изредка поглядывая на молчаливо завтракающего Илью, когда мой телефон внезапно содрогается в виброрежиме.

– Да, Тань, – негромко отзываюсь я, поднеся аппарат к уху. – Привет.

– Привет, Женька! – восклицает Крюкова, как всегда наплевав, что на дворе стоит раннее утро и время для крика не самое подходящее. – Ты где? Едешь уже? – громко интересуется. – Я так и знала, что ты с ночевкой дома останешься! Серебрянского к нам в комнату протащила, представляешь? Прямо под носом у вахтерши! Вот зараза! Я его великодушно простила, а он мне всю ночь спать не давал, в любви признавался, дурачок. Жень, ты хлеб купи, если что, а то мы весь сожрали! И масло сожрали, ага. И даже сухари! А чё так тихо вокруг? – девушка смеется, но вдруг настораживается. – Ты вообще в автобусе или где? Же-ень?! Ау! Жень!

На кухне Люкова так тихо, что голос Таньки отчетливо доносится из динамиков.

– Тань, я не в автобусе, – признаюсь подруге, – но скоро буду. Пожалуйста, Крюкова, – прошу, прикрыв телефон рукой, – говори тише, утро же!

Но только я прошу Таньку быть сдержанней, как она взрывается требовательным криком:

– Воробышек, немедленно отвечай, где ты! Слышишь, Женька, не молчи! Еще семи утра нет, где это ты торчишь?!

– Я, э-э, у одного знакомого, Тань, – закусываю губу и кошусь на Люкова, не зная, что сказать. Он отлично слышит разговор, продолжает неторопливо жевать, но в уголке его рта появляется кривая ухмылка.

– Где? – вопит Танька. – У какого еще знакомого? Не ври, Женька, я тебя знаю! Нет у тебя здесь никаких знакомых! Немедленно признавайся, где ты и что случилось? А то я сейчас к тебе домой позвоню, мне это все не нравится!

– Успокойся, Крюкова, – почти сержусь я. С Таньки ума станется переполошить мать и братьев. – Я у Люкова Ильи переночевала. Сейчас позавтракаю и скоро буду.

– У кого?! – глухо переспрашивает Танька, кажется, теряя дар речи.

– У Люкова, помнишь, я говорила – с четвертого курса. О-он мне с учебой помогал, – закрываю глаза и краснею как маков цвет. Господи, до чего глупая ситуация!

Танька на миг затихает, мне даже кажется, что девушка бросила трубку, но вдруг ее голос с новой силой врывается из динамика в тишину кухни:

– С какой еще учебой? Ты что, подруга, меня за простофилю держишь? Так я тебе и поверила! Воробышек, ну ты даешь! Признавайся, у тебя с ним что, было?! Было, да? – выкрикивает громко и почему-то радостно. – Очуметь! А я тебе, Женька, что говорила?! Совмести приятное с полезным! Хороший секс еще никому не вредил! Ну, и как наш бэдэсэмэшный красавчег? Не подкачал? А…

Но я уже не слушаю Таньку, а попросту отключаю телефон. Я знаю, мне не удастся спрятаться от ее вопросов, и вечером она скорее всего замучает меня выпытыванием подробностей, но сейчас, под вопросительным взглядом Люкова, я чувствую себя ужасно.

– Поставь чашку на стол, Воробышек. Если хочешь, возьми другую.

– А? – я поднимаю глаза на Илью, так и не отхлебнув чай. – Что?

– Ты положила в чай сметану и вряд ли сделала это намеренно. Не советую пить такую дрянь.

– Правда? – я кошусь в чашку, где плавают белые хлопья, и поспешно отставляю ее от себя. – Послушай, Люков, – говорю, рассматривая под своими пальцами тонкий перламутровый фаянс. – Ты же понимаешь, что все это ерунда?

– Ты о чем, Воробышек? – сухо спрашивает Илья. Он давно допил свой чай и опустошил тарелку, и теперь, откинувшись на спинку стула, с любопытством смотрит на меня.

– Ну, – тушуюсь я под его карим взглядом, заправляю за алеющее ухо непослушные прядки волос, – ты ведь все слышал.

Парень поднимает бровь.

– Слышал. И что?

А я продолжаю.

– Как-то по-глупому вышло. Я не хотела.

– Не в первый раз глупо, Воробышек, – замечает Илья. – В твои двадцать тебе уже пора научиться если не врать, то недоговаривать. Никто тебя за язык не тянул.

Не тянул, здесь он прав. Сама Таньке созналась, а теперь вот жди бури в стакане. Только вот искусству дипломатии мне учиться уже поздно.

– Девятнадцать, – говорю я и вздыхаю. Снимаю со стола посуду и отношу в мойку. Мою тарелки и чашки, расставляю по местам, после чего поворачиваюсь к Люкову и со словами: «Спасибо за завтрак, Илья, мне пора», – решительно направляюсь в прихожую.

Люков появляется в прихожей через минуту, когда я уже одета, а дорожная сумка висит на плече. Повязывает бандану, надевает часы, накидывает куртку. Молча отбирает у меня сумку, обдав запахом дорогого мужского парфюма. Вручает в руки свернутый свитком чертеж и открывает дверь.

– Доброе утро, Семеновна, – здоровается с соседкой, не глядя на высунутый в дверную щель морщинистый нос. – Как спалось? – хмуро интересуется. – Надеюсь, плохо. Мне сегодня подружка попалась на редкость заводная, всю ночь спуску не давала. Вот, еле выпроводил, – кивает на меня, застывшую статуей на площадке. Неожиданно обнимает за плечи, подталкивая к лифту. – Давай шевелись, Воробышек! Все равно на большее меня не хватит.

– Шалава! – летит сзади недовольный фырк. – Как есть, простигосподи! А ты – кобель! И куда только общественность смотрит!

– Что? И эта тоже? – неподдельно изумляется Люков, оглядывая меня с интересом. – А с виду вполне приличная девушка.

Когда мы уже садимся в машину, выруливаем со двора на широкую набережную и вливаемся в поток машин, он говорит, поймав в зеркале заднего вида мой искоса брошенный на него взгляд:

– Забей на разговор, Воробышек. На свете есть вещи куда важнее секса с бэдэсэмэшным красавчегом. Универ, например.

* * *

– Твою мать… – Бампер перестает следить за дорогой и таращит на меня глаза, как только я озвучиваю цифру за предстоящий бой. – Илюха, – присвистывает, дергает нервно кулаком под веснушчатым носом, – это ж до фига бабла! До фига! Черт! – бьет ладонями по рулю и, спохватившись, выравнивает виляющий зад модной тачки. – А риск такой, что лучше удавиться. Ну, ты и придурок, Люк! Смертник, б**дь!

– Пасть закрой, – советую я, но Рыжий не унимается.

– Слушай, я думал, после случая с Яшкой ты больше в серьезные игры не играешь. Так, развлекаешься слегка, но и только. Ты же чудом вернулся! Из-под крыла Шамана уходят единицы! Я за раскладом слежу, Илюха, ты не думай. Догадываюсь, чего тебе это стоило. Уйти удалось, и слава Богу, а теперь ты сам к нему лезешь. Какого?! Не понимаю. Нужны нехилые бабки – папашу своего подои! Старик спит и видит, как бы с тобой контакт наладить. Наверняка знает, кому Яшка обязан шеей. Сам-то, б**дь, в Европе парился, выхаживая сыночка, пока ты за наследника долги отдавал.

– Не все так просто, Бампер, – отрезаю я. – Мне и до Яшки поступали предложения. Если бы он языком обо мне не трепался между любопытными людьми, его бы на бабки не посадили – красиво и с расчетом. Но неприятно вышло, это да. Не люблю быть загнанным в угол, а Яшке это удалось. Впрочем, думаю, старик тоже приложил руку – не зря из страны умотал.

– Думаешь? – поднимает бровь парень.

– Уверен. Интересно стало посмотреть, что из щенка дворовой суки выросло, вот и увидел. Сволочь.

– Ну и на кой церемониться с ним? – ухмыляется Рыжий. – Бери с меня пример. Я своего предка щипать не стесняюсь. Надо – взял, семье прибыль. Ну, хочешь, я с тобой в долю за «Альтарэс» войду. Классный же клуб, это я так, от зависти брехал. Вместе поднимем – будет конфетка! Там уже сейчас народ приличный тусуется, а дальше – развернемся с гастролерами, сцену отгрохаем. Свет, техника, пенные вечеринки – там же места, блин, не то, что в «Бампер и Ко»! Подумай, Илюха, зачем тебе в Казахстан к этому Шаману? Там мочилово грубое одно.

– Шаман сам предложил. К тому же в прошлый раз серьезные люди ставили серьезные условия – в этот раз все иначе. Да и соперник мне знаком – названный сын Шамана. Это скорее его бой, не мой. Я назвал сумму, папаша согласился. Все честь по чести. Отчего же не потешить папу за такое бабло.

– Проясни, Люк. Что-то я не понял.

– А тут, Рыжий, и понимать нечего, – невесело улыбаюсь Бамперу в ответ на его хмурый взгляд, – я оставил названному сыну жизнь, Шаман это запомнил. И технику ведения боя оценил. По слухам моего гаранта Алим последний год провел в Гонконге. Теперь им всем интересно узнать, насколько он вырос. Хороший боец, лучший у Шамана. Если на мне не заклинится, возможно, и будет толк.

– Ни хрена себе! – присвистывает Рыжий. – А гарант зачем? И потом, Люк, а если он тебя уделает?

– Надо, Бампер. В таких делах без гарантий никак. А насчет «уделает» – ну так, все может быть. Только знаешь, – открываюсь я, – одно дело модная школа в столице во главе с очередным шумным чемпионом, и другое – занюханная провинция и больной фанатик. Который каждый раз, когда добирается до тебя, заставляет подыхать и скулить у его ног. Тебя и еще десяток таких же, как ты. Безродных щенков, до которых никому нет дела.

– Сверни на парковку, Рыжий, к супермаркету, – неожиданно прошу я парня, когда мы проезжаем мимо горящего огнями в темных сумерках города торгового центра. – Заглянуть надо.

– Ну надо, так надо, – соглашается парень. Лихо подныривает со второй полосы под соседнюю тачку и заезжает на парковку. – Что, Люк, кефирчика вздумалось прикупить на ночь глядя? – скалится мне вслед.

– Ага, чтобы не пучило, – ухмыляюсь я, одергивая на плечах куртку и хлопая дверью, но все равно слышу от друга в спину:

– Ну, тогда и мне, друган, захвати!

* * *

– Я нахожу Воробышек не без труда. Как и предполагаю, девчонка на работе, и сейчас, когда я оглядываю большой зал, ее светлые растрепанные кудряшки, завернутые в причудливый узел высоко на макушке, показываются из-за ящиков с бананами в ряду овощей.

– Привет, птичка, – говорю я, встав у нее за спиной. Наклоняюсь к уху и спрашиваю. – Ты по мне не скучала?

Девчонка так резко вздрагивает от звука моего голоса, что тяжелая связка плодов, которую она собирается выложить на верхнюю полку, выскальзывает из ее рук и летит вниз. Ударяется о край нижней полки и едва не рассыпается, когда я ловлю ее, неожиданно для себя заключив птичку в кольцо своих рук.

Не знаю, кто из нас удивляется больше такой внезапной близости – я или она. Мы стоим так почти минуту, вцепившись в проклятую связку бананов, смотрим на свои переплетенные руки, пока меня не находит уже знакомая мне мысль, что у Воробышек красивая нежная шея и подбородок. И не отрезвляет другая – и почему-то странно-горячие ладони.

Птичка приходит в себя первая. Она высвобождает руки из-под моих пальцев и позволяет мне вернуть плоды далекой страны на отведенное им место. Смотрит с укоризной сквозь очки, отступив в сторону, пока я вспоминаю, зачем сюда пришел и что собирался сказать.

– Привет, – говорит тихо, одними губами, и вновь принимается за работу.

– Значит, не скучала, – делаю я вывод и вдруг, не пойми с чего, взрываюсь: – Воробышек, ты мне скажи, – спрашиваю так же тихо, раздраженно глядя на тонкий девичий профиль, – на кой черт мне все это надо, а?

– Что? – поднимает она на меня глаза.

– Твои лабораторные, контрольные, чертежи? Договоры с преподами? У меня своего дерьма до хрена, и не только университетского. Почему я должен о тебе помнить?.. Сегодня Синицын мне допрос устроил: чем дышит и как сдает зачеты студентка Воробышек? А как она сдает, если последние сделанные для нее чертежи по инженерке и начертательной так и лежат в моем доме почти с неделю? Фигово, должно быть. Ты куда пропала, птичка? Ты что, внезапно разучилась читать сообщения?

Девчонка снова отворачивается и безуспешно пытается поднять с пола ящик с фруктами. Чертыхнувшись, я прихожу ей на помощь.

– Нет, не разучилась, – отвечает. – Извини, Илья, но у меня работа, – говорит так сипло, что ее едва слышно. Пытается улыбнуться. – Спасибо. Понимаешь, сотрудница заболела, так что я пока в две смены выхожу, а тут еще универ. Мне просто некогда было, правда. Я приду за чертежами. Завтра. Если можно, конечно, – поправляет у виска очки.

– Нельзя, Воробышек, – хмуро отвечаю я, замечая, как две сотрудницы птички с любопытством поглядывают на нас из соседнего отдела, о чем-то весело щебеча, – завтра меня не будет в городе.

– Жаль, – огорчается девушка. – Тогда, может, послезавтра? – предлагает робко, протирая полку, а я неожиданно требую, поймав взглядом лихорадочный румянец на ее щеках и бьющуюся на шее жилку.

– Посмотри на меня, Воробышек. Прямо сейчас! – разворачиваю ее к себе за плечи и беру за руку. Туго сжимаю запястье, встретив изумленный взгляд серых воспаленных глаз, чтобы отпустить уже через полминуты. – Ясно, – выдыхаю сквозь зубы и ухожу.

Я возвращаюсь через пять минут. Девчонки-продавщицы попались на редкость смышленые и быстро сводят меня с администратором. Дело решает Кира – торговый центр вместе с супермаркетом принадлежит господину Градову, и женщина умело советует, где, на кого и как правильно надавить, чтобы девчонку без проблем отпустили.

– Пошли, Воробышек, – командую я, на этот раз отыскав птичку в подсобке. Она сверяет в журнале какие-то цифры и аккуратно переносит их на ценники. Говорит улыбчивому парню-грузчику о каком-то товаре. Прижав руку к горлу, указывает на широкие клети с овощами и вдруг поднимает на меня покрасневшие глаза.

– Куда?

– Домой, – сердито бросаю я и веду девчонку за локоть к выходу. Своим глупым упрямством она порядком выводит меня из себя, и я почти перестаю контролировать свои чувства. – Домой, птичка, куда же еще. Где у тебя здесь чертова раздевалка?

Она что-то сипит о том, что находится на работе и не может вот так запросто уйти. Не может оставить отдел без продавца, какая бы дурь ни взбрела в мою глупую самоуправную голову. Пытается что-то сказать насчет общаги, стучит по моей руке кулачком, но мне решительно плевать на ее слова, и вырваться из хватки ей не удается.

Я сам натягиваю на нее шапку и набрасываю шарф. Под локоть вывожу из магазина. Едва мы выходим на улицу, Воробышек перестает возмущаться и впадает в какую-то вялую прострацию. Убито бредет к заполненной машинами стоянке, позволяя без спора подвести себя к крутой тачке Бампера.

– Садись, – я распахиваю перед птичкой дверь автомобиля и усаживаю девчонку внутрь. Завидев вытянутую от удивления физиономию парня, устало замечаю:

– Кончай папироску, Рыжий, не видишь, дама в салоне. Поехали! – командую, опускаясь на соседнее с водителем сиденье, взглядом обрывая его неуместный смех.

Бампер заводит мотор, срывается с места и выруливает на проспект. Вздергивает в сомнении темную бровь, закрывая окно и приглушая музыку.

– Люк, я о чем-то не в курсе?

– Есть такое, – отзываюсь я. – Давай ко второй университетской общаге. Знаешь где?

– А то! Сделаем, – кивает парень и косится с интересом на скрытую тенью девушку. – Еще бы не знать, – усмехается многозначительно, – сколько приятных воспоминаний…

– Нет, – решительно сипит Воробышек. – Люков, не надо к общаге. Давай лучше к вокзалу, – просит, внезапно кашляя в кулак. – Я все равно не могу пойти домой.

– Почему? – бесцветно спрашиваю я. Ее выбор, по меньшей мере, выглядит странным, и я раздраженно цежу из себя. – Мне кажется, тебе нужен врач, птичка.

– Потому что! – недовольно отвечает девушка. – Если бы ты меня слушал, Люков, ты бы услышал почему. Потому что у Тани, девушки, с которой я живу, сегодня ночное свидание в нашей комнате. И не ее проблема, что тебе взбрело в голову сорвать меня с работы!

– Ясно, – я отворачиваюсь и бросаю Бамперу. – Ну, к вокзалу, так к вокзалу. Только на набережную сверни, Рыжий, к залу ожидания.

* * *

Придорожные фонари мелькают за окном машины так быстро, что сливаются в одну сплошную полосу света, нещадно бьющую по глазам. Водитель с дорогой не церемонится, и машина летит по проспекту, а затем по набережной хищной птицей, обгоняя лениво ползущие автомобили и ловко проскакивая на вечнозеленый глаз светофора.

Я не люблю быструю езду, и сейчас, когда к боли в горле добавляется режущая боль в висках, а к бухающей на низких частотах музыке – протяжный рык двигателя, к горлу подкатывает тошнота и заставляет меня закрыть глаза, откинувшись затылком на мягкую спинку сиденья. Мне все равно, кто меня везет, и куда мы едем. Все равно, что где-то там думает о моем исчезновении старший продавец Эльмира, и что скажет в личном разговоре управляющая магазином. Я теперь безработная, Люков все решил за меня, и завтрашний день кажется таким беспросветным, как никогда.

Мне действительно нужен врач, я это знаю и без Люкова. Чувствую по тому, как сильно стискивают горло шершавые болезненные тиски, а ноги и спина наливаются нездоровым пьяным жаром. Если бы не дневной звонок Таньки, ненароком озвучившей планы на вечер, полный надежды и жадного предвкушения встречи с Серебрянским, я бы скорее всего отпросилась и ушла с работы домой и без милости Люкова. Но мне некуда идти, требовалось только дождаться утра, и я держалась. А теперь…

Я чувствую на себе его колючий взгляд, пробивающий слепящий свет фонарей, но открывать глаза не хочу. Что я могу ему сейчас сказать? В чем обвинить? Что он проявил пусть неуместную, но твердость и оказался дальновиднее меня?

Не хочу ни о чем думать и гоню все мысли прочь. Завтра с новым днем придет и пища для размышлений, а сейчас в голове бьется только одна мысль, только одно мучительное желание: спать. Оно прочно овладевает телом, отвлекая от боли в висках, и тут же дробится осколками в каждой клеточке уставшего организма, убаюканного мягким ходом машины: спать-спать-спать. Где-нибудь в тишине, темноте и покое. Я вспоминаю узкую койку в общежитии, сбитое шерстяное одеяло и дующий сквозь старые оконные фрамуги пронизывающий ветер. Представляю, как отбрасываю одеяло, забираюсь с ногами в холодную постель и пытаюсь подбить под щеку комковатую плоть подушки; как закрываю ладонями уши, чтобы не слышать веселый девичий гомон за стенкой и любовное воркование Таньки с телефонной трубкой… Но неожиданно для себя оказываюсь вдруг в мягкой кровати тихой спальни Люкова.

Мне это кажется таким странным и непонятным, что я усилием воли возвращаю свою пульсирующую в недоумении память в еще одну мужскую спальню, которую так стараюсь забыть. Чужую и неуютную. Где тоже была тишина и мягкая постель, а радушный хозяин хотел казаться куда приветливей Люкова. Вот только покоя мне там не было. И сном забыться – спокойно и легко, так, как случилось в квартире Ильи, я так и не смогла.

Бог мой, неужели для меня самой мой выбор столь очевиден? Но почему?

Что я знаю о нем? Что я знаю об Илье Люкове кроме того, что он жесткий, молчаливый и холодный? Что как бы я ни была сердита, мне странно спокойно возле него. Что? Да почти ничего. И все-таки…

Я открываю глаза и ловлю в зеркале немигающий взгляд парня. Долго смотрю на него, спасаясь от света в топкой, темной глубине его глаз, невольно задавая себе вопрос: не слишком ли много становится Люкова в моей жизни? И насколько я виновата в том сама?

Я действительно избегала парня последнюю неделю, отчаянно стараясь самостоятельно вытянуть зачеты, не заснуть на лентах от череды бессонных ночей и удержать работу. Ныряла за спину Кольки Невского всякий раз, чувствуя на себе остановившийся колючий взгляд. Не пошла на встречу с Синицыным и приняла как данность подаренную мне аспирантом Игнатьевым, непонятно с какой доброты, четверку по математическому анализу. Почему – сама не знаю. Но честно и безустанно, все это время, провожая взглядом в университетских коридорах удаляющуюся темную фигуру Люкова, я убеждала себя в том, что пользоваться плодами чужого труда нехорошо, расточительно и зазорно для того, кто хочет хоть что-то в этом мире сделать самостоятельно. Что навязывать свои проблемы на чужие плечи – стыдно и чревато. А после глядела на оцененные на отлично сделанные для меня Ильей чертежи по инженерной графике и понимала, что я просто обычная трусливая лгунья.

Люков достает телефон, отрывает от меня взгляд, отворачивается к боковому окну и сухо бросает в трубку:

– Шибуев, ты мне нужен. Нет, не я. Где? Надеюсь, вменяем? Хорошо. Рыжий, давай в клуб, – говорит рыжеволосому парню за рулем, – планы меняются.

– Окей! – отвечает парень и кидает на меня еще один осторожный сощуренный взгляд. – В клуб, так в клуб. Ты уверен в Андрюхе, Илья? – обращается к Люкову, разворачивая на светофоре машину как заправский гонщик. Не удержавшись, я тут же валюсь кулем на сиденье, снимаю очки, чертыхаюсь и закрываю глаза. Остаюсь так лежать, наконец-то избавившись от мерцающего, раздражающего света фонарей. – Может, лучше к его папаше? Прямо в отделение?

Ответ я не слышу. Зачем он мне? Я плыву на витках черно-белой воронки-спирали и ныряю в сон быстро и незаметно. Ухожу с головой под мутную воду и иду ко дну, как тут же бесцветный голос с холодной хрипотцой заставляет меня открыть глаза.

– Приехали. Просыпайся, Воробышек. Надеюсь, тебя хватит еще на двадцать минут.

Я выхожу из машины и равнодушно гляжу на яркую вывеску в неоновом антураже, клуб «Бампер и Ко», горящую синим светом на фасаде приземистого широкого здания, притулившегося изломанной фигурой меж деловых высоток в центральной части города. Я никогда не была здесь раньше и слабо представляю, что делаю тут сейчас. Что делает здесь вместе со мной Люков, но послушно бреду за парнем к центральному входу и захожу в клуб, свободно минуя спортивного вида охранника и четверку расступившихся перед нами незнакомых парней и девушек. Прохожу, внезапно взятая Ильей за руку, по краю мигающего в свете лазера танцпола, мимо барной стойки и столиков с посетителями дальше в глубь помещения и скрываюсь, следом за широкой спиной, в боковом коридоре. Захожу в неброско обставленную комнату с рабочей зоной и компьютером, сажусь на один из стульев, приставленных к стене, и утыкаюсь отстраненным взглядом в удивленно вскинувшую на нас глаза девушку. Темноволосую и смутно знакомую, но без очков, да и желания, не разобрать.

Она встает из-за стола навстречу Люкову и радостно вскидывает брови. Тянется рукой к его плечу, однако, заметив меня за широкой спиной, выжидающе замирает и отступает. Поднимает со стола высокий стакан с коктейлем и произносит с улыбкой:

– Здравствуй, Илья. Вот это сюрприз! Я что, опять не вовремя?

– Привет, Марго, – коротко отвечает Илья. – Ну почему же, – он легко отворачивается от девушки, поднимает мою руку, задергивает вверх рукав куртки и вновь, как прежде в магазине, туго обхватывает ладонью запястье. Смотрит в глаза. – Твои визиты всегда приятны. Полагаю, ты тут без меня одна не скучала? Кто дал тебе ключи от кабинета, Костя?

Девушка загадочно хмыкает и поднимает ко рту стакан, а я вспоминаю, увидев на стекле отточенные черные ноготки, кому они принадлежат. Коротко стриженной девице с пирсингом из моего первого визита в квартиру Люкова. Помнится, с такой легкостью причислившей меня к техперсоналу.

Она отпивает темный коктейль, присаживается на край стола и закидывает ногу на ногу, оголив в откровенном разрезе юбки округлое бедро. Замечает с ухмылкой в затылок парню, поигрывая в пальцах тонкой соломинкой:

– Хороший мальчик Костя, душевный. Не дал девушке соскучиться – не то, что ты. Приютил, напоил, постельку, правда, не расстелил, ну так я и не просила. Зато анекдот рассказал в тему, о третьем лишнем. Хочешь услышать?

Парень отпускает мою руку и поворачивается к девушке. Шагнув к столу, сбрасывает с плеч куртку и кладет на широкую столешницу рядом с брюнеткой. Отвечает прохладно, остановив взгляд на расслабленной фигуре:

– Не перегибай, Марго. Не в наших с тобой правилах вести разговоры. Похоже, хороший мальчик всучил тебе сегодня слишком крепкий коктейль. Не помню, чтобы ты любила юморить.

– Думаешь? – удивляется девушка. Недоверчиво вертит в руке напиток, затем с улыбкой вскидывает лицо к Люкову. Говорит с вызовом: – А мне кажется, алкоголь мне к лицу. Как дорогой парфюм к телу. Я с ним становлюсь откровенна и доступна, ну прямо гетера. Вот Костик бы оценил.

– Не сомневаюсь, – безразлично замечает парень. – И ты не сомневайся, Марго. Действуй, душевность в наше время в дефиците.

Стакан в руке девушки замирает вместе с полувопросительной улыбкой на губах, а взгляд из обиженного становится острым.

– Это что, намек? – спрашивает она. Медленно встает и вытягивается рядом с парнем. Опускает ноготки на его шею и нежно царапает кожу, заставляя меня вновь задаться знакомым вопросом при виде столь откровенного заигрывания брюнетки: «А что я здесь делаю?». И еще одним, новым: «В какой момент этой, разворачивающейся на моих глазах прелюдии к сближению парочки, мне следует незаметно удалиться?». – Мне казалось, Илья, я многого не прошу.

Но Люков удивляет меня. Он снимает с себя руку девушки и отходит к компьютеру – я только сейчас различаю звучащий из динамиков колонок девичий разговор вперемешку со смехом: похоже, девица развлекала себя просмотром комедии.

– Это совет, детка, – отвечает он, отключая монитор. – Дружеский. Как только допьешь коктейль и станешь доступной, оставь ключи на столе. А ты, Воробышек, – внезапно поворачивается ко мне, задернув жалюзи единственного окна, направляясь к выходу из комнаты, – сиди здесь. Я скоро буду.

Люков уходит, а мы с брюнеткой остаемся в комнате вдвоем, думая каждая о своем. Она смотрит на меня, как и в прошлый раз – осторожно, но с превосходством. Не стесняясь, подходит ближе, окидывая любопытным взглядом. Произносит тихо, словно сама себе, смешливое:

– Как мило, еще одна птичка, угодившая в силки! – после чего добавляет уверенно, лениво отпив напиток: – Не знаю, что ты там себе возомнила, девочка, на что надеешься, но Илья не для таких как ты! Не надейся на многое.

Мне совершенно не хочется говорить с незнакомкой и уж тем более спорить. Я давно вышла из того возраста, когда впору драть волосы в клочья из-за понравившегося мальчишки. Я откидываюсь затылком на стену и закрываю глаза. Вновь падаю на мягкие витки спирали, затягивающие в сон, и позволяю уставшему телу забыть о ноющей боли в висках и расслабиться. На мне куртка и сползшая с растрепанных волос шапка с помпоном, растянутый шарф… Должно быть, я выгляжу ужасно и нелепо, но мне решительно все равно.

Однако девица передо мной оказывается крайне настойчивой. Выждав минуту или две моего молчания, она требовательно повторяет, закусив губу в ожидании ответа.

– Ты слышала, о чем я тебе сказала, девочка? Не строй иллюзий! Просто отступись, пока не поздно. Пока тебе больно и некрасиво не общипали перышки.

Кажется, мой внешний вид и желание отмолчаться не смущают красотку и меня принимают всерьез. Что ж, мне ничего не остается, как только ответить. В душе неожиданно просыпается какой-то равнодушный пофигизм, приправленный солью раздражения, я понимаю, что оправдываться перед знакомой Люкова так же глупо, как исполнять перед отсутствующей аудиторией бешеный канкан, и равнодушно хриплю, откашлявшись, может, совсем чуточку удивляясь себе.

– Ну, почему же не для таких? А может, именно для таких, как я, – с фантазией и иллюзиями. Мне кажется, он от меня без ума. Просто жить без меня не может. Видишь, притащил насильно непонятно куда, а я, чтобы ты знала, совсем не хотела. Ну да Илья разве кого-то слушает.

Да, я перегибаю, но девчонка передо мной словно этого не замечает.

– Шутишь? – цедит она, распахнув глаза.

– Ни капли, – нагло вру я. Мотаю в подтверждение головой, но тут же прикладываю ладони к пульсирующим жаром вискам. Похоже, у меня поднялась нешуточная температура, и мне страшно хочется пить.

– Я знаю его вкус, – медленно возражает брюнетка, не обращая внимания на мои жалкие телодвижения. – Это не ты. Не такая, как ты, – уверенно говорит она.

– Конечно, нет! – фыркаю я, порядком устав от нашей бессмысленной болтовни. Кто бы сомневался, что не такая. – Полагаю, идеал списан с тебя. Марго, кажется?

«Черт, как же хочется спать! А что будет, если я разлягусь прямо тут?» – неожиданно размышляю, отбрасывая в сторону шарф и стаскивая с себя куртку. Три стула вместе, конечно, не диван, – слишком жестко, зато места вполне достаточно, чтобы тело приняло горизонтальное положение. Пожалуй, у меня запросто получится уснуть, даже с учетом доносящейся в комнату музыки, лишь бы удалось приклонить голову и избавиться от этой настырной пучеглазой девицы.

Она сжимает губы и отворачивается. Признается нехотя:

– Если бы. Когда ты увидишь ту, кто была для него всем, сама поймешь, для каких.

– А я увижу? – дальше забавляюсь я. Закидываю ноги на стул, сворачиваю куртку валиком, сую под голову и укладываюсь бочком на стулья.

Ох, как же кружится голова!

– О! – выдыхает девушка, со стуком опуская пустой стакан на стол и звякая ключами. – Уж это я устроить смогу, не сомневайся! – обещает с горечью в голосе.

– Как интересно, – бормочу я. – Просто жуть! – прикрываю глаза под стук ее удаляющихся каблучков, но только успеваю несколько раз спокойно вздохнуть, как чей-то звонкий и веселый голос раздается, кажется, прямо у моего уха. А стойкий запах сигарет и пива, ударивший в нос, заставляет распахнуть глаза.

– Ну! Где тут у нас болезная? Люк, эта, что ли?

* * *

Я завожу Андрея в кабинет и внимательно смотрю на прикорнувшую на стульях Воробышек. Только что бледная как тень Марго промчалась мимо нас в бар, едва удостоив в коридоре мрачным взглядом, и я, глядя на свернувшуюся у стены калачиком хрупкую фигурку, задаюсь вопросом: что так взбесило брюнетку за то короткое время, что я отсутствовал? Неужели присутствие птички? Раньше она была куда сдержанней.

– О-го! Ф-фурия! – присвистывает Андрей, провожая жадным взглядом высокую девичью фигуру, и тихо ржет, подбивая меня под бок локтем. – Что, Илюха, не случилось с Маргошей тет-а-тет, да? Другую куколку приволок? Ну? Где твоя болезная, показывай. О-о, – подходит и наклоняется над открывшей глаза девушкой. – Эта, что ли? Ух ты, хорошенькая! Посмотрим…

Шибуев стягивает с нее шапку и уверенно прикладывает ладонь к высокому лбу. Отводит в сторону возмущенно впившуюся в его запястье ладошку и выдыхает девчонке в лицо, дурашливо смеясь:

– Ну, чего разнервничалась, сероглазая? Дядя доктор пришел. Он больно не сделает, просто посмотрит. Говори, где и что у нас болит?

Я знаю, Андрюха пьян и неуместно весел, и Воробышек это явно не нравится. Ей удается отбиться от его худых рук, отползти дальше на стуле и кое-как сесть. Упрямо натянуть на себя шапку. Когда птичка трижды не попадает в рукав куртки от бьющего ее озноба, она устало замирает, откидывает затылок на стену и говорит сипло, глядя в пол у моих ног:

– Люков, если это шутка, то я ее не оценила. Пожалуйста, вызови для меня такси, я оплачу. Если тебе не сложно, конечно.

Мне не сложно, она это знает, не раз слышала сама. Ей не откажешь в упрямстве и памяти, впрочем, как и мне. Я подхожу ближе и забираю куртку из податливых рук. Говорю спокойно, дождавшись, когда ее глаза, наконец, устают смотреть в пол, медленно ползут вверх и находят мои:

– Воробышек, не нервничай. Тебе нужен врач, и ты это знаешь. Андрей, конечно, пьян и редкий придурок, но он успешный студент медицинской академии и профессорский сын в чертовом поколении. Ничего с тобой не случится, если он тебя просто осмотрит. А дальше как захочешь. Можешь ехать на свой вокзал и укладываться спать на лавку. Я тебе даже газету готов одолжить. Потолще.

– Зачем? – удивленно распахивает девушка уставшие глаза, медленно смаргивая сон с длинных ресниц, и я ловлю себя на том, что смотрю в них, не отрываясь.

– Пригодится, – хмуро отвечаю, не в силах первым отвести взгляд. С неожиданной жадностью рассматриваю лишившуюся призмы стекол серую манящую глубину. – Вместо подстилки.

– Ну же, сероглазая, открой ротик и скажи дяде: «А-а…», – тут же садится сбоку от птички Андрей и тянет свои тощие, с широкими костяшками пальцы к подбородку девушки. – Открой, – трет глаза и старательно сосредотачивает блуждающий взгляд на покрывшемся пятнами жара лице, – и я дам тебе сладкую конфету.

– А я дам тебе по уху, Шибуев, если не перестанешь вести себя как старый озабоченный педик, – отвечаю я на искру возмущения, вспыхнувшую в глазах Воробышек, и она тут же благодарно успокаивается, разрешая весело ухмыляющемуся парню осмотреть горло.

Он просит ее как можно шире оттянуть ворот свитера до ключиц и опускает смуглые руки на шею. Медленно скользит по светлой коже длинными пальцами, отводя волосы за плечи и запрокидывая голову. Осторожно ощупывает миндалины и лимфоузлы, слишком долго оглаживает гортань.

– А теперь грудь, – говорит невозмутимо, выравнивая сбившееся дыхание, и я чувствую, как у меня начинают нервно ходить желваки. – Ну же, сероглазая, – просит серьезным тоном Андрей. – Надо бы приложить ухо.

– Обойдешься, студент, – отмирает Воробышек, откашливается и поправляет горловину. – Сначала диплом получи, – шепчет просевшим голосом, – с отличием. А потом ухо прикладывай.

– Так я интерн, детка. Почти врач. Дай хоть подмышки прощупать. Илюха, градусник есть в аптечке?

– Нет, – отвечаю я, глядя как Шибуев, отвлекши на меня внимание, своевольно запускает руку под свитер ахнувшей девушки и насильно обнимает птичку за спину. Зажмурив осоловевший глаз, прикладывает ухо к ее груди и замирает, прислушиваясь. – Откуда.

– А что есть? – парень вскидывает бровь, сползая по девичьей груди еще ниже.

– А что надо? – я отхожу к встроенному в стену шкафу и достаю аптечку. Раскрываю пластиковый контейнер на столе и просматриваю содержимое. – Здесь одна перекись, зеленка и бинты.

– Для начала жаропонижающее. У сероглазой ларингит, грозящий перейти в острую форму, и скорее всего начальная стадия бронхита. Подозреваю, имело место быть длительное переохлаждение тела. Если это не вирус, – Андрюха чешет лоб и наконец отрывает темную голову от Воробышек, – а я думаю, нет, то организм отреагировал бурно – температура у нашей болезной девочки под сорок. Что, под звездами гуляла босиком, а, сероглазая? – он поворачивается к девушке и опускает руку на ее спину. Спрашивает игриво, склонившись к уху: – Где успела простудиться?

– Не знаю, – тихо отвечает Воробышек. Упирается ладошкой в плечо настырного парня, отодвигая его от себя. – В холодильнике, наверно, – хмурит сердито лоб, поспешно одергивая свитер.

– В каком холодильнике?! – удивляется Андрюха. Фыркает недоверчиво. – Сероглазая, ты серьезно?

– В большом. Как две эти комнаты.

– Она в супермаркете работает, в торговом центре Градова. Полагаю, имелись в виду холодильные камеры, – поясняю я, и Воробышек на мой ответ устало жмет плечом. – Есть анальгин, – говорю, откинув в сторону бинты. – В таблетках и ампулах. Больше ничего нет.

– Анальгин? Отлично, – кивает парень, по-прежнему странно глядя на девушку. – Годится. А шприц? – уточняет, протягивая ко мне в требовательном жесте руку.

– Зачем? – удивляюсь я. Смотрю на новенький блистер. – Зачем шприц, Шибуев, таблетки вполне годны к употреблению.

– Так есть или нет? – не унимается парень.

– Ну, есть, на два кубика, – сдаюсь я. Вынимаю из аптечки ленту шприцов и бросаю перед собой на стол. – Да и на пять тоже. Ты скажешь или нет? – оборачиваюсь к другу, игнорируя его жадную руку.

– Выблюет, – кривится Шибуев. – Как пить дать! – оглядывается на прислонившуюся к стене Воробышек, приоткрывшую губы в тяжелом вздохе, и удрученно выдыхает. – Бесполезно, Илюха. Лучше наверняка, сразу в э-э… мышцу и баиньки. Отдых, отдых и еще раз отдых. А с утра лечение – я нацарапаю, что и как. И никакого секса минимум дня два! Ты понял, Люков! А то я тебя знаю… Слышала, сероглазая? Будет грязно приставать, посылай к черту! Ну, или к дяде доктору на осмотр, – Андрюха весело хмыкает и мигает мне пьяным глазом. – А я его быстро утихомирю. Галоперидолом с аминазином.

Мне кажется, Воробышек не может покраснеть еще больше, но она краснеет. Смотрит куда-то в задернутое жалюзи окно, смущенно сжав губы, и как-то дергано обнимает себя за плечи.

– Заткнись, придурок, не то я тебя сам утихомирю. Надолго и без медпрепаратов, – спокойно отвечаю я скалящемуся парню, отворачиваюсь от девушки, достаю из аптечки спирт с ватой, оставляю на столе и иду к дверям. – Давай, делай свое черное дело, знахарь, блин! Я подожду за дверью.

Но Андрюха перехватывает меня на полпути к выходу из кабинета. Впивается в локоть, разворачивая к себе.

– Так вы не вместе? – спрашивает тихо, так, чтобы девчонка не слышала. – Черт, Илюха, – пьяно шепчет, не дождавшись ответа, – такая нежная девочка, а я некондишн! Там такой натурал, сплошной, – указывает взглядом на свою грудь, закусывает нижнюю губу и играет густыми бровями. Поднимает кверху большие пальцы. – Ва-ау! По-серьезному, познакомь, а? Понятно, что не сейчас и не завтра, но все-таки? Ты же знаешь, если я завелся, то готов идти напролом…

– Андрюха, отвали, – предупреждаю я друга, неожиданно для себя озлясь на парня. Какого черта ему надо от Воробышек?! – Забудь о девчонке, у нее и без тебя проблем выше крыши, – цежу сквозь зубы, вспоминая его осторожные руки на ее шее и сбившееся дыхание. – Укол сделай и свободен. Можешь Марго успокоить, я не против. Если успеешь вперед Кости.

– Я сама! – неожиданно для нас отзывается птичка, истолковав по-своему жест Шибуева – вскинутые вверх ладони и брошенный на нее косой взгляд. Встает со стула. – Я сама сделаю себе укол. Правда, я умею, это несложно, – неуверенно говорит, подходя к столу, где лежат оставленные мной медикаменты, и берет в руки шприц.

Ее пальцы заметно дрожат, а щеки полыхают малиновым цветом. Я вижу, как девчонке плохо и искренне удивляюсь ее упрямству. Говорю, подойдя к ней и развернув за предплечье к себе:

– Воробышек, ты с ума сошла? Ты же не разглядишь ни черта в своем состоянии. Куда колоть собралась? Здесь студент-медик, пользуйся, не стесняйся. Ну, в крайнем случае, таблетки выпей. Может, получится…

Действительно, таблетки выглядят куда невиннее ампул, что бы там ни говорил Андрюха. Конечно, я склонен верить парню на слово и не испытывать на практике его прогноз, но они – легкий способ решить проблему с температурой и лишний раз не смущать и без того уставшую девчонку.

– Думаешь? – она послушно поднимает на меня глаза и тут же откладывает шприц. – Да, и мои очки… – растерянно бормочет.

– Не получится, – влезает в разговор Андрюха. – Сказал же! Только лишнее беспокойство для девчонки. В мышцу надо, так надежней. Давай уколю, сероглазая! – предлагает весело, нагло оттеснив меня плечом. – Я аккуратно, обещаю. Секунда дела, а потом желательно сразу баиньки. Чтобы минут через пять-семь с теплым питьем уже в постель. Поняла?

– Нет, – решительно качает головой Воробышек, отводя недоверчивый взгляд от Шибуева. – Хватит с тебя и осмотра, студент. Уж лучше как-нибудь сама.

Она высоко задергивает рукав свитера, видимо, решив для себя четко обозначить будущее место укола, разрывает упаковку ампул и долго вертит в руках бутылочку спирта, не в силах свинтить с нее крышку. Когда и ампула не ломается в слабых пальцах, Воробышек глубоко вздыхает, поворачивается ко мне и тихо просит.

– М-может, тогда ты уколешь, Илья? Пожалуйста. Кажется, мне действительно необходим анальгин – очень болит голова. И я хочу уже уехать отсюда, все равно куда.

Шибуев присвистывает, а я удивленно вскидываю брови.

– Не глупи, Воробышек. Почему вдруг я? – задаю вопрос. – В отличие от меня, Андрей знает, что делает, а вот я в своих действиях не уверен, – хмуро отвечаю на просьбу девушки, стараясь скрыть за холодным ответом неожиданное волнение от ее выбора.

Конечно, мне приходилось в жизни вгонять себе под кожу обезболивающее, и не один раз, но в обращении со шприцом я заметно проигрываю другу. Не может же она этого не понимать?

– Так почему, птичка?

– Потому что он пьян, – сипит девчонка, положив руку себе на горло, – а ты – нет. И потом, Люков, тебе все равно, я знаю, а он… – она оглядывается на обиженно шагнувшего в сторону Андрюху, затем вновь возвращает ко мне блестящий от горячей лихорадки, затуманенный взгляд. – Он смотрит на меня так, как будто он… как будто я… – Воробышек вконец смущается и замолкает. – Неважно.

– Ясно, – выдыхаю я. – Шибуев? – еще секунду смотрю на потупившуюся девушку и поднимаю глаза на друга. Окидываю новым взглядом приятное черноглазое лицо и глупую отвязную улыбку, от которой обычно девчонки сходят с ума. Странно.

– Аиньки? – откликается парень. Лениво отрывает плечи от стены, о которую успел опереться, и сует руки в карманы. Скалит в кривой усмешке рот. – Что? Отворот мне дала сероглазая, да? – спрашивает с неожиданной грустью. – Дядя доктор может быть свободен?

– Что-то типа того, – соглашаюсь я. – Спасибо, Андрей. Думаю, дальше мы справимся сами.

– Ну и ладушки на вас, раз вы такие гордые! Сами, так сами…

Парень подходит к моему столу, отирает ладонью лицо, прогоняя из взгляда хмель, и что-то размашисто царапает ручкой в одном из лежащих блокнотов.

– Держи, Илья, – оторвав лист, складывает его вдвое и протягивает мне. Я молча прячу бумагу в карман. – Здесь список лекарств и необходимый для ингаляций сбор. Плюс краткие рекомендации по применению. Но это после, утром, а сейчас, – говорит неожиданно серьезно Андрюха, оглянувшись на Воробышек, – жаропонижающее, обильное питье, горизонтальное положение и сон. Много сна – у девчонки налицо общее переутомление организма.

– Береги себя, сероглазая, – он внезапно шагает к птичке, нависает над ней и проводит длинными пальцами по светлой вьющейся прядке у ее виска.

– Звони, Люк, если что! – бросает мне уже у самой двери и возвращается в шумный зал, оставив нас с Воробышек в кабинете одних.

Когда за Шибуевым закрывается дверь и плечи девушки облегченно опускаются, я отворачиваюсь к столу, открываю ампулу и набираю шприц. Обернувшись к птичке, смотрю на ее высоко оголенное предплечье и чертыхаюсь про себя его мягкой хрупкости и ее упрямству, заставляющих меня сейчас чувствовать себя одним из последователей небезызвестного «Доктора Зло».

Я холодно прошу Воробышек подойти ближе и беру ее руку под плечом в свою ладонь. Провожу большим пальцем по коже, пробуя возможное место укола… Оно буквально опаляет меня жаром, и я больше не медлю. Решительно ввожу лекарство в мышцу и невольно задерживаю взгляд на спокойном лице девушки и поднятых на меня серых, как дождливая осенняя топь, глазах.

«Нежная девочка, – неожиданно всплывает в голове голос Андрюхи, и еще один, смутно знакомый: – И такая терпеливая…»

А, черт! Чтоб тебя, Шибуев!

* * *

Господи! Как долго тянется день! Мне кажется, я не спала вечность! Музыка грохочет и дэнсонирует вокруг меня, мигает яркая подсветка, суетятся какие-то люди, а я бреду вслед за Люковым сквозь многолюдный танцпол, уткнувшись взглядом в обтянутую черной кожей широкую спину, почти не замечая брошенных вдогонку парню приветствий и кокетливых женских взглядов, не веря, что вдруг оказалась здесь.

Мне хочется заткнуть уши и закрыть глаза. Никого не видеть и не слышать, так шумно и пестро в этот миг вокруг. Хочется отыскать в волнующемся море дергающихся человечков вход в темный глухой туннель, затвориться в нем ото всех и преклонить голову у безмолвной стены. Просто забыть обо всем и спрятаться – так я устала, и когда наконец оказываюсь на улице, под звездным холодным небом, то внезапно теряюсь, оглушенная городской темнотой. Неожиданно потеряв из виду высокую фигуру Люкова и не зная куда идти.

– Эй, дорогуша, не меня ждешь? Свободна? – долетает до меня откуда-то со стороны заинтересованный мужской голос и, прежде чем я понимаю, что он обращен ко мне и успеваю повернуться на звук шагов, замечаю перед собой размытое движение темного силуэта и слышу отчаянный скулеж какого-то парня, вдруг оказавшегося на земле.

– Эй, Люк, я же не знал! Ты чего? Думал, одна она…

– Простите, это вы мне? – бормочу, пытаясь без очков разглядеть, что случилось, но твердая рука Люкова находит мой локоть и уводит за собой в сторону тихой деловой высотки и выстроившегося перед ней длинного ряда машин.

Мы подходим к уже знакомому мне автомобилю, и Илья открывает передо мной переднюю дверь. Чертыхаясь, словно вспомнив что-то, тут же тянется к замку задней, но я жестом останавливаю его и забираюсь внутрь. Я знаю: за рулем Люков не дерган и уверен, а потому, под его молчаливым взглядом, спокойно сажусь на переднее сиденье и осторожно откидываю затылок на подголовник кресла.

Машина трогается, Илья выезжает из темной улицы на широкий, освещенный ночными огнями проспект, и не спеша ведет автомобиль в направлении моста и набережной. Вокзал в другой стороне, мы оба это знаем, так стоит ли произносить вслух то, что мелькает в мыслях? И все же парень говорит, тихо, хмуро глядя перед собой на трассу, а я вовсе не уверена, понимает ли он вообще, что произносит слова вслух:

– И что мне с тобой делать, а, Воробышек?

Но все равно отвечаю, повернув к нему голову, вглядываясь сквозь падающие в салон длинные тени, в строгий красивый профиль:

– Дать выспаться, Люков. Правда, очень хочется. Раз уж ты сегодня добрый самаритянин, дай мне выспаться в обнимку со своим домовым, а утром я уйду.

Он молчит, и я договариваю:

– Наверно, я очень наглая и рушу тебе кучу планов, я понимаю, но ты сам первый начал. А потом, все равно ведь чертежи забрать надо, сам же говорил…

Он коротко смотрит на меня, слегка удивленно, а затем улыбается. Одними уголками губ, но все же по-настоящему.

– Ты серьезно, птичка? А как же теплая подстилка из газет? Или ты передумала?

Правильно, я вполне понимаю смятение парня от услышанных слов. Все, что я только что сказала, совсем не свойственно мне. Напрашиваться в гости к кому бы то ни было, а тем более к молодому мужчине в полуночное время, не в моих правилах. Этого я никак не ожидала от себя. Но я действительно ужасно устала и плохо себя чувствую, да и не просила Люкова силой уводить меня из магазина – вот чего не было, того не было, – так что позволяю себе быть откровенной.

И еще, я почему-то вспоминаю сердитое лицо Марго, нависшее надо мной, шалую руку смазливого доктора Шибуева, бесстыдно скользнувшую по бюстгальтеру, смотрю на Илью и чувствую неожиданное облегчение просто оттого, что он рядом.

Это странно для меня и так непонятно.

– Я многого не прошу, Люков, – тихо говорю, – сгодится и коврик в прихожей. Только я с тобой после за все рассчитаюсь, хорошо? Ты скажи… когда… – глубоко вздыхаю и закрываю глаза. – Когда…мм…можно…я, наверно…смогу…

И слышу в ответ уплывающее и задумчивое:

– Посмотрим, Воробышек.

Кажется, я несколько раз киваю: «угу», – и бормочу, – «спасибо». Кажется, даже разуваюсь, стягиваю с себя мокрый свитер, джинсы и что-то надеваю. Кажется, что-то пью. Я плохо понимаю происходящее – все так бессвязно, как в глубоком болезненном сне, где нет ни лиц, ни предметов, есть только больно жалящие сознание мошки и дурацкие расшатанные качели. Кажется, делаю длинный шаг вперед и оборачиваюсь, как вдруг оказываюсь в уже знакомой мне спальне, где такая мягкая постель, а подушка пахнет сумасшедшим мужским ароматом – лесным, спокойным и очень вкусным. Совсем не таким, какой любит Игорь.

Игорь… И вспомнился же вот на больную голову.

Сволочь…

Да-а…

* * *

– Таня?

– Ну, Таня. А ты кто?

– Люков. Помнишь меня?

– А-а, гоблин с длинными руками? Еще бы!

– Нет, тот самый красавчег с улицы Вязов, нанизывающий на скальпель острые язычки. Не груби мне, девочка, пока я не рассердился. Я гоблин злой и недобрый.

– Х-ха! Чего надо, красавчег? Ты время видел? И вообще, номерком случайно не ошибся?

– Не ошибся, не надейся. Воробышек не жди утром, она сегодня у меня переночует и, возможно, задержится на пару дней.

– Что-о? Опять?!. То есть, стой! Как это у тебя, Люков? Женька же на работе!

– Не опять, а снова. Как видишь, ей понравилось. Уже нет. Я ответил на все вопросы? Надеюсь, ты не против?

– Так, значит, вы все-таки вместе, да? Ой, только не трави мне байки про ночные лекции, товарисчь, сама практикую. Запал на Женьку, так и скажи!.. Постой, а с каких это пор ты записался в докладчики, Люков? И почему это я вместо того, чтобы говорить с Воробышком, слышу тебя?

– Ты в каком корпусе учишься, любопытная?

– В шестом, а что?

– Ничего. Буду ждать тебя утром в восемь у входа. И не вздумай опоздать, девочка, я спешу.

– Чего?! Ага, счас-с, разбежалась! Я вообще-то на первую ленту и на тебя игнор забить хотела…

– Тогда вместо тебя я встречусь с твоим другом, и игнор тут же прикажет долго жить. Передай ему, пока он рядом от воздержания натужно сопит в трубку, что я найду его, раз уж ты у нас такая пугливая, и поговорю. Очень надо.

– Да что ты хочешь, Люков? В чем дело?! Эй, ты меня слышишь?.. Эй!.. Вот же козел, трубку бросил…

* * *

– Домовой? Привет, – я открываю глаза и смотрю на рыжую урчащую морду, осторожно обнюхивающую мой нос. Голоса нет совсем, из горла ползет какой-то жалкий хрип, и кот тут же навостряет уши, выгибает спину и настороженно пятится. Махнув хвостом, спрыгивает с кровати на пол, подходит к притворенной двери и вопросительно поднимает на меня глаза.

«Сколько можно спать? Пора вставать, соня!» – читаю я в этом красноречивом кошачьем взгляде и, высунув нос из-под теплого одеяла, сонно смотрю на серый день за окном, заглядывающий в комнату в прямоугольную щель между задернутыми портьерами, и молчаливое табло часов на стене. Который сейчас час? Неужели позднее утро? Я старательно щурюсь и отрываю голову от подушки…

Что-о? Рывком скидываю с себя одеяло, вскакиваю с кровати и подбегаю к часам. Убираю от лица встрепанные волосы, усиленно моргая. Нет, не показалось – на часах семнадцать двадцать две, близится вечер, и позднее утро, когда мне следовало уйти из дома Ильи, давно позабылось за серым днем. Я по-прежнему в квартире Люкова, в спальне Люкова, в постели Люкова и провела здесь уже черт знает сколько времени!

Господи, это сколько же я спала?!

Я отступаю от стены и растерянно оглядываю комнату в поисках своих вещей. Голова кружится, в глазах темнеет… так и не найдя их, я устало возвращаюсь в постель и клоню голову к подушке, чувствуя пробежавший по коже холодный озноб. Вот так полежать бы еще хоть четверть часика, совсем чуточку, прикрыв глаза и набросив на голову одеяло, но человеческая физиология штука серьезная, и мой организм настоятельно рекомендует мне проигнорировать это настойчивое желание и немедленно воспользоваться туалетом.

Я вновь встаю и бреду к закрытой двери. Открываю ее, выпускаю на волю из спальни благодарно мяукнувшего кота и уже почти выхожу в гостиную, как тут же вновь запрыгиваю в комнату и захлопываю дверь, чуть не отдавив себе нос.

В гостиной Люкова девушка! Совершенно точно! Одна! Она сидит на диване перед телевизором, откинувшись на высокие, перевитые шнуром подушки, закинув длинные ноги в ярко-зеленых колготах на мягкий пуф и… ест большущее яблоко.

Стоп! Кажется, я уже где-то видела эти желтые бабочки на зеленом фоне и короткую черную юбку. И, кажется, даже знаю, кому они принадлежат. Неужели…

Танька?!

– К-крюкова? Ты?! – я осторожно выглядываю из комнаты, пытаясь поправить на переносице неизвестно где оставленные мной очки, чтобы рассмотреть девушку поближе. Шиплю хрипло, положив руку на горло: – Т-ты что тут делаешь?!

Крюкова невозмутимо выгибает брови и тычет пультом в телевизор.

– Вообще-то, кино смотрю. А что это только что было, Жень? Ты при виде меня решила взять фальстарт?

– Н-нет, – я выхожу из спальни, останавливаюсь посреди гостиной и с удивлением смотрю на подругу. – Просто не ожидала тебя увидеть вот так… здесь… Тань! – повторяю вопрос: – А как ты тут оказалась?

– Как все, – пожимает плечами девушка и вгрызается зубами в яблоко. Медленно жует фрукт и вдруг вновь тычет пультом в плазменный экран. – Шмотри, Шенька, щас пошелуются! Это ше «Три метра над уровнем неба»! Ммм, Мариоша крашава. Я от него фигею! Да пошмотри ты!

– Та-ань!

– Ну шего? – возмущается девушка. Натужно проглатывает яблоко и неохотно отрывает взгляд от телевизора. – Как все оказалась! Сначала от общаги автобусом добралась, а потом по дорожке ножками, ножками, нашла подъезд, квартиру, и вот я тут. Правда, какая-то старушенция убогая из десятой квартиры меня проституткой валютной обозвала, представляешь? Но я ей так дверь в квартиру ногой впечатала и пообещала расквасить шнобель в клюкву, что, думаю, она теперь дважды котелком дырявым поразмыслит, прежде чем облекать свои похабные мыслишки в словарные выражения. У, кошелка старая!.. Ой, Женька, ты только посмотри! Я не могу! Какой пресс у этих мальчиков, какие кубики! Все! Немедленно шлю Серебрянского в тренажерку! Завтра же! А что, пусть качается. Ему со мной на море летом ехать, между прочим, оттенять, так сказать, мою неземную красоту, а он весь как гусь мягкотелый. Хоть отдохну вечерок без его внимания, а то достал со своей любовью!.. Слу-ушай, Женька, – Танька вновь вгрызается в яблоко, закидывает ногу на ногу и таращится в экран, – а Люкофф, мм, как? Лушше Мариошы?

– Что? – я непонимающе смотрю на нее.

– Ну как тебе Люков вообще, э-э, по десятибалльной шкале? Похоже у него, в отличие от Вовки, все кубики на месте. Так как? Ничего себе парниша?

– Чего? – шепчу я.

– Я смотрю, вы практикуете переодевание? – не унимается девушка и тычет в меня пальчиком с зеленым ноготком. – Хм, пляжные шортики? А ничего так, Воробышек, миленько. Наверно, этот вампирюга темноглазый для тебя их как от сердца оторвал, да? А еще просил меня шмотки привезти, мол, надеть тебе бедной нечего. Врун несчастный!

Я следом за Танькой опускаю глаза и смотрю на длинную светлую футболку, надетую на меня задом наперед, и выглядывающие из-под нее широкие хлопковые шорты до колен. Мужские шорты, явно принадлежащие хозяину дома.

Ого! Это что же, я так обнаглела, что попросила у Ильи одежду для себя? Не помню такого.

– Так как? – довольно скалится Танька. – Подошли Илюшке твои кружевные бикини, а, Жень? Или он предпочел винтажный свитер? Представляю, каким он в нем перед тобой красавчиком валялся! А БДСМ было? Признавайся, Женька! А то он с виду, ммм, такой брутальный чел, прямо до дрожи. Одни глазюки карие чего стоят! Точно не мой Серебрянский.

– Крюкова, ну какие бикини? С ума сошла? Какой жесткий секс? Вот подожди, я сейчас сбегаю в туалет, – обещаю, поспешно отступая к ванной комнате, – а потом вернусь и задушу тебя, поняла? Если ты не понимаешь, что такое дружеская рука помощи и обычное человеческое сочувствие, то…

– Ой-ой! Только не надо нам сирым-убогим о вашем высоконравственном! – кривится девушка, встает и с огрызком в руке топает на кухню. – Не надо о бедных дельфинах в море мокром! – крутит пальчиками в воздухе. – Я не вчера родилась, не заливай, Воробышек! Могла бы и сказать подруге, что у вас с Люковым шуры-муры не детские, а то учится она!

Я умываюсь, чищу зубы и расчесываюсь расческой хозяина. Выхожу из ванной и вижу в проеме кухонной двери Крюкову, цедящую из чайника в чашку крутой кипяток.

– Вот если бы кое-кто не устраивал в нашей общей комнате внеплановые свидания, – говорю сердито, прислонившись плечом и виском к стене (у меня вновь кружится голова), – то я была бы сейчас не здесь, а в общежитии. И, возможно, не лишилась бы работы.

Девушка ссыпает в чашку содержимое какого-то лекарственного пакетика, размешивает, затем идет ко мне, решительно сажает на диван и вручает в руки горячий напиток.

– Сядь, Женька, на тебе лица нет, и пей! – говорит с укором. – До дна! Доработалась, хватит! Как ты еще ноги не протянула с таким-то графиком? И потом, я не пойму, тебе что здесь, плохо? – возмущенно фыркает и округляет глаза. – Нашла с чем сравнивать! Ты еще скажи, что у Люкова хуже, чем в нашей холодной общаге! Да я такую шикарную плазму, как в этой квартире, только в супермаркете электроники и видела! Чего тебе надо-то?

– Хуже, Тань, – удивляюсь я словам подруги. – Я здесь в гостях и стесняю парня. Тем более что сама к нему напросилась, если быть честной. Кстати, – спрашиваю вдруг, порываясь встать, – а чего это мы с тобой расселись в чужом доме, как две клуши на завалинке? Нам же, наверно, пора уходить? И где, вообще-то, Илья?

– Тпру-у, лошадушка! – тормозит меня Крюкова, возвращая на диван. – Он передо мной не отчитывался, «где». Сказал только, чтобы я тебе лекарств купила и вещи привезла, пока ты здесь за котом смотреть будешь. Дал ключ и сообщил, что вернется через несколько дней. Ах да, деньжат отвалил с барского плеча нехило – вон, на комоде лежат. И все это, конечно же, только из чистых высоконравственных побуждений, – закатывает глаза Танька. – Х-ха! Так я тебе и поверила!

– Постой! – я смотрю на девушку, широко открыв глаза. – Как это: пока я здесь буду? – изумленно переспрашиваю. – Я не могу. У-у меня же учеба!.. И с работой надо что-то решать. Да и не мог Люков вот так запросто меня у себя оставить. Он же меня почти не знает…

– О-ой! – всплескивает руками Танька. – Не смеши мои бока, Женька! А чего тебя знать-то? – искренне удивляется. – У тебя лицо, как детский букварь. Сплошной наив, читай – не хочу! Я уже молчу о двух совместно проведенных ночах. Что ты решать надумала? Какая учеба-работа? Посмотри на себя – дохлую панночку краше в гроб кладут! Тебя еще дня два как минимум лихорадить будет. Прекрасно мог, я лично Люкова одобрямс! И вообще, Воробышек, чего ты упираешься? Мужик сказал, значит, так тому и быть!

Я отрываю ладонь от пульсирующего виска и моргаю на Крюкову.

– К-какой еще мужик?

– Твой, – невозмутимо улыбается Танька. – Ах да, – подскакивает с дивана и несет из прихожей какую-то бумажку. – Ты пока тут спала, дружок Люкова заходил, Андреем представился. Симпатичный такой, чернявый. Сказал, что справочку тебе нарисовал до конца недели, со всеми необходимыми печатями, так что… Та-ак! – Танька внезапно хватает меня за руку и тянет в спальню. – А ну-ка марш в кровать, подружка! Ишь, разволновалась она! Еще бухнешься в обморок, а мне потом сиди с тобой, приводи в чувство. У меня сегодня планы не на тебя, а на Серебрянского, так и знай! Стой! – она вдруг так резко останавливается и разворачивается ко мне лицом, что я утыкаюсь в девушку лбом и закрываю глаза. – Ты же не ела ничего! Жень?

– Да все нормально, Крюкова, – спешу успокоить ее. – Я не хочу, правда. Мне бы полежать.

– Слушай, Тань, – прошу подругу, когда мы заходим в спальню, я забираюсь под одеяло, а она начинает настойчиво махать перед моим лицом каким-то спрей-баллончиком. Упорно пытаясь вбрызнуть из него в мой рот лечебную гадость. – Ты мне ноутбук принеси, ладно? И конспекты. И пожалуйста, не говори девчонкам в общежитии, где я. А то разнесут по универу небылицы, а Люкову неприятности…

Лекарство горько-сладкое, так и хочется его выплюнуть или запить водой, но я через силу глотаю жидкость, опускаю голову на подушку и вновь размыкаю губы для вздоха.

– Ну-у, – поджав губы, хмуро выдыхает Танька, – не скажу. – И тут же осторожно добавляет. – Остальным. А Маринке и Аньке я уже сказала! И не смотри на меня так, Женька! Что здесь такого? Пусть знают, какого ты себе классного парня отхватила, а то эта мисска-Лиззка ему проходу не дает и себе цены не сложит. Маринка с ней в группе, она меня утром с Люковым видела, пристала с расспросами, короче… – уныло обрывает поток бессознательного Крюкова и грустно садится на постель. – Короче, поздно пить «Боржоми», подруга. А ноутбук я принесла.

– Та-ань, я тебя убью.

– Ай, – отмахивается угрюмо Танька, – напугала, Воробышек. Я бы себя сама убила, если бы мне за это ничего не было. Вот интересно, – забирается с ногами на постель и заботливо подтыкает подо мной одеяло. – Скажи, Жень, а тебе Люков снился? Нет, не дома или в общаге, а вот здесь? На этой подушке?

Я еще обижаюсь на нее, а потому спрашиваю недовольно, разлепив один глаз:

– А зачем тебе это знать?

– Да так, интересно, правду говорит народная примета, или врет, не краснея. Так как?

– Не снился, – бурчу я тихо. Мало ли что Таньке на ум взбрело? А тот мой сон, где мы летим с Ильей над морем на вертолете, так это Домовой своим урчанием мозг надоумил, не иначе.

– Жалко, – кривит улыбку девушка. – Значит, врет. Мне вот тоже Серебрянский не снился, когда мы у его тетки ночевали. А я трижды подушку под щекой взбивала и вертела со словами: «На новом месте приснись жених невесте», – и ничего. Не приснился.

– Крюкова, ты сама ребенок, честное слово. Тебе двадцать лет, не поздновато верить в народные предания? И потом, Тань, вы же у тетки, а не у Вовки дома ночевали, вдруг, не сошлись звезды и все такое? Не бери в голову.

– Да я и не беру. Просто интересно стало. Ты спи, Жень, я посижу еще немного, фильм досмотрю. Сейчас вторую часть должны показывать, где Мариоша возвращается. Буду уходить, разбужу.

Но Танька будит меня раньше. Мне кажется, уже через несколько минут, едва я закрываю глаза, ее ладонь касается моего плеча, а губы настойчиво шепчут:

– Женька, проснись! А смотри, что я нашла! Да проснись же! Открой глазки, Хаврошечка, потом додрыхнешь, когда я уйду. А то мне одной смотреть скучно!

– Что случилось? – я неохотно выбираюсь из-под одеяла и провожу ладонями по лицу. – Что ты нашла, Тань? – с трудом проталкиваю воздух сквозь колючее горло и ползу плечами вверх по подушке. – И который сейчас час?

– Девять вечера, Воробышек. Петушок свое отпел, Серебрянский за мной уже выехал, бульон я тебе сварила, так что быстренько смотрим компромат, и я убегаю.

– Чего? – шепчу я, поворачиваю голову вслед за многозначительным взглядом девушки и замечаю у дальней стены открытую дверцу узкого бюро. – О, нет, Крюкова! – нахожу запястье Таньки и в ужасе крепко впиваюсь в него. – Ты с ума сошла! Ты зачем залезла в чужой шкаф? Что оттуда взяла?

И Танька, как ни в чем не бывало, отвечает:

– Всего лишь фотоальбом!

* * *

– Молодой человек! – я застываю в проходе между рядами кресел и с вопросом в глазах оборачиваюсь к обратившейся ко мне женщине лет тридцати. Высокой и яркой, со смущенной улыбкой школьницы и взглядом куртизанки, накидывающей на плечи дорогую меховую шубку. – Вы не могли бы помочь даме снять с полки сумку? Будьте любезны. Да-да, вот эту! Ох, спасибо, – она невзначай касается плечом моей груди и кокетливо вздергивает подбородок. Говорит грустно: – Никак без мужчины в таких делах не обойтись. Сколько раз зарекалась одна летать, сколько просила мужа сопровождать меня, все без толку. Извечные мужские отговорки: серьезный бизнес и нехватка времени! А мне в Астане такой мануальщик замечательный попался – талант, право слово. Дважды в год к нему летаю на курс терапии, и все одна, да одна. А вы в гости прилетели, или вернулись домой? Вам есть, где остановиться? Так уж случилось, что я знаю парочку хороших гостиниц с уютными номерами и неплохой ресторанчик…

Город встречает меня холодным ветром и легкой снежной метелью. Незнакомка тараторит все время, пока я выхожу из самолета и спускаюсь по трапу. Замечает что-то насчет погоды и такси, и так некстати исчезнувших грузчиков, но я не слушаю ее. Когда за нашими спинами закрываются высокие двери здания аэропорта и мы оказываемся в спешащей к автостоянке суетливой толпе, я взглядом нахожу свою машину и холодно бросаю незнакомке через плечо вместо прощания, так и не запомнив ее в лицо:

– Извини, дорогая, но сил на тебя нет. Да и желания тоже.

Из аэропорта я еду в банк, а после сразу набираю межгород. Матвей долго не берет трубку – старый хрыч, он, наверняка, увидев мой звонок, тут же созванивается со своим доверенным человеком и проверяет банковский счет. И я, зная характер Байгали, терпеливо жду, слушая гудки, безмятежно наблюдая за стелящейся по земле поземкой. Перевожу взгляд на работающие дворники и уношусь мыслями в позавчерашний день, пока где-то далеко отсюда мыши Матвея послушно шуршат, решая его вопросы.

– Ну, здравствуй, сынок! – обманчиво добрый голос Байгали, неожиданно раздавшись в телефоне, возвращает меня в сегодняшнее, развеивая всплывший в памяти образ темного зала богатого дома Шамана. Дюжину молчаливо замерших людей, вставших вокруг меня в тени освещенного круга, и темноволосого Алима, без сознания лежащего у ног. Заставляет закрыть глаза, успокоиться и отпустить из рук дрожь. Ту дрожь, что не уйдет еще долго, служа платой за то взвинченное бесчувственное состояние, в которое я сознательно загнал тело и разум.

– Как все прошло, мой мальчик? Вижу, перевел денежки старику. Ай, спасибо! Да не забудет тебя Аллах! Что бы я без тебя делал? Теперь вот будет на что лекарство и айран купить.

– Твоими молитвами жив, старый лис, – усмехаюсь я, живо представляя себе изрезанное морщинами и оспинками хитрое лицо степняка. – Богатство бедняка – его здоровье, не гневи Всевышнего, – говорю и признаюсь: – Матвей, я ждал тебя.

Он долго вздыхает и шамкает сухими губами, затем отмахивается негромким возгласом:

– Ай! Не люблю я эти самолеты, сынок! Где небо, где земля – шайтан разбери! А потом, тяжело с Шаманом говорить нынче. Совсем злой стал. Волк думает о брюхе, а овца – о жизни. Не понимаю я его.

– Это ты-то овца, Байгали? – называю я по имени того, кто когда-то поверил в меня и поставил на мою жизнь. – Любовь к поговоркам сделала из тебя философа.

– Ай, брось! – смеется старик, и я вместе с ним. – Черная коза от земли голову не поднимает, знай, траву щиплет, силой крепчает, да козлят поит, так и я. А то, что волков не боится, так это волки нынче паршой болеть стали. Иной раз и козе на рога попасть робеют.

Голос мужчины меняется и уже без тени веселья, родившийся Матвеем, но нарекший себя Байгали, интересуется:

– Шаман говорит: не задержался ты у него в гостях. Оставил гостеприимный дом. Что так, сынок? Надеюсь, Айдар хорошо тебя принял?

– Хорошо, Матвей. Но я не в гости к нему ехал, так что обременять собой не стал. Это все, или ты еще о чем-то хочешь спросить?

– Не больно-то словоохотлив Айдар стал. Не уважил старика, не поведал в личной беседе, что да как, на тебя сослался. Вот и расскажи, мальчик мой, чем дело кончилось? Не скромничай. Все ж не сторонний я тебе человек. А я уж, только здоровье поправлю, навещу друга, растолкую, раз запамятовал, о жизни и об уважении. И о ребятках моих, которых он обидел, в дом да к столу не пригласив.

– Все закончилось как в прошлый раз, Матвей. Хотя, пожалуй, прошло куда интересней.

– Ты снова оставил Алиму его никчемную жизнь?

– Условия встречи с прошлого раза изменились. Ты знал. Я бы не пошел на это даже за куда большие деньги. Алим неплохой боец, но…

– Он послушный пес! – обрывает меня старик, и я так и слышу в его голосе гневный рык. – Бесхребетный и глупый! А ты – нет! Вот потому и за честь Шаману тебя сломать! Отомстить за бесславие сына! Но ты еще дурак и сопливый мальчишка! Зачем мне сразу не сказал против кого выступаешь? А я-то понять не могу, отчего между своими тишина, и почему Айдар платит? Почему на одном лишь интересе? Пока не нашелся добрый человек и не объяснил старику, что никто тебя щадить не хотел! Потому и без ставок бой шел!.. Но хорошо то, что хорошо кончается, – умеряет он свой пыл и возвращается к нормальному тону. – Пока я жив, мой мальчик, это была ваша последняя встреча с Алимом. Разозлил меня Шаман.

– Будь осторожен, Байгали, – желаю я пятидесятилетнему мужчине, так рано постаревшему и записавшему себя в старцы. – Айдар изменился и его окружение тоже.

И слышу в ответ:

– Болячки передаются через руки, а парша – через тюбетейку. Бойся парши, сынок, а с руками я разберусь. Коротки они, потянутся, да моего не обрящут. Отыщется у Байгали и на волка капкан.

* * *

– О, Илюха, привет! Рад тебя слышать. Ты когда вернулся?

– Здоров, Шибуев. Час назад. Сейчас еду домой. Как там девчонка, ты к ней заглядывал?

– А как же! Обижаешь. Раз пять забегал, последний раз сегодня утром. Нормально девчонка, судя по всему. Хрипит слегка, о большем сказать не могу.

– То есть? Почему не можешь?

– Да не пускает она меня, Илюха! Черт, и где ты ее такую пугливую нашел? Как не приду, у нее один ответ: иди, бегай горными тропками, злой тролль! Ильи дома нет, а без него тебе здесь делать нечего! Я ей даже стихи читать пытался, через дверь, представляешь! Между прочим, лирику молодого Евтушенко! Так она сказала, что у меня нет чувства ритма поэта, голос звучит неправдиво, а пафос зашкаливает. Что у нее от меня болит голова, и вообще, она устала уже отгонять от двери воющего кота, ах-ха-ха! Это у меня-то неправдиво? У апологета чистого слога и знатока девичьих душ? Прикинь, какой расклад!

– Что, вот так и сказала? Я про пафос.

– Хорош стебаться, Люков, просто верь на слово. У меня и так после твоей пациентки в душе надлом и революция. А все из-за чего? Из-за необыкновенных серых глаз!.. Кстати, а как нашу гостью зовут-то? Мне она так и не представилась.

– Воро… Только попробуй, Шибуев! Я серьезно. Кастрирую и вгоню осиновый кол, тут и прервется знаменитая династия врачей.

– Ха-ха! Да понял я, не маленький, гляди, сердитый какой! Можешь не озвучивать.

– Ты о чем, Андрей?

– О том, что между тобой и девчонкой ничего нет! Я так Марго и сказал, когда увидел на следующий день в клубе, что это не нашего с ней ума дело, кем увлечен Илья Люков. Хотя жаль, конечно, что не я первый сероглазку нашел. По мне девочка, такая милая, ладненькая…

– Ш-шибуев… п-пошел ты!

– Куда? На набережную? Так я завсегда рад, Илюха.

* * *

Я поднимаюсь по лестнице и подхожу к своей квартире. Тянусь рукой за ключами, опуская сумку на пол и щелкая молнией внутреннего кармана куртки, как вдруг замечаю, что входная дверь в квартиру слегка приоткрыта, а из прихожей льется узкая полоса света.

Странно, у Воробышек гости? Или девчонка ушла, оставив дверь открытой? Почему-то мне кажется, что такая беззаботность в отношении чужого жилья вовсе не свойственна ей.

Недолго думая, я уверенно распахиваю дверь и захожу внутрь. Не успеваю бросить сумку у стены, как сталкиваюсь с высоким темноволосым парнем, шагнувшим навстречу с мусорным пакетом в руке.

– О! Ты кто такой? – удивленно восклицает незнакомец и тут же шипит зло, обхватив рукой мою сжатую в кулак ладонь, смявшую одежду на его груди. – Пусти, придурок, а то я за себя не отвечаю! – пытается вырваться из моей хватки, но я только сильней встряхиваю его. – Черт! Порвешь, гад! Ах, так?! Н-на! – бросает пакет под ноги и умело целит мне в лицо кулаком, но оказывается прижатым спиной к стене, с моими пальцами на шее, а я наконец замечаю свою заикающуюся гостью, испуганно бросившуюся к нам из комнаты.

Она что-то говорит мне, но я не слышу. Я только смотрю на нее и чувствую, как у меня начинает дрожать рука и усиливается хватка. Не знаю, замечает ли это Воробышек – наверно, да, потому что девчонка вдруг подходит ко мне, очень близко, почти впритык, и кладет руки на мои предплечья.

– Илья! – умоляюще заглядывает в глаза. – Пожалуйста, отпусти его! Слышишь! Пожалуйста, Илья! Это мой брат!

Голос у птички еще слабый, с заметной хрипотцой, но уже не такой сиплый, каким запомнился мне в нашу последнюю встречу. А вот небольшие, аккуратные ладони, напротив, оказываются весьма требовательными. Они несколько раз ударяют меня по плечам, бессильно скользят по напряженным рукам, цепляясь за кожу куртки, и возвращаются на бледные щеки отпрянувшей девушки. С неприкрытой тревогой уставившейся на того, кто оказался настолько важен для нее, что она бесстрашно впустила его в мою квартиру.

Брат Воробышек? Неужели?

Я поворачиваю голову вслед за птичкой и смотрю на парня. Долго и внимательно.

Что-то щелкает в моей голове, громко, словно срабатывает послушный тумблер, внезапно снижая критичный предел давления, и я вдруг с удивлением понимаю, что парень под моей рукой – совсем мальчишка. Сопливый юнец, темноволосый и долговязый, с угревой сыпью на покрасневших щеках и молочным пухом под носом. Растерянный, изумленный, тщетно скрывающий испуг за гневно перекошенным ртом. Намертво вцепившийся в мою ладонь в попытке отодрать сдавившие горло пальцы.

Че-ерт! Черт!!! Надо что-то делать со своими нервами. Иначе однажды хваленая выдержка даст трещину куда большую, чем сейчас, и я окажусь в избитой шкуре Алима. И тогда взобраться на высокую каменную стену, что когда-то возвел на моем пути учитель и заставил болью преодолеть, я уже не смогу никогда.

Я не люблю алкоголь, но сейчас, когда смотрю на отпущенного мной, сгорбленного у стены мальчишку и бледную девчонку, мне хочется выпить как никогда, чтобы изгнать из рук проклятую дрожь, из души вину, а из сердца… А из сердца клубящуюся темную муть. И чтобы избавить голову от пробравшихся в нее непрошеных мыслей.

– Даня, ты как? Все хорошо? – щебечет птичка, поднимается на носочки и заботливо обнимает мальчишку за плечи. Обернувшись ко мне, говорит с изумленным укором: – Люков, ты с ума сошел! Разве так можно? Ты ведь даже не спросил ничего – сразу набросился! А если бы они оказались тут без меня?.. О Господи, я же только попросила брата выкинуть мусор!

Не знаю, что удивляет меня больше – отеческое щебетанье девчонки над возвышающимся над ней на целую голову парнишкой или недосказанность в словах? Наверно, все-таки второе.

– Они? – поднимаю я бровь, глядя на девушку, и холодно интересуюсь: – У тебя еще гости, Воробышек, кроме этого юнца? Интересно…

– Ну да, – слышу я вдруг за своей спиной еще один недовольный голос. – Вообще-то, он тут такой урод не один.

Терпеть не могу неожиданные сюрпризы из-за спины. Обычно меня удивить трудно, но гостям птички это удается. Когда я стремительно поворачиваюсь на голос и притягиваю незнакомца к себе за грудки, то внезапно натыкаюсь на абсолютную копию парня, стоящего у стены. Близнецы? Или у меня двоится в глазах? Ни черта себе!

– Илья, да что с тобой! – восклицает Воробышек и повисает на моей руке. – Не смей его трогать! Слышишь! – сипит куда-то в плечо, хлопая меня ладонью по куртке. – Немедленно отпусти!

Но девчонка зря переживает, на этот раз я вполне контролирую себя и не намерен усердствовать в силе. Да и мальчишка оказывается совсем не из пугливых.

– Слышь, перец, – спокойно говорит он надтреснутым, юношеским баском, глядя на меня в упор сердитыми синими глазами, – ты, конечно, нереально крут и все такое, но прокачай уже свои глючные тормоза, лады? Сними клешни, мы ж тебе вроде как не чужие. Кстати, респект, сеструха! – криво скалится раскрывшей рот в видимом желании возразить девчонке. – С ним ты реально можешь плевать на Игорька с высокой вышки! Зря мать с бабкой переживают. Мне он нравится.

– Ванька, заткнись! – неожиданно строго командует Воробышек. – Нечего слушать симпатичных девчонок и верить всему, что они говорят. Только вернусь в общежитие, собственноручно отрежу Крюковой язык и прибью гвоздем к стене, чтобы лишнего не болтала, – сердито хмурится и как всегда, только ей присущим аккуратным жестом, поправляет очки. Облегченно опускает плечи, когда я отталкиваю от себя парнишку. – Ребята, вам лучше уйти, – просит, снимая с моей руки пальцы и затягивая под подбородком распахнувшийся ворот плюшевого халата. – Я сейчас оденусь и спущусь к вам, подождите внизу.

Она суетливо оглядывается, наклоняется и вручает брату упавший мусорный пакет.

– Илья, извини, что так вышло, – поворачивается ко мне. – Я понимаю, что поступила своевольно, впустив мальчишек в твою квартиру, но не могла их оставить за дверью, раз уж братья нашли меня. Я только хотела напоить их чаем и все.

– Чаем?! – возмущенно выдыхает от двери юнец, который Ванька, и недовольно фыркает. – Ну уж нет! Ты как хочешь, Женька, а я жрать хочу! Сильно! Мы тут с Данилой с самого утра в городе торчим: сначала соревнования, затем выступление чемпионов из столицы, а потом ты на повестке дня. Тут же полная сумка, блин! Мать нагрузила, да еще ты в магазин послала. Тебе что, двух бутеров с колбасой для любимых братьев жалко и тарелки макарон, да? На фига тогда с ним жить, если он такой жлоб? – нагло смотрит на меня. – Что, любовь-морковь, а родня – побоку?

Бледные щеки Воробышек вспыхивают пятнами румянца, а глаза опускаются. Девчонка в сильном смущении и растеряна – иногда мне кажется, я чувствую ее гораздо лучше, чем следовало бы, и это почему-то не удивляет меня.

– Ваня, Даня, я прошу, – упрямо бормочет она, – подождите внизу. Пожалуйста! Я все объясню.

– Ты? Ну, нет, сеструха, – косит на меня ехидный глаз наглый юнец, – пусть лучше этот объяснит, чего это он руки распускает!

Мои пальцы вновь цепляют мальчишку за грудки и подтягивают упирающееся тело ближе.

– Так, иди сюда, умник. Как зовут? – спрашиваю я, хотя, конечно, вполне расслышал имя.

– Х-ха! – вырывается наглец. – Ты что, глух…

Я вновь невежливо встряхиваю его и улыбаюсь нехорошей улыбкой.

– Я, кажется, спросил…

– Да слышал я! – психует пацан. – Обычно Иваном, иногда Ванькой. А вот тот удод у стены – Птицем. Маман – сынулей, ну а бабка – когда внучком, а когда бесстыжим прожорливым удавом. Годится такой ответ?

– Вполне, – усмехаюсь я. Определенно чувство юмора у мальчишки есть. Странно только, что он об отце не упомянул. – Так вот, Удав, у этого, – тычу пальцем в себя, – тоже есть имя, Илья. Человеческое и легко произносимое. Повтори, – снова встряхиваю пацана.

– Ну-у, эм… Эй, ты чего?! – огрызается он на мой новый требовательный тычок в грудь. – Да понял я, Илья же!

– Молодец, – соглашаюсь, опуская руку, – так и заруби на носу. И запомни на будущее, родственничек, – поворачиваюсь и киваю через плечо на подобравшуюся девушку, – чтобы я больше от тебя грубое «сеструха» не слышал, ясно? Накажу. А сейчас сгребай своего клона и топайте на кухню, пока я добрый.

* * *

Как некрасиво получилось! И с мальчишками, и с их словами. Ужас! Мне так стыдно, что я готова на месте сгореть от стыда. И даже странная, агрессивная реакция Люкова на неожиданных гостей в его доме вполне объяснима, хоть и оказалась полнейшей неожиданностью для меня, а вот наше семейное вторжение на его территорию – нет.

Мальчишки послушно топают на кухню, а я остаюсь стоять рядом с Ильей, глядя, как он медленно разувается и устало скидывает с плеч дорогую куртку. В этих широких, крепких плечах чувствуется какое-то странное напряжение, как и во всей его гибкой фигуре, но вот какое, я понять не могу. Как не могу просто развернуться и оставить Люкова одного, хотя сейчас это кажется вполне логичным.

К моим ногам подходит урчащий Домовой, трется мохнатым боком о голую голень и так же, как я, останавливает взгляд на хозяине. «Привет», – говорит протяжно на своем кошачьем, требовательно оглядывается на меня, и я с огорчением вспоминаю, что так и не поздоровалась с парнем.

– Здравствуй, Илья, – подступаю к его спине и тихо произношу, стараясь, чтобы голос звучал не слишком хрипло, а братья не слышали меня: – Тебя долго не было. Я беспокоилась.

Он замирает, как будто пойманный моими словами в клетку, затем, очнувшись, не спеша задвигает зеркальную дверь шкафа и поднимает глаза на свое отражение. Медленно скользит взглядом по хмуро сжатым в тонкую жесткую линию губам, по колючим глазам, холодно сверкающим в обрамлении теней, пробравшихся под кожу век, и по заросшим темной щетиной скулам.

– Долго? – переспрашивает как-то отрешенно. – Всего четыре дня.

Он устал, внезапно понимаю я. Очень. И чем-то подавлен. Это понимание как-то странно отзывается в моем сердце, толикой непривычного беспокойства и неясной тревоги, словно всегда жившая в нем тонкая иголочка, вдруг кольнув, не чая того, угодила в место, которое особенно уязвимо и болезненно для меня.

Я не могу в себе разобраться, чувство слишком неожиданно и ново, и я, недолго думая, говорю, пряча за тронувшей губы улыбкой растерянность:

– Да, длинные четыре дня, в которые я успела поверить, что Илья Люков навсегда обо мне забыл.

Он, наконец, разворачивается и стаскивает с головы бандану. Устало запускает руку в рассыпавшиеся по лбу и вискам волосы.

– Привет, Воробышек, – говорит, чуть приподняв в ответ на мою улыбку уголок рта. – Как ты? – смотрит так, словно ему действительно это небезразлично.

И я пожимаю плечом, честно отвечая:

– Хорошо.

Он все еще смотрит, и я продолжаю:

– Мне намного лучше, спасибо тебе, Илья. За все. Ты очень помог, правда. А братья… – я оглядываюсь в сторону кухни и вздыхаю, – так уж случилось, что братья тут. Извини. Я поговорю с мальчишками и все объясню. Если бы они не думали, что м-между нами что-то есть, – я на мгновение смущаюсь своих слов и его прямого карего взгляда, – они бы не вели себя так дерзко. Иван и Данил хорошие ребята и, в сущности, еще дети…

– Они смогли удивить меня, – признается Илья. – Сколько им?

– Пятнадцать, – отвечаю я.

– Неужели? – ровно замечает парень. – А выглядят старше.

– Да уж! – теперь я улыбаюсь открыто, чувствуя привычную гордость за своих младших братьев. – И на много! Такие-то верзилы!

Но Люков не улыбается в ответ, он смотрит на меня спокойно и внимательно, заставив вдруг почувствовать неловкость за свой смех.

– Странно, – тихо говорит, подступив ближе, – они совсем не похожи на тебя.

– Да, не похожи, – поднимаю я голову выше, чтобы видеть его глаза. – Я на маму похожа, а братья пошли в отца. Он часто шутил, что потратил свой главный патрон на девчонку, а на мальчишек осталась дробь. Но как по мне, так все наоборот вышло, просто он был весельчак и шутник, мой отец.

Между нами происходит странный диалог – приватный разговор для двоих, и я рада, что мальчишки его не слышат и не могут ерничать надо мной.

– Послушай, Илья, – вдруг говорю Люкову уже куда серьезней, воспользовавшись образовавшейся в разговоре паузой. Желая избавиться от мучающего меня стыда раз и навсегда. – Поверить не могу, что так просто напросилась к тебе в тот вечер, что наговорила разного. Мне очень неудобно, правда. Я уйду сегодня, вслед за мальчишками, но если ты позволишь, мне бы хотелось сделать для тебя что-нибудь посильное. Ведь денег ты не возьмешь, а чертежи, я видела, они слишком хороши, чтобы принять их от тебя просто так. Я на много не задержусь. Можно?

Я не могу прочитать ответ в темном взгляде Ильи. Мне вновь кажется, что он холодеет и отстраняется, уносится мыслями куда-то прочь отсюда, но вот все же отвечает, отметив слова невеселой ухмылкой:

– Но я ведь, кажется, первый начал. Это твои слова, Воробышек.

И не успеваю я удивиться и вспомнить, когда такое говорила и что имеет в виду Илья, как из кухонного проема двери высовываются две лохматые головы, и доносятся недовольные слова Данилы, обращенные к брату:

– Черт, Птиц! Я же тебе говорил, что у них все серьезно!

* * *

Мама не поскупилась, и, выкладывая продукты на стол, а после, усадив за него мальчишек, я напоминаю братьям, чтобы передали ей от меня большущее горячее спасибо.

– Лучше подруге свой симпатичной спасибо скажи! – отрезает обиженно Ванька, хрустя под сочную картошку с грибами соленым огурцом домашней бабулиной засолки. – Наплела матери, что ты тут помираешь одна в квартире незнакомого чела, вот она и расстаралась. Сама собралась ехать – еще бы, у Женьки парень на горизонте объявился! – так бабка с давлением слегла. Хорошо, что у нас соревнования выпали плановые, не то сорвалась бы передачка. А он ничего так, слышь, сеструха, – ведет брат густой бровью и пошловато, с намеком ухмыляется, – впечатляет. Давно вы с ним… э-э, того?

Я убираю тарелки и снимаю с маленького чайника для заварки – низенького и пузатого, купленного братьями в соседнем магазине по моей просьбе, полотенце. Разливаю по чашкам мамин брусничный чай. Кладу каждому по три ложки сахара и намазываю для них один за другим шесть толстенных бутербродов: с маслом, с сыром и ветчиной. Конечно, они давно выросли и научились ухаживать за собой сами, но пока мальчишки в этом доме гости, а я, в некотором роде, принимающая сторона, я ухаживаю за ними с ностальгическим удовольствием, трепля поочередно рукой то одного, то другого по темной вихрастой макушке и заглядывая в такие родные, повзрослевшие отцовские глаза.

Дверь на кухню закрыта, за последний час Люков так и не заходит сюда, – сначала слышу за стеной, как включается душ, затем из гостиной доносится звук работающего телевизора, – так что я спокойно отвечаю, глядя, как братья уплетают с чаем бутерброды:

– Вань, он просто знакомый парень из универа, вот и все. Пожалуйста, не придумывай ничего глобального, хорошо? Что бы ни сказала Таня – та самая симпатичная девчонка, что проводила вас к дому и умчалась, между нами ничего нет.

– Угум, – неожиданно легко соглашается парнишка и согласно кивает. – Я так и понял. Ладно, Женька, нам пора, – говорит спустя какое-то время и лихо командует брату: – Поднимай поршни, Дань! Через полчаса последний рейсовый, а мы еще здесь! – после чего вместе с братом топает к двери.

За последний час на улице заметно стемнело, семь вечера, и в комнате темно, телевизор мерно вещает спортивные новости, и, пока мальчишки одеваются, Люкова не видно. Мне кажется странным, что он с дороги так и не зашел на кухню, но Илья парень взрослый, а потому дознаваться причины его отсутствия на самовольно занятой гостями территории, кажется не совсем уместным. Особенно для особы, пусть и не по своей воле, но слегка злоупотребившей гостеприимством хозяина.

Тесто на пирог отлично подошло, и, проводив братьев, я вновь юркаю на кухню и открываю банку собственноручно собранной и сваренной летом в варенье черники. У Люкова потрясающий духовой шкаф – с суперсовременной панелью управления и, как оказалось, девственно-новый, и я, подробно изучив обнаружившуюся внутри него инструкцию по использованию, с удовольствием ставлю в него пирог и принимаюсь за остальные дела в оставшийся для меня час времени.

Я мою посуду, тушу в сметане и зелени столь любимые мной свиные ребрышки (за эту мою страсть спасибо любимой бабуле, впрочем, как и за само угощение), нарезаю капустный салат и убираю за собой стол. Поставив испекшийся пирог под полотенце, выключаю свет, затворяю дверь кухни и пробираюсь через темную гостиную в спальню, где оставила вещи, стараясь не шуметь и не смотреть на диван. Уже достаточно поздно и пора уходить из квартиры, если не хочу оказаться в полночь на холодной декабрьской улице, и я стараюсь по возможности поспешить и не попасть хозяину на глаза.

Фух! Я захожу в спальню, закрываю за собой дверь и щелкаю выключателем. Едва я поворачиваюсь к окну, растягивая пояс халата, как замечаю отдернутую в сторону гардину и стоящую на подоконнике бутылку с остатками спиртного, которой еще пару часов назад там не было. «Виски» из всего написанного улавливаю я и тут же понимаю: Илья здесь. Вот дуреха! И с чего я решила, что он будет в гостиной, оставив за мной право на эту комнату, пока я нахожусь в его доме. Это его спальня, не моя, я не собиралась тут жить вечно, так стоит ли удивляться, что он лег в свою кровать, на свою подушку, предпочтя их дивану, не потрудившись даже, кажется, сменить после меня белье.

О Господи! Я так и застываю на месте от ужасной картины, открывшейся взгляду, едва оборачиваюсь и замечаю на кровати спящего парня.

Он лежит на животе, опустив голову на согнутый локоть правой руки, зарыв лицо в подушку, а его левый бок и крепкое предплечье, и часть обнаженной спины, которые хорошо видны, пугают меня проступившими на коже синюшными пятнами вспухших кровоподтеков.

Мне кажется, на Люкове нет живого места. На босых ногах Ильи свободные трикотажные брюки, одна из штанин высоко задралась к колену, и на длинной смуглой голени я также замечаю темный след от удара. Если всему виной возможная авария, почему-то решаю я, то неудивительно, что после того, как он остался жив, парень решил напиться. Случись нечто подобное с мамой или с братьями, я бы, наверно, умерла. Впрочем, мое сердце и сейчас пропускает несколько глухих ударов.

Не в силах оторвать взгляд от обнаженной спины, я подхожу ближе и, не особо задумываясь над тем, что делаю, наклоняюсь, осторожно касаюсь ее рукой, проверяя, не лгут ли мне глаза. Провожу пальцами по гладкой коже бицепса и отворачиваю, заглядывая за плечо, упавший на сжатую в кулак кисть руки край одеяла, верно гревшего меня последние несколько ночей…

Ох! Люков оборачивается так стремительно, что я не успеваю даже отпрянуть. Впивается рукой в запястье и крепко держит, оторвав плечи и голову от подушки, пока я пытаюсь за что-то ухватиться, чтобы попросту не упасть ему на грудь.

Это что-то никак не удается найти, и я беспомощно шарю ладонью в воздухе, теряю равновесие и падаю коленкой на постель. Вслед за требовательным движением руки Люкова, дернувшей мое запястье к себе, опускаюсь бедром на парня и почти сразу же чувствую, как рука Ильи, скользнув вдоль моей спины, уверенно ложится на край недлинного халата и ползет под тканью по голой ноге к ягодице. Подобравшись к трусикам, забирается большим пальцем под резинку и жадно проводит вдоль нее по коже…

Я так ошеломлена таким откровенным действием Люкова, что на миг теряюсь, позволяя его наглой руке своевольничать с моим телом. Я смотрю на парня, и мне кажется, что ему едва ли не все равно, кто перед ним. И что-то тянущее и горячее, что помимо воли зарождается в моем животе от нежданного мужского прикосновения, при этом понимании печально отступает. Прячется, так и не открывшись, в укромный уголок, оставив меня наедине с карими и пустыми, замутненными алкоголем и усталостью глазами.

– Илья, пожалуйста, не надо! – взмаливаюсь я в приблизившееся ко мне лицо и упираю ладонь в крепкое плечо. – Пожалуйста, я не хочу! – как можно тверже говорю, приготовившись бороться… но он тут же замирает.

Послушно отстраняется от меня, откидывается на подушку и убирает руку. Смаргивает с глаз невидимую пелену, запуская пальцы во влажные, упавшие на лицо волосы.

– В-воро-обышек, – произносит так тихо и обреченно, словно перед ним вместо желанного объекта, внезапно предстала унылая картина. – Черт, девочка, – хмурит взгляд и отворачивается, – ты играла с огнем. Уходи…

– Ну же, Воробышек! – произносит уверенней, когда я, сделав попятный шаг, вновь останавливаюсь и замираю на месте, не решаясь оставить его одного. – Черт! Да уходи же!

Он повторяет это несколько раз, неожиданно требовательно и зло, пока я все же не покидаю комнату и не оказываюсь за ее порогом. Все мои вещи – свитер, джинсы и даже сумка – остались в спальне, и я сердито закусываю губу, оглядывая темную гостиную. Решительно топаю к комоду, где до сих пор лежит справка от доктора Шибуева, и, включив верхний свет, внимательно рассматриваю документ.

Есть! Ряд ровненьких циферок на обороте, едва заметный автограф неизвестного графитом, номер мобильного без ссылки на имя или фамилию, но я без раздумий и вариантов решаю рискнуть.

– Алло? Слушаю! – я только успеваю набрать номер, как почти сразу же слышу в трубке знакомый голос темноволосого интерна, только вчера читавшего мне через дверь стихи. – Контора Шерлока у телефона!

– Андрей? – задаю я вопрос, впрочем, уже почти не сомневаясь в личности абонента. – Шибуев?

– Он самый, – удивляется парень. – Кого имею удовольствие слышать?

– Это Женя. Женя Воробышек, – представляюсь я, – знакомая Ильи Люкова. Помнишь?

Пауза в разговоре длится секунды три, за которые я успеваю задаться двумя вопросами: как много знакомых девушек у моего гостеприимного хозяина? И как часто они звонят его симпатичному другу?

– Сероглазая, ты, что ли? – наконец отзывается парень и радостно признается: – Не ожидал, удивила. Как твое здоровье? По голосу слышу: куда лучше вчерашнего.

– Спасибо, Андрей, все хорошо. Только я бы предпочла, чтобы ты называл меня по имени, – замечаю я. – Мне так привычнее.

– Женя? Мм… А что, вкусно звучит! – соглашается парень. – Хотя Женечка вкуснее. Ты ведь не против, – смеется, – а, Женечка?

– Не против, Андрюшечка, – хмурю я лоб. Во всяком случае, я готова потерпеть какое-то время. – Если ты этим скудным меню и ограничишься.

– Ясно, – открыто смеется Шибуев в трубку. – Ладно, Жень, я понял, – игриво откашливается и добавляет уже куда серьезнее: – Признавайся давай, по какому вопросу звонишь? Никак от Люкова сбежать надумала, а он не пускает? Инстинкт собственника взыграл? Так ты скажи ему, что доктор Шибуев это быстро вылечит, внутривенной инъекцией клофелина.

– Вообще-то, наоборот, – сознаюсь я. – Очень даже прогоняет, можно сказать, взашей. И я бы ушла, Андрей, но меня смущает его состояние здоровья.

– А что с ним? – внезапно настораживается парень.

– Если не считать сильного алкогольного опьянения, то у него многочисленные ссадины и синяки по всему телу, особенно с левой стороны, насколько я заметила. Мне кажется, Илья попал в аварию и не обратился за помощью.

– А лицо? – спрашивает осторожно парень.

– Что лицо? – не понимаю я.

– Лицо у нашего болезного пострадало?

– Э-эм, кажется, нет. Точно нет, – задумавшись, отвечаю я. – А при чем здесь…

Но Шибуев перебивает меня:

– Тогда все в порядке, сероглазая! – с облегчением выдыхает. – У нашего друга пунктик есть, с собственным фэйсом связанный, но это к дяде Фрейду, не ко мне. Будет жить твой Люков, не в первый раз, оклемается. Уже завтра начнет Рыжего и Киру в линейку строить, девок пачками топта… э-э, кхм. В общем, – отчего-то смущается парень, – не переживай, Жень. Правда, – добавляет вполне серьезно, – я его знаю. Все будет хорошо.

Все будет хорошо, повторяю я себе слова Андрюхи-интерна и отключаю звонок. Растерянно оглядываю убранную мной сегодняшним утром гостиную и сажусь на диван. Посидев так некоторое время, прислушиваясь к тишине в спальне, бреду к столу, включаю вместо верхнего света настольную лампу и достаю конспекты. Раз уж от Люкова мне сегодня уйти не удастся, я решаю провести ночь с пользой для учебы и подготовиться к завтрашнему зачету по философии. Тем более, что работа над рефератом: «Развитие философской мысли в древней Индии», благодаря уединенным дням в квартире Ильи и его конспектам, заметно продвинулась от начала к середине и даже грозит успешно оформиться в достойный прилежной студентки труд. А Люков… Ну, что Люков? Надеюсь, как-то потерпит мое присутствие рядом с собой до утра, а утром я уйду. Возможно, он даже не проснется.

В конце концов, сам виноват!

Я открываю ноутбук и разбираю три этапа развития индуизма. Погружаюсь в «Закон Рита», философские понятия, жертвенные ритуалы и космический мир Богов… А после, далеко за полночь, я краду у учебы время для себя…

«Послушник тьмы»

(Пьеса)

(Отрывок)

Трактирщик (растерянно): Престола? Надо же, не ожидал такого. Чтоб сам наследник руку приложил? Воздав по совести слуге – исчадью ада?.. (Разводя руками.) Ну, если так, то подлинной наградой есть проявленье милости его.

Гость (словно очнувшись): Не обессудь, трактирщик, спьяну о большем говорить не стану. Всему виной вино твоё – хмель с языка берёт своё.

Мужчины продолжают трапезу – пьют вино, беседуют, когда вдалеке на дороге показывается одинокая сгорбленная фигура бродяги с клюкой в руке. Он медленно приближается к трактиру, намереваясь обойти его стороной.

Трактирщик (при виде странника спускаясь со ступеней крыльца): Куда бредешь? Эй! Добрый человек!.. Остановись! Прими из рук моих краюху хлеба. Так жалок ты…Прошу тебя, отведай, бокал вина от влажных губ моих. Здесь тракт кончается, конец пути на юг. Распутье мира… Чаша океана все поглотила, и тебе, мой друг, придется начинать свой путь сначала.

Так раздели со мною стол и кров, умой лицо, передохни с дороги. Я с радостью возьму твои тревоги, коль ты поведать о себе готов. Готов сказать, кто ты: далёкий странник? Святой великомученик? Изгнанник? Или скиталец проклятых дорог, что коротает век за пешим ходом? Я многого хочу, ответь?

Бродяга останавливается и поднимает лицо. Промелькнувшее в его глазах удивление при появлении трактирщика и обращенных к нему словах вдруг сменяется усталостью. Он порывается сделать шаг, но заметив в руке мужчины бокал с вином, беспомощно вздыхает.

БРОДЯГА: Да. Много. Цена твоя безмерна за вино, ведь любопытство – грех. Оно, подобно смерти для меня, как жалость… Ничтожных чувств обитель. Полно! Мне осталось, похоже, расплатиться за него своим рассказом. Что ж, пусть так.

Бродяга берет из рук трактирщика вино и долго с жадностью пьет. Отирает губы рукавом изношенного плаща.

Устал идти. Распутье. Пыльный тракт остался позади, присяду. Вот тот валун покажется наградой истерзанному телу моему. Душе моей, что сумраку подобна, дарована мне дьяволом была. Ему служил я верно. Мгла, как сопло ада, поглотила разум. Изъела доброе, что дадено Творцом мне было, выжгла, разверзла ад в душе моей и вышла, оставив по себе труху, – истлевшие останки покаянья. Столь жалкие, что оправдать деянья слуги закона темного не в силах.

Кто я?! Отца убивший, мать предавший, и землю окропивший их слезами? Куда иду – земной наместник гада, палач судьбы, которому наградой агония предсмертная была, души распятие и жизни угасанье, куда?! Несчастный странник, раскаяньем низвергнутый в пучину, личину сбросивший постыдного греха… Куда?!

Мне стыд не ведом, ведом только страх. Тем и живу, с тем и иду по миру, страшась возмездия карающей руки того, кто выжил. И кому, в разгар чумного пира, даровано бессмертье было. И всепрощенье от Него, за сильный дух и праведное дело.

Избиты ступни в кровь, рваньём прикрыто тело. Сума, как горб! Пожизненная ноша, грехами полнится. Кишит нетленным прахом возжаждавших возмездья мертвецов, испивших желчь мою сполна. Безумцев веры! Отдавших жизнь, шагнув навстречу чаше, наполненной божественных плодов.

Я убивал и лгал, служил монете. Не преклонив колен, повелевал. Так долго жил на этом бренном свете, что сам себя возвел на пьедестал. Храмовники – продажное отродье, хлебали пламя ада с рук моих. Вернее псов цепных служили, и для них, как для меня, пришел черед ответа.

Он чист был и невинен, как дитя. И тоже верен, но не мне, а Богу. Когда настало время проложить дорогу, он выбрал путь отличный от меня. Он цепь не признавал, а только слово. Смотрел на все не закрывая глаз, и доказал служением не раз, что в Истине нет цвета вороного.

Я сам всадил в него кинжал по рукоять. Хотел, пусть в смерти, чтобы пал он на колени, а он – душою и сердцем предан вере, как столб остался предо мной стоять. Не дрогнул, не упал, не сгинул, а только взгляд отвел, как руку от огня, в котором извиваясь и шипя, храмовников змеилась чешуя, владыку своего к ногам низринув.

Оставил нас двоих в живых огонь. Его не тронув, плоть мою изжог до крови. До крика о пощаде, до проклятой боли, мечом возмездия разрушившей меня. Он вымолил мне жизнь, без сна и смерти, ушел, не оглянувшись, не простив. Перед судом Всевышнего не отпустив ни одного греха убийце… Черти, визжа от радости, касались ран моих. Лакали боль, на части рвали душу, тянули в ад того, кто взят уж в плен. Но тщетно… Слово не нарушить. Мне обещаньем было: смерть принять с колен.

С тех самых пор скитаюсь я по свету. Послушник тьмы, что памятью избит. Чумой проклятой досуха испит, ни жив, ни мертв, почти бездушен, оставлен всеми, Богом позабыт…

* * *

Не знаю, что меня будит – мокрый снег, царапающий стекло, бьющий в глаза свет люстры или проклятый котяра, ворочающийся в ногах. А может, проснувшийся в утробе голодный зверь. Последние несколько суток я сурово ограничивал его, держа на голодном пайке, заставляя тело и голову работать на результат, а Шамана беспомощно скалить клыки, и крепкое спиртное, щедро выплеснутое в пустой желудок, слишком быстро ударило в голову, лишь на время притупив голод и заставив зверя забыться.

Когда я последний раз ел? Кажется, еще в самолете, если можно назвать полноценным обедом чашку растворимого кофе и разогретый мятый чизкейк. Бортовой паек на поверку оказался безвкусной дрянью, не имеющей ничего общего с заявленным компанией-перевозчиком дорогим блюдом, не оставалось ничего другого, как отказаться от него, залив желудок горькой бурдой.

Итак, я просыпаюсь и опускаю ноги на пол. Сгоняю прочь кота. Во рту сухо, в глазах резь, в висках шумным потоком пульсирует кровь. «Пить!» – осеняет меня первая трезвая мысль и заставляет встать на ноги. «Что за черт?» – внезапно осеняет вопросом вторая, едва я делаю шаг к двери и случайно натыкаюсь взглядом на сложенную в ногах кровати чужую одежду.

Что-то смутно-беспокойное всплывает в голове при виде вязаного свитера и джинсовых брюк, сиротливо приткнувшихся у самой стены. Какое-то неясное воспоминание, связанное с моей гостьей. Чувство, словно я упустил из рук что-то важное и теперь страшно зол на себя. Но вот что, я вспомнить не могу. Странно. Я стряхиваю беспокойство ладонью с лица и распахиваю дверь спальни. Вхожу в гостиную и тут же останавливаюсь на пороге, упершись удивленным взглядом в знакомую девичью фигурку, пробравшуюся под уютную сень настольного абажура.

Воробышек. Она сидит за широким письменным столом, забравшись с ногами на стул, и тихо стучит пальчиками по клавиатуре старенького ноутбука, уткнувшись носом в яркий экран и подперев подбородок кулачком. На ней мягкий халат нежно-голубого цвета и теплые белые носки с синим скандинавским узором. Светлые волосы сейчас распущены, пожалуй, я впервые вижу насколько они длинные, и мягкими кудряшками спадают ниже лопаток к талии, свиваясь в колечки на концах. Словно почувствовав мой взгляд, Воробышек запускает под волосы руку и плавным движением перебрасывает их на плечо. Заправляет, чему-то улыбнувшись, непослушную прядку за ухо и склоняет щеку на ладонь, обнажив передо мной шею.

Ее шея такая же хрупкая и нежная, как тонкие полупрозрачные запястья с бьющимися жилками вен – я до сих пор помню их в своих руках. Их так легко сломать, что от одной мысли об этом становится не по себе от той жестокости, в которой я много лет жил. А можно за них сломать мир. Без сожаления, до основания, если он вдруг решит лишить тебя возможности еще раз почувствовать кожей их пульсирующее тепло. Я делаю к девушке бездумный шаг и вдруг громко чертыхаюсь, наткнувшись на вездесущего Домового, юркнувшего с писком под диван.

– Черт! – еще раз повторяю и вижу, как девушка вздрагивает и поворачивает голову. Заметив меня, сначала удивленно вскидывает брови, затем хмурится, а затем просто внимательно смотрит, ожидая дальнейшего действия с моей стороны, чуть склонив подбородок к плечу.

– Люков, – бросает быстрый взгляд на экран и спускает ноги на пол, поправляет на коленях вздернувшийся халат, когда я в течение минуты молча таращусь на нее, – сейчас почти четыре утра. Можешь ругаться, можешь меня выгонять, можешь метать молнии и топать ногами, но я все равно раньше половины шестого никуда не уйду. Так и знай! На улице холодно и темно, от тебя до общежития неблизкий свет, автобусы начнут ходить только к шести, так что будь человеком и потерпи меня до рассвета, а? Немного же осталось! И потом, – поджимает губы, встает со стула и туже запахивает на груди переходящий в капюшон ворот халата, – ты сам виноват, что я тут. Уж если прогонял, так хоть одеться бы дал. Не могла же я уйти вот так!

Я вслед за птичкой опускаю глаза и смотрю на ее голые колени, на красивую форму икр и аккуратные ступни. Она тут же смущается и обхватывает себя руками за плечи.

– А я прогонял? – спрашиваю, с трудом вспоминая события прошлого вечера.

– Еще как! – фыркает Воробышек, но вдруг, наткнувшись на мой недоуменный взгляд, теряется. – В-вообще-то, было дело, – признается нехотя.

– Зачем? – ровно интересуюсь я. Мне это действительно интересно. Уж не знаю по какой причине, но девчонка не вызывает во мне чувства раздражения и неприятия посторонней личности на своей территории, как это случается обычно. Скорее наоборот. Так зачем же мне понадобилось прогонять ее, да еще и без одежды? И довольно грубо, судя по ее словам. Это неожиданно и странно, и совсем не похоже на меня. На того, кто привык держаться с девушками более чем сдержанно.

– Ну, – отвечает птичка, потупившись куда-то в темный угол гостиной за моей спиной, – я сама виновата, наверно, – неуверенно пожимает плечом. – Нечего было тревожить тебя, когда ты спал. Но эти ужасные следы на коже: синяки и кровоподтеки… Словно кто-то избил тебя или волоком протащил под машиной… – она коротко смотрит на меня и обеспокоенно хмурит лоб, скользит недовольным взглядом по плечам. – В общем, я зашла в комнату, увидела их и не смогла сдержаться, чтобы не подойти и не посмотреть. Тебе это не понравилось, и ты… – Воробышек вздыхает и поднимает подбородок, смотрит мне прямо в глаза. – Ты меня прогнал. Зачем, это тебе лучше знать, Илья.

Конечно, мне лучше знать, права птичка. Воспоминание словно обухом шибает в голову и заставляет сжать руки в кулаки и сузить глаза.

Че-ерт!!! Черт! Я громко чертыхаюсь на себя, отворачиваюсь от девчонки и молча ухожу в ванную. Хлопнув дверью, подставляю тело под холодный душ и закрываю глаза.

«Твою мать, Люков, – ударяю кулаком в кафель. – Твою ж мать!».

* * *

Люков уходит, а я вновь опускаюсь на стул, на котором просидела полночи, и подпираю пылающие щеки сжатыми в кулаки ладонями. Утыкаюсь взглядом в ноутбук и пытаюсь вернуть ускользнувшую от меня мысль. Однако глаза не фокусируются на тексте, не ловят знакомые строчки и не следят за сюжетом разворачивающейся на экране передо мной драмы. Они упорно перебегают с ноутбука на деревянную дверь ванной комнаты, отрезавшую от меня парня, и замирают на металлической ручке, каким бы усилием воли, я вновь и вновь не возвращала их обратно.

Что я такого сказала? Чем так рассердила Люкова, что он едва не сжег меня взглядом? Надеюсь, ничего непоправимого? Ох, и глазищи! Агат! Я плохо рассмотрела их в темноте, но блеск заметила, даже сняв очки.

Мое счастье, если он ничего не вспомнит. Не хотелось бы смущать ни Илью, ни себя воспоминаниями о случившемся между нами прошлым вечером инциденте. Я достаточно взрослая девушка, чтобы учесть свою вину в нем и отнести произошедшее в графу «недоразумение». Достаточно вспомнить состояние парня и мое излишне рьяное любопытство. Да и фривольное поведение Ильи, которое исчерпало завод сразу же, едва он понял, что перед ним не одна из его подружек, а надоевшая навязчивая гостья, никак нельзя назвать настойчивым и грубым. Так стоит ли держать на него обиду?

Я все еще сижу и пялюсь на дверь, когда Люков выходит из ванной и проходит мимо меня в спальню. Тут же возвращается, набрасывая на плечи спортивную кофту, задергивая к локтям рукава и щелкая до груди молнией, и шлепает босыми ногами на кухню, не удостоив меня даже взглядом. Я замечаю, как блестит влага на его коже, как она проступает при движении на рельефных мужских бедрах сквозь тонкий трикотаж брюк, и почему-то с сожалением думаю, что понятие «полотенце», видимо, совсем незнакомо ему.

Чуть только я ухожу от крамольных мыслей о сильном мужском теле к тексту романа, вновь возвращаюсь в мир, где охотники Хамура начинают войну с хранителем, а Фред Клептон доверяет матери страшную тайну, как Люков снова отвлекает меня. Он появляется неслышно из кухни, держа в руках парующую чашку, и замирает в проеме двери, опершись плечом о косяк. Долго смотрит на меня, пока я не догадываюсь поднять голову, убрать пальцы с клавиатуры и ответить вниманием на его взгляд.

– Воробышек, – говорит негромко, медленно отведя назад упавшие на лоб влажные волосы. – Кажется, благодаря тебе я начинаю понимать истинное предназначение кухни. Я сделал нам кофе, ты посидишь со мной?

Действительно, из кухни вслед за Люковым ползет потрясающий аромат свежесваренного напитка: крепкий, дурманящий и манящий. Аромат настоящей солнечной арабики и лета, и я неожиданно для себя согласно киваю. Раньше, чем успеваю удивиться переменчивому настроению хозяина квартиры.

– Хорошо, – просто говорю и выхожу из-за стола. Закрываю, сохранив документ, крышку ноутбука и ступаю к Илье.

Люков оделся, и смотреть на него сейчас куда приятнее, чем вчерашним вечером в спальне. Видимо, серьезных повреждений у парня нет, в его теле не чувствуется болезненного напряжения или слабости, он двигается вполне свободно, и от этой мысли мне становится спокойней.

Я останавливаюсь перед Ильей, убираю за ухо упавшие на лицо волосы и, убедившись, что он не собирается отходить в сторону, чтобы пропустить меня в дверной проем, тянусь носом к парующему из его чашки дымку…

– Ммм… Замечательный кофе, – признаюсь, не сдержав довольной улыбки. – Спасибо за предложение, Люков, но… Будем пить напиток по очереди? – поднимаю глаза и ловлю на себе колючий взгляд парня. – Или все же пустишь меня на свою кухню?

Илья молча отступает, а я захожу в комнату, где мягко горит боковой свет, и прохожу к столу. На столе одиноко стоит та самая белая чашка из дорогого чайного набора, купленная нами в супермаркете, – красивая, изящная, с тонкой золотой каймой по ободку и едва заметными розоватыми мотивами лотоса на изогнутых стенках, – и я не могу не удивиться выбору парня: надо же, не такая уж я важная гостья.

Кофе парует, но пирог остается нетронутым, впрочем, как и вся остальная моя готовка. Я с удивлением оглядываю ее и поворачиваюсь к Илье, замершему у двери.

– Люков, ты все еще злишься на меня? – задаю первый пришедший в голову вопрос при виде отсутствия гастрономического интереса с его стороны к моему труду. – Я что-то сделала не так?

Он в свою очередь вскидывает бровь.

– С чего ты взяла, Воробышек? – сдержанно интересуется, прильнув плечом к косяку. – По-моему, – добавляет, проследив за моим растерянным взглядом, скользнувшим по заставленной посудой плите, – ты отлично похозяйничала здесь, впрочем, как и во всей квартире. Я более чем доволен.

– Тогда я не понимаю, – сознаюсь я. – А как же наша договоренность? Мне показалось, ты ничего не ел. Надеюсь, не я причина отсутствия у тебя аппетита? Не все так плохо выходит из-под моих рук, Илья, как ты думаешь.

Люков делает длинный глоток кофе и подходит к столу. Опустив на него чашку, садится на стул и вытягивает перед собой чуть согнутые в коленях босые ноги. Смотрит на меня слегка устало, с непонятной грустной насмешкой в глазах.

– Воробышек, что я думаю о твоих руках, – говорит прохладно, – оставь мне, хорошо? И не смотри так обиженно, девочка, не то я чувствую себя нашкодившим у порога Домовым. Не могу я есть один, зная, что ты тут. Даже деликатесы, выворачивающие нутро наизнанку одним только запахом.

– Но почему? – искренне удивляюсь я. – И почему «зная, что я тут»?.. Послушай, Люков, – расправляю плечи, поправляю очки и сердито сую руку в карман. – Я же сказала, что скоро уйду. Если на этом закончится наш уговор – навсегда. Так зачем назло мне морить себя голодом? Все равно другой возможности рассчитаться с тобой за гостеприимность и помощь в учебе, кроме уборки и готовки, у меня нет. Я даже не знаю, как завтра у меня сложится с работой и смогу ли рассчитывать на аванс. Твое приглашение на кофе, конечно, очень мило и своевременно, но мне было бы куда спокойнее на душе, если бы я, унося от тебя чертежи и реферат, знала, что угодила хотя бы в малом. Это невесело, знаешь ли, чувствовать себя чьей-то должницей.

Излишняя эмоциональность совсем не присуща мне. Я и сама не понимаю, зачем даю ей возможность проступить в словах и появиться в ночной кухне Люкова, но мне действительно немного обидно за себя, и я совершенно не представляю, как мне с ним быть.

На губах парня появляется шальная ухмылка, смысл которой я понять не могу. Отросшие волосы своевольно упали на лоб, и сейчас, когда я хмуро смотрю на него, ругая себя за непрошеные слова, они кажутся непривычно темными из-за впитавшейся в них влаги и приглушенного света. Под стать бровям и ресницам, и темным, растерявшим присущий им холод глазам, колко впившимся в мое лицо.

– Ты чудо, Воробышек, – неожиданно произносит в ответ на мои слова Илья и обхватывает пальцами чашку с остывающим кофе. Не отрывая от меня взгляда, медленно прокручивает ее на гладкой поверхности стола. – Гордое и ершистое. Ты знала об этом?

– Не смешно, Люков, – осторожно замечаю я. – Ни капли.

Он задумчиво ведет плечом и соглашается:

– Мне тоже. Не кипятись, птичка, и не надумывай себе лишнего. Я страшно голоден, запахи пищи в этой кухне сводят меня с ума, но я честно желаю использовать свое право эксплуататора до конца, пока ты в моей квартире. А еще я грязный тип, находящий тайное удовольствие в созерцании девушек, принимающих пищу. Есть в этом что-то, мм… эротичное. Признавайся, Воробышек, ты ведь не ужинала вчера?

– Нет, – отвечаю я, отступая к ряду кухонных шкафов. – В-вообще-то, вчера я собиралась уйти.

– Вот и славно, – наконец отводит от меня взгляд Илья и косится в сторону. – Что это у тебя на плите? – вскидывает любопытную бровь. – Мясо? Тащи все! – разрешает в ответ на мой кивок и добавляет в спину, когда я поворачиваюсь и ступаю за тарелками к посудной стойке, тянусь, привстав на цыпочки к верхней полке шкафа за салфетками: – И себя не забудь подать, Воробышек, под каким-нибудь соусом. Что-то я слишком голоден.

Наверняка это шутка, и я легко пропускаю слова Ильи мимо ушей. Он произносит ее неожиданно зло и сердито, вполне в похмельном бухтящем духе проснувшегося после дебоша пропойцы, – мне ничего не остается, как отнести ее к переменчивому, кислому настроению парня.

– Не переигрывай, Люков, – отвечаю я, нарезая хлеб и наполняя тарелки для нас двоих мясом и гарниром. Илья прав, несмотря на такой поздний, а может, ранний час, я совсем не против перекусить. К тому же намерена оставить здесь все продукты, привезенные мне братьями, чтобы восполнить пробел, образовавшийся после меня в холодильнике. – Не такой уж ты страшный эксплуататор, каким хочешь казаться. И один жалкий простуженный воробышек вряд ли умерит твой внезапно проснувшийся волчий аппетит. Куда лучше вот это…

Я поворачиваюсь к Люкову и останавливаюсь с занесенными в руках тарелками, в одно скупое, тут же отлетевшее прочь мгновение, успев уловить незнакомый взгляд Ильи. Такой жадно-мужской и оценивающий, что мои голые коленки под халатом, на добрую ладонь открывающий их, и те краснеют от его неприкрытого откровения.

Мне показалось. Конечно, показалось. Вряд ли возможен интерес такого парня, как Люков, ко мне в подобном контексте. Этого просто не может быть. Да, я бравировала перед той девушкой – Марго, кажется, его привязанностью и придуманным чувством, но была слишком больна, чтобы задумываться о сказанном тогда всерьез. А сейчас… А сейчас я не должна допускать себе даже возможной мысли в это поверить. Слишком ярок Люков для девушки, подобной мне, слишком порывист в увлечениях и слишком непостоянен. Если я умру еще раз, то больше не воскресну.

Я чувствую: ему по силам разрушить меня. По силам прокрасться в сердце и завладеть мыслями, как когда-то удалось моему верному партнеру по танцам – Виталию, если только позволю себе быть слабой. Слишком я расположена к нему. А я не могу позволить слабости, я дорогой ценой собрала себя по кускам, и должна об этом помнить. Помнить о том, что мелькнувший в глазах Люкова интерес ко мне, как возник не из чего, так же быстро ни во что и канет.

– Совсем не страшный? Жаль, – отзывается Илья, наблюдая за мной. – Мужчине присуще мнить себя великим в близком присутствии женщины. Этаким агрессором и хозяином положения, это окрыляет и добавляет уверенности в себе. Ладно, Воробышек, – парень вздыхает и милостиво отводит глаза, – оставим тебя на потом.

Он отворачивается, а я нахожу в себе возможность дышать. Тихо сажусь напротив Ильи за стол и не поднимаю от тарелки глаз, вяло ковыряя вилкой и ножом давно остывшее мясо. Когда приходит черед кофе, я молча завариваю Илье свежий и режу черничный пирог, к моему скрытому удовлетворению и облегчению удавшийся на славу.

– Где твой отец, Воробышек? – неожиданно произносит Люков, когда я ставлю перед ним тарелку с десертом и подвигаю напиток. – Твой брат забыл упомянуть, как именно его называет отец. Почему?

Моя рука так и замирает над чашкой, а глаза поднимаются на парня. Убедившись, что он намерен услышать ответ, а не просто разбавляет вопросом затянувшуюся между нами паузу, я говорю:

– Потому, что его нет. Погиб на учениях в море, семь лет назад. Он был военным. Случайная смерть при запуске новой ракетной установки, единственная в том походе.

– Откуда ты? Из какого города?

– Гордеевск. Правобережье, а что?

– Кто такой Игорек?

– Люков, это что, допрос? – я опускаю руки ладонями на стол и невольно напрягаюсь. – Группу крови и личный идентификационный код тоже хочешь знать?

– Нет, – невозмутимо подносит пирог ко рту парень и сужает взгляд. – А скажешь?

– Нет, – в свою очередь отвечаю я. – Как не стану отвечать на вопросы, которые касаются только меня. Я же не спрашиваю тебя, почему ты живешь один и весьма безбедно. Хотя это выглядит странно.

Люков со вкусом слизывает с губ стекающую чернику, отпивает глоток кофе и ухмыляется.

– Разве? Что именно тебе кажется странным в моей жизни, Воробышек? – приподнимает вверх темную бровь. А я, сколько бы он не ухмылялся, замечаю за холодным фасадом толкнувшуюся в парня тоску и вспоминаю портрет светловолосой женщины из личного фотоальбома Ильи. Высокой, тонкой и красивой. Стоящей за руку с вихрастым смеющимся мальчишкой на фоне городского пруда.

– Я провела в твоем доме почти пять дней, Люков, и за это время никто не побеспокоил меня из твоей семьи. Сказать честно, мне не раз приходила в голову мысль, что меня легко могут вышвырнуть вон отсюда, если застанут тут без тебя, – признаюсь я. – То, что никто не побеспокоился о твоем отсутствии и моем присутствии в твоей квартире, кроме небезызвестного доктора Шибуева, кажется мне странным.

Скулы Люкова напрягаются, а взгляд ложится в пол. Илья молча доедает пирог, допивает кофе и отодвигает от себя опустевшую чашку. Откидывает плечи на резную спинку стула и только теперь поднимает на меня глаза.

– Ты честно заслужила от меня еще пару свиданий к сессии, птичка. Давно не получал такого удовольствия от пищи. Когда у тебя первый экзамен? – сухо интересуется.

– Э-э, т-третьего января.

– Что?

– Высшая математика у Игнатьева.

– Отлично, он жадный сыч, я попробую с ним договориться. Следующий?

– Восьмого, термодинамика. Но ты вовсе не должен с кем-то договариваться насчет меня, Илья, – тихо возражаю. – Нельзя тянуть утопающего за уши вечно. Для таких, как я, существует пересдача. Или билет в один конец, если совсем не повезет.

Я зацепила его своими невольными словами о семье и чувствую это напряженным нервом. Да, мне не понравился внезапный допрос Ильи, лишенный излишней деликатности, но стоило ли самой отвечать тем же?

Я убираю ладони от стола и опускаюсь на стул.

– Послушай, – прошу, растерянно притянув к себе от стены за белый носик купленный накануне маленький чайник, – если я что-то не то сказала насчет твоей семьи, ты извини меня, я не нарочно. Как-то само получилось…

Сам парень едва ли меняется в лице при моих словах, но его выдают пальцы. Они медленно сжимаются в кулак и мнут под собой лежащую на столе салфетку.

– Черт, Воробышек, – выдыхает Илья. – Моя семья – это я. Не стоит переживать о мнимых родственниках. Что это? – он поднимает голову и утыкается взглядом в белый пузатый предмет в моей руке.

– Это? – на миг теряюсь я от неожиданно прозвучавшего вопроса. – Чайник, видимо, для заварки. А что?

– Откуда он здесь?

– Из магазина, – честно признаюсь. Лицо Ильи при этом почему-то хмурится, и я спешу добавить, пока он не напридумывал себе неизвестно чего. – Это мой подарок тебе к Новому году. Нравится?

Я улыбаюсь, глядя на окаменевшего от моего признания Люкова, потому что совершенно не знаю, как себя в подобном случае вести. Мне никогда не приходилось делать подарки парням и сейчас, пожалуй, так же неловко, как ему.

– Подарок? – переспрашивает Илья и при этом так удивляется, сквозь напущенную на себя серьезность, что это кажется смешным.

– Ну да, – отвечаю, осторожно отставляя от себя чайник. – Мальчишек попросила купить. Глупый подарок, да?

– Почему же. Скорее нужный. Спасибо, Воробышек.

Илья помогает мне убрать кухню, а после садится в гостиной на диван и открывает конспекты. На часах пять утра, я вновь утыкаюсь носом в электронный текст ноутбука и отправляю отважную Магдален к дому Вестов, оставив Люкова наедине с учебой. Он быстро читает, время от времени перебирает снятые с полки книги и листает широкий планшетник, делая короткие заметки в тетрадь, и я удивляюсь его способности выборочно и быстро усваивать информацию.

Я ухожу от Люкова в семь. Он стоит рядом в прихожей, сунув руки в карманы брюк все время, пока я одеваюсь, убираю наверх волосы и натягиваю на голову шапку.

– Мне кажется, я тоже должен извиниться, птичка, – неожиданно говорит, подавая мне сумку.

– За что? – я беру ее на плечо и поднимаю на него глаза.

– Неважно, – выдавливает из себя Илья, пристально глядя на меня. – Просто скажи «Да».

И я послушно говорю «Да», хоть и краснею под помнящим вчерашний вечер взглядом.

* * *

– С наступающим, Зин Петровна! Счастья, любви, и исправно работающих инженерных коммуникаций! – выдает Танька, когда мы со смехом сбегаем с ней с лестницы и мчимся, спеша в универ, мимо украшающего подъезд новогодней мишурой коменданта общежития.

– Здрасьте! С наступающим, теть Мань! – киваю я старенькой вахтерше, задействованной на подхвате у начальницы, споткнувшись о брошенные на пороге еловые ветки, и цепляюсь за Танькин рукав. – Смотри, Крюкова, какая лесная красота! – привлекаю внимание подруги. – Как думаешь, разрешат нам из такой кучи выбрать веточку для себя? Было бы здорово украсить комнату!

– Девочки! – кричит вслед комендант, едва мы уговариваем вахтершу оставить для нас пару пушистых ветвей, и выпархиваем из подъезда на улицу. – Меня в праздники не будет! Кто останется в общежитии – никаких фейерверков, парней и выпивки! Вы слышали меня! За безопасность спрос с вас!

– Слышали! Конечно, Зин Петровна! Никаких парней! – отмахивается от слов женщины Танька и тут же довольно шепчет мне на ухо: – Знала бы она, сколько ночей Вовка торчал у меня, пока ты отлеживалась у своего Люкова, устроила бы нам обеим геноцид с публичным четвертованием! Пока, грозный админ! – оглядывается и машет за спину рукой. – Три ха-ха!

Танька мчит на всех парах к остановке, а я, поспевая следом за ультрамариновым полушубком под креативного медведя и розовой шапкой-наушниками на темной кудрявой голове, только молча вздыхаю. Бесполезно. Этой девушке бесполезно что-то говорить. За последнюю неделю, что я вернулась от Люкова, мне так и не удалось убедить ее в истинном положении дел между нами. Оставленные Ильей у вахтера продукты для меня – те, которые я «случайно» забыла в его доме, стали в ее глазах негласным признанием наших отношений.

– Кстати, Жень! – мы дружно впрыгиваем на подножку отъезжающего автобуса и протискиваемся сквозь ленивую толпу пассажиров. – Ты где Новый год отмечать собралась? Дома в Гордеевске или со своим брутальным мачо? Я чего интересуюсь, – признается подруга, – меркантильный интерес имею.

– В общежитии, в обнимку с книгой и телевизором, – отвечаю я. – Тань, кончай давить на жалость, а? Четвертый раз интересуешься. Домой я не поеду, не спрашивай почему, а Люкову меньше всего нужно мое общество, что бы ты там себе о нас не придумала. Знаю я твой интерес – четырнадцать квадратных метров совместной жилплощади. Извини, но деть себя никуда не могу. В конце концов, я там временно прописана.

– У-у, Женька, – кривится Танька, печально хмурит глазки и щипает меня в рукав, – какая ты нудная. – Ну что нам с Серебрянским в снегу любиться, что ли? Уже шесть дней нигде ни гугу. Скоро пубертальными прыщами от воздержания покроемся и прощай красота! Первый раз в Новый год вместе, а уединиться негде. Прям засада какая-то, честное слово!

– Ничего, Крюкова, после свадьбы наверстаете. А от прыщей хороший препарат есть, – невозмутимо отвечаю, – «Зинерит» называется!

– Фи! – отворачивается от меня подруга и обиженно поджимает губы. – Ты как престарелая феминистка, Воробышек! Седая защитница нравов! Клейма святоши на лбу не хватает и креста постриженки на голове! Если сама к сексу равнодушна, то не спеши осуждать за любовь к нему других!

– Замолчи, Крюкова! – ахаю я, избегая поднимать глаза на пассажиров, с любопытством поглядывающих в нашу сторону. – С ума сошла, – стучу по виску пальцем, – люди же вокруг!.. Ну, хорошо, Тань, – сдаюсь, глядя в черные хитрющие глазищи. – Я к девчонкам напрошусь – к Насте с Лилей из «607», по-моему, они тоже в общежитии Новый год встречать будут. Но только до раннего утра. Так тебе подойдет?

– Женечка, ты такая лапочка-лапочка! Душечка! – прижимается ко мне подруга и громко чмокает в щеку. – Мы только часиков до четырех, а потом вместе чай попьем с тортом! Я Серебрянскому фирменный бисквит заказала – продукт ресторана «Астория», ничего, раскошелится для любимой разок. Ну, так как? – виновато морщит скуластое личико. – Я ему скажу, что ты не против, да?

– Ладно, скажи! – улыбаюсь я, спрыгивая с подножки автобуса в утоптанный ногами снег. Машу рукой на прощание Таньке, свернувшей на соседнюю аллейку, и бегу через заснеженный парк к своему корпусу.

Сегодня тридцатое декабря, через десять минут последняя возможность получить зачет по «теории механизмов», и если я не хочу краснеть перед преподавателем за очередное опоздание, с извинениями топчась на пороге, мне следует поторопиться.

Толпа у раздевалки собралась нешуточная. Пока я сдаю куртку и получаю номерок, пока несусь сквозь гулкий лес студентов на нужный этаж, вырываю из чьих-то цепких рук свою сумку и здороваюсь – звенит звонок. Я почти успела, – подумаешь, жалкие полминуты! – но все места в аудитории уже заняты и мне остается только нырнуть за единственное свободное место в первом ряду парт, как раз напротив кафедры преподавателя, и показать последнему готовность к началу учебного процесса. Вот черт!

Я переживаю страшно, вместе со всеми слежу за молчаливо-серьезным Петром Федоровичем, снующим в строгом костюме, с пачкой собственноручно написанных вопросов по предмету в руках между рядами, и со страхом пустоголового студента беру и переворачиваю поданный мне преподавателем лист…

«Анализ пространственных механизмов». Сложно и непонятно до жути. Но я, добрую минуту таращась на вопрос, вдруг понимаю, что читала лабораторную работу по этой теме у Люкова около недели назад, кое-что из нее неожиданно помню, и даже способна воспроизвести пусть куцую, но собственную мыслишку на бумаге. И вздыхаю с облегчением. Конечно, рассчитывать на то, что я удержала в памяти стопроцентную информацию вряд ли стоит, зато я умею писать обтекаемо, а это, для такой студентки как я, ой как немаловажно! Пару штрихов добавлю, попробую не напортачить с формулами и, глядишь, выкручусь как-нибудь!..

… Сегодня двойной праздник. Нет, даже тройной! Сегодня день рождения Кольки Невского, день рождения факультета и приуроченное к этому знаменательному для университета событию присвоение ученого звания «доцент» нашему научному руководителю и просто всеобщей любимице курса, акуле от точной науки – Софии Витальевне.

Наша группа активно принимает участие во всеобщем оживлении и намерена устроить собственному куратору настоящий праздник. Сувенирная елочка с игрушками водворена и красуется во главе стола на кафедре, между потолочными плафонами и по стенам растянуты блестящие гирлянды и серпантин, а на доске, написанная цветным мелом красуется жирная витиеватая надпись: «София Витальевна, мы гордимся Вами и любим свой факультет!!! Да здравствует Наука, Мысль и любимый Куратор!!!». «С Новым годом!!!» Нацарапанная старостой группы.

Я тоже принимаю во всеобщей вакханалии участие и с большущими снежинками, ножницами и скотчем прыгаю с одного окна на другое, старательно крепя махровый новогодний атрибут к стеклу. Зачет позади, к нашей группе присоединилось еще две – параллельный поток, и галдеж в честь праздника и последнего учебного дня в этом году в широкой аудитории стоит неимоверный.

– Женька, повыше лепи! Давай справа еще одну! А вот ту, синенькую, в угол крепи, за штору! – советует мне полненькая Лида Петрова и отходит на несколько шагов полюбоваться на созданную нами красоту.

– Зачем за штору, Лид? Все равно ведь не видно! – удивляюсь я.

– Женька, много ты понимаешь! – возражает девушка. – Здесь не видно, а с улицы картина маслом должна быть! Окно-то над деканатом! Ой, Воробышек! – восклицает она, сделав еще шажок назад. – Что-то мне синенькая уже не нравится, какая-то она скучная!

Я задираю голову, смотрю на снежинку и соглашаюсь с девушкой. Действительно, на фоне перламутровых снежинок простенький синий кружок из цветной бумаги смотрится плоско и уныло.

– Давай дождик добавим, – предлагаю я. – И, Лид, – прошу на ее согласный кивок, – возьми у Боброва скотч и с десятка два булавок для штор, а то у меня тут еще на парочку и все.

Петрова приносит скотч, я нарезаю снежинки и подвигаю стремянку вверх по возвышению к самому дальнему окну. Здесь портьеры тяжелые и страшно длинные, видимо, оставшиеся в аудитории со времен портативного видеопроектора и просмотра научно-обучающих студенчество фильмов. Совершенно определенно, со входа никто и не заметит наших с согруппницей усилий, но мы с Петровой решаем, что общая картина должна быть выписана до конца и выглядеть с улицы достойно, а потому с трудом раздвигаем до половины шторы и принимаемся за дело. Она нарезать скотч и подавать снежинки, а я эти самые снежинки крепить к стеклу.

Уже почти три – скоро должна явиться с общего для преподавателей собрания у ректора куратор, и в преддверии ее появления в аудиторию вваливаются еще две группы – четвертый курс.

Я вижу Люкова сразу из своего закутка. Как всегда весь в темном, он заходит в толпе парней и немногочисленных девушек в лекционную и вместе со всеми останавливается оглядеть кафедру. Скупо кивает на приветствие каких-то малознакомых ему студентов, бросает сумку на стол и внимательно скользит глазами по головам.

Я не видела его с нашей последней встречи у него дома и с неожиданной тоской смотрю на высокую фигуру, чувствуя, что соскучилась по парню. Соскучилась по его холодному голосу, по уверенному развороту плеч, по обволакивающему ноздри мужскому аромату можжевельника и горького апельсина, и по пронизывающему, сканирующему меня насквозь, словно рентгеновский луч, льду карих колючих глаз.

«Что с тобой, Воробышек?» – задаюсь вопросом, и не могу найти ответ.

– Жень, ну ты тут сама закончишь, да? Ерунда же осталась! Вон, Рябуха скотч просит, не унимается. Пойду отнесу, – говорит, возвращая меня в реальность Петрова, и машет рукой невысокому чернявому парнишке, занятому новогодним плакатом. – Да сейчас, Юрок! Не вопи! Уже бегу!

– Хорошо, Лид, – соглашаюсь я, и вместо того, чтобы продолжать глазеть на Люкова, решаю заняться неоконченным делом.

Возле парня нарисовалась Лиза Нарьялова и еще одна, незнакомая мне девчонка. Троица улыбается, а я ловлю себя на том, что смотреть на них мне почему-то не нравится.

Я отворачиваюсь к окну, забираюсь по стремянке выше и клею к стеклу украшение. Отрываю от ленты серебристый дождик и вплетаю его в махровый узор снежинки. Отодвигаю рукой закрывающую обзор портьеру и оцениваю критичным взглядом общую рукотворную композицию, когда неожиданно срабатывает вибро-сигнал телефона, сообщая о приходе сообщения.

Я зажимаю кусок скотча зубами и привычно лезу рукой за трубкой в задний карман брюк, ожидая получить очередную эсэмэску от мамы или Крюковой. Но вместо весточки от них я вдруг читаю:

«Привет. Как зачет?» – три слова от абонента под подписью «Илья Люков».

Илья не знает, что я в аудитории, понимаю я. Иначе вряд ли бы выбрал общение посредством телефона прямому вопросу. Но бежать к нему и сообщать при всех в голос как, мне неудобно, да и не хочется нарушать интимное тет-а-труа, и потому я отвечаю:

«Привет. Сдала».

«И?» – тут же спрашивает он.

«Тройка. Воспользовалась твоей работой. Спасибо».

Я выглядываю из-за портьеры и вижу, как парень отвлекается на короткий ответ русоволосой девушке. Она тут же что-то щебечет ему, кокетливо жмет плечиком и смеется. Отмахивается от какой-то шутки Лизы Нарьяловой – едкой и недоброй, судя по выражению лица девушки, а я получаю от Люкова следующее:

«Неплохо?»

Он усаживается на парту, опускает телефон на бедро и ждет – теперь его развлекает монологом красотка Нарьялова, а мне вдруг глядя на них, зная, насколько эти двое были близки, совсем не хочется ему отвечать.

«Воробышек?» – легко набивает Илья экранные клавиши пальцем руки. – «Так как?»

«Просто отлично!» – не скромничаю я.

«Довольствуешься малым? Как насчет повинной ренты? Или ты уезжаешь?» – тут же нескромно напоминает он о долге, и я откликаюсь:

«Нет. Конечно. Когда?»

Не знаю, что чувствуют стоящие перед Люковым девушки, но у меня появляется странное чувство, что Люков разговаривает только со мной. Даже вошедшая в аудиторию и встреченная всеобщим свистом и аплодисментами преподаватель термодинамики и физики – нарядная и счастливая, как никогда, София Витальевна, не мешает ему написать…:

«Завтра. Часа в два?»

…А мне ответить:

«Хорошо».

Студенты сбиваются у кафедры в шумящую толпу, старосты вручают Софии цветы и подарки, и кто-то шибко громкий и деятельный басистым криком сообщает о желании присутствующих сделать общее фото курса с любимым доцентом на память. Ромка Зуев – университетский репортер и самореализующийся на ниве университетских сплетен и событий журналист – взбирается на стул, настраивает фотоаппарат и начинает двигать сползающиеся к преподавателю ряды…

– Третий курс, куда прём, когда здесь старшие?! – невежливо рычит он. – Соблюдаем субординацию, блин! А ну-ка, лопухи, сдвигаемся! Парни, давайте девчонок вперед, а то за вашими широкими спинами наши ромашки затерялись! Девушки, больше радости на лица! Помните – фото уйдет в века! И не стесняемся! Обнимаем сильный пол и определяемся в симпатиях! Верка, Чернова! Ну дай Кравченко за талию подержаться, что ты как ни разу не Мона ни Лиза, да не укусит он тебя! Вот так! Ребята справа – все на кафедру! А вы всей компашкой вниз! Та-ак, кто тут у нас еще не в кадре…

Люков стоит рядом с парнем – Стасом, кажется, и вновь смотрит в толпу. Его талию обвивают руки блондинки, и это обстоятельство, похоже, совсем не смущает его. Он то поднимает телефон, то опускает, то хмуро оглядывается на дверь… Отвечает коротко на чей-то звонок… И вдруг, словно в каком-то неожиданном порыве, пишет мне:

«Воробышек, ты где?»

Я опираюсь спиной об откос окна и замираю. Странный вопрос для Люкова. Какая ему разница «где»? Он так же неожидан для меня, как незнакомое раздражение, появившееся в груди при взгляде на парня. И какая разница мне, кто с ним рядом?

Я оборачиваюсь, отодвигаю портьеру и вижу, как рука Ильи опускается на спину девушке. Она тут же улыбается и теснее прилипает к нему под ободрительные крики Зуева: «Теснее, еще теснее сдвиньсь! Уши из кадра торчат! Ну, все влезли?». Перебрасывает накрученные локоны на плечо и игриво приподнимает к подбородку плечико – стройное и красивое.

– Стоять! Воробышек! Женька, ты где?! – кричит от кафедры верный Колька и, заметив мои ноги на стремянке, оставив у бока скучающую Петрову, командует: – Зуев, подожди!

– Здесь, Коль! – отвечаю я, машу рукой и легко спрыгиваю со стремянки. Мне не хочется заставлять ждать такое количество людей, а потому я бегу по проходу и с визгом влетаю в протянутые руки Невского. Не знаю, что творится у парня в голове, но он хватает меня на руки, подкидывает, и, смеясь, становится в первом ряду.

– Теперь все! – кричит Ромке, и тот, прыская от смеха, делает общие снимки. – Поймалась, птичка! Чиизз!

Я чувствую колючий взгляд Люкова вспыхнувшим затылком, хоть и стараюсь не смотреть на него, но Невский не спускает меня с рук, дурачась, даже тогда, когда народ расползается от кафедры и чествует преподавателя.

– Женька, не начинай! – кривится парень на мой решительный отказ явиться вечером на общую для факультета клубную вечеринку и угрожающе скалится. – Именинникам отказывать нельзя! Скажи, Лид! – обращается за помощью к Петровой.

– Нельзя, Воробышек! – кивает девушка и тут же отворачивается к рассказывающему новогодний анекдот Рябухе.

– Колька! Отпусти сейчас же! Сказала ведь, не могу! – прошу я друга, дергая его за рукав рубашки. – Ну, правда, Коль, не могу. У меня работа, ты же знаешь.

– Я? – удивляется парень и ведет плечом. – Понятия не имею! Какая работа, Жень? – вдруг обижается. – Между прочим, двадцать лет один раз в жизни бывает! А тут еще такой тусняк серьезный намечается. Ну, хочешь, я тебя после работы заберу, все равно с ребятами такси брать будем? Хочешь?

– Посмотрим, Коль, – уклоняюсь я от прямого ответа и вырываюсь из цепких рук. Чмокнув парня на прощание в щеку и пожелав ему в день рождения удачи, вылетаю из аудитории и мчусь домой – у меня впереди рабочая смена в магазине.

* * *

Странно, но за последнее время мне приходится второй раз делать парню подарок. Еще утром я ничего не знала о дне рождения Невского, а сейчас, за десять минут до конца смены, я стою в отделе канцтоваров и верчу в руках подарочный вариант ручки, думая о друге. Я ничуть не сомневаюсь, он сдержит слово и заедет за мной, как бы я не убеждала его в своем нежелании идти в клуб, и хочу найти весомый аргумент – при решительном отказе идти на вечеринку все же заверить парня в дружбе.

– Ну что, берете? – спрашивает меня миловидная девушка, торопя с покупкой, и я согласно киваю. Немного дороговато для моего кошелька – да что там, почти вся моя скупая наличность! – но я уверенно иду к кассе и расплачиваюсь.

Колька тоже подготовился. Он перехватывает меня на выходе, вваливается в магазин в компании двух веселых парней, Рябухи и Петровой, и в ультимативной форме сообщает о своем твердом намерении сопроводить птичку тотчас же на университетский тусняк.

Конечно, я отказываюсь. Говорю, что устала, представления не имею, что могла там забыть, и главное, что мне все это не интересно! Но умильно-обиженная рожица Невского, угрозы застрелиться на месте и заверения в страшном проклятии, что падет на голову каждого, кто посмеет в день рождения отказаться от его общества, – довершают дело. Я с чувством глубокой печали и безысходности вздыхаю и нехотя киваю головой. Еду с ребятами в общежитие и в течение «щедро» отведенных мне на сборы пяти минут стараюсь хоть немного перевести подуставший за день дух и привести в порядок внешний вид.

М-да, положение печально. Мой гардероб скуден и непритязателен. И не рассчитан на празднично-новогодние вечеринки, но делать нечего. Конечно, пара приличных вещей, как у любой девушки, у меня в наличии имеется, но дома. Я намеренно не взяла их с собой, желая не выделяться из тени, и теперь за упрямство пенять могу только себе.

Я достаю из шкафа крупной вязки бледно-сиреневый свитер – широкий, с толстой резинкой по бедру и в три четверти «летучими» рукавами, натягиваю под него на тело черную майку-топ, чтобы сохранить у тела остатки тепла, оставляю джинсы, но вот привычные ботинки меняю на черные замшевые сапоги на каблуке. Пожалуй, единственно стоящую вещь в моем сегодняшнем убранстве. На косметику времени нет (да и нет у меня здесь своей, а у Крюковой заимствовать предметы личного пользования в ее отсутствие я не хочу), а на прическу тем более. Я набрасываю шапку, шарф, куртку и выбегаю на улицу, чтобы уже через десять минут бешеной гонки морозной заснеженной трассой оказаться в знакомом мне клубе.

Клуб «Бампер и Ко» встречает яркой неоновой вывеской и темными окнами близлежащих высоток – все как в прошлый раз. Сердце пропускает один удар, когда я думаю, что могу встретить здесь Люкова, Шибуева или красотку Марго, но решительно отметаю подобные мысли и вхожу вместе с ребятами в сотрясающееся в звуковых волнах, заполненное под завязку подвыпившей молодежью помещение.

Мы оставляем вещи в гардеробе, находим ребят из своей группы и рассаживаемся за дальними, сдвинутыми друг к другу у стены столиками. Невский угощает и через пять минут на столы опускается десятка два алкогольных коктейлей, горький шоколад, сигареты и поднос с легкими закусками. Я почти не пью – мой «Мохито» едва ли уменьшается наполовину за последний час, но заметно расслабляюсь в теплой компании одногруппников и хохочу вместе со всеми над очередным анекдотом остряка Рябухи:

«… – Доктор, доктор! Помогите!

– Что случилось, больной?

– Кошмар! У меня все, все в этой жизни ассоциируется с сексом!

– Что вы говорите! Например, э-э, солнце?

– Ох, оно такое жаркое, пылкое и горячее! Просто нет мочи терпеть!

– Водка?

– Так же быстро кончается!

– А Новый год?!

– Ну, это совсем просто! Сначала его ждешь, ждешь, долго готовишься, а когда он наконец наступает, то тупо хочется спать…»

Кто-то уходит танцевать, кто-то возвращается. Рядом нарядная Наташка Зотова вовсю строит глазки Боброву и шепчет мне на ухо какие-то глупости про него, а я стараюсь не смотреть в зал, где к полуночи народ расползся по компаниям, и на трясущееся, а иногда замедляющееся в вязком сиропе медленного танца, танцполе.

Сегодня именинник Невский особенно неотразим и галантен, и девушки из нашей группы по очереди сменяются в его руках, и только я остаюсь сидеть и цежу коктейль, нагло соврав Кольке про головную боль и «критически» ноющий живот.

– Птичка, я понял! Отдохни! – хохочет Колька, по-братски подмигивает и уламывает на танец пышку Петрову. И я отдыхаю. Вновь вру про головную боль Боброву, потом Рябухе, потом еще какому-то незнакомому пареньку, кажется, из параллельной группы… А потом уже откровенно скалюсь, когда наступает повторный черед вранья: да что они, сговорились, что ли, то ли расшевелить, а то ли достать меня!

Я не хочу танцевать, не хочу. Я так наказала себя за свою юношескую любовь-ошибку, и не намерена отступать от слова. А все мои увлечения остаются только за закрытой дверью в редкие часы уединения. Да, я знаю – это глупо, но мне так легче. Напрасно мой бывший партнер принес вслед за мной документы в хореографическое, надеясь на примирение. Он ошибся. Я больше никогда в жизни не захочу видеть его лицо, слышать голос… и чувствовать общий танцпол под ногами. И никогда не стану жалеть о сделанном, пусть этим он и перечеркнул выбранный мной путь.

Я долго уговариваю себя оставаться равнодушной к окружающим меня звукам музыки, слежу за громким разговором ребят, болтаю сама, стараясь не замечать, как мое тело предательски отзывается дрожью на каждую приятную слуху композицию. Я знаю, что оно хочет и к чему призывает, я слышу его горячее желание, пульсом толкающееся в кровь, – эх, Колька-Колька! – и стараюсь унять биение сердца холодным глотком «Мохито».

К черту! К черту танцы, Воробышек! К черту!

Девчонки идут подышать на воздух, и я иду вместе с ними – мне тоже не мешает остыть. Кто-то у выхода больно толкает меня в плечо, от неожиданности я почти падаю, и, вцепившись в рукав Лиды, подняв глаза, замечаю остановившуюся перед нами Нарьялову. Первую красотку факультета в ультракоротком серебристом платье.

Девушка улыбается, кладет ладошку на грудь и виновато замечает:

– Прости, дорогуша, я такая неловкая! С тобой все в порядке? Очёчки не потеряла?

Она толкнула меня намеренно, это ясно. Удовольствие от сделанной пакости сладкой патокой растекается на «мэйкапистом» лице блондинки и мне остается только удивляться ее замашкам тринадцатилетней школьницы.

– Вполне, – отвечаю я. – Как видишь, нет, – показательно поправляю очки и прямо расправляю плечи. – Ты что-то хотела, – проникновенно интересуюсь, – неловкая?

Она продолжает стоять, свысока сверкая глазами на мой праздничный прикид, и мне приходится повторить вопрос, тверже сжав дергающийся рукав Петровой:

– Чего тебе, Нарьялова? Не томи.

Но томить меня ответом девушка не собирается. Она отбрасывает с плеч волосы, крутит на пальчике брелок сотового телефона и кривит в усмешке бледно-глянцевые губы. Говорит покровительственно:

– И в мыслях не было, девочка. Просто думаю, пожалеть тебя или позлорадствовать? Второе мне видится куда привлекательней первого.

– По поводу? – уточняю я. Мне вдруг кажется, что кого-то из нас двоих ветер несет в неизвестном направлении.

– Я ведь говорила, что Люков тебя бросит, а ты не верила, – улыбается девушка. – Теперь вот радуюсь своей проницательности. Весь вечер в одном зале и надо же, ни одного взгляда Ильи в твою сторону. Бедная брошенная девочка! И не танцует она, и на парней не смотрит. Если так дело и дальше пойдет, как бы ручки на себя с горя не наложила. Подошла вот спросить: может, помочь чем?

Ах, вот оно что, понимаю я, торжество справедливости налицо. Что ж, следовало сразу догадаться, в ком причина. Я оглядываю зал вслед за Нарьяловой и замечаю Илью у освещенного бара в компании незнакомых девушек и парней. Хотя нет, щурю глаза и грустно улыбаюсь своим мыслям, знакомые лица в этой компании все же имеются.

– Спасибо, Лиза, за участие, – говорю спокойно, отводя взгляд от хмуро скрестившего руки под подбородком парня, – но предпочитаю горе переносить в одиночку. Не замечает Люков, не надо, буду и дальше биться в тихой истерике. Зато ты, смотрю, сегодня на меня все глаза проглядела. Извини, Нарьялова, искренне сочувствую, но ответить взаимностью не могу. Я не разделяю страсть к однополым отношениям. Идемте, девочки! – подхватываю под руки опешивших от моих слов Зотову и Петрову и увожу их через номерки и гардероб на улицу.

Девчонкам хватает такта смолчать и удовлетвориться сухой отмашкой на немой вопрос, и мы стоим на улице минут двадцать – вдыхая морозный воздух с тонким ароматом ментола и слушая приглушенную клубную музыку, примкнув к хохочущей стайке девиц из параллельной группы. Как было бы сейчас хорошо и вовремя уйти домой, внезапно думаю я, под дружный девичий щебет, но вспоминаю, что опрометчиво оставила сумку с ключами от комнаты и телефоном на попечение Невскому, и только потуже запахиваю на груди борта куртки.

Ясно, у Петровой неразделенная страсть к Рябухе, а Зотова уже пару раз допускала к телу отличника Боброва, я жму плечами, когда на обратном пути к нашему столику обмен тайными девичьими подробностями доходит до меня. Никакой личной жизни, девочки. Одна учеба и работа. А Люков? А что Люков? Ну да, херувим и лапочка, и циничный бабник, ага, но все сказанное Лизкой о нас слухи и только. Нет между нами ничего, и никогда не было. Да и с чего вдруг?

Я допиваю свой долгоиграющий «Мохито», сую в рот за здоровье Кольки очередную шоколадную конфету с ликером и вновь отнекиваюсь на дружеское приглашение ребят разделить танец, когда в зале неожиданно смолкает музыка, над танцполом замирают цветодинамические вертушки-фаерболлы и световые сканеры, под громкий, знакомый голос Зуева: «Раз! Раз! Раз-два-три!», фокусируют лучи на серебристом плейсе диджея. По клубу проносится оживленный гул голосов, дружный свист, улюлюканье, и не пойми откуда взявшиеся руки Невского хватают меня под бока, отрывают от стула и утаскивают за собой:

– Чего расселась, Воробышек! Самое интересное пропустишь!

Что именно я пропущу, я догадываюсь сразу, едва оказываюсь в гуще наших ребят на краю отхлынувшей от центра танцпола толпы. Ромка Зуев, преобразившись из классического студиозуса в хипхопистого раздолбаистого паренька, важно встречает всех зычным и заводным: «Come on!», топырит пальцы, отдает честь диджею и кричит в микрофон, примеряя роль ведущего:

– Ну что, дорогой факультет и гости вечера! Надеюсь, вы достаточно разогрелись для того, чтобы выпустить на свет сидящих в вас танцевальных монстров? А?! Не слышу! Да?!..

– Да-а-а! – кричат все и мы с Колькой в том числе, и Зуев продолжает:

– Отлично! А раз «Да», пришло время настоящим парням выйти сюда и доказать, насколько они заматерели за год и остались хороши в деле! Здесь нет места лузерам и неудачникам, здесь место только дерзким уличным дэнсерам!.. Итак, парни и девчонки, остудитесь выпивкой и разомните руки, сейчас для вас на клубном танцполе пройдут горячие дэ-э-энс ба-аттлы-ы-е!

На край танцпола выходит восьмерка ребят и разминается в движениях. Судя по тому, насколько мальчишки игриво улыбаются, переминаются с ноги нп ногу и шутливо задирают друг друга – соревнование обещает быть интересным, и я тут же забываю о своем желании провести вечер, сидя в одиночестве за дальним столиком. Я протискиваюсь вслед за Наташкой и Лидой вперед наших парней и замираю на краю круга, под рассыпанными лучами зеркальной сферы.

Первым проходит брэйк-батл. Звучит композиция «Thought At Work» группы The Roots, круг зрителей расширяется, и четверо ребят вступают в соревнование.

Здорово! И вполне достойно для любителей «b-boy» культуры! До профессиональных танцоров-брэйкдэнсеров мальчишкам далеко, но и от их танцев и движений у меня захватывает дух, и вибрируют все мышцы тела. Парнишка из «sixsteps» переходит в «air flare», выполняет двойную свечу, вскакивает на ноги, встает в позу, и я с удивлением узнаю в нем Серегу Литягина – своего одногруппника и Колькиного друга, и громко кричу вместе с нашими, поддерживая его.

Я люблю танцы! Смотрела бы и смотрела! Мы поздравляем с победой Литягу, дружно обнимаем парня и с интересом наблюдаем за боем хип-хоперов. Дальше Зуев вызывает на танцпол девчонок; Ромке приходится изрядно потрудиться, девушки оказываются не такими смелыми, как парни – на танцпол выходят всего трое, но смотреть на них не менее интересно и весело, и мы отлично проводим время.

Когда бои заканчиваются, победители уносят символический приз, а толпа начинает наползать на ведущего, он останавливает всех требовательным взмахом руки и громко объявляет в микрофон:

– Внимание! Рано расслабляться, друзья! Вечер продолжается! Возможно, кто-то уже готов свести с обидчиком счеты и впереди нас ждет самая вкусная закуска вечера – гор-рячая тэ-экила дуэль!! Ну же, мои обидчивые и неугомонные! Мои дерзкие, наглые и красивые! Мои мстительные и злобные! Неужели вы не хотите знатно повеселиться в отсутствие недремлющих преподов и вызвать на бой обидчика, чтобы посмеяться над ним вместе с нами?!.. Кто? Кто бросит эту перчатку и доведет противника до прилюдного столба позора? Ну же! Кто окажется таким смелым и злопамятным?! Кто-о-о?!!..

Ничего себе! Я так и ахаю, глядя в предвкушающее лицо Ромки Зуева. Танец «под градусом», вот к чему он призывает. Глупое и дикое развлечение танцующей молодежи. Отвязное и неспортивное по сути, к сожалению, нередко имеющее место быть на таких вот закрытых вечеринках. Я никогда не видела «Тэкилу-батл» своими глазами, но слышала о сорока граммах крепкого алкоголя, разбавляющего короткие остановки-паузы для участников до тех пор, пока кто-то из двоих соревнующихся не остановит танцевальный поединок, признав себя побежденным, или в буквальном смысле не свалится от усталости с ног. Сумасшедшая забава!

Я с удивлением обвожу взглядом гомонящую толпу, смотрю на Зуева, на ребят с нашей параллели, на замершего за пультом сосредоточенного диджея – неужели они все собрались участвовать в подобном всерьез?!.. И даже не замечаю, как высокая тонкая фигура проходит через центр круга, останавливается передо мной и выбрасывает вперед руку. Белая кожаная перчатка с силой летит в меня, ударяет в лицо, смешно сбивает на подбородок очки и заставляет от неожиданности испуганно охнуть. Что за черт?

Это что, шутка? Я растерянно подхватываю очки и оглядываюсь на шутника. Натыкаюсь на взгляд светлых девичьих глаз, прицельно впившийся в меня. Изумленно понимаю: похоже, что нет.

Да, это не шутка и не случайность. Это личные счеты обиженной девушки. На виду у всего клуба красотка Нарьялова отбирает у Зуева перчатку и бросает мне вызов, тем самым объявив дуэль. Гордо вскидывает вверх насмешливое лицо, упирает руки в бока и дерзко тянет в ухмылке пухлые губы в ожидании моей ответной реакции под ободрительное «У-у-у!» толпы. И я бы, наверно, разочаровала ее, тихо послала обидчицу куда подальше, проигнорировав насмешку в ее глазах и глупые замашки закомплексованного подростка, если бы перчатка угодила мне в грудь или в плечо. Клянусь, я бы отступила. Но девушка метко нашла цель, угодив перчаткой в лицо, намеренно унизив меня на глазах у всех, и краска стыда и злости волной наползает на щеки.

– Воробышек, не дури! – твердо произносит за моим плечом Колька, точно уловив во мне момент перемены и опускает руку на мое застывшее плечо. – Пошла она на хрен! Эти игры не для тебя.

– Нарьялова, с ума сошла?! Что на тебя нашло? – шипит сбоку Петрова, решительно выступая вперед. – Весь вечер Женьке покоя не даешь! Мало тебе парней? Кого ты с нашей птичкой не поделила?

– Как неожиданно! – тем временем кричит Зуев, удерживая под поднятой рукой напряжение толпы. – Кто бы мог подумать! На прицеле у нашей Лизы сегодня неприметная, симпатичная птичка Воробей! Что же она решит для себя? Трусливо сиганет с ветки или даст отпор первой красавице факультета? Давайте, девочки, порадуйте нас! Выясните, как следует, отношения! Или мы тут все сдохнем со скуки!

– Не слушай его, Жень! Заткнись, Зуев! – кричит Колька и пытается удержать возле себя мою руку, но я все равно делаю шаг вперед, держа спину прямо, подчеркнуто медленно приседаю и подбираю перчатку. Не отводя от Нарьяловой взгляда, встаю, растягиваю губы в предвкушающей удовольствие улыбке, поднимаю руку и прилюдно показываю ей «Fuck».

Это мое согласие на батл и ответ на брошенный вызов, и получив его, девушка на миг теряется, прикрыв изумление в глазах длинными ресницами. Такого жеста она не ожидала от меня, понимаю я, слишком самоуверенно для невыразительной Воробышек он прозвучал на притихшем танполе, но облегчать ей задачу своим бегством не собираюсь. Раз уж из сотни людей для потехи собственного эго она выбрала меня, ей придется держать удар. И надеюсь, у нее это выйдет достойно. Кто знает, возможно, Лиза – завсегдатай клубов и танцевальных вечеринок, хорошая танцовщица, и волноваться следует мне. Не зря же она так уверенно выставила себя на нешуточный батл.

– Да-а-а! – орет в микрофон Ромка, и народ дружно подхватывает его крик. – Ие-е-есс! «Бампер и Ко», даешь тэкилу-батл! Сегодня вызов парням бросают девчонки и, клянусь, я сожру свои уши, если парням и их трусливым задницам не станет жарко от одного только взгляда на них!.. Кто? Кто готов посмотреть, как наши девочки выяснят отношения? А?!

Я снимаю очки и передаю Кольке. Тепло улыбаюсь хмурым Петровой и Зотовой, махаю рукой одногруппникам, и еще на секунду задерживаюсь возле парня:

– Невский, – прошу друга, – пообещай, что после всего заберешь меня отсюда и доставишь в общагу. Не хотелось бы в одиночку потеряться в вечности и бродить между звезд в поисках дома. Пожалуйста, Коль.

– Обещаю, – недовольно бурчит парень и вдруг тяжело вздыхает. – Черт, Воробышек, ты же совершенно не умеешь пить, тут и гадать не надо, достаточно взглянуть на тебя! Зачем согласилась? Это же глупо!

– Глупо? – улыбаюсь я. – А помнится, кто-то назвал это «самое интересное пропустишь». Да ладно тебе, Невский, – успокаиваю друга, – ну напьюсь, подумаешь. Что я не могу, что ли? В конце концов, у тебя сегодня праздник!

Я подхожу к Зуеву и становлюсь на свою сторону круга, ближе к ребятам из группы. Кто-то подносит мне барный стул (один из двух) и вручает в руки бокал с алкоголем, и я осторожно присаживаюсь на край, приготовившись выпить спиртное. Наверно, это неспортивно и неправильно, но мне совершенно не хочется смотреть на соперницу и читать вызов в ее глазах. Я никак не реагирую на подначки ведущего и сейчас ловлю себя на том, что мне безразлично и неинтересно, о чем Ромка говорит. Безразлично, с каким высокомерием и ожиданием смотрит на меня факультет и чего ждет. Чем ближе Зуев подбирается к батлу, тем ближе я чувствую манящий пол под собой и свое нестерпимое желание ступить на него.

Даже не пригубив алкоголь, я уже пьяна от одной только мысли о танце, а мое тело, едва сдерживая предвкушающую дрожь, готово отдаться ритму и музыке, забыв обо всем. Было весьма опрометчиво прийти сюда и позволить ему «слышать и чувствовать», но жалеть о своем поступке теперь поздно.

– Итак! Напоминаем правила! Тридцать секунд для выхода на танцпол каждой из участниц до остановки соревнования ведущим или добровольной, а, возможно, и вынужденной сдачи в пользу победителя одной из сторон. У нас здесь все серьезно, ребята! – тянет парень в микрофон. – А пока диджей колдует над плейсом, предлагаю девчонкам озвучить тезис предстоящего батла! Лиза?

– Ты для него никто! – неожиданно выдает девушка, грациозно соскользнув со стула в объятия не в меру веселого Ромки, и я, глядя в ее раскрасневшееся лицо, пропустив прокатившуюся залом волну: «О-о!», выдержав паузу, отвечаю холодной улыбкой:

– Плевать!

Включаются разноцветные вертушки-файерболы, лучи сканеров разбегаются по кругу и ритмичная композиция «Wake up call» группы Maroon 5 открывает батл. Диджей намеренно дает нам возможность почувствовать танцпол и я, улыбаясь, шлю ему воздушный поцелуй. Мы одновременно с Нарьяловой опрокидываем в себя бокалы со спиртным и отдаем пустыми в чьи-то заботливые руки, но выйти первой предстоит блондинке – это не ее право, это ее желание, и я легко с ним соглашаюсь.

Что ж, у Лизы отлично получается показать себя. Школа моделей, частое посещение клубов и, вероятно, детское увлечение танцами, предполагаю я, дают девушке возможность уверенно ступить на площадку и комфортно чувствовать себя под столькими любопытными взглядами. Она проводит рукой по волосам, пускает в ход плечи, бедра, выходит в центр круга и скорее рисуется, плавно изгибаясь и выгодно показывая себя публике, чем танцует, но это первый батл, и торопиться с выводами рано.

– Ответ! – отщелкивает пальцами время Зуев и тычет рукой в мою сторону. – Давай, птичка!

«Держи!» – показывает большой палец за спину Нарьялова, отступая к стулу, и я начинаю.

Начинаю, чувствуя, как в ожидании моего ответа затаились одногруппники за спиной…

Я медленно отставляю ногу и очерчиваю носком сапога перед собой полукруг, вогнав в спину спицу и далеко отведя бедро. Оторвав напряженную ладонь от спинки стула, разворачиваю корпус и, подавшись вперед, рывком встаю, уходя во множественный оборот к центру площадки. Вау! Я вылетаю в круг, раскидываю руки, останавливаюсь, пробую ритмичной связкой степ, скользящих и качей– шагов пол и пропадаю. Отпускаю под ритм колени и стопы, позволяю бедрам и плечам жить танцем. Это до черта здорово, вновь ощущать свое тело в любимой стихии ритма, музыки и света, и я наслаждаюсь. Да, я умею двигаться, детка! – говорю Нарьяловой телом. – Не ожидала? Уешься, девочка! – веду плечом и нехотя уступаю пол…

Во мне уже восемьдесят грамм алкоголя, я совсем не чувствую, как он стекает в мое горло и проникает в кровь, зато чувствую вибрирующее струной тело, и второй батл начинаю с перекидки тела вперед на одной руке. Когда-то, сто лет назад, когда был жив отец и наша семья жила в большом портовом городе, маленькая, послушная девочка Женя, ведя отсчет от четырехлетнего возраста, семь лет занималась художественной гимнастикой, и даже вполне успешно. Что ж, самое время вспомнить былое. Приколист за плейсом ставит «Wannabe» Spice Girls, я упираю руки в пол, делаю ногой назад отмашку в шпагат и, улыбаясь своим ребятам, проворачиваю циркуль. Шпильки разлетаются в стороны, волосы рассыпаются по лицу и плечам, но я не обращаю внимание. Покачивая бедрами, выполняя шаги-латино и стремительные повороты, я широко скалюсь Кольке и моей верной группе поддержки из одногруппников, что взрывается хлопками и криками. Поворачиваюсь, закидываю одну руку за голову и, двигаясь под музыку, в благодарность отмечаю каждое радостное лицо пальцем…

Нарьялова тоже работает на зрителя. Этот зритель стоит в полутьме на краю круга и, видимо, притягивает ее как магнит. Девушка все время крутится у одного края танцпола, водит руками по шее, призывно вскидывает голову, поворачивается, стягивает вверх по стройной ноге подол серебристого платья, показывая взглядом, для кого ее танец … Интересно, догадывается ли Люков, что стал причиной нашей дуэли? Учитывая присутствие в зале его многочисленных подруг и громкому заявлению Лизы, вполне возможно. Сегодня я для всех здесь «брошенка», неважно, правда это или нет, но бросать гневные взгляды в сторону парочки мне совсем не хочется, и я намеренно избегаю смотреть на них.

Тело нельзя вести и контролировать, ему необходимо доверять слышать музыку и позволять отдаваться танцу насколько возможно, это знает любой танцор. Платье Нарьяловой ползет с плеча вниз, но сама девушка остается зажатой и неинтересной. Она стремится быть красивой, и это желание, как надетый на пальцы ноги тугой чулок, мешает ее телу раскрыться, сковывая движения…

… Я не ела с утра, но едва ли ощущаю вливающееся в меня спиртное, настолько я взведена в состояние танца. Я сбрасываю с ног сапоги и третий батл начинаю с широкого прохода по кругу, танцуя на мягких носочках и поигрывая бедрами. Дойдя до Лизы, многозначительно указываю пальцем на себя, затем на нее, намекая на свой ответ ей, но Зуев по-своему озвучивает мой посыл:

– Ты хочешь обнаженки, детка? Тебе уже нечего скрывать, поучись у меня!

Я опускаю голову, высоко вскидываю руку и начинаю пальцами скользить по запястью вниз, медленно спуская к плечу кольцо резинки рукава. Полностью оголив руку, ломаю линию сначала в кисти, затем в локте, в плече… А затем резким движением сдергиваю с себя свитер и отбрасываю в сторону, оставшись в джинсах и черной майке-топ, глубоко открывающей грудь и живот.

Он стоит в метре от меня. Я поворачиваюсь лицом к толпе, запускаю пальцы в волосы и неожиданно выхватываю фигуру Люкова неверными глазами в луче мелькнувшего света. Стоит и смотрит прямым взглядом, опустив подбородок и сжав губы в жесткую линию. Он сердится, почему-то приходит на ум при виде Ильи, и я спешу убраться прочь, выполнив двойную перекидку назад через мостик и вновь отдавшись водовороту танца.

Диджей сменяет композицию, я выполняю вертикальный поперечный шпагат, повторяю серию качей-шагов, тройной оборот, еще один вертикальный поперечный… Обхватив себя руками, запрокинув голову, с пальцев ног мягко падаю на раздвинутые колени и дугой прогибаю спину… С силой выбросив вверх ладони, встаю в положение стойки на руках и делаю широкий мах-развилку ногами в шпагат. Держу стойку уверенно, пока взгляд не ползет в сторону накренившегося горизонта и не вздрагивает локоть. Тогда я взлетаю на ноги и, гордо тряхнув волосами, ухожу к плейсу за очередной порцией текилы, уступив следующий сет Лизе.

Вот теперь меня ведет. Я чувствую это по косым световым лучам мельтешащих сканеров, то приближающим, то удаляющим от меня толпу. В ушах нарастает гул, пол расплывается, и ободряющие крики, сопровождающие танец Нарьяловой, с новой порцией алкоголя кажутся глухими и искусственными. Дальше использовать акробатику опасно, я признательна телу за податливость и послушность, но когда одна мера отмерена, самое время вспомнить об имеющемся резерве. Батл продолжается, у меня еще есть чем порадовать зрителя, и я спокойно наблюдаю, как соперница делает ласточку, пытается то ли прыгнуть, а то ли просто повыше поднять ногу, дергаясь из стороны в сторону, и утомленно останавливается у края под спасительный окрик Зуева:

– О-ответ!

Она устала, понимаю я, но упрямства в желании удержаться «на коне» во что бы то ни стало девушке не занимать, и я благодарю ее за это широкой улыбкой.

К черту классику и авангард! Я обожаю Street Dance! Раскованные движения уличных девчонок нью-йоркских трущоб – это по мне! Кто не видел настоящий хип-хоп, ребята? Самое время посмотреть, чем развлекаются танцоры на своих вечеринках! Я подхожу к диджею, сдергиваю с парнишки бейсболку и, одним движением убрав под нее волосы, нахлобучиваю пониже на глаза.

– Давай Run-DMC, парень! – кричу, смеясь в понимающее лицо и, притянув за шею, целую паренька в щеку. – Шикарную «Mary, Mary»! И не скупись на биты!

Парень показывает большой палец и рисует восьмерку плечами, и я начинаю. Начинаю с того, что избавляю спину от надоевшей спицы, вскидываю руки, поджимаю ногу и изображаю, как штормовой ветер сносит меня боком к центру танцпола…

Не знаю, сколько длится этот батл, Зуев не спешит останавливать меня. Мои руки, ноги, ступни – все живет ритмом и прыжком. Я чувствую себя достаточно взвинченной и решаю закончить танец ломаной перекидкой на руке.

Вновь алкоголь, уходящий пол из-под ног и ход Нарьяловой. Ромка сошел с ума, не иначе, потому что решает заострить ситуацию еще больше и кричит в микрофон, глядя блондинке в лицо:

– Ну же, девочка! Давай! Признайся нам, из-за кого весь сыр-бор! Покажи того, кто предпочел тебя нашей сумасшедшей птичке и докажи почему!.. Даешь провокацию! – озвучивает свои намерения Зуев и рычит вместе с толпой:

– Да-а-а!

– Да! – пьяно скалится девушка, взбивает нетвердой ладонью поникшие локоны и выхватывает взглядом из толпы знакомую мне фигуру…

Я опрокидываю бокал под дружное эхо зала: «О-о-о!», смотрю, как рука Нарьяловой уверенно ложится на твердое плечо Люкова, взбирается, лаская парня, к затылку, и думаю, что быть третьей лишней в таком красивом дуэте, как Лиза и Илья, не очень-то приятно, особенно на глазах у всех. И почему-то грустно улыбаюсь.

Я запрокидываю голову, сбрасываю кепку, закрываю глаза и запускаю пальцы в рассыпавшиеся по плечам волосы. Убираю их, взмокшие у шеи, на грудь, и просто слушаю музыку. Пропускаю низкие вибрации и обертона модной композиции сквозь себя, плыву на волнах головокружения, пока вокруг продолжают нарастать удивленные крики и поощряющие танец девушки возгласы. Когда я все же решаюсь взглянуть на танцпол, я с удивлением обнаруживаю в его центре Нарьялову, покачивающую перед толпой обнаженным бедром.

Девушка медленно стягивает с себя тонкое серебристое платье, проводит руками по груди, плечам, спускает, не отводя глаз от Люкова, со стройной ноги чулок… и, оставшись в одном узком белье, к вовремя прозвучавшему от плейса Зуевсому «Ответ, птичка!», получает достойную порцию мужского внимания зала. Она, не колеблясь, использует при всех свой последний и главный козырь – модельное тело, и вскрыв его, почти празднует победу.

Вряд ли я решусь на предложенный ею стриптиз, говорит ее взгляд. Толпа разогрета, и что бы я теперь ни предложила, – на фоне смелого Лизиного жеста обнажения все покажется пресным и неинтересным. Соперница намеренно перевела танец-соревнование в куда более откровенную эротическую плоскость, зная, что неяркая, дерзнувшая принять этим вечером вызов Воробышек, едва ли последует ее примеру, и сейчас отходит к краю танцпола с высоко поднятой головой. Глаза всех присутствующих парней так и прикованы к ее пошатывающейся на некрепких ногах, манерно изгибающейся под их взглядами полуобнаженной фигуре, и лишь одни глаза – темные и колючие, глядят на меня.

Я не вижу лица Ильи, все размыто и нечетко. Насколько бы хорошо я не старалась контролировать тело, алкоголь делает свое дело, и стены зала, а следом и зрители, все дальше отступают на край периферического зрения. Не вижу, но чувствую взгляд кожей.

Интересно, тешит ли его мужскую самооценку наша глупая девчоночья дуэль?.. Возможно. А возможно, ему все равно, и взгляд, вцепившийся в меня, – лишь взгляд стороннего наблюдателя и только. Пусть и излишне внимательного.

Нарьялова останавливается и с вызовом опускает ладонь на грудь Ильи. Обернувшись за плечо, уверенно вскидывает на меня бровь и наверняка улыбается. Мне не надо видеть выражение ее лица, чтобы считать с него мимику – все и так предельно ясно озвучивает накалившийся между нами до предела эмоциональный градус. Но Ромка Зуев считает по-другому, а потому довольно орет в микрофон, донося до всех любопытных смысл несказанных Лизой слов:

– Я сделала тебя, птичка! Посмотри! Ты для него никто! – И добавляет уже от себя, чертыхнувшись в микрофон: – Твою мать, Люков! Какие девчонки! Зашибись! Ты в своем уме, парень? Ну так что, Воробышек, будем отвечать?

Я медленно отступаю к своим ребятам и протягиваю руки под бутылку с водой, мелькнувшую в чьих-то пальцах. От обращенных на меня оценивающих взглядов и слов студента меня так и бросает в жар, и я спешу остудить влагой лицо и шею. Провожу мокрыми ладонями по давно распущенным волосам.

Да, я для Люкова никто, что ж, никем и останусь. Но это будет завтра и в другой жизни, а сегодня и сейчас я намерена до конца отыграть навязанную мне роль и отстоять свое «брошенное» девичье достоинство. Возможно, в последний раз вынырнув на поверхность крепко затягивающего меня на дно алкогольного омута.

* * *

– Давай, золотко! Пойди погуляй где-нибудь, мне тут с друзьями пару важных вопросов перетереть надо. Привет, парни! Привет, Илюха! Чего такой хмурной, жизнь не радует?

Я отрываюсь от разговора с Бампером и Стасом и поворачиваю голову в сторону присевшего у бара Андрея.

– Да так, напрягает слегка. Здоров, Шибуев, – жму протянутую руку и киваю бармену. – Костян, капни человеку чего покрепче. Ну и? – сразу перехожу от приветствия к делу. – Что сказал наш папа-профессор?

– Конкретный какой! – отсмеивается парень. – Внятного – ничего. Обещал подумать. Кстати, Рыжий, – протягивает бокал и скалится Бамперу за мое плечо, – видел у входа твою новую «бэху», шикарная тачка, друган! Обкатать бы!

– Андрюха… – предупреждаю я друга, взглядом затыкая Рыжему рот. – Не мути. Я тебя спросил.

– Да устрою я тебе встречу с ним, не начинай, Люк! – выдыхает устало парень. – Ну у тебя и хватка, блин! Знаешь ведь, какой мой папаша упертый хрен. Медицина для него все, не станет он с бизнесом связываться. Сеть аптек под его именем – это до черта ответственности перед городом и перед болезными, не говоря о времени. А у него их и так со всей страны под завязку.

– Ну, для начала, речь о паре аптечных киосков при его медицинском центре и академии идет. Шибуев, хватит отцовское бабло просирать, я тебе дело предлагаю. Не хочешь напрячься, обойдусь без тебя. В конце концов, у профессора Шибуева личный секретарь имеется. Но не скули после, что не звал в долю. Стас? – встаю и оглядываюсь на друга, с интересом поглядывающего куда-то в зал. – Гони ключи от машины, обойдешься сегодня без девочек, я домой.

– Один? – удивляется тот. – Ты чего, Илья, серьезно, что ли? Время же детское совсем.

– Более чем, – отвечаю. – Давай, Фролов, в другой раз покатаешься! Сегодня нет настроения здесь торчать.

Парень заметно огорчается.

– Черт, Люк! Погуляй часок, а? – просит обиженно. – Да хоть с Марго в кабинете! Подумаешь, пару раз Костяну дала, с нее не убудет. Смотри, как слюни на тебя пускает. Не обламывай кайф ни ей, ни мне. Ну что мне, на морозе спускать, если присмотрю кого?

– Зачем на морозе, Стас? Вон Рыжему обкатаешь «бэху». Там места побольше, чем в моей тачке будет. Заодно и порисуешься, как ты любишь. Хотя, твой хрен и мороз не возьмет, судя по вечно красной роже.

– Ну, не тебе же одному быть всегда готовым, – ржет Стас, и я отвечаю ему понимающей усмешкой.

Я сгребаю со стойки бара ключи и тянусь за курткой. Говорю партнеру:

– Рыжий, наберешь с утра Киру, закажешь корзину с цветами и поздравишь новогодним конвертом, она заслужила. В клуб заеду вечером, увидимся.

– О’кей, командор! – салютует парень. – Сделаю. Хоть и не в моих правилах прогибаться, но так и быть, уважу твою старую гюрзу.

Он трет пальцами веснушчатый нос и поворачивается к Стасу в ответ на толчок в плечо.

– Смотри, Бампер, что-то народ на площадке не на шутку оживился. А в центре твоя бывшая, – замечает Фролов. – Похоже, счеты бабские с кем-то собралась сводить под пьяные танцы с мордобоем. С чего бы вдруг, а?

– Лизка? – удивляется парень. – Не знаю… Че-ерт! – вдруг вскидывает брови и поднимается. – Илюха! – хватает меня за руку, когда я почти ухожу. – Посмотри! Это не та ли с ней девчонка, которую я с тобой видел?

Сегодня был длинный день, и я порядком устал. Мне нет дела до подобных игр и догадок. Мне есть дело до одиночества и тишины, а потому я снимаю с локтя ладонь друга, одергиваю куртку и говорю раздраженно:

– Мало ли с кем ты меня видел, Рыжий. Мне все равно.

Я поворачиваюсь и делаю два шага от барной стойки в сторону выхода, намереваясь покинуть клуб, когда удивленный возглас Шибуева за спиной: «Сероглазая?», и одновременное с ним ехидное от Бампера: «Да? Мне так не показалось», заставляют меня остановиться.

Воробышек здесь? В клубе? Зачем? Я оборачиваюсь и, раздвинув парней, оглядываю зал. Скольжу глазами по многочисленной толпе студентов, отыскивая в ней одну светловолосую девчонку. Хотя, странный вопрос: «Зачем?», тут же одергиваю себя, заметив птичку в шумном окружении ее одногруппников. Праздник общий для всего факультета, и пусть это совершенно неожиданно для меня – встретить Воробышек в клубе, после того, как я наблюдал ее за работой в супермаркете пару часов назад, почему бы ей и не залететь на него?

Рыжий не ошибается. Похоже, кое-кому скучен обычный формат вечера, и он решает разбавить его пьяной танцевальной потасовкой, – на то это и главная тусовка факультета. Мне вполне понятно это желание, но непонятно, какого черта Воробышек оказывается в центре невнятного развлечения? За каким нечистым Нарьялова устраивает сцену и впутывает в нее девчонку, спровоцировав и прилюдно оскорбив? Я не видел начало ссоры, но знаком с правилами. К тому же для связки происходящего мне хватает смелых слов Зуева, вызывающей позы Лизы и решительного вида Воробышек. Судя по тому, как прямо она сидит на крае высокого барного стула и каким тихим гневом горят ее щеки у скул, с каким показным равнодушием смотрят в толпу глаза, Лизе удалось обидеть ее.

– Ты для него никто!

– Плевать!

Я подхожу к танцевальной площадке в тот момент, когда птичка изящным движением тонкой руки опрокидывает в себя бокал с крепким алкогольным напитком и уступает первый ход батла зачинщице ссоры. Вряд ли она понимает, во что ввязалась, думаю я, поразившись ее внешнему спокойствию и отстраненно блуждающему по танцполу взгляду, иначе послала бы Лизку куда подальше со всей этой глупой затеей. А лучше попросту проигнорировала бы вызов девушки, тем самым вынудив толпу возмущенно пошуметь и переключиться на кого-нибудь другого. Подобное случалось в истории клуба, и не раз, простили бы и Воробышек. С чего вдруг птичке вздумалось потакать капризам блондинки на глазах у всех, какой бы ни была причина размолвки?.. Видимо, дело в гордости и упрямстве, понимаю я, и в сотне веселых сокурсников, отлично проводящих время за подобным развлечением. Я громко чертыхаюсь и спешу добраться до Зуева, чтобы перекрыть парню доступ кислорода к атрофированному мозгу раз и навсегда. Спешу успеть раньше, чем придет черед птички ступить на танцпол и подвергнуться испытанию.

– Люк! Эй, Люк! Да подожди ты! – впивается в меня рука Андрюхи, и я неохотно останавливаюсь. Раздраженно стряхиваю с себя рывком его пальцы.

– Чего тебе, Шибуев?

– Это ведь из-за тебя они, да? – озаряется пониманием ситуации друг. – Из-за тебя сейчас сцепятся? Ну ты даешь, Илюха!

– Что ты несешь?

– Лажаешь, говорю, мудак белобрысый! Ладно бывшую друга за его спиной поимел, Лизка всегда была не против, лишь бы поимели красиво, но когда это ты успел отказаться от такой девочки, как сероглазая?

Я разворачиваюсь и расталкиваю с пути каких-то парней. Посылаю Шибуева с его глубокомысленными выводами на хрен.

– Люков, дай девчонке шанс, раз уж тебе все равно! – Андрей вновь достает мое плечо, и я выдергиваю его за ворот из толпы, ставлю перед собой и шиплю в лицо:

– Какой на хер шанс, Шибуев? О чем ты? Хочешь, чтобы птичка у всех на глазах сломалась на твою потеху? Это развлечение не для нее и точка. Не лезь! – отшвыриваю Андрюху от себя, поворачиваюсь к танцполу и вдруг чувствую, как у меня замедляются шаги и застывают мышцы…

У Воробышек красивая девичья осанка и мягкая поступь. Следовало бы догадаться, что у нее пластичное тело. Я так часто в университете ловил себя на том, что выискиваю гибкую фигурку девчонки в толпе взглядом, а выхватив, бездумно провожаю, не желая отпускать с глаз, что сейчас почти не удивляюсь застигшему меня врасплох виду птички. Виду тонких пальцев девчонки с розовыми ноготками, медленно скользящих по внутренней поверхности бедра, очерчивающей перед ней полукруг ноги. Она смело раскрывает себя, поднимает голову и вдруг, сорвавшись с места, оказывается в центре танцпола, уверенно и смело раскинув руки. Толпа удивленно замирает, Воробышек улыбается, а я… я, кажется, с первым ее движением перестаю видеть и слышать окружающий мир людей. Точнее, все пространство вокруг сужается для меня в узкое кольцо света, в центре которого есть только она… аккуратная как статуэтка, невысокая золотоволосая птичка.

Она словно вырвалась на волю из заточения и теперь летает над танцполом, выполняя серию танцевальных движений, двигается легко и непринужденно, притягивая к себе восторженные взгляды студентов, раздавая улыбки, и вдруг оказывается возле меня. Замирает, глубоко вдохнув в себя воздух приоткрытыми губами, запускает пальцы в рассыпавшиеся по вискам волосы и на одно долгое мгновение прикипает ко мне распахнутым блестящим взглядом.

Она решилась и сбросила с себя укрывавшую ее шелуху свитера, поддавшись на провокацию ведущего, и сейчас ее грудь – женственная и красивая, так и притягивает к себе внимание парней. Мне хочется вновь закрыть ее ото всех, спрятать Воробышек от чужих, ползающих по ее телу жадных глаз, но едва я осознаю это странное желание, как она уже ускользает от меня. Снова и снова пересекает в танце круг и вот уже новый бокал крепкого напитка, мелькнув у лица, исчезает из ее рук…

А я клянусь достать гада Зуева.

… Я знаю, какая тонкая у нее талия и гладкая нежная кожа, а теперь это видят все. Я все еще помню жар под своей рукой и мягкий изгиб спины, запах волос, пахнущих утренним летним садом. Но я еще не держал девчонку так, как мне бы того хотелось – картины, одна другой откровеннее так и рисуются в голове, – и я чувствую, как мои руки подрагивают, стремясь дотянуться до той, которая сейчас для меня так желанна …

– Зашибись! Ничего себе потеха, Люк! Шутишь? Вот это сероглазая дает!.. Женька! – кричит голос Андрея где-то сбоку от меня. – Да плюнь ты на него, девочка! Ну его к чертям, твердолобого! Посмотри, чем я хуже? Эй!

Воробышек стоит напротив, чуть склонив голову, и смотрит на меня с грустной улыбкой в серых, задернутых хмельной поволокой глазах. Поймав пальцами у лица взбившуюся длинную прядь волос, она отводит ее в сторону, скользит взглядом по моему подбородку, шее, плечам… и замирает, остановив взгляд на груди, где лежат чьи-то руки. Словно споткнувшись о них, медленно опускает ресницы и отворачивается, а я только сейчас замечаю крепкие белые пальцы, иглами впившиеся в кожу куртки, и девушку, пиявкой прильнувшую ко мне.

Лиза. Почти обнаженная в этом душном многолюдном зале, она едва держится на ногах, найдя во мне опору, и что-то кричит вслед Воробышку, когда птичка поворачивается, делает решительный шаг в сторону и под одобрительный крик толпы выдергивает на танцпол темноволосого Шибуева. Парень с готовностью шагает девчонке навстречу, обнимает за талию и легко позволяет увлечь себя в ее соблазнительный танец.

Это удивительно, но мы с Воробышком, не сговариваясь, вместе избавляемся от чужих рук. Я отнимаю от себя девушку за запястья, она же мягко, но решительно отклоняет мужскую руку. Вывернувшись из сжимающих объятий, легко ускользает от Андрюхи и вытягивает перед собой качающийся пальчик, налагая запрет на прикасание к ней. Бросает через плечо на замершего парня остерегающий взгляд и тут же, плавно двигаясь перед ним, смягчает его новым, по-женски откровенным и многообещающим.

Она не касается сама и не разрешает коснуться себя, но заставляет партнера неотрывно смотреть на нее. Танец ее тела, в опасной близости от парня – взмах рук, поворот головы и россыпь волос; открытые взгляды глаза в глаза, – все это испытание чувственностью и сокрушающей женственностью. Интимный разговор для двоих, для мужчины и его женщины, где есть место эмоциям и неприкрытым желаниям, и он полностью поглощает собой зрителей.

Словно почувствовав предел Шибуева (от самоуверенной ухмылки парня не остается и следа, я так и вижу под вспотевшей рубашкой напрягшиеся мышцы спины), птичка отбрасывает волосы с приподнятой на вздохе груди, отступает назад и милостиво отпускает его от себя движением руки. Будто знатная дама младшего пажа. Она покачивается и смеется, легко уходит от Андрея и идет на носочках вдоль круга, дерзко покачивая округлыми бедрами в такт музыке, выбрасывая перед собой длинные точеные ножки, как редкая исключительная модель. В какой-то момент оборачивается, зацепившись за меня мутным взглядом, и пятясь, приставив пальцы ко рту, медленно сдувает с губ воздушный поцелуй.

Она пьяна, понимаю я, очень, но не могу сдвинуться с места, пригвожденный этой ее неожиданной полуигрой-полупризнанием к полу. Где-то у ног оседает хнычущая Лиза, кажется, ей плохо, и Рыжий, безбожно матерясь, уволакивает девушку прочь.

– Конечно, Бампер. Поговорим, когда скажешь, – сухо бросаю на него свирепый взгляд и вновь возвращаюсь глазами туда, где в центре круга замирает воробышек.

Она что-то коротко кричит диджею, что-то про волшебные там-тамы и его серьезную рожицу, вскидывает вверх руки, лицо, медленно проводит пальцами ото лба по распущенным к талии волосам… и вот уже новая барабанная череда звуков заставляет девчонку двигаться на волне прикованного к ней внимания.

Исчезла соперница, уже никому неважно, когда закончится энный по счету батл и кто выйдет из него победителем, кто возможная причина ссоры, лишь оживший живот птички, приподнимающаяся в ритмичном движении грудь, плавные кисти и выписывающие откровенный язык запретной любви бедра – вот что единственно значимо и интересно сейчас. Я не знаю, как девчонке это удается, но кажется, все части ее пластичного тела живут отдельной жизнью, повинуясь стихии сменяющегося (то ускоряющегося, а то замедляющегося) африканского ритма.

Крупную волну, пробежавшую животом, сменяет череда мелких волн, бедра описывают серию затяжных и коротких запятых, и вот уже розовые ноготки птички ползут по влажной коже к пробитому пупку и сверкнувшему в ярком луче любопытного сканера камешку, ограненному в золотую оправу, притягивая к себе горячие взгляды парней. Девчонка втягивает в себя живот, вскидывает голову, застывает, и одним смелым движением расстегивает верхнюю пуговицу низко сидящих на бедрах джинсов, обнажив тонкую, не больше сантиметра, белоснежную кружевную полоску белья. Медленно выдохнув, мягко отпускает живот, запускает под кружево указательный ноготок и, плавно поигрывая послушными мышцами пресса, проводит им вдоль всего живота, заканчивая танец.

В этом почти невинном обнажении птички столько эротизма и чувственности, что я, забывшись, не улавливаю момент, когда она закрывает глаза и качается назад, готовая наконец остановиться и сдаться на волю проклятой текилы.

Да, она на раз уделывает соперницу, это ясно всем. Парни едва слюни не пускают на Воробышка, так они взведены танцем, и Стас хрипит у моего плеча, порываясь вперед, пока выскочивший в круг вихрастый паренек (кажется, друг девчонки) подхватывает ее под спину, не давая упасть:

– Черт! Я хочу ее! Я хочу трахнуть эту сладкую пошлую девочку! Я хочу…

Он срывается на ноги, но моя рука впивается в его крепкий загривок и грубо швыряет в сторону, а голос глухо и безжизненно говорит:

– Только попробуй, Фролов, и я откручу тебе яйца. Дважды повторять не стану.

– Илья, ты чего? – изумляется парень, вскакивая на ноги, и вдруг с пониманием щурит глаза: – Постой. Это же она, да? Новенькая тихушница с универа? Очкастая скромница, до которой мне мимо? Я прав?

– Не твое дело, – отворачиваюсь, отталкивая Стаса прочь. – Рыпнись и, клянусь, пожалеешь.

Шибуева остановить труднее, но со второго удара в челюсть парень зло хлопает глазами и наконец готов услышать:

– Подойдешь – убью.

Зуева я достаю за плейсом. Не в меру разошедшийся весельчак при виде меня давится початой бутылкой спиртного и бормочет виновато, отступая:

– Люк, ты чего? Ты что, обиделся? Чувак, это же была шутка!

Шутка? Ну, так соображай, когда и с кем шутить, умник. Есть время веселью, а есть огорчению. Разбитые в кровь губы и нос, надолго стертая с лица репортера самоуверенная ухмылка, чем не своевременный повод предаться печали?

– Стоять! – шиплю в вихрастый затылок направляющемуся к выходу из клуба парню и грубо останавливаю его за плечо. Он что, и вправду собирается вынести из зала девчонку просто так?

* * *

Круги. Пульсирующие светом циклические круги, наплывающие на меня отовсюду. Мне кажется, мое тело неумолимо раскручивается вокруг невидимой, пронзившей его центр оси, и вниз головой уходит в центр гудящей воронки. Я ныряю в нее, падаю сквозь вязкую вату пространства навстречу неизбежно твердой земле, не в силах сдержать немой крик… как вдруг ориентир падения сменяется и сознание, вместо того, чтобы сжаться от страха, облегченно выталкивает уставшее тело из пике спиной на морские волны. Я покачиваюсь на них, раскидываю руки, широко распахиваю в далекое яркое небо глаза и блаженно улыбаюсь – я только что едва не разбилась…

– Мне кажется, в спиртное добавили какую-то дрянь. Посмотри зрачки, Шибуев.

– Черт его знает. Может, и добавили, какой-то легкий психоделик. Реакция на свет замедленная, пульс слегка снижен. Пока ничего критичного, но желудок промыть не мешает.

…Чайка – огромная, горластая, сильная. Она спускается из-под самых небес к синей толще воды и кружит надо мной, овевая крылами. Кричит сердито, раскрыв клюв, что-то гневно-птичье, поджимает к брюшку алые коготки, косит черным глазом-бусиной, готовясь нанести удар, и вот уже я скрываю от нее лицо под спасительной пленкой воды. Испуганно замираю и медленно погружаюсь на дно, глядя, как где-то там, надо мной, подернутая рябью волны, кружит и кружит белая, в черных отметинах птица…

– Шибуев, убери руки, я сам. Молодец, девочка. Давай же, еще пару глотков… Вот так…

– Желудок пустой. Последние часов шесть она толком ничего не ела. Плохо, конечно, алкоголь со всей дрянью успел усвоиться, но не смертельно. Вон, Лизка уже выблевалась и дрыхнет в кабинете Рыжего сном младенца. Надеюсь, он ее утром как следует трахнет и вернет с небес на землю. Тоже мне, ревнивые соперницы, нашли из-за кого цапаться. Ты же непробиваемый остолоп, Люков! И чего в тебе бабы находят? Дуры. В следующий раз будут думать, прежде чем ввязываться…

– Андрюха, заткнись! Лучше готовь свой хваленый антипохмелин, пока не остался без зубов.

…Откуда здесь ветер? Это же тихое морское дно? Но он налетает внезапно, взбаламутив илистую муть, вспугнув тысячи мелких рыбешек и опалив щеки холодным дыханием. Он поднимает волны и прогоняет стремительно бросившуюся в воду за легкой добычей птицу, рвет волосы, сдирает с груди и живота кожу, забивает дыхание, пока течение перекати-полем сносит меня по зыбкому песку прочь. Куда-то в темную марь подземного омута, в ожидании долгожданного пленника-песчинки разверзшего голодный, засасывающий все живое черный зев.

Надо очнуться, подсказывает сознание, и я отчаянно сопротивляюсь темной воде. Тянусь к чьим-то рукам, хлопающим меня по щекам, слабо ловлю их, но не могу открыть глаз. Да что это со мной?

– Пей! – повелительно произносит смутно знакомый сухой голос, и горячая ладонь приподнимает голову.

– Жень, открой ротик, а? Тебе не нужен этот придурок, тебе нужна двойная доза аспирина и глюкоза, не то завтра будет худо. Слышишь? Ну, давай же, сероглазая, будь умницей и послушайся дядю доктора, не то отобью тебя у всех и женюсь. Ей-богу, окольцую! Ох, и завела ты меня сегодня! Жуть! Чуть не конч… Твою мать, Люк! Сволочь! Ты мне губу разбил!

– Не будешь зря раскатывать. Я тебя предупреждал, Шибуев. Вали с глаз, дальше сам разберусь. Тебя, кажется, подруга за дверью заждалась. На, возьми ключи от машины, подгонишь ко входу и заведешь на прогрев. Увидимся.

– Че-ерт, ты прав. Я и забыл про девчонку. Думаешь, обломится теперь, после часового игнора? Я эту медсестричку целый день в папашкином отделении кадрил. Будет обидно…

– Включи обаяние, интерн, ты везучий. Хотя и похож с опухшей губой и глазом на озабоченного дебила-вуайериста.

– П-пошел ты!..

– И тебе того же. Ну, давай обуваться, Воробышек. Полетала, пора ехать домой.

– К-колька? Т-ты?

– Он самый, кто ж еще. Эй! Как тебя там, Невский, кажется? Вещи принес? Где ее очки?

– Вот. Вот вещи из гардероба и сумка. Свитер не нашел. Должно быть, кто-то из наших подобрал. Там такая плотная тусовка в зале, нереально отыскать.

– Давай сюда. Сам свободен.

– Люков, я тебе не пацан на побегушках. Я привез девчонку в клуб, я за нее отвечаю. К тому же, обещал Женьке доставить ее после всего в общагу. Можешь и дальше махать кулаками, но я дал слово.

– Т-ты обещал, Колька… не бросать…

– Обязался, значит?

– Типа того. Тебе что за печаль? Сейчас вызову такси, и мы уедем, можешь разбираться с другими бабами сколько влезет. Благо их у тебя в клубе и без Нарьяловой с Воробышек под завязку. Черт! И как только птичку угораздило с тобой связаться? Знал бы – соломки подстелил.

– У входа стоит моя машина – старый черный седан, спросишь охрану. Шагай жди, Ромео, подброшу с девчонкой к общаге, пока я тебе за баб второй глаз не засветил. Ну! Кому сказал, Невский!..

– Х-холодно…

– Сейчас, Воробышек, одеваемся… Умница. Теперь рукава… Может, откроешь глаза?

– М-м, нет… – Зачем? Мне и так хорошо. Как странно у меня качается голова, как у большого насекомого. Интересно, у меня есть усы? Вот было бы здорово! И панцирь бы не помешал. Ветер стих, теченье отпустило, и марь больше не пугает мутной глубиной. Я вновь покачиваюсь на волнах и улыбаюсь, утопив тело в теплой воде. А где-то там, далеко надо мной раскинулось слепящее синее небо и уносящаяся ввысь птица. Господи, сколько же здесь простора! Черпай горстями – не хочу! И я не хочу. Сейчас я больше всего хочу оглянуться и дотянуться пальцами до теплого дыхания, так приятно шевелящего висок. – Ммм…

– Да, иди ко мне, вот так. Зачем ты это сделала, птичка? Я не стою того.

– Т-тебе не понять.

– Скажи.

– Не-ет. Это неправильно. Т-ты не Колька.

– Не он.

– Колючий… Ты пахнешь по-другому.

– Что, очень гадостно?

И снова голова качается так странно, словно ее отделили от тела и она живет сама по себе. Глаза закрыты, но пальцы ложатся на теплую кожу и ползут по ней, пробуя, изучая, запоминая…

– Приятно… Ты теплый и вкусно пахнешь, ка-ак Люков. Мне нравится.

– Это хорошо.

Я смеюсь и утыкаюсь носом куда-то в теплую ложбинку. Ласково касаюсь кожи щекой.

– Глупый, это опасно.

– Почему, Воробышек?

– Потому что.

– Это не ответ, птичка. Скажи мне.

Мне надо глотнуть воздуха, чтобы признаться. Его здесь много под синим широким небом, прохладного и чистого, с хвойными нотами и тонким ароматом апельсина. Он дразнит ноздри и мягко ласкает лицо, успокаивает, нашептывая что-то одно ему ведомое. Я распахиваю глаза и вдруг замечаю:

– Это что, звезды? Там, высоко?

– Да. Мы на улице, Воробышек. Вокруг темная ночь и тебе давно пора спать. Не холодно?

– Нет. Мне хорошо.

– Тогда ответь, почему?

– Какой ты настырный… Я совсем не вижу тебя. Потому что разбивает мне сердце, а это больно. Ты знаешь, как болит сердце, когда умирает?

– Нет. Возможно, отчасти, но это было так давно.

– Во-от. А я знаю. Он сильный, он не заметит, а я умру.

* * *

– Ща-ас! Разбежалась носом в песок! А ну чеши отсюда, Веревкин, со своими конфетками и приглашением, пока я тебя с гостеприимными дружками пяткой по почкам не отходила! Надоел! Что вам всем сегодня здесь медом намазано, что ли? Нет Женьки! А вот так! Да, час назад была, а сейчас сплыла. Куда, не твоя забота. Уточкой вниз по лестнице и домой тю-тю! А что я? В моих развратных планах на вечер тебя нет! И приятелю своему дерганому скажи, чтобы зубы вахтерше не скалил, не то пломб не досчитается! А мне все равно, знаешь ты его или нет! Я предупредила, Веревкин. Пока!

Входная дверь с глухим стуком входит в коробку и щелкает замком.

– Вот придурок! Воробышек ему к новогоднему столу подавай! Людоед недоделанный! – слышу я Танькино гневное ворчание и открываю глаза.

– Крюкова, ты чего шипишь? – бормочу сонно, потягиваясь под одеялом. – Кто тебя рассердил?

Солнце светит в окно подозрительно ярко, за стеной у девчонок громко играет музыка, слышится смех, и я понимаю, что утро, должно быть, давно наступило.

– О-о! – сердито выдыхает подруга, пока я ладонью пытаюсь подавить широкий зевок, ветром проносится по комнате и решительно сдергивает с меня одеяло. – Хороша ты спать, Варвара! Коса слева, коса справа! Посередке носопырка, а в ушах пробиты дырки! У нас тут с утра внеплановое столпотворение самцов у дверей пещеры, а она еще спрашивает!

– Тань, ты чего? – удивляюсь я, протирая глаза. Отбираю у подруги одеяло и вновь укутываюсь в него. Вдавливаю щеку в подушку. – Случилось что?

– Не знаю! – поджимает губы Крюкова и упирает руки в бока. Смотрит сверху вниз со странным осуждением во взгляде. – Это ты мне скажи, Воробышек, случилось или нет. Как у нас головушка, не болит?

Я внимательно сканирую внутренние ощущения организма на предмет боли и встречаю легкую пульсацию в виске признанием:

– Кажется, есть немного. Не так чтобы очень, конечно, а-а что?

– Ой! – отмахивается Танька, картинно воздев брови. – Ерунда, Жень, не бери в голову! Подумаешь, в третьем часу ночи чуть заикой не стала. Звоню – не отвечаешь. Ладно, думаю, может, домой уехала. Спать прилегла – сама понимаешь: ночь, все дела, завтра Новый год, – как вдруг в комнату вваливается какой-то всклокоченный тип с тобой на руках, ничего не объяснив, желает спокойной ночи и ве-ежливо так интересуется, нависнув в темноте: а не найдется ли у спящей красавицы случайно для него льда? У него глазик, видите ли, бо-бо напух! И вообще, он сегодня именинник и надо бы его на ночь глядя пожалеть. Нашелся лед. Сразу под оба глаза!

– Та-ань…

– Что, Та-ань, Жень? Оказывается, ты у нас еще тот сюрприз с начинкой. Ночью взашей одного озабоченного вытолкала, а наутро вся общага гудит: кто видел, кто знает, что наша тихоня Воробышек вчера в клубе у Бампера отмочила? Вопрос на повестку дня!.. И это хорошо еще, что половина народу по домам разъехались, не то бы дятел-Крюкова: «Не видела, не знаю, пошли вон!» сломался еще утром. А так, как видишь, отстукивает потихоньку. Выпроваживает исправно особо заинтересованных. Женька, – вздыхает устало девушка, присаживаясь в изножье кровати, – ну почему ты не сказала, что пойдешь в ночной клуб, а? Я бы живо Серебрянского сориентировала и сама этой лахудре Нарьяловой все патлы повыдергала бы, еще до глупого батла. Она бы у меня эту перчатку злосчастную себе знаешь куда засунула?

– Догадываюсь, – осторожно отвечаю я, вспоминая события минувшего вечера. Господи, неужели все промелькнувшее в памяти и вправду произошло со мной? Колька, клуб, Лиза, пьяные танцы… А дальше что было? – зажмуриваю глаза и вижу лишь довольное лицо Ромки Зуева, кричащего в микрофон. Нет. Не помню ничего.

– Во-от! Еще и тампончиком бы утрамбовала, чтобы неповадно было не пойми чем в людей швыряться! Подумаешь, Люков к ней ушел. Да пусть подавится трофеем, скелетина! Не один он принц на белом свете! Мы тебе настоящего, моногамного принца найдем! А ты молодец, Воробышек. Не раскисла, как Лизка того ожидала, а взяла и на глазах у всех в сопли утерла ей нос. Лилька Еременко меня еще в полседьмого утра растолкала и рассказала, какая ты была вся из себя гордая и красивая! И как здорово танцевала! И не надо хмурить брови, подружка, да, общежитие – это свора сорок, ты разве не знала? Я, между прочим, хоть сейчас и ворчу, но тобой горжусь, так и знай! Кстати, народ так ничего и не понял насчет вас с Люковым. Говорят, парни после батла мордобой из-за тебя устроили? Это правда?

– Что-о? – удивляюсь я словам Крюковой. – Да ну, Тань, – отрываю голову от подушки и привстаю на локоть. – Глупость какая, – убираю волосы от лица и шарю рукой под подушкой в поисках очков. – С чего бы вдруг им пришло в голову драться, да еще из-за меня?

– А не знаю «с чего вдруг», Воробышек. На, держи! – девушка великодушно снимает очки со стола и насаживает мне на нос. – Дружок твой ночной – Невский, кажется, – заметно фонарем под глазом светил. Выскочке Зуеву, говорят, тоже досталось. И еще кому-то, не из наших, но их девчонки не знают. Держись, Женька, – сочувственно фыркает Танька, глядя, как я моргаю на нее, открыв рот. – Лилька тебе сегодня в волосах плешь проест, а Настька поможет. Кстати, – дергает меня вдруг за пятку. – Сколько можно дрыхнуть, подруга? Новый год скоро, а ты все нежишься в постельке, как кисейная барышня до опохмелки.

– Как скоро? – кошусь я на окно. – В смысле сегодня?

– В смысле часы тикают – тик-так, тик-так! Еще немножко и за стол садиться пора придет. А нам еще пол мыть-пылесосить, стол готовить. На часах пятый час уж!

– Ско-олько?! – подхватываюсь я на ноги, но запутавшись в одеяле, падаю на пол. Встаю, кособочась, как старуха, чувствуя каждую мышцу ноющего тела (кажется, вчера кто-то бездумно испытал предел своих сил и сейчас этому кому-то срочно требуется разминка и горячий с парком душ) и, не сдержавшись, охаю. – Господи, я же Люкову в два обещала прийти! Тань, какой кошмар, я все проспала!

Танька сидит, вытаращив на меня глаза, и молчит. Я на бегу хватаю мыло, полотенце, халат, зубную щетку; зажав в зубах расческу, впрыгиваю как ревматик со стажем в теплые тапки… и вдруг застываю, увидав свое отражение в зеркале.

– Что это? – спрашиваю, рассматривая на себе темно-синий мужской джемпер с «V»-образным вырезом горловины и тонкой вышивкой-логотипом «Lacoste» на левой груди. – Э-это же, по-моему, чужая вещь…

Крюкова прыскает смехом и весело вскидывает голову, пока я, уткнув нос в мягкий дорогой кашемир, осторожно принюхиваюсь к подозрительно знакомому горьковатому аромату.

– Точно, – уверенно киваю своим догадкам и поворачиваюсь к подруге. – Джемпер Ильи. Но почему он на мне? – растерянно жму плечом. – А, Тань?

– Женька! – качает девчонка головой. – Ну, ты даешь! Прямо «Девичник в Лас-Вегасе», ей-богу. Вот теперь я представляю масштаб вчерашней веселухи! Одного парня раздела, второго в носильщики подпрягла, еще с десятка два завела «на хочу», а сама «непорочная Дездемона в амнезии»! Ах-ха-ха! Беги уже к своему Люкову, припевочка, чего застыла? Не будем мы тебе никого искать. Так и быть, с уборкой сама справлюсь. Ну, у вас, ребятки, и игры!

Обижаться на Крюкову бесполезно, поэтому я громко говорю соседке: «Тю!», поднимаю с пола оброненный было от удивления халат и, гордо спотыкаясь, бегу в душ, чтобы уже через двадцать минут, наскоро переодевшись в старенькую серую водолазку, джинсы и ботинки, сунув под шапку и шарф еще чуть влажные волосы, схватив сумку, выбежать на улицу в городскую предпраздничную сутолоку дня.

* * *

Автобус подхватывает меня на лету. Я отталкиваюсь от скрипучего снега, вскакиваю на толпящуюся пассажирами подножку и разворачиваюсь к дверям. Сняв перчатки, дую на замерзшее стеклышко, отогревая себе собственное маленькое окошко в заснеженный мир, и улыбаюсь, разглядывая иллюминирующие, украшенные праздничной новогодней атрибутикой витрины магазинов и окна домов. Мимо проплывает родной университет, Школьный сквер с высокой наряженной елью, киосками горячей выпечки и группками гуляющей молодежи, закрытый на зиму парк аттракционов. Когда автобус идет вдоль набережной, я так и прикипаю к окну взглядом, рассматривая голые сучья акаций и каштанов, сказочно преобразившиеся в этот зимний день в неоновых разноцветных оплетках сверкающих гирлянд.

«С наступающим Новым годом!» – встречает меня широкий праздничный плакат на знакомой остановке, и ноги сами несут меня к открытому лотку, торгующему миниатюрными елками, блестящей мишурой и новогодними игрушками, расположенному под ним. Пробежав глазами по разложенному на прилавке многоцветному товару, поддавшись внезапному желанию, я выбираю большой, ярко-красный шар. С пушистыми облаками, летящей оленьей упряжкой и серебристыми снежинками.

– Сколько стоит? – тянусь к нему, беру в руки стеклянное чудо и с остановившимся дыханием ловлю взглядом отражающиеся на глянцевой поверхности веселые искорки.

До чего же красиво! Было бы здорово увидеть такую новогоднюю красоту на широкой разлапистой ветке, припорошенной дождиком и серпантином. В моем детстве было много шаров – ярких, сверкающих, зимних; маленьких и больших, с рисунками и без, но это было так давно, а сегодня мальчишки выросли, Новый год проводят с друзьями, и наряжать елку маме стало не для кого.

– Сочтемся, снегурочка, – неожиданно уступчиво отвечает продрогший на ветру паренек и улыбается мне щербатой улыбкой, а я думаю: интересно, есть у Люкова елка или нет? – Вот столько будет в самый раз! – ловко выхватывает из моих пальцев небольшую купюру и, шмыгнув носом, кричит вдогонку. – С наступающим!

– Спасибо! – я прижимаю игрушку к груди и благодарю паренька ответной улыбкой. Машу на прощанье рукой. – И тебя также!

Сумерки медленно ложатся на город, косые лучи заходящего солнца расцвечивают замерзшие стекла домов янтарным пурпуром и все выше золотят верхушки уснувших деревьев последними в этом году солнечными мазками. «Удивительно, как красива в своем холодном молчании зима и как радужна», – неожиданно думаю я, разглядывая широкую набережную и убегающую вдаль, словно вместе с затянутой льдом рекой, вереницу домов. Чудно!

Я вбегаю в арку и поднимаю глаза на окна Ильи. Свет в квартире еще не горит, но это не значит, что хозяина дома нет, решаю я. Возможно, он просто спит, а может, смотрит телевизор. «И вас с наступающим! И вам того же!» – отвечаю влюбленной парочке в ответ на веселое пожелание большой и чистой любви в новом году, и, отвлекшись на них, едва не врезаюсь носом в грудь какому-то парню, шагнувшему мне навстречу.

– Извините! – бросаю за плечо, ловко юркнув под взлетевшей мужской рукой, оббегаю огромный, похожий на черного крокодила автомобиль, перегородивший дорогу, набираю известный код и ныряю в подъезд.

Я слишком припозднилась, говорят мне часы, и незнакома с планами парня на вечер. Но вовсе не прийти, когда тебя ждет тот, кому ты обязан спасением своей никчемной шкурки из вязкого болота неуспеваемости и неминуемого жизненного краха, куда хуже бессовестного опоздания. И, пораскинув мыслями, запихнув подальше стыд, я соглашаюсь с самой здравой из них: как бы ни встретил меня Илья, а показаться парню на глаза, а то и потратить пару часов своего времени и посильного труда на его благо, в случае принятых им от меня извинений, все-таки стоит.

«А вдруг он сейчас не один?» – внезапно спотыкаюсь я то ли о ступеньку лестницы, а то ли о пришедшую в голову догадку, и останавливаюсь в нерешительности на площадке. – «Вдруг он сейчас с Лизой?» – Смутный образ девушки, властно опускающей руки на широкую грудь Ильи, ее вызывающий взгляд и воспоминание о летящей в лицо перчатке заставляют меня в смятении отступить назад.

Да, глупая ситуация вышла вчера между нами в клубе, другими словами не скажешь. Но разве я виновата в том, что Нарьяловой не пойми с чего пришло вдруг в голову прилюдно обратить свою ревность против меня и причислить серую птичку в подружки Ильи? Нет. Так что мешает мне и дальше держаться с Люковым дружелюбно, пусть даже он и посмеялся вчера с моего надуманного статуса? Ничего, наверное. Что было, то прошло. А что еще не было, например экзамен по высшей математике и обещанная парнем помощь, мое ответное ему обязательство, добавляют мне смелости, и я решаюсь, раз уж пришла, напомнить о себе. Пусть мой визит и грозит потревожить возможное свидание парочки за темной дверью.

Я решительно нажимаю на кнопку звонка и почему-то вспоминаю серьезное лицо Ильи, колючие глаза и твердые губы, в которых не было и капли насмешки. Так ли уж я честна в своей оценке происходящего к парню? Что он подумал обо мне вчера? Помнится, в какой-то момент даже показалось, что он сердит. Так неужели из-за моего ответа Лизе?

Но разве мне не все равно?

За дверью шагов не слышно, я еще раз беспокою звонок и понимаю, что хозяина либо нет, либо он не намерен сегодня впускать припозднившихся гостей в свой дом. Воображение тут же рисует сумрачную гостиную, раскинутую постель и сплетенные в жарком экстазе обнаженные тела.

«К черту!» – трясу я головой, отгоняя непрошеное видение, и отступаю спиной к лестнице. – «К черту тебя, Люков! И зачем я только пришла!»

Развернувшись к лестнице, сбегаю по ступенькам пролета вниз, но внезапно останавливаюсь, словно наткнувшись на неожиданную преграду, и отнимаю от груди новогодний шар. Оглянувшись, возвращаюсь к квартире и вешаю елочное украшение на ручку двери. Вынимаю из волос шпильку и закрепляю ею тонкую серебристую веревочку, чтобы подарок нечаянно не разбился.

Не знаю, есть ли у Люкова елка, сотня подружек, замечательный секс и все остальное впридачу, пожалуй, мне все равно. Но шар от Воробышек будет!

* * *

– Эй, девушка! Как там тебя, Воробьева! Погоди!

Я перебегаю дорогу, поднимаю голову от заснеженного тротуара и смотрю на преградившего мне путь к остановке высокого и тощего темноволосого парня, выскочившего из машины-крокодила.

– Воробышек, – замечаю равнодушно, глядя в светлые, почти прозрачные глаза, оценивающе скользящие по мне. Делаю попытку обойти незнакомца, но он останавливает меня, удержав за локоть. – Мы разве знакомы?

Парень нервно передергивает плечами и ежится. Отвечает, диковато оглянувшись, сунув руку сначала в карман дорогой куртки, а затем в карман растянутых на коленях джинсов:

– Уже да. Не заметила?

– Нет, – холодно отвечаю, возвращая оценивающий взгляд. – Я вообще отличаюсь редкой невнимательностью.

Незнакомец недоверчиво хмыкает и нетерпеливо почесывает висок. Продолжает рассматривать меня самым наглым образом.

– Так что вы хотели от меня? – не выдерживаю, отдергивая локоть. – Я спешу.

Парень нервно закусывает губу и морщит лоб. Говорит со странным выражением нетерпения во взгляде:

– Узнать хотел. Ты вроде девчонка Илюхи будешь? Или как?

Вот так вопрос! Я внимательно смотрю на незнакомца, отмечая про себя его внутреннее напряжение и убегающий в сторону взгляд. Странный он какой-то, никогда не видела его раньше.

– Скорее «или как», – осторожно отвечаю, поправляя очки. – Хотя не понимаю, каким боком это касается вас.

– А и не надо соображать, детка, – грубо отвечает он. – Твое дело маленькое, сказать «да» или «нет».

– Обойдешься! – неожиданно сердито отвечаю, отступая в сторону с намерением обойти грубияна. Он не нравится мне, понимаю я. Он значительно старше, чем хочет казаться, вызывающе дорого одет в пафосные шмотки и мутный как лужа в барабанящий по ней дождь.

– Ну-ну, девочка, тшш, куда разбежалась! – снова останавливает меня парень, бесцеремонно обнимая за плечи. – Чего нахохлилась? – спрашивает, заглядывая в лицо и прижимая к себе. – Не съем я тебя. Нравится юлить? Зря. Мы тебя от самой общаги ведем. Видели – знаем, не отвертишься.

Я решительно сбрасываю с себя мужские руки и выпутываюсь из непрошеных объятий.

– Еще только тронь, – честно предупреждаю, глядя в бесцветные глаза; выдирая из цепких пальцев сумку, – и я закричу. Громко и истерично. Терпеть не могу на себе чужие руки, это меня нервирует. И кто это «мы», хотелось бы знать? Кто ты вообще такой?!

«Дерганый тип, которому Крюкова грозилась пересчитать пломбы», – неожиданно всплывает в сознании, и я на всякий случай готовлюсь бежать.

Словно почувствовав мое настроение, темноволосый послушно отстраняется и кивает в сторону машины-монстра.

– Да так, подруга одна навела. Дело у меня к тебе неотложное есть. Кстати, – напускает на себя серьезный вид и протягивает руку: – Яков, брат Ильи.

Он одергивает куртку, встряхивает плечи и щурит взгляд, пока я так и щелкаю от удивления отвисшей челюстью. Неужели действительно брат Ильи? Вот это сюрприз! И почему явление брата передо мной мне кажется странным? Наверно потому, что они совершенно не похожи, решаю я. Вот разве что ростом.

– Д-двоюродный? – недоверчиво бормочу, разглядывая незнакомца. Он продолжает молча держать руку протянутой и я, решившись, вкладываю в нее свою ладонь. – Евгения. Можно Женя.

– Очень приятно, Женя, – кивает парень в ответ и слегка оскорбляется от моего вопроса. – Почему же двоюродный? Родной. Роднее некуда. Что, братец никогда не упоминал обо мне?

– Нет, – отвечаю, припоминая наши с Люковым разговоры. – Мы не настолько близки с Ильей, возможно, он не посчитал нужным.

– Жаль, – расстраивается на глазах Яков. Вновь нервно чешет лоб и висок. Странно косится за плечо на машину. – А я-то думал… Но если я ошибся и ты просто знакомая, то даже и не знаю, стоит ли тебе сообщать.

– А-а, что сообщать? – настораживаюсь я. – Постой, Яков… О каком деле ты со мной хотел поговорить? – Спрашиваю и вдруг понимаю, впиваюсь в запястье парня холодными пальцами. – Это насчет Ильи? С ним что-то случилось, да?

– Да, – печально выдыхает новонарисовавшийся брат и опускает глаза. – Случилось. Ты ведь не застала его дома?

– Н-нет.

– Несчастье на дороге прошлой ночью. Гололед, у машины отказали тормоза, есть жертвы. Да ты не вздумай бухнуться в обморок, детка! – участливо хватает меня под руку, когда я вдруг оскальзываюсь на ровном месте, пытаясь отчаянно поймать ртом непонятно куда исчезнувший из атмосферы воздух. – Жив Илюха, правда, в сознание не приходит.

– О Господи…

– Многочисленные переломы и разрыв мягких тканей, сотрясение мозга, повреждение внутренних органов… Сама понимаешь, врачи делают все возможное. Утром пришел в сознание, на каких-то пару жалких минут, и сразу же подайте ему к капельнице Воробьеву.

– Воробышек, – машинально поправляю парня, с трудом переваривая услышанное.

Надо же, Илья попал в аварию. Попал в аварию! Есть жертвы, возможно, он сам умирает от многочисленных травм, а я тем временем преспокойно сплю в теплой постели, нежась в дурманно пахнущем джемпере! Лежит без сознания, страдая от кровопотери, а я обижаюсь, думая, что он с Лизой. Обижаюсь, хотя никаких прав на него не имею!

Господи, какая же я беспросветная, глупая, бесчувственная дура!

– М-меня? – поднимаю глаза на парня, очнувшись от его встряхивания за плечо. – Но почему?

– Ну, а кого? – удивляется Яков. – У вас же с ним типа шуры-муры серьезные, так что здесь все логично.

– Нет. Мы с Ильей просто учимся в одном университете, – слабо протестую я.

– Ага, я так и понял. Ну что, поехали, что ль? – он нетерпеливо поворачивает меня к машине и подталкивает вперед. – Время не ждет!

– Куда? – хлопаю я ресницами, послушно перебирая ногами.

– В больницу, куда же еще! – удивляется Яков. – Пока мы тут с тобой лясы точим, Жень, Илюха, может, уже копыта откинул по пути на тот свет.

– Но, как же… Я знаю, что только близкие родственники могут…

– Ну как хочешь, – внезапно останавливается парень и отворачивается. Брезгливо сплевывает себе под ноги. – Я ему так и скажу, что ты отказалась.

– Нет! – поспешно качаю я головой, представляя, каково сейчас Люкову. Даже если он случайно в беспамятстве позвал меня, я не должна игнорировать его желание. – Я согласна! Поехали!

Яков ведет меня к машине и распахивает переднюю дверцу.

– Выходи! – командует кому-то, пока я неловко топчусь за его спиной. – Дальше только ножками, подруга.

– Но, Яшка! – слышится из салона недовольный женский голос. – Ты обещал!

– Давай-давай, детка! Шевелись и отчаливай! Не до тебя! Садись, Жень!

– Яков, я лучше назад, – предупреждаю я парня, обхожу распахнутую дверь и тяну за ручку задней двери черного монстра. Распахнув вход в почти пещеру, забираюсь на широкое кожаное сиденье и едва ли смотрю в спину девушке в накинутом на голову капюшоне, выбирающуюся из кабины. Все мои мысли сейчас далеко отсюда.

Парень прыгает в машину, заводит мотор и бодро срывает автомобиль с места, оставив недавнюю пассажирку позади. Рыча и плюясь из-под колес снегом, делает крутой поворот и вылетает на дорогу, отчаянно сигналя. Где-то низко в моем животе от этого стремительного виража все сжимается, но он прав, понимаю я. Нам надо спешить! В последний момент приплюснув нос к стеклу, я с удивлением узнаю в девушке, откинувшей капюшон с коротко стриженой головы, Марго из клуба. И думаю, почему-то расстроившись, что, возможно, до меня в больнице была она.

Встречный поток машин проносится рядом со скоростью свиста, машина рычит, рвет стылый асфальт и воздух, и, чем быстрее мы несемся по городу, тем яснее я осознаю, что брат Ильи как-то странно себя ведет. Он направляет на меня зеркало заднего вида, закуривает непривычно пахнущую травой сигарету и улыбается, бросая назад неуместно веселые взгляды. Насвистывает довольно под нос что-то откровенно неприличное, подмигивая светлым глазом.

– Так говоришь любовь-морковь у вас с братухой, да? Занятно, вот кукла взбесится. Новость на добрую штуку баксов! Да и ты занятная девчонка, как я посмотрю. Же-еня. Вся из себя такая ванильно-клубничная свежесть. Х-ха! Надеюсь, Боссу понравишься. То есть, доктору в больнице! – поправляется парень и тут же ударяет кулаком по клаксону на руле, бесстрашно подрезая вильнувший от него в сторону «опель». – Твою мать! Ты, задроченный ур-род! – Вновь выжимает газ, тыча испуганному водителю в окно рублено согнутую в локте руку.

Поведение Якова странно, впрочем, так же, как и слова, но я решаю не обращать на парня внимания, пока мы мчимся, явно превышая допустимую в городе скорость, в сторону известной областной клиники.

– Яков, что происходит? – нервничая, повышаю голос, когда машина, ничуть не сбавив обороты, пролетает мимо больничных корпусов и несется в сторону выезда из города. – Где Илья?

– Не паникуй, детка. Все под контролем. В частной клинике Илюха, разве я не сказал? Спасают его гении-эскулапы, делают все возможное и невозможное. Сейчас сама убедишься, какой там комфорт.

Господи, как же подводит от страха живот, мышцы сжимаются в тугой ком где-то под самой диафрагмой, а дыхание перехватывает. Чуть-чуть бы помедленней, но на мои просьбы сбросить скорость парень отвечает презрительным фырканьем. Я зажмуриваю глаза и вжимаю спину в мягкое сиденье, прижимаю сумку к груди, когда мы проскакиваем очередной светофор, наплевав на красный свет, и выписываем плавную кривую в потоке шарахающихся от нас в стороны машин.

«I could stay awake just to hear you breathing

Watch you smile while you are sleeping

While you’re far away and dreaming…»

… неожиданно выводит знакомую мелодию Aerosmith в звонке взбрыкнувший телефон, и я хватаюсь за него, как за спасительную соломинку, надеясь отвлечь прикипевшее к дороге внимание. Потрошу сумку в поисках сотового аппарата и вдруг застываю, поднеся экран к глазам.

Как такое может быть? Судя по высветившемуся номеру и прописной строке над ним со мной пытается соединиться абонент «Илья Люков», и я дрогнувшей рукой нажимаю на кнопку со значком зеленой трубки.

– Алло? – осторожно выдыхаю в страшащую меня пустоту и замираю в ожидании ответа.

– Привет, Воробышек, – произносит спокойный голос Люкова так четко, словно находится в полуметре от меня, и я ошарашенно бормочу, боясь спугнуть его:

– П-привет.

– Это ты оставила шар?

– Да. Я к тебе заходила.

– Я выходил ненадолго, не думал, что ты придешь.

– Я обещала. Правда, опоздала. Проспала, представляешь?

– Представляю. – Пауза и снова знакомый голос. – Кстати, Воробышек, у меня нет елки.

– Жаль. Я очень надеялась, что есть.

– Вот и я о том же. Еще не поздно, поможешь выбрать? Я заеду за тобой.

– Конечно. То есть… Постой, Илья! – прорывает меня поток сумятицы, вскруживший раздрай мыслей в голове. – Как заедешь?! Куда? Как ты вообще дома очутился? Что сказали врачи? О Господи, Илья, ты что, самовольно сбежал из реанимации?!

Еще одна затянувшаяся пауза обрывается коротким и требовательно-мужским:

– Где ты?

– В машине.

– С кем?

– В-вообще-то с твоим братом. Яков сказал, что ты попал в страшную аварию из-за гололеда, получил тяжелые травмы и мы… мы едем к тебе в больницу. О-о-а-ай! – новый крутой вираж водителя неожиданно бросает меня на дверь, и я, ударившись плечом, выпускаю трубку из рук. Скоро нашарив ее на полу, снова подношу к уху:

– Алло! Илья!

– Что случилось, Воробышек? – странно тихо произносит Люков.

– Телефон уронила. Твой брат слишком быстро ведет машину, вот выскользнул. А…

– Что за машина?

– Черная, похожа на аллигатора.

– Посмотри, тебе знаком район?

– Да, Новотрипольское шоссе. Я этой дорогой домой езжу. Направление в сторону Черехино.

– Воробышек?

– Да?

– Я тебя найду. Не говори с Яшкой, я сам. А сейчас дай ему трубку.

– Тебя! – сую я со злостью телефон в руку водителю и еле сдерживаюсь от желания стукнуть парня по голове кулаком. Больно и сильно. Подумать только, что выдумал, идиот чертов!

– О! Братуха! – говорит Яков, как ни в чем не бывало, и скалит мне в зеркале рот. – Давно не слышались! И я тебе страшно рад! Что, кости уже срослись? Кишки на месте, черепно-мозговая в норме? Ну, отлично! Говорю же, бля, профессионал у штурвала, а твоя девочка не верит. Чуть колготки не обмочила от беспокойства. Ох, и глазюки у нее! Так и съел бы! Как думаешь, смогу я ее так же легко отыметь, как Ирку? Я умею быть обаятельным.

Пока я соображаю, какой бы вред нанести здоровью водителя (прицеливая сумку к его безмозглой голове), и как выбраться живой из сумасшедше мчащейся машины, он вдруг меняется в лице и рвано дергает руль.

– Да пошел ты! – кричит, уронив окурок сигареты куда-то себе на брюки. – Я сам по себе, понял! При чем тут он? Ты не посмеешь! Это ты с-сука, а не я! Урод чертов, для тебя же стараюсь! Думаешь, не знаю, что полное дерьмо? Стоит только на братца взглянуть и блевать от себя хочется, как и от мудилы-Босса! Чертов ублюдок! Да, тянет поговорить! Чем не отличный случай для беседы, брат, тебя же хрен разведешь на откровенность! Про девчонку скрывал. Если бы не твоя клубная подстилка… Только попробуй! Слышишь! Попробуй угрожать моим друзьям и я… Да понял я, понял! К черту тебя!

Яков открывает окно и вышвыривает трубку из салона. Я даже не успеваю разинуть рот, как мой старенький телефон исчезает в стелящейся вдоль обочины белой дорожной поземке. Парень на взводе и еле держит себя в руках. Пальцы дрожат на руле, он все время трясет головой, словно прогоняет видение, наползающее на глаза, и больше выжимает педаль газа. Ясно, что трогать его нельзя, но сдержать себя выше моих сил.

– Немедленно останови машину! Я хочу выйти! – как можно тверже требую я. – Пожалуйста, Яков, мы же разобьемся!

– Скажи, что я сволочь, и я подумаю.

– Ты хуже.

– Да, я хуже, но для них главное деньги.

– Для кого, для них? Для Ильи?

Парень смеется, запрокинув голову.

– Для друзей.

– Значит, ты выбираешь в друзья не тех. Дружба не имеет отношения к материальному миру.

– А любовь? – интересуется парень, нервно поигрывая желваками.

– А что любовь? – удивляюсь я.

– Любовь имеет?

– Нет, – уверенно отвечаю я.

Яков щелкает зажигалкой и с силой затягивается новой сигаретой; смаргивает слезящиеся от дыма глаза.

– Зачем он тебе, детка? – говорит, небрежно стряхивая пепел на кожаную консоль монстра, следя в зеркале за моим взглядом. – Ты же ничего о нем не знаешь. У него нет ни черта, все бабло у меня. Подумай, девочка.

– Сочувствую, – сердито огрызаюсь я. – Но твое не прозвучавшее предложение мне не интересно. Боюсь от тяжести бабла надорваться, так что тащи один. Если ты немедленно не снизишь скорость, я выпрыгну. Все равно уже страшнее не будет.

– Нет, девочка, ты не кукла, – хохочет Яков, блокируя замки дверей. – Выпрыгивай!

Ему вдруг становится страшно весело, он громко включает музыку и дергает шеей все время, пока мы мчимся по четырехполосному шоссе и влетаем, минуя пост охраны, в Черехино. Тормозит аллигатора, разбросав снег у высоких массивных ворот, открывает их послушным пультом и въезжает на территорию… поместья. Да, именно такое слово приходит мне на ум, когда я, наконец, решаюсь открыть глаза.

* * *

Широкий зимний луг. Уснувший в снегу сад. Замерзший пруд с прибрежной беседкой и перекидным мостиком. Освещенная фигурными фонарями длинная расчищенная аллея, убегающая вдаль; огибающая массивный трехэтажный особняк с налетом осовремененного колониального стиля. Внешняя невозмутимость места. Пожалуй, такие дома я видела лишь в глянцевых журналах или в кино. Ну, может, еще в телевизионных программах о том, как живут далекие голливудские звезды. И сейчас, глядя сквозь стекло несущегося по аллее автомобиля на сияющие окна, белые высокие колонны, портик с фронтоном и выступающие широким полукругом мраморные ступени, я понимаю, что начисто лишена соображений, куда попала.

Что я знаю о Черехино и о том, кто здесь живет?.. Почти ничего. Только то, что здесь нет санаториев и домов отдыха, а есть охраняемая территория и живут богатые люди. Так неужели это все – не меньше гектара уснувшей под снегом земли, частные владения?.. Ой, мама!

Яков довольно ржет и тычет сигаретой в окно.

– Смотри, Жень, какой солидный склеп. Видала такой? Дом Большого важного Босса! Не хочешь зайти к нему в гости? Там весело.

– Нет. Я хочу выйти. Немедленно! Меня сейчас стошнит. Яков, хватит этой сумасшедшей гонки, останови, слышишь!

Запах травки в салоне такой плотный, что режет глаза. Похоже, у брата Ильи в привычке курить подобную дрянь.

– Сейчас, детка! – щурится парень, оглянувшись, криво тянет шалую ухмылку и резко дергает в сторону тяжелый руль. – Остался один поворот, и мы у цели.

Он проскакивает мимо дома и мчит дальше по изогнувшейся дугой аллее, милостиво опускает стекло. Высунув в окно нос, я замечаю вырастающее впереди крытое строение, издали похожее на ангар, и освещенную прожекторами открытую прямоугольную площадку перед ним. Группа из пяти мужчин, беседующая у невысокого ограждения, поворачивается к нам, – когда машина тормозит, не долетев до них каких-то нескольких метров, – и замирает, прервав разговор. Молча наблюдают, закутавшись в дорогие пальто, как я выползаю из машины следом за водителем и растерянно озираюсь вокруг, унимая дрожь в непослушных ногах и решая, куда при случае бежать.

– Пошли, – Яков обходит машину и по-свойски обнимает меня за плечи. Сообщает уверенно, словно его слова мне о чем-то говорят: – Сейчас все здесь. Готовятся преподнести Большому Боссу новогодний подарок. Вот умора видеть рядом с ним их подхалимские рожи! Ну, Жень, шевелись, чего встала? Тебе понравится! Как раз успели к представлению!

Шевелись? Ну, нет. Пожалуй, на сегодня ярких впечатлений и шевелений с меня хватит.

– К-катись к черту, ненормальный! – я снимаю с себя руки парня и все-таки опускаю сумку со злостью на его грудь, отталкивая от себя. Шиплю в нависнувшее надо мной лицо: – Я ухожу! Ты циничный псих и никакой не брат Илье! Отойди!

Но парень вовсе не намерен отпускать меня и упрямо тянет за локоть к незнакомцам, не обращая внимания на мое отчаянное сопротивление. Мы какое-то время боремся на глазах у всех, а затем я исхитряюсь вырваться из хватки Якова и бегу. Мчусь, тяжело дыша, через открытый участок поля, схватившись рукой за прыгающий помпон на шапке, срезая угол аллеи, перебирая глубокий снег мельтешащими ногами и размахивая сумкой, пока не сталкиваюсь на повороте с еще одной четверкой мужчин, вывернувшей навстречу из-за торца дома.

– О-ох! – торможу, застопоренная на бегу чьей-то крепкой рукой, и машинально надвигаю на переносицу тут же сползшие на нос очки. – Извините, – тороплюсь у незнакомца испросить прощение за отдавленный носок обуви и отворачиваюсь. – Отпустите, пожалуйста, я спешу!

Я вновь порываюсь сорваться на бег, когда удивленный мужской голос из моей прошлой жизни внезапно останавливает меня:

– Евгения? Неужели ты? Вот так встреча!

Действительно, встреча, – я так и застываю, пригвожденная голосом, так похожим на тот, другой, к месту, – нечаянная и нежеланная.

– З-здравствуйте, Михаил Алексеевич, – как можно ровнее произношу, стараясь унять ухнувшее в бездонную пропасть сердце, затрепетавшее от страха при виде старшего брата Игоря. – Я.

– Не ожидал, – мотает головой невысокий лысеющий мужчина и обегает меня глазами. – Как же ты здесь оказалась, дорогуша? – спрашивает, вскинув брови. – Да еще летящая вприпрыжку? Рад тебя видеть, золотце. Искренне рад!

– Случайно. – Как всегда в минуты волнения, моя спина натягивается струной, и я спешу отстраниться от мужчины. – Знакомый по ошибке привез. Он странный человек. Такое с ним иногда случается.

– Надо же! В первый раз слышу подобный вздор! – улыбается муж Эллочки. – Это уважаемый дом, Женечка, здесь в гостях не ошибаются.

– Что ж, Михаил Алексеевич, – парирую я, больше всего на свете желая сейчас со всех ног дать отсюда стрекача, – все случается однажды в первый раз.

– Кто это, Миша? – интересуется из-за спины моего земляка немолодой мужчина в наброшенной на плечи неожиданно простой куртке (на фоне представительных пальто его товарищей), – седой, высокий и худой.

– Невеста Игорька, младшего брата. Вот уж не ожидал ее здесь встретить! Еще с юности моему шалопаю голову вскружила и вдруг пропала в никуда. Вы простите, Роман Сергеевич, я одним только словом переброшусь с девушкой, с вашего разрешения. Так случилось, что наша семья потеряла ее из виду.

Мужчина вновь возвращает взгляд ко мне, но я спешу предварить его вопросы твердым и категоричным:

– Михаил Алексеевич, раз уж я вас встретила, я хочу прояснить ситуацию между нами с Игорем раз и навсегда.

– Внимательно тебя слушаю, Женечка.

– Вы ошибаетесь. Я не невеста вашему брату и не имею к нему никакого отношения. Более того, у меня никогда не было с ним никаких совместных обязательств. Мы чужие люди, не связанные чувствами. Он волен проживать свою жизнь так, как ему заблагорассудится. Так же, как я.

– Ах да, – отмахивается на мои слова мужчина. – Я слышал от Эллочки эту глупость про твое скорое замужество. К твоему сведению, она всем нам заметно попортила нервы. Ты же знаешь, какой крутой нрав у моего братишки.

– Это не глупость, Михаил Алексеевич, это правда, – бессовестно вру я. Какое ему дело до моей жизни! Пошел он к черту вместе со своей семейкой! – Я действительно выхожу замуж и очень скоро.

– Вот как? – наигранно удивляется мужчина. Сопровождает проявление эмоции ехидным смешком. – И кто же у нас жених?

– Неважно, – отзываюсь равнодушно. – Вы все равно его не знаете. Просто хороший парень и очень меня любит.

– Ты его, Женечка, конечно, тоже?

– Конечно! – киваю уверенно в ответ. – Я по-другому не умею.

– Ну, знаешь! – внезапно выходит из себя «не случившийся родственник», и только прицеливается к моей руке, намереваясь тяпнуть за нее жадными пальцами, как тихий, но властный голос из-за спины тут же останавливает его:

– Миша?

– Да, Роман Сергеевич? – послушно отступает от меня мужчина.

– А иди-ка ты, Миша, себе с ребятами к паддоку. Я сейчас следом подойду. И вы идите, – спокойным движением руки отпускает от себя сопровождающую его компанию седоволосый и приближается ко мне. – А я с гостьей потолкую. Мало ли тут друзей Яшкиных ошивается. Должно быть, кто-то из них и провез девчонку.

– Ну что? Так было или нет? – впивается он в меня пытливыми темными глазами, когда мы остаемся стоять одни, ежась от сквозящего у торца дома ветра, и я послушно жму плечом. Какая незнакомцу разница как?

– Так.

– Что ж. Иди, девонька, к охране. Скажешь, Роман Сергеевич велел выпустить, поняла?

– Да. Спасибо.

– И больше с Яшкой и его друзьями не связывайся. Плохо кончишь.

– Не буду, Роман Сергеевич. Случайно вышло.

– Ну, до свидания, бегунья! – желает мне мужчина, и я уже благодарно улыбаюсь ему и шагаю прочь, не веря, что так легко спаслась от брата Игоря, как в мое запястье впиваются пальцы Якова и возвращают на место.

– Поймал! – весело кричит парень и дергает меня к себе. – О! – подмигивает светлым, затянутым непонятным дурманом глазом. – Гляжу, два одиночества уже встретились? Вот ржака! Слышь, Босс, ты нереально удачно ткнул в воздух пальцем! Я обещал, что сегодня твой блудный отпрыск будет здесь? Обещал. Смотри, какая девочка! Его! У-ух, малышка сопротивляется! Теперь осталось дождаться фееричного возвращения сына домой и пережить последствия возмездия. Представляю, как Ирка обрадуется!

Мы вместе с незнакомцем замираем и пялимся друг на друга, осознавая только что сказанное Яковом. Неужели передо мной тот, о ком я думаю? И возможно ли, что он не все расслышал из моего недоброго разговора с Михаилом? Надеюсь, я ничем не навредила Илье?

– Отпусти, – прошу я парня, безвольно сползая в его руках. Господи, откуда он только взялся на мою голову!

Видимо, похожая мысль приходит в голову и мужчине, потому что он внезапно отмирает и произносит так тихо и раздраженно, что по моей коже невольно пробегает озноб:

– Яшка! С-сукин ты сын. Истинно тебе говорю! Пошел вон!

* * *

Яков наркоман, внезапно понимаю я, когда неуместно громкий смех ломает парня пополам и заставляет упасть перед мужчиной в снег. Вот откуда этот странный убегающий взгляд и дерганые движения. Он падает на четвереньки и долго не затихает, мотая головой, затем все же с трудом поднимается и отряхивает ладони. Запрокинув подбородок, выдыхает беззвучно в небо, словно успокаивая внутреннего дьявола.

– Иди в дом, сын. Успокойся. Ты не должен был брать машину, я запретил тебе садиться за руль. Иди же, Яков, кому сказал!

– Дерьмо! Всё дерьмо! – бормочет парень и убирается, а мы с седоволосым остаемся стоять вдвоем, глядя ему вослед.

– Я, наверно, тоже пойду, – решаюсь я напомнить мужчине о своем присутствии, когда он еще минуту молча смотрит перед собой в пустоту. – Темнеет скоро. До свидания.

Я беру сумку на плечо и почти ухожу, но тихое и горькое, вырвавшееся у мужчины: «Это беда», заставляет меня обернуться и печально вздохнуть:

– И что? Ничем нельзя помочь?

Он почти незаметно пожимает плечом и вдруг спрашивает, устремив на меня взгляд:

– Илья знает, что ты здесь?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Именно в этом месте – вряд ли. Он знает, что я с его братом. Если Яков, конечно, действительно брат Илье. Простите, но у меня есть основания в том сомневаться.

Кое-что из поведения Якова по-прежнему не укладывается в голове, история с аварией возмутительна и бесчеловечна по сути, и что-то во мне, сравнив парней, заставляет сомневаться в их родстве. Каким бы холодным и бесчувственным не был Люков, я уверена, он никогда бы не опустился до подобной выходки.

– У них разные матери, – слишком бесцветно, чтобы я не догадалась, насколько мои слова задели его, отвечает мужчина. – Что он тебе пообещал – деньги?

– Кто? – хмурюсь я.

– Яшка. За то, что привезет сюда.

– Провести к Илье в реанимацию. Точнее, к его бессознательному телу, пострадавшему прошлой ночью в аварии. Да, – смотрю открыто в удивленное худое лицо человека, так легко пожелавшего узнать, за сколько же я продаюсь. – У вашего старшего сына странное чувство юмора. Жаль, что я об этом не знала.

– Не обижайся, девонька, – устало отвечает на мои слова мужчина, касаясь виска, – они не очень-то между собой ладят. И в том больше моей вины, чем их. Ты уверена, что Илья приедет за тобой? Не бери в голову, конечно, ничего такого я сказать не хочу, но моим сыном не очень-то помыкнешь, а Яшке верить – зря в ночь таращиться. Возможно, ты надумала себе лишнее и стоит вызвать такси? А лучше давай-ка я сам попрошу водителя отвезти тебя домой.

– Спасибо, Роман Сергеевич, но не надо, – мягко отказываюсь я. – Не переживайте, ничего такого я себе не надумала, все в порядке. Илья сказал, что найдет меня, и я ему верю. Если это ваш дом, я думаю, он догадается, куда Яков ехал. Пойду, подожду его у ворот, нам бы еще елку успеть выбрать, я обещала помочь.

– Ёлку? Вот как? – снова удивляется мужчина, но на этот раз по-настоящему. Смотрит на меня из-под бровей изучающе, твердо поджимает рот. Странно это как-то, словно инопланетянку увидел перед собой, выдающую себя за земную девушку. Хотя сейчас, пожалуй, я могу уловить в его резком задумчивом лице знакомые черты Люкова. Точно так же смотрел на меня Илья, когда увидел в своей кухне маленький чайник для заварки.

– Ну, до свидания еще раз! – в очередной раз пытаюсь я попрощаться, теперь уже не с незнакомцем, а с отцом Ильи, однако в этот раз протягиваю мужчине руку. – Приятно было познакомиться.

– Постой. Как ты сказала тебя зовут? – мужчина берет мою руку, но не спешит выпускать ее из своих сухих пальцев. Задерживает пожатие и ненавязчиво тянет к себе, заставляя подступить ближе.

– Евгения.

– Женя, значит? – вскидывает темную бровь.

– Да. Можно и так.

– Очень интересно…

Он внезапно хмурится и запахивает на груди куртку.

– Холодно, – выдыхает в сторону, оглядывая окрестный зимний ландшафт, очень похожий на сказочный. – Ты не замерзла часом, Евгения? Вижу, вижу, что замерзла, не отрицай! – спешит перебить меня. – Губы посинели и щеки. Мой повар готовит отличный горячий глинтвейн и французские булочки с заварным кремом. Именно то, что нам с тобой сейчас нужно – терпеть не могу зиму. Ты как, не откажешь мне в компании?

– А у вас есть повар? – так и ахаю я. Впрочем, что я, глупая, понимаю в устройстве таких огромных домов, как вставший передо мной особняк? Наверняка есть, и не один. – Спасибо, – спешу отказаться, хотя желудок реагирует на неожиданное предложение хозяина, как тощий пес на кусок аппетитного стэйка, мелькнувший у морды, – бурным возмущением здоровой, но очень голодной среды. – Но я бы лучше съела горячий пирожок с картошкой и тарелку обычного супа. Не представляете, – неожиданно смеюсь, вспомнив свое пробуждение, – кажется, я сегодня забыла поесть. Но это я так, – верчу ладошкой в воздухе, – просто к слову сказала. Сегодня же праздник, так что я еще ка-ак наемся к вечеру до отвала!

– Эх, молодежь, – одними глазами усмехается мужчина. – Все-то вы несетесь по жизни без оглядки. Решено! Двадцать минут роли не сыграют, а мне будет приятнее.

– Роман Серге-еич! Вас ребята зовут! На пять минут подошли бы! – окликает отца Ильи с боковой аллейки вежливый голос одного из стоящих поодаль мужчин. Увидев наши обернувшиеся лица, крикун неловко топчется на месте. – Заждались уже.

– Ну, проводишь меня, Женя? За домом крытый манеж и конюшня, – решает нужным пояснить мужчина, предлагая мне локоть. – Посмотрим, чего мне там ребятки приготовили? А после пирожочки организуем. Я сам, надо признаться, с картошкой очень даже люблю.

Отец Ильи едва знает меня, но запросто предлагает пройти с ним к паддоку. Господи, неужели у него там и вправду настоящие лошади? Никогда не видела этих животных вблизи. Разве что пару неуклюжих меринов, запряженных в цыганские телеги, да пони в детском парке. Ах да! Еще в цирке! Белых, с золотыми кисточками в гривах. Но это было так давно, что воспоминания почти истерлись за сроком давности.

Я уже послушно шагаю за хозяином дома, но вдруг немею, чувствуя, как холодеет спина от одной только мысли о том, что вновь попаду на глаза брату Игоря.

– Я…э-э, Р-роман С-сергеевич… не могу, – лепечу обрывочно, отыскивая в голове вескую причину для отказа. – У-у меня дела!

– Ясно, – внимательным взглядом отвечает мужчина и подносит к уху сотовый телефон. – Борис? – произносит требовательно в трубку. – Позвони Егору Федоровичу, пусть отзовет Мишу. Да, прямо сейчас. Ну, придумает что-нибудь! Так и скажи, мол, надоел он мне, суетливый больно, все на глаза лезет. А самому передай, что подарок я оценил, но отзвонюсь позже, гости у меня. Давай, Боря, Бог тебе в помощь.

И еще один звонок, пока я облегченно выдыхаю из оледеневших легких воздух:

– Донг, я минут через двадцать подойду, сообрази чего-нибудь попроще к столу. Нет, для гостей фуршет остается в силе. Это для меня. Ну, что-что? Да хоть пироги с картошкой! Я тебе обойдусь, драконий твой зад! Ну, хорошо-хорошо, думаю, пицца тоже сойдет. Сойдет пицца, а, Жень? – а это уже мне. – С индейкой и белыми грибами?

И я растерянно бормочу, глядя на довольного мужчину:

– Наверное…

… Я долго стою в стороне ото всех, вцепившись ладошками в край белоснежной изгороди, не в силах оторвать взгляд от красивого гнедого жеребца, беспокойно взбивающего копытами песок, послушно переходящего под всадником с тихого пассажа на более резвую рысь. «Галоп!» – негромко поясняет тренер, и все присутствующие у манежа люди в очередной раз убеждаются в отличном экстерьере чистокровного английского скакуна и послушной выправке.

– Тельт! – командует всаднику тренер. – Пасо фино! Молодец! А теперь выполни вольт!.. Умница, красиво прошел. Восьмерку! А-ай, красавец! Я думаю, пора выпускать в манеж Икара с Филоменой. Посмотрим, как Ахилл идет в манежных фигурах.

В конюшне двенадцать лошадей – я уловила это из разговора хозяина с конюхом, который только нынче приехал. Сегодняшний подарок – великолепный огненно-рыжий Ахилл – стал тринадцатым. Лошади не просто блажь богатого человека, они его страсть – вокруг все так и кричит о порядке и заботливой хозяйской руке, и я не могу не поразиться увиденному.

Икар – взрослый вороной жеребец: крупный, высокий, ширококостный. Филомена – серая с белой гривой лошадка, игривая и молодая. Я долго смотрю на нее, пока она разминается; помахивая хвостом, послушно выполняет команды, и мне кажется, она отвечает мне любопытным косым взглядом.

– Женя, а давай твое желание обменяем на мое? – внезапно предлагает отец Ильи, возникнув у плеча, словно змей-искуситель, и как-то слишком нервно барабанит пальцами по деревянной перекладине паддока. – Да ты не переживай, девочка, ничего неприличного я требовать не стану. Так, каприз стариковский, мелочь, не больше. Ты ведь хочешь прокатиться?

– Я?! – изумляюсь проницательности мужчины, открыв рот. Хотя, чего гадать? У меня, должно быть, и так все на лице написано. – Н-не знаю, – поправляю очки и вновь отворачиваюсь к манежу. – Я не умею.

– Не важно! У меня отличный тренер, прокатит с комфортом. Ты подумай, девонька, пока я с гостями толкую, хорошо?

– Хорошо, Роман Сергеевич.

* * *

Я достаю здоровяка тройной связкой ударов. Три удара в секунду, нанесенных четко и технично: в угол челюсти, в солнечное сплетение и под ребро. Не во всю силу, но ощутимо.

Он рушится передо мной как подкошенный, падает на колени и уже не щерится щербатой улыбкой, как раньше, растягивая дурацкие усы. Не поигрывает под костюмом заплывшими жиром мускулами. Думаю, в это мгновение Борис навсегда получает для себя ответ на вопрос: «Что было бы, коснись меня его воля и судьба».

Я стою над ним до тех пор, пока он не приходит в себя и не поднимает на меня потрясенные глаза. Некогда веселые, горящие тайной надеждой мести. Теперь они никогда не взглянут на меня с прежней уверенностью и превосходством, я стал для парня неприятным сюрпризом.

Что ж, жизнь каждому преподносит свои уроки и некому за них на нее пенять. Я эту догму рано усвоил и на «отлично».

Я опускаюсь перед ним на корточки и отвечаю на незаданный вопрос:

– За то, что позволил Яшке увести тачку у тебя из-под носа. И за то, что моя девочка оказалась сегодня здесь. Понял?

– Понял, – кивает Борис, и я ухожу. Прохожу мимо охраны, неожиданно вытянувшей стойку, как перед хозяйским кнутом (смотрю, вышколил их на меня хозяин, неожиданно; никто кроме Борьки даже рыпнуться не посмел), и иду к дому.

В семейной усадьбе Градова ничего не изменилось за те два года, что я не был здесь. Все по-прежнему пафосно и незыблемо. Яшка сидит на крыльце, под самой колонной, свесив темную голову меж худых колен, и медленно раскачивается из стороны в сторону. Тощий как жердь и такой же одинокий. Он разделся до футболки и трусов – одежда темными пятнами сброшена на ступени и заледенела не меньше, чем снявший ее человек, и я понимаю, что сегодня он сбежал от меня.

Сволочь. Я подхожу и сгребаю Яшку на руки. Ударив дверь ногой, вхожу в дом.

– Донесешь? – передаю на руки выскочившему на перезвон колокольцев дворецкому, и не старый, довольно крепкий еще мужчина уверенно отвечает:

– Конечно, Илья Романович. Не в первый раз.

А я чертыхаюсь про себя: Черт! Босс совсем с ума сошел. И этот туда же.

– Не переживайте, – кричит мне в спину, когда на приглашение войти в дом я отвечаю молчанием и ухожу. – Сейчас разотремся, затем ванну – через пару часов будет наш Яков Романыч как новенький…

Он замечает меня сразу. Человек, давший мне жизнь, но не имя. Аллеи в усадьбе Большого Босса достаточно освещены, ветви голых кустарников острижены профессионально, и я чувствую, как взгляд отца выхватывает мой движущийся силуэт в рассеянных фонарным светом сумерках еще издали.

– Мой младший сын – Илья. Прошу любить и жаловать, – громко сообщает господин Градов своим деловым партнерам, когда я останавливаюсь рядом с ним, и для кое-кого из присутствующих эта новость становится настоящим сюрпризом. Например, для русоволосого типа с прилизанной лысиной – владельца подпольного тотализатора и известных в городе брокерских компаний, с которого я лично получил пару недель назад двадцать пять штук призовых. Или для полного одутловатого субъекта – управляющего сетью отцовских гостиниц и турагентств, как-то купившего у меня за бешеные бабки бой для своего бойца.

Значит, открыто решил представить блудного сына двору? Занятно.

– Где она? – без предисловий и бесполезных рукопожатий бросаю я и упираю в отца холодный взгляд. Плевать я хотел на его зверинец.

– Кто? Евгения? – невозмутимо спрашивает Босс и изучает меня пытливыми глазами.

Что ж, смотри старик, смотри, раз уж тебе выпал редкий случай увидеть сына. Мы не виделись с тобой два года и не увиделись бы еще столько же, если бы не одна доверчивая маленькая птичка, залетевшая в твою золоченую клеть. Не думаю, что за этот срок я сильно изменился. А вот ты, старик, постарел. Поблек. Но за надтреснутым фасадом вижу – ты все тот же умный и хитрый волчара.

– Тут, сынок. Любуется лошадками. Любознательная у тебя девочка.

Я смотрю на худого, ссутулившегося под непомерным грузом забот мужчину и чувствую, как на моих зубах скрепит эмаль.

– Я накажу Яшку, я тебе обещаю! – шепчет Градов. Наплевав на притихших, отступивших в сторону мужчин, подходит ближе. Он хочет коснуться моего плеча пальцами, но в последний момент, под прямым взглядом опускает руку. Я вижу, как предательски ломается изгиб его тонких губ, как рушится линия плеч. – Пожалуйста, не трогай его, сынок. Он болен… И у него не все в порядке с головой.

Как предсказуемо. Когда-то я уже слышал нечто подобное.

– Он мог убить ее, не обещаю, что я сдержусь. Это наши с тобой игры, не ее. И не Яшкины. Ваши с ним счеты не должны никого касаться.

– Хорошо, – неожиданно соглашается старик, долго вглядываясь в меня. – Хорошо, сынок. Это твое право. Поступай, как сочтешь нужным.

Он отступает, а я удивляюсь про себя Воробышек: когда девчонка успела сорвать карт-бланш в глазах отца?

…Она стоит у дальнего края манежа, возле самой стены крытого паддока и смотрит, не отрываясь, вцепившись пальцами в перекладины ограждения, на серебристую лошадку, вышагивающую в испанском шаге и кокетливо помахивающую ей хвостом. Она смешная: щеки горят, шапка сбилась на бок, кудряшки растрепались, а глаза… У Воробышек необыкновенно говорящие глаза – серые, бездонные и манящие. Глаза чистого осеннего утра.

Я чувствую, ей не хочется отрывать от лошади взгляд и все же при моем приближении она поворачивается и радостно вскрикивает:

– Ой, Илья! Ты? Ты пришел!

Она поправляет очки, отпрыгивает от ограждения и осторожно касается моей руки. Но тут же, словно устыдившись излишней вольности, отдергивает пальцы, однако не отводит внимательного взгляда:

– Как ты? С тобой правда все в порядке?.. Ну и шутник у тебя брат, – прогоняет улыбку и хмурится в лице. – Зла на него не хватает! Такое выдумать! Я ведь думала, ты серьезно пострадал. Поверила. Хорошо, что все обошлось, иначе… Даже подумать страшно, чем бы закончился этот день!

– Я звонил тебе, Воробышек, сразу после разговора с Яшкой. Почему не брала трубку? – вместо приветствия спрашиваю я. Я рад видеть девчонку живой и здоровой. Я чувствую, как при взгляде на нее мой внутренний, запертый в камень дух смягчается, а дыхание учащается. В прошлом году Яшка разбил отцовскую «Ауди» в хлам, а до этого подаренный ему на двадцатипятилетие любящим родителем «Порш Кайен», и только удача, подушки безопасности и вовремя подоспевшая помощь дважды спасли ему и его друзьям их никчемные жизни. Она испугала меня – моя и не моя светловолосая птичка, в этом я готов признаться себе, и мне действительно интересно, какого лешего девчонка проигнорировала от меня два десятка настойчивых звонков.

– Потому что Яков выбросил телефон из машины, – бесхитростно и послушно сообщает Воробышек. – Да ты не переживай, Илья, – пугается, уловив что-то в моем лице. – Жалко, конечно, маму вот с братьями поздравить с праздником не получится, но он старенький совсем был, что-нибудь придумаю.

«Что-нибудь придумаю…». Я смотрю на девчонку и даже не удивляюсь. Я давно догадался, что для нее это единственно применимый к жизни принцип.

Я подхожу и облокачиваюсь на ограждение, закрываю птичку собой от любопытных глаз.

– Извини, Воробышек, – говорю тихо, почти нависнув над ней. – Я виноват.

– В чем? – неподдельно удивляется она, легко впустив меня в свое пространство.

– В том, что тебя коснулась неприятная сторона моей жизни. Поехали отсюда?

– Хорошо, – соглашается девчонка. Поворачивает голову и окидывает взглядом проехавшего совсем рядом всадника на вороном жеребце. – Посмотри, Илья, какой красивый, – не удерживается от восторженной похвалы и вновь приникает к ограде. – Совсем как в книжках! Ему бы стальные доспехи, шлем с пикой, как у единорога, и в рыцарскую кавалерию. Нет, лучше на королевский турнир! Люков! – смотрит на меня через плечо. – А знаешь, я почему-то уверена, что из тебя получился бы самый лучший рыцарь! Правда-правда, – улыбается в мое озадаченное лицо. – Есть в тебе что-то от средневекового героя, особенно сейчас.

– А что во мне не так сейчас? – поднимаю я бровь. Я никогда и не сомневался, что Воробышек отчаянный романтик.

– Ну-у… – Она поджимает губы, смущается и отворачивается. Жмет неуверенно плечом. – Ты сегодня без банданы.

– Ясно, – улыбаюсь я, пока она не видит. Поворачиваюсь и вместе с девчонкой провожаю взглядом разъехавшихся в очередной манежной фигуре всадников. – Всегда мечтал быть положительным героем. Тогда из тебя, Воробышек, вышла бы прекрасная дама сердца.

– Из меня? Да ну! – смеется она. Весело и открыто. Пожалуй, это первый раз, когда я вижу ее такой. – Илья, скажешь тоже!

– Ты любишь лошадей? – спрашиваю я.

– Не знаю. Наверное, да. Я никогда не задумывалась, пока не увидела их так близко. – Она поднимает на меня глаза и чуть вскидывает голову. Растягивает мягкие губы в легкой улыбке. – А ты?

– Это очень умные и норовистые животные. С ними непросто, – ухожу я от ответа.

– Илья отличный наездник, Женя. Разве он не сказал тебе? В Китае верховая езда входила в обязательное обучение всех лет, проведенных Ильей в закрытом специнтернате. Как и боевое владение мечом.

– Где? Ч-чем? – распахивает глаза Воробышек, поворачиваясь к моему отцу. Черт, я и не заметил, как он подошел. – В Китае? – Она оторопело смотрит на мой, ставший вновь жестким рот и вдруг не очень убедительно хлопает себя ладонью по лбу. – Ах да, ну конечно! Китай! Как я забыла!

Градов удовлетворенно кивает и отходит в сторону. Остается стоять в нескольких шагах, сделав черное дело, пока пальчики птички вдруг тревожно мнут мой локоть.

– Илья, я должна тебе сказать, – обеспокоенно шепчет девчонка. – Предупредить кое о чем важном.

– Да, Воробышек, – суше, чем мне того хочется, отзываюсь я. Чертов старик! Я по-прежнему для него продукт гребаного тщеславия и забавы! Осталось построить киностудию и снять меня в роли подросшего оборвыша-сироты Хон Гиль Дона, на потеху себе и многочисленной свите.

– Понимаешь, кажется, твой брат и отец… Они думают… Думают, – девчонка хмурит лоб и утыкается взглядом в мой подбородок, – что мы вместе. Представляешь? И я не знаю почему.

– Тем лучше, Воробышек. Пусть так и будет.

– Да? – моргает она, и я устало замечаю:

– Да. Тебя это смущает?

Птичка отводит глаза и неопределенно пожимает плечом:

– Ну, в общем-то, не очень.

– У нас сложные отношения в семье. Я давно живу предоставленный самому себе, поэтому никто и не побеспокоил тебя в моем доме. В дом отца я несколько лет назад зарекся ступать ногой. Возможно, ты сочтешь это глупостью, но понятным тебе книжным языком поясню, раз уж я сегодня для тебя почти средневековый герой, а ты почти дама сердца. Вернувшись сегодня сюда за тобой после двух лет отсутствия, я заявил на тебя права. Так что здесь для всех все понятно.

– Ничего себе! – изумленно ахает Воробышек и смотрит на меня не отрываясь, словно впервые видит. – Точно Средневековье! – качает головой. Я вижу, как ей неудобно от моих слов, она отворачивается, вновь рассматривает манеж и говорит: – Значит, отношение к людям в твоей семье построено на принципиально-классовых соображениях? Ровня – не ровня, достоин внимания или нет?

– Что-то типа того.

– Понятно. А ну и пусть! – неожиданно выдает и вдруг вновь становится сама собой. Прогоняет из глаз хмурь, складывает руки на ограде и утыкает в них подбородок. Спрашивает задумчиво, проводив взглядом всадника на гнедом жеребце, развернувшего коня под самым нашим носом. – Илья, а ты действительно умеешь вот так, как он? Умеешь держаться на лошади, как настоящий всадник?

– Умею, птичка.

– Покажешь? – тут же вырывается у нее и сразу же за блеснувшим за стеклами восторженным взглядом следует виновато-смущенное: – Конечно, не сейчас и не сегодня, я все понимаю… Но очень бы хотелось посмотреть.

Я не привык идти в поводу чужих желаний, это не в моих правилах. Но отказать таким ждущим и верящим в чудо глазам Воробышек, похоже, не в силах. Она моя брешь. Неожиданная брешь в броне, которую я ковал много лет. Почти все годы, что себя помнил.

– Не при них, – только и говорю, и она тут же легко соглашается:

– Хорошо. Тогда пошли отсюда, – с неохотой отступает от ограды и вдруг с тревогой смотрит на мою расстегнутую на груди куртку. – Ой, Илья, я совсем не подумала! Ты же, наверно, порядком замерз?

* * *

На нем лишь тонкий джемпер, джинсы, ботинки и черная кожаная куртка с воротником стойкой, небрежно распахнутая на груди. Отросшие светлые волосы треплет студеный ветерок – вокруг сгущающийся зимний вечер, и даже мои раскрасневшиеся не пойми отчего щеки кусает злой декабрьский мороз, – а парню, похоже, все нипочем. И все же… Мне ужасно неудобно за свою невнимательность. Надо же было так отвлечься! Но вид ухоженных красивых лошадей совершенно сбил меня с толку, заставив позабыть обо всем. А ведь парень так быстро приехал и нашел меня.

Нашел. Как обещал. А мог не искать.

– Илья, холодно. Хочешь, я дам тебе шарф? – Я тянусь рукой к меховой опушке куртки и спешу развязать толстый вязаный узел под подбородком. Но в замерзших пальцах он совсем не послушен мне. – С-сейчас, подожди…

Он легко останавливает меня, перехватив у шеи руку. Осторожно выпускает запястье из горячей ладони.

– Не выдумывай, Воробышек, – говорит вдруг хрипловато. Так, словно холод и вправду пробрал его. Или нечто другое, не менее пронизывающее и колючее прокралось за пазуху. – Голубой цвет тебе больше к лицу. К тому же, ты сама сейчас, как ледышка.

Невероятный Люков, поражаюсь я. Из чего же ты сделан? И что на меня нашло? Стою и таращусь молча в темные глаза, подняв голову. Скольжу взглядом по волевому лицу, запоминая каждую жесткую складочку упрямого рта, линию скул, рисунок брошенных ветром на лоб прядей … Ну, иди же! Чего ты стоишь, Женька? Ты ведешь себя глупо. Глупо! Что он о тебе подумает?

Не важно. Важно то, что шаг сделать от него я не могу.

– Илья! – окликает Люкова незнакомый голос где-то в стороне от нас, и я синхронно с парнем оглядываюсь. Разорвав взгляд, выдыхаю из легких расширивший их до непонятной тоски воздух. – Поверить не могу! Ты здесь!

Девушка. Не столь юная, как кажется на первый взгляд, но очень красивая. В этом месте слишком много света от прожекторов – я могу по достоинству оценить ее. Стройная, высокая, с потрясающе голубыми глазами, окаймленными темными ресницами, и пухлыми розовыми губками. Она торопливо перебирает модными сапожками разделяющее ее с Люковым расстояние и останавливается прямо перед парнем. Растянув рот в приветственной улыбке, картинным жестом запахивает на груди дорогую шубку из серебристой норки, так идущую к ее темно-пепельным волосам, и произносит с придыханием, кокетливо вспархивая ресничками:

– Здравствуй! Как неожиданно, что ты приехал! Неужели свершилось чудо, и ты помирился с отцом? Илья, это же замечательно! А Яшка знает? – спрашивает куда как тише, бросив осторожный взгляд на хозяина дома. – Наверняка нет, иначе уже копытом бы землю рыл от злости!

Случайно или нет, но девушка делает шажок в сторону, оттесняя меня плечом. Она не здоровается со мной и никакими знаками внимания не обозначает мое присутствие рядом с парнем. Напротив, едва появившись, дает ясно понять, кто из нас троих здесь лишний и нежеланный гость, и я под этим неожиданным натиском невольно отступаю. Стою, растерянно поправляя очки, решая как быть: то ли вклиниться в разговор двух хорошо знакомых людей (а в этом, глядя, каким смелым взглядом шарит по парню девушка, сомневаться не приходится) и заявить о себе: «А знаете, между прочим, меня зовут Евгения и вы отдавили мне ногу!», а то ли не мешать и сделать вид, что я сама по себе растворилась в пространстве. Но растворяться почему-то совершенно не хочется.

– Я скучала по тебе, очень. А ты? Ты скучал по мне, Илья?

Ну вот, началось. Похоже, мой удел если и не вставать все время между Ильей и его девицами, то уж точно находиться рядом. Сказанное девушкой слишком интимно и лично, не для чужих ушей, и я, вспыхнув румянцем, отворачиваюсь к манежу. Натянув пониже шапку, чтобы не слышать продолжения разговора, возвращаюсь к ограде и впиваюсь в дерево пальцами. Под внимательным взглядом отца Ильи, привычно прямлю спину. Довольно с меня вчерашнего вечера и брошенной в лицо перчатки Нарьяловой, второй битвы за внимание Люкова я не вынесу.

Но Илья, как всегда, все решает сам. Без тени эмоций, как всегда холодно и отстраненно он говорит, – достаточно внятно, чтобы я расслышала, а девица, продолжающая что-то ему щебетать, тут же умолкла:

– Я не один, если ты не заметила. Дань вежливости никто не отменял. Или правила в этом доме за время моего отсутствия изменились?

Я оглядываюсь и ловлю на себе внимательный взгляд голубых глаз. Очень красивых, оценивающих, и совсем недобрых.

– Почему же. Вовсе нет, Илья, – не теряется девушка, вновь раздвигая пухлые губы в уверенной улыбке. А я понимаю, что оценку знаком качества не прошла. Она достает из кармана шубки пачку сигарет, щелкает зажигалкой. Глубоко затянувшись, многозначительно выдерживает паузу. – Я просто не заметила, что ты не один. Вижу, сегодня ты изменил себе и решил показать Черехинский Дисней-Лэнд чьей-то младшей сестренке?.. Нет? – удивляется, не получив ответа. – Ах да! Наслышана-наслышана: у тебя появилась подружка! Так значит, это она, да? Хороша. Особенно очёчки. Бедненькая! Должно быть, Большой Босс в восторге.

– Ирка, пасть закрой, если не хочешь остаться без зубов.

Девица вскидывает тонкую бровь, как будто не верит услышанному, и вдруг смеется в небо, выпуская сквозь фарфоровые зубки рваные струйки дыма.

– Стало быть «Ирка»? Ну, хоть что-то. Прямо как в старые добрые времена! А то ни тебе привет, ни тебе дружеских объятий. Впрочем, не меняешься ты, Илюша. Все такой же черствый невежливый мальчишка.

Ирка. Ирина. Девушка-кукла, которая взбесится, если узнает, что я с Ильей, вспоминаю я слова Якова, оброненные парнем в машине. Я тоже способна оценивать людей, особенно, когда их чувства и мысли невольно обнажаются, показавшись на миг из-под привычной кожуры самоконтроля, поддавшись эмоциональному всплеску, и догадываюсь, что она чувствует.

Она красива, очень, и знает это. Она привыкла быть первой и ей непонятен выбор Ильи. Я так и чувствую раздирающие ее душу противоречия при взгляде на меня, – на ничем не приметную девчонку. Но почему? Кто она ему, чтобы так оценивать меня? Не просто ведь знакомая или подруга, нет, здесь что-то другое. Наверняка, бывшая пассия. А может даже, любимая девушка, – слишком собственнический и жадный у нее взгляд, ползущий по парню (так смотрит человек истосковавшийся и обиженный), а на Люкова я смотреть не хочу. Я вдруг вспоминаю темноволосую Марго и наш с ней неприятный разговор, состоявшийся в клубе «Бампер и Ко» в ту ночь, когда Илья впустил меня в свой дом с температурой. Мое сумасшедшее заявление о том, что Люков от меня без ума, сказанное не иначе как в лихорадочном бреду, и возражение девушки на мои слова: «Это не ты. Не такая, как ты. Когда ты увидишь ту, кто была для него всем, сама поймешь, для каких…».

«Возможно ли, что речь шла об этой самой Ирине? – задаю я себе вопрос, гляжу на томно курящую фигуру, запахнутую в дорогой мех, многозначительно покусывающую полные губы, и тут же нехотя отвечаю на него, признавая правоту пирсинговой брюнетки. – Да, возможно. Такие яркие девушки, как стоящая передо мной пепельная блондинка, способны надолго оставить после себя след в сердцах парней».

И почему-то от этой мысли мне становится грустно и непонятно: зачем я здесь?

Я все еще смотрю на девушку, как вдруг что-то сильное и требовательное бодает меня в затылок. И сразу же за этим в помпон, сбив шапку на очки. Как будто мало мне дурацких ситуаций!

– Ой! – вскрикиваю от неожиданности, оборачиваюсь, и оказываюсь нос к носу с мордой темной лошадки, подошедшей вплотную к ограде и косящей на меня из-под короткой челки черным блестящим глазом. – Ой! Ты кто?

Я знаю, что говорю глупость, но чувствую, что с этим животным надо либо по-человечьи, либо никак.

– Не бойся, Воробышек, – почти сразу же оказывается за моей спиной Люков (и когда только подошел?) и кладет руку мне на плечо. – Это жеребенок. Скорее всего подросший сын вон той серой лошадки, что ходит по кругу. Видишь, какой серебристой изморосью отливает его грива? Наверное, выскочил вслед за матерью, – они в годичном возрасте все норовистые и любознательные. Ты ему любопытна. Ну, дай же тебя погладить, пострел! – строго и вместе с тем ласково произносит парень и проводит рукой у конька за ухом; хлопает осторожно по шее, когда тот не отстраняется. – Какой хороший и бесстрашный нам жеребенок попался, птичка. Жаль, нечем угостить мальца.

– Вот. Возьми, Женя. Думаю, Сантьяго понравится.

Отец Ильи подходит и становится рядом. Достает из кармана твердый белый кубик и вкладывает в мою руку. – Смелее, девочка! – понукает к действию, когда я стою и рассматриваю подарок мужчины в своей раскрытой ладони: подумаешь, обычный рафинированный кусочек сахара, самое доступное в мире лакомство, но я держу его так, будто он хрустальный или под стать ювелирной поделке мастера Фаберже. – А ты будь умницей, Санти, и не балуй! – наставляет навострившего ушки конька, радостно дернувшего ноздрями.

Я оглядываюсь на Люкова, не зная, как поступить. Я никогда не кормила лошадей и простое, казалось бы, действие ставит меня в тупик, заставляя ощутить собственную беспомощность. Илья чувствует мое смятение и тут же подхватывает мою ладонь своею – горячей и такой уверенной, что на нее хочется опереться. Прижимается грудью к моей спине и мне сразу становится легче. Уже без страха и волнения, с раскрытыми от восторга глазами, я наблюдаю, как тонкая шея чудного создания склоняется над белой оградой манежа, а мокрые губы касаются моей кожи.

– Он чудо! – не могу сдержать я возгласа и смеюсь. Честное слово, это замечательно – вот так запросто угостить лошадь! Не каждый день такое случается, и незнакомые доселе эмоции от простого общения с животным наполняют меня. – Спасибо! – говорю отцу Ильи и в порыве охвативших меня чувств прижимаю ладонь парня к своей груди, незаметно оказавшись в его объятиях. – И тебе спасибо, Илья!

– Мне-то за что, Воробышек? – выдыхает негромко Люков в мое ухо, но я не готова честно ответить парню, что его присутствие странно-успокаивающе действует на меня, и просто пожимаю плечами. Отпускаю его и вновь вцепляюсь в ограду, любуясь приткнувшимся в хвост пробежавшей мимо серой кобылке молодым длинноногим жеребенком. Сегодня мы с Люковым играем в странную игру, и я должна об этом помнить.

– Славный конек. Сын Филомэны и Валдая. Я возлагаю на него большие надежды, как и на его отца. Уверенно будущий чемпион.

Хозяин поместья смотрит прямо перед собой, говорит, ни к кому конкретно не обращаясь, но что-то важное, прозвучавшее в его фразе, заставляет Люкова напрячься и жестко сжать рот. Отозваться нехотя, в пример отцу, не отрывая от открытого манежа глаз:

– Разве ты не продал Валдая? Слышал, удачная вышла сделка.

– Чушь! С чего бы мне пришло в голову расстаться с лучшим конем моей конюшни? А если бы и захотел, так Донг бы из меня живо душу вытряс, а на тушке сплясал с чертями. Я пустил слух, и на то были причины. Нет, он по-прежнему у меня, и находится в отличной форме. Думаю выставить его весной в барьерных скачках – опыт и выучка позволяют. Тренера вот к нему пригласил – ирландца. Славный малый, мистером Конли зовут. Отличный наездник и просто добрый парень. Полчаса как прокат на открытом манеже закончили, осталось несколько упражнений с барьерами в крытом паддоке. Наверное, конюх Валдая еще и расседлать не успел…

Ох, что-то тут не так, настораживаюсь я. Пытаюсь разглядеть выражение глаз ссутулившегося в двух шагах мужчины, но вдруг тихий голос Люкова окликает меня, и я послушно поворачиваю голову. Смотрю в его напряженное лицо, отметив странно блестящий взгляд и обозначившиеся на скулах желваки.

– Воробышек?

– Да, Илья?

– Попроси, – неожиданно выдыхает парень, глядя в меня колко с надеждой. – Еще раз попроси меня.

Я сразу же догадываюсь, о чем речь. Шагаю к нему и с улыбкой касаюсь пальцами запястья, наткнувшись на металлический ремешок часов. Говорю, чувствуя себя сейчас кем-то важным для него, и плевать, что обо мне думает какая-то расфуфыренная незнакомая Ирка.

– Ты сказал, что умеешь, как они. Покажи! Очень хочется посмотреть!

Мне действительно очень хочется увидеть, как держится в седле Илья. Вряд ли кто-то из знакомых мне людей способен запросто продемонстрировать подобное умение, и прочитав интерес в моих глазах, на лице парня появляется облегчение. Как будто я, пусть и на время, своим нескромным любопытством снимаю с его плеч непомерный груз.

– Хорошо, – чуть заметно кивает Люков и отворачивается. Порывается сделать шаг, но вдруг оглядывается через плечо и смотрит как-то уж слишком сурово. – Стой здесь, Воробышек. Никуда не отходи!

Парень ловко перепрыгивает через ограду и широко шагает к паддоку, игнорируя пытливые взгляды проезжающих по кругу всадников и знакомых его отца. Входит в высокие, распахнутые настежь ворота крытого манежа и исчезает внутри. Мне мало что видно из занятой мной позиции (у боковой стороны площадки), лишь кусок взрытого копытами песчаного грунта и забранной светлой доской стены, и я невольно наклоняюсь вперед, пытаясь рассмотреть пятно света, в котором растворился Люков.

– Странная ты девушка, Евгения. Что он еще готов сделать для тебя?

Его отец стоит рядом, опустив руки на перила и глядя вслед сыну. Пепельная красотка Ирина тоже не спешит уходить, картинно пуская в небо ажурные кольца дыма, я поворачиваю голову и с заминкой отвечаю, не вполне понимая, что мужчина имеет в виду:

– Простите, не поняла. По-моему, самая обыкновенная.

– Верно, – легко соглашается он. Отвечает пытливым взглядом – слишком въедливым, слишком оценивающим. – Воробышек? Хм, – задумчиво вздыхает, – неожиданно звучит. Не думал, что Илье присущи сантименты. Впрочем, много ли я знаю о нем?

Отец Люкова не первый, кто попадается на уловку с двусмысленным звучанием моей фамилии. Не знаю, должна ли я что-либо объяснять ему, но ставить Илью в неудобное положение мне не хочется. Парню действительно не свойственна сентиментальность, я бы сказала, что он, напротив, излишне лаконичен и скуп в словах, и если быть перед хозяином дома хоть немного честной…

– Все-то вы, Роман Сергеевич, ищете тайну там, где ее нет и в помине, – опережает Ирина пренебрежительным смешком мою правдивую речь. – У девчонки фамилия птичья, Яшка говорил, так что не стоит надумывать лишнего. Зачем сюда приехал Илья – это его дело, в конце концов он ваш сын, и я рада семейному примирению. Но вот зачем притащил с собой этот невнятный подростковый довесок в очёчках? Что решил мне доказать?.. Непонятно. Раньше хоть его девицы не вызывали недоумения. А эта… Ну чисто тебе «Вам и не снилось», новая версия.

Мои вспыхнувшие щеки говорят сами за себя. Я медленно отцепляю пальцы от перекладины ограды, поворачиваюсь к девушке и встречаю злой взгляд не менее сердитым и сверкающим. Первый раз в жизни мне хочется чисто по-женски вцепиться ногтями в крашеную шевелюру незнакомого человека и подобно варвару прерий снять скальп.

– Ирина, замолчи! – приходит мне на помощь мужчина. – Я смотрю, ты слишком увлеклась пристальным отслеживанием жизни моего младшего сына! Пора тебе вспомнить о своем месте, а не вертеть хвостом перед партнерами и гостями – никто из них на тебя не клюнет после Яшки, даже не мечтай! Это Яков привез Евгению в мой дом, без ведома Ильи, и по поводу его дикого поступка у нас предстоит с ним серьезный разговор. А вот кто его на это надоумил – еще вопрос. Иногда мне кажется, Ира, что ты слишком задержалась в моем доме!

Ого, вот теперь я понимаю, от кого Люков унаследовал характер. Мне самой становится холодно и неуютно от прозвучавших в чужой адрес слов.

Губы красотки испуганно дергаются, щеки бледнеют, и в отличие от моих – пунцово-красных и пылающих, приобретают такой же серый оттенок, как ее волосы.

– Роман Сергеевич, как вы только могли подумать такое про меня? Я не вернусь к Илье, – неуверенно лопочет девушка. – Вы же знаете, как я люблю Яшу! Я просто хотела составить компанию вам! Вы в последнее время неважно себя чувствуете – все эти визиты в клиники, дежурства врачей, посещения юристов, слишком утомляют и нервируют. Мой долг, как невесты Якова, всегда быть рядом! Я не виновата, что вместо заботы вы настроены видеть во мне лишь плохое…

– Ира, прекрати свой дешевый спич, я слышу его от тебя не впервые. Нормально я себя чувствую, последний раз повторяю! Любишь Якова – иди к нему. Вот кого тебе надо баловать вниманием и заботой, а здесь тебе делать нечего! Я хочу побыть с Евгенией и сыном наедине!

– Спасибо, – говорю я мужчине, когда девушка, гордо тряхнув подолом норки, удаляется в сторону дома, и поправляю очки. – Моя фамилия действительно Воробышек, Роман Сергеевич, так что в Илье вы не ошиблись.

Люков-старший устало выдыхает из груди облачко пара и проводит ладонью по лицу.

– Как знать, – произносит неопределенно себе под нос и тут же спрашивает, скосив на меня осторожный взгляд: – Надеюсь, Женя, ты не взяла в голову всю ту чушь, что наговорила девчонка? Ирина с Ильей когда-то были очень близки, но все давно в прошлом. Не знаю, упоминал ли тебе об их отношениях Илья, но сейчас Ирина с Яковом, так что не стоит слишком остро переживать по этому поводу.

Значит, я оказалась права, женская интуиция не подвела, и Люкова с этой девицей действительно связывали чувства. Но если так, если между ними все было серьезно, я бы не была на месте отца так уверена в устойчивости сегодняшних отношений его старшего сына. Будь я Ириной, близко зная сегодняшнего Илью, я бы однозначно предпочла его старшему брату. Совершенно точно.

Господи, о чем я думаю?

– Все хорошо, не переживайте, Роман Сергеевич. Прошлая жизнь Ильи меня не касается, а обидные слова я как-нибудь переживу. Не маленькая.

Мы вместе поворачиваемся к манежу и смотрим, как к хозяину дома тренер подводит гнедого Ахилла и осторожно знакомит, позволив дать коню гостинец и потрепать по холке. Мужчина доволен подарком, он останавливает проезд и просит передать лошадь конюху, после чего отмашкой дает команду увести Филомену и Икара. Сантьяго вновь подбегает к нам, и я уже смело даю жеребенку с руки еще один кусочек сахара. Смотрю, как он смешно взбрыкивает ногами, погнавшись за матерью.

Когда из ворот показывается Илья – манеж пуст и тих. Он выезжает в него спокойным шагом, аккуратно правит рукой великолепного коня – высокого, вороного, с белым носком на левой ноге и длинной шелковой гривой, и я так и ахаю от зрелищности этой картины. Вмиг дорисовываю в своем воображении Люкову рыцарские латы, вымпел и копье, и встречаю своего средневекового рыцаря радостным взмахом руки.

– Валдай, – произносит мужчина рядом со мной. – Красавец-жеребец. Потомок самого Эклипса Бабочки, любимого коня шейха Абдаллы аль-Хабтура. Пять лет назад он стоил мне немалых денег на торгах в Дубаи, сейчас же его цена как минимум возросла вдвое. Надежда моей конюшни. Я подарил его Илье, когда он только вернулся из Китая и не желал знать меня, а затем отнял. Из-за никчемной прихоти лишил сына единственной привязанности.

– Зачем? – изумленно спрашиваю я, удивляясь внезапно сказанному едва знакомым мне человеком откровению.

– Ревность и бессилие, замешанные на эгоизме и упрямстве, страшные чувства, девочка. Не дай тебе Бог испытать их на себе.

Мне не совсем понятно, что хочет сказать своим странным признанием отец Ильи, зачем он мне все это говорит, и я только неловко пожимаю плечом и отворачиваюсь. Прижимаю к щекам шарф, взятый в кулаки. Долго стою с ним бок о бок, глядя, как умело Люков ведет красавца коня по кругу – пробуя аллюры, переходя с шага на рысь и на иноходь, выполняя повороты и незнакомые мне фигуры, – нескромно любуясь гибкой посадкой всадника. Когда Илья пускает жеребца по кругу в резвый галоп, бросив на меня колючий взгляд, седоволосый хозяин поместья, кашлянув в кулак, вдруг неожиданно спрашивает, потуже запахнув на груди куртку:

– Ты видела когда-нибудь белую канадскую ель, Женя? В китайских фонариках и гирляндах горящих драконов? С вложенными в сладости предсказаниями судьбы?

– Что? – на миг отвлекаюсь я от манежа, но услышав вопрос, улыбаюсь. – Нет. Но представить картину могу. Эдакая замечательная новогодняя композиция в восточном стиле.

– Я ни разу в жизни не провел старый год и не встретил новый со своим младшим сыном. Женя, – рука Люкова-старшего внезапно находит мою ладонь и крепко сжимает пальцы, – пожалуйста, подари мне такую возможность. Чего тебе стоит, девочка? Для меня это очень важно.

Пальцы мужчины сухи и холодны, совсем не такие горячие, как у Ильи, губы нервно поджаты, и мне тут же хочется избавиться от непрошеного прикосновения, отойдя подальше.

– Женя, я знаю, он тебя послушает, я все же отец, хоть и не самый лучший. Проси у меня что хочешь! Я многое могу сделать для тебя. Хочешь, ты уже через час будешь щеголять в шубе из соболя на зависть Ирине? Я готов быть очень щедрым, Женя!

Господи, что он такое говорит? Что вообще происходит?! Я не понимаю, но чувствую неприятность момента и, несмотря на не то мольбу, не то требование в темных глазах отца Ильи, отвожу взгляд, не желая, чтобы его сын что-либо заметил.

– Пожалуйста, отпустите меня, – твердо прошу мужчину, когда его хватка становится слишком уж настойчивой, а мои пальцы немеют от боли. – Роман Сергеевич, простите, но вы говорите гадость. Мне неприятно это слышать.

Он неохотно забирает руку и отступает. Говорит коротко, словно действительно устыдившись внезапного порыва:

– Забудь, Женя.

Вновь сутулит плечи, вдруг закуривает и добавляет негромко через минуту молчания, заставив меня взглянуть на его сникший острый профиль и дрогнувшую в пальцах сигарету:

– Это ты меня прости, девочка, я вновь забылся.

Мне ужасно неловко. Неприглядные обстоятельства чужой жизни, так внезапно проглянувшие из-за благополучного фасада, застают меня врасплох и вызывают новый прилив крови к румяным и без того щекам. Не знаю, что я могу сделать для мужчины. То, что он предлагает, низко и фальшиво. Да и не в моей это власти, по своей прихоти что-либо указывать Люкову. Здесь хозяин дома явно переоценил мое влияние на его сына. Но тоска во взгляде отца и вспыхнувшая было надежда не дают мне покоя и заставляют сбивчиво объясниться:

– Я не знаю, что произошло между вами с Ильей, Роман Сергеевич, это не мое дело, но не думаю, что он послушает меня. Правда. Даже если бы я захотела. Он очень самостоятельный человек, вы должны это понимать.

– Я болен, Женя, серьезно болен. Два последних года, что я не видел Илью, не прошли бесследно. Я многое переосмыслил в себе и в своей жизни, я постарался быть честен, а это, девочка, дорогого стоит для такого закостенелого эгоиста, как я. И не смотри на меня так жалостливо. Если бы ты знала, насколько я виноват, ты бы не была столь снисходительна к старику, привыкшему использовать людей по собственному плану и усмотрению. Возможно, сегодня моя последняя возможность побыть с сыном, если и не наедине, то рядом, и вымолить прощение. Ты меня осудишь за мое желание?

– Нет, – качаю я головой. Удивляюсь потрясенно. – Разве я вправе? – Действительно, разве я вправе осудить человека, о котором совершенно ничего не знаю? – Я ничего не знаю о вас, Роман Сергеевич, мой отец был простым человеком, мне сложно принять стратегию эгоиста в отношении к близкому человеку, да и вообще к людям. Но понять его раскаяние я, наверно, способна. Если Яков тоже увидел его в вас, то понятно, почему он вздумал привезти меня сюда, рассчитывая на визит Ильи.

– Не заблуждайся, Женя, – вскидывает руку мужчина. – Ты видишь краски там, где давно все серо и уныло. Видит Бог, мне, как отцу, хотелось бы думать, что это так. Но нет. Мой старший сын слаб и безволен, и не способен закрепиться в этом мире, какой бы крепкий фундамент я старательно не возвел под ним. И в этом тоже огромная доля моей вины. Яков тоже эгоист, да. Но, в отличие от меня, эгоист трусливый. Он просто боится остаться один на один со всем нажитым мной многотонным дерьмом. Его раздавит под ним как щепку – мир бизнеса и больших денег не знает жалости к слабой руке, он это понимает, так что сочувствием здесь и не пахнет. Обыкновенный человеческий расчет.

Женя, поверь, за сегодняшнюю глупую инициативу Яков будет наказан, я обещаю. Это совершенно неприемлемо, в каких бы то ни было оправданных целях воспользоваться слабостью и привязанностью другого человека. Я уже пообещал это Илье и хочу, чтобы ты знала.

– Не надо, – почему-то прошу я, вспоминая жалкий вид Якова, смеющегося у ног отца. – Выдумать аварию, конечно, было жестоко, но, слава Богу, с Ильей все обошлось. И потом, Роман Сергеевич, вы неправильно все поняли, – решаюсь вдруг открыть мужчине правду на наши отношения с парнем, желая, чтобы он не питал на мой счет напрасных надежд. – Я и Илья, мы с вашим сыном совсем не…

– Воробышек? Все хорошо?

Люков останавливает коня в двух шагах от ограды. Опустив повод на колени, оглаживает ладонью шелковую гриву и вглядывается в нас со всей серьезностью.

– Мне не нравится, что ты стоишь возле нее. Отойди, – внезапно говорит отцу.

Говорит так просто, словно нашкодившему мальчишке – требовательно, с легко читаемым в тоне предупреждением, и мужчина безропотно отступает. Отходит на пять-шесть шагов и останавливается, возвращая на сына взгляд. Ввергая своей послушностью мою душу в ужасное смятение и море жалости и сожаления к нему.

Это сказано грубо. Очень. Господи, на улице зима, а я пылаю от стыда и возмущения как факел с неиссякаемым запасом смолы.

– Люков, ты с ума сошел? – прыгаю на нижнюю перекладину ограды и наклоняюсь к парню. Шиплю как можно тише, но оттого не менее сердито. – Что на тебя нашло? – хлопаю ладонью по виску, хмуря брови на всадника, медленно разворачивающего коня. – Тоже мне, нашел монаршую особу голубых кровей! Что со мной может случиться, если твой отец просто постоит рядом? Я не из теста сделана. Нет, я, конечно, догадывалась, что ты грубиян, но не настолько же… О-ой! Илья! Прекрати! Ты что делаешь?!

Сильные руки находят мои подмышки и легко вздергивают тело вверх. Не успев выдохнуть, я перелетаю через ограду и оказываюсь на коленях парня. Так высоко, что тут же зажмуриваю глаза, не оставив себе для осмотра даже узенькой щелочки. Вот уж не подумала бы, что сидеть на коне – так страшно! Весь поток возмущения тут же перехватывает стиснувший горло ужас.

– Хотела посмотреть на меня, Воробышек? – невозмутимо отвечает Люков куда-то в макушку. – Теперь не ворчи.

Конь недовольно фыркает и нервно переступает под нами с ноги на ногу, заставляя меня вцепиться в пойманную руку парня, а другой в его твердое бедро, ожидая самого страшного – неминуемого полета к земле, но Люков тут же нажимом коленей легко успокаивает животное. Берет мою ногу за лодыжку, сгибает и ловко перебрасывает через шею лошади. Обхватив рукой под грудью, теснее прижимает к себе, усаживая в узком седле, и сразу понукает вороного к шагу.

Мы обходим целый круг – медленно и осторожно. Илья умело приноравливает мое тело к движению и, послушная его руке, я понимаю, что окажись на чудном Валдае одна, точно свалилась бы набок – настолько непросто оказывается удержаться в седле молодого сильного жеребца.

– Ну, открыла глаза, птичка? – с непрозвучавшей усмешкой спрашивает парень, и я, переведя дух, чирикаю что-то похожее на «Да».

– Трусиха, – слышу от него и соглашаюсь.

– Выходит так.

– Еще круг?

– Давай!

Люков не смеется, хотя я почти жду насмешки от него. Должно быть, я кажусь ему кисельной неумехой. Он только крепче обхватывает меня и меняет форму проезда с нуля на восьмерку. Подъехав к воротам крытого паддока, правит в него коня и наконец ссаживает меня в руки подоспевшего конюха.

– Ух! Это было здорово! – эмоции переполняют меня, едва мои ноги касаются песка, оттеснив за невидимый горизонт и страх и сердитость, и неясное волнение от нашей близости. – Спасибо, Илья! Я бы сама никогда не решилась вот так запросто прокатиться! – честно признаюсь, и парень вполне серьезно отвечает, как будто чувствует все мои внутренние переживания:

– Я знаю, Воробышек. Отведи ее, – коротко кивает парнишке-конюху в сторону широкой трехъярусной деревянной трибуны, расположенной в торце манежа и, убедившись, что мы забрались с ним на самый верх, разворачивает Валдая к установленным по всему периметру поля барьерам.

– Петр! – важно представляется паренек, усаживаясь рядом со мной на узкий дощаной помост, протягивает в приветствии руку. – Можно просто Петя.

– Евгения, – так же важно отвечаю я на пожатие. – Можно просто Женя.

– Приятно. А это, значит, младший сын хозяина? – спрашивает Петр, скосив смышленый глаз.

– Похоже, что да.

– Ясно. Тот, что Илья, – со знанием дела кивает новый знакомый. – Слышал о нем от ребят, но вот вижу впервые. Старший к нам нос не сует, его все больше тачки и девочки интересуют, а младший, рассказывали, отличный наездник. Но я недавно конюхом работаю, четвертый месяц только, так что еще не со всеми знаком.

– Надо же, – задумчиво удивляюсь я, провожая взглядом светловолосого всадника в черном, пустившего коня легкой рысью. – Знаешь, Петь, а я вот хоть и знаю Илью, даже бы и не подумала, что нынешние ребята отличаются подобным умением обходиться с лошадьми. Это удивительно!

– Да, он ничего, – соглашается со мной конюх. – Высоковат для соревнований, но держится уверенно. Да и Валдай послушен ему, даже странно.

– Почему странно? Он ведь объезженный конь, или я чего-то не понимаю?

– Объезженный, только норов у него, как у настоящего джигита. Что не по нем, копытом в землю и зубы в оскал, там знаешь какая родословная – о-го-го! Хозяин специально для него тренера из Европы выписал, к барьерным скачкам готовит. Вон, смотри, Жень, – тычет паренек беззастенчиво палец в сторону щупловатого мужчины, стоящего у входа в денники, пристально наблюдающего за Люковым. – Видишь, стоит – рыжий и мелкий? Эваном звать, славный малый. Вот он Валдая и пообтесал слегка. Гляди! – толкает локтем в бок и прыскает смешком. – Ревнует! Сейчас рожа рябью пойдет! Ну, дает! Еще бы! Он столько сил на воспитание угробил, а тут тебе налицо полное взаимопонимание с незнакомцем, которому из элитного спортивного жеребца лошадку для катания сделать вздумалось. А это удар по тренерскому самолюбию, точно говорю!

Ничего себе! Недаром мне показалось, что коню не понравилось мое присутствие в седле, а он, оказывается, просто к подобному обращению не привык.

– Смотри, Жень! Уже друг к другу приноровились, сейчас на барьеры пойдут, – вновь толкает меня под бок паренек, обостряя и без того нацеленное на Люкова внимание. – Вот этот «тройник» – несложный барьер, для него небольшой разбег нужен… О-отлично! С него переход на параллельные брусья… Черт, молодец! Ты видала, как здорово перескочил! Парень и вправду отличный наездник!.. Сейчас «горка-накат», еще одна – ерунда для такого коня, как Валдай. А теперь «отвесный высокий»…

– Петр, зачем столько перекладин? А если конь поранится или сбросит седока? – пугаюсь я грозного вида бело-синего препятствия в добрый человеческий рост, вставшего на пути всадника.

– Он сейчас довольно высоко набран, специально для тренировки Валдая, так что да, будет непросто, – поясняет паренек. – Но ты не пугайся, Жень, он легко разрушаем, и конь с ним знаком, – спешит успокоить. – Тут главное, чтобы после прыжка все жердочки остались на месте…

Люков пригибается к шее коня, посылает вороного в прыжок и тот, легко взмыв над барьером, взбрыкнув копытами в самой высокой точке, послушно переносит всадника вперед.

– Справился!

– Молодец!

Мы вскакиваем с конюхом вдвоем, хлопая в ладоши. Кричим в один голос «Ура!», и Петр даже свистит, сунув под язык пальцы.

– Ничего, он привычный! – заверяет, когда я с упреком оглядываюсь.

Да, Люкову удается удивить меня. Я совершенно не жалею о том, что попросила парня показать свое умение, и сейчас смотрю на него, медленно приближающегося на Валдае к трибуне, в немом восхищении. Вновь мысленно примеряю на Люкова средневековый наряд рыцаря и удрученно вздыхаю про себя: эх, жил бы Илья лет пятьсот назад где-нибудь в старушке Англии, или хотя бы в каком-нибудь фэнтезийном мире, отбоя от благородных дам у парня не было бы! Впрочем, кого я обманываю, гляжу на молодого мужчину, с осанкой и внешностью героя, не сводящего с меня темных глаз, и понимаю, что время не меняет ничего.

Парень останавливает жеребца у нашего края трибуны и слегка натягивает повод. Он что-то требует от коня, молчаливо, одним жестом руки останавливает спрыгнувшего к нему с помоста Петра и упорно понукает вороного, бьющего копытом воздух. Жеребец артачится, недовольно перебирает ногами, мотает мордой – я не могу понять, чего добивается от бедного животного Илья, – но вот смиряется под волей всадника и неохотно опускается перед трибуной на колени, понурив голову.

– Черт! – вскрикивает озадаченно Петька, выпучив глаза. – Женя, ты это видела?! – изумленно тычет пальцем, переводя взгляд с коня на меня. – Потомок Эклипса-бабочки на коленях, улет! Скажу завтра пацанам – не поверят! Ну, ты даешь, парень!

– Shit! You’ve snapped? Wack! You”re so soft? – кричит рыжеволосый тренер, потрясая кулаком, вприпрыжку пересекая поле, но Люков невозмутимо выдерживает паузу.

– Воробышек, – спокойно говорит, приподняв подбородок, – теперь, когда мы с верным другом развлекли прекрасную даму и с горем пополам отвесили ей поклон, неплохо было бы герою получить от нее вознаграждение. Желательно даже! Видят всесущие Боги, я очень старался.

Илья поднимает коня, на радость вцепившемуся в повод тренеру, и в ожидании моего ответа вскидывает бровь. Его губы больше не сжаты в жесткую линию. Взгляд непривычно мягок и открыт, и мне кажется, что парень вот-вот готов расплыться в улыбке.

– Всю зиму мой сад заносили снегом ветры, весной в саду разлилась река, лишь лето наполнило сердце радостью и покоем. В моем саду расцвел только один цветок, достойный славного героя, но увы, в безлунную полночь Иванова дня, когда совы криком огласили чащу, а летучие мыши несметными полчищами застили небо, его сорвал злой рыцарь Мордред и увез своей любимой. Люков, я бы бросила тебе носовой платок, но пощади гордость прекрасной дамы, она в него прослезилась от восторженных чувств. Вот, прими от меня, – снимаю шарф, спрыгиваю с трибуны и повязываю его на шею спешившегося с коня парня. – Ты заслужил!

Он все-таки улыбается. Так, что у меня захватывает дух. Еще не во всю улыбку, но очень близко. Я вижу темную ямочку, обозначившуюся на его щеке и незлой белозубый оскал.

Женька-Женька, гляжу в темные, растерявшие колкость глаза, кажется, ты пропала.

– Ребята, вы точно сбрендили! Ирландца сейчас кондрашка хватит, а они целоваться вздумали! – фыркает рядом Петька, и рука Ильи застывает, так и не коснувшись моего плеча.

– Что? – поворачивается Люков к пареньку.

– Вы б еще к подлому Мордреду короля Артура приплели, говорю, со всем круглым столом в придачу! И местных ролевиков для массовки! Отпусти Валдая, герой. Чего вцепился? А потом уже милуйся со своей девчонкой, сколько влезет. Дай рыжему увести коня, видишь, как слюной плюется, бедняга. Ты ему сегодня весь имидж викторианский насмарку свел своим проездом, а теперь нагло истерику игнорируешь! Все окей, мистер Конли! Айн момент! Не надо «goddamn», помните, нервы не восстанавливаются. Я тоже «I can’t believe it!». Что вы говорите?! Сейчас-сейчас!

– Пока, Жень! Приятно было познакомиться! – салютует мне через плечо конюх Петр и убегает вслед за тренером и вороным жеребцом к денникам, оставив нас с Люковым молча взирать им вслед.

Когда манеж остается пуст, а мы так и стоим, не глядя друг на друга, я говорю, желая разбить вызванное неловким замечанием парнишки молчание:

– Не обращай внимания, Илья, это он не подумав сказал. Да и я хороша, сама к тебе на шею прыгнула. Ты извини, не смогла сдержаться, обычно я так не поступаю. Знаешь, – осторожно поднимаю на него глаза, – а ты и правда замечательно держишься в седле. Твой отец знал, что говорил, это было красиво. Я подобного никогда не видела, только по телевизору. Скажи, а ты действительно жил в Китае в специнтернате и владеешь боевым мечом? Или надо мной пошутили?

Ставшее было серьезным лицо парня вновь озаряется усмешкой, заставляя меня облегченно расслабить плечи. Люков откидывает от лица упавшие на лоб волосы, поворачивается и запускает руку в карман брюк:

– Только не говори, Воробышек, что не прочь взглянуть и на это мое умение.

– Ну-у, вообще-то, хотелось бы, – простодушно отвечаю я, но заподозрив подвох, тут же серьезно поправляю очки. Должно быть, в глазах парня я выгляжу ужасно наивной и навязчивой.

Он ничего не отвечает, а просто смотрит на меня, и я, вконец смутившись под его прямым взглядом, натягиваю шапку на висок и киваю на выход, демонстративно поднося к глазам наручные часы:

– Кажется, я обещала тебе помочь выбрать елку и приготовить что-нибудь. Пойдем? Мне еще к девчонкам в общежитие к десяти успеть надо. У нас сегодня намечается грандиозный девичник у телевизора. Будут сплетни, мужской стриптиз и гадание, так что опаздывать нельзя. Или ты передумал?

– Нет, не передумал, птичка, не надейся, – Илья вслед за мной шагает с места и вскидывает темную бровь. Хмыкает недоверчивою. – Мужской стриптиз в женской общаге? Ты серьезно?

– Ага, – отвечаю я. – Самый настоящий.

– И куда же смотрят бдительные вахтеры и стражи правопорядка, пока горячие парни совращают юные души в тесных казенных каморках? – удивляется Люков. – Неужели присоединяются? Надо думать, это забавное зрелище, Воробышек, эдакий совместный просмотр.

– Туда же, куда и взрослые девушки, желающие себя чем-то развлечь, – улыбаюсь я, – в голубые экраны. Стриптиз по городскому молодежному каналу показывать будут – реклама от клуба «Альтарэс», кажется. Брат соседки в клубе барменом работает, они в честь праздника шуточный ролик сняли. Лиля нам все уши прожужжала дебютом старшего брата, так что не посмотреть, какой бы несовращенной ни была моя душа, не получится.

Мы выходим за пределы крытого паддока и я подбегаю к месту, с которого Люков внезапно «украл» меня. Седовласого мужчины не видно, как и его партнеров, освещение манежа заметно тусклее, я оглядываю место, где осталась лежать выскользнувшая из рук сумка и удивляюсь:

– Странно.

– Что случилось, Воробышек? – спрашивает остановившийся рядом Илья.

– Не знаю, – признаюсь. – Я точно помню, что выронила сумку здесь, а теперь ее нет. А там ключи от комнаты, от дома, паспорт и… – «джемпер, странно пахнущий тобой», едва не срывается с языка. – Неважно, – отмахиваюсь я. – Как думаешь, мог твой отец поднять ее? Даже не знаю, что и думать. Вряд ли в этом доме кто-то способен всерьез позариться на мое барахло. Разве что Роман Сергеевич из вежливости подобрал, чтобы не валялась бесхозной. Но тогда надо бы разыскать его.

– Чертов старый лис! – сплевывает себе под ноги Люков и решительно разворачивается к дому. – Догоняй, Воробышек! – командует за плечо, и я послушно увязываюсь следом.

Он стоит у массивных мраморных ступеней – хозяин огромного сказочного поместья, внимательно смотрит на нас и что-то коротко и недовольно замечает стоящей с ним бок о бок Ирине. Девушку просят уйти, догадываюсь я, но хладнокровия и выдержки ей не занимать, и она игнорирует просьбу возможного тестя красноречивым молчанием. Картинно вздергивает голову, приоткрывает пухлый рот и, глубже запахнувшись в мех, затягивается длинной сигаретой. Мужчина рядом не может видеть выражение ее глаз, а жаль. Они так и загораются неприкрытым призывом и обещанием при виде высокого светловолосого парня с колючим взглядом. Отсверкивают холодом, едва его рука находит мое запястье и придвигает к себе.

Ну да, вскидываю я глаза на хмурый профиль Ильи, мы же для них пара.

– Ну, как тебе понравился Валдай, Женя? – очень мягко обращается ко мне мужчина. – Чудный конь, не правда ли?

– Правда, Роман Сергеевич, – отзываюсь я. – Валдай замечательный! И вы были правы насчет Ильи – ваш сын отличный наездник.

– Где сумка? – без предисловий обращается к отцу Люков. – Я не вижу ее в твоих руках. Где она?

– В доме, – невозмутимо отвечает тот, словно этот факт сам по себе разумеющийся. – Где же еще? Твоя девушка вежливо согласилась поужинать со мной, надеюсь, ты не против? Я всего лишь помог.

– Еще как против, – отрезает парень. – Без твоей помощи обойдемся. У тебя гости, если ты не заметил, зря распыляешься. Давай, зови своего дворецкого или кто там у тебя на дверях. Пусть вынесет сумку, и мы сразу уедем.

– А потом? – между прочим интересуется мужчина, допуская в вопрос непонятный контекст, и Илья тут же сужает взгляд. Я так и чувствую волну холода, откатившуюся от парня, и невольно ежусь.

– Все что потом, тебя не касается, Большой Босс, – словно ворочая руками тяжелые камни, отвечает он. – А что касается, так это совет: спрятать подальше от меня своего наследника. А лучше запереть надежду рода под замком, потому что потом я не обещаю ему простой разговор по душам. Не в этот раз.

– Жаль, сынок, что ты меня не услышал, – огорченно выдыхает хозяин дома. – Как я уже сказал: вопрос с Яковом ты волен решать сам. Я не стану вмешиваться. Сейчас меня волнует обещанный мной ужин и Донг. Я уже сказал китайцу, что ты здесь. Думаю, он очень расстроится, если увидит Женю одну.

– Так Донг действительно у тебя? – недоверчиво спрашивает Люков у отца, и я вижу изумление, промелькнувшее в его глазах. – Впрочем, неважно, – тут же прогоняет непрошеное чувство. – Это ничего не меняет. Когда это ты успел Воробышек склонить к совместной трапезе? С чего вдруг? Она не голодна.

Господи, как глупо. Дернуло же меня признаться незнакомцу. Я чувствую (не настолько я наивна, чтобы принимать участие мужчины ко мне за чистую монету), что по большому счету безразлична ему. Что для седоволосого хозяина поместья родной сын куда важней ужина с какой-то незнакомой девчонкой. А те концы нитей, за которые он пытается ухватиться в надежде остановить Илью, – пустой пшик, распознать который мешает личное упрямство. Я не могу дать ему желаемое и поспособствовать тому, что непонятно моему пониманию и меня не касается, кем бы он нас с Люковым не считал.

– Это совершенно неважно, – серьезно замечаю отцу и сыну. – Прошу вас, Роман Сергеевич, не берите в голову случайно сказанные мной слова. Так уж случилось, ничего непоправимого и страшного в том нет. Пожалуйста, верните сумку, нам с Ильей действительно хотелось бы уйти. Уже довольно поздно, а у нас еще куча незаконченных дел.

– Женя! – вдруг вскидывается мужчина и говорит так глухо и проникновенно, что мое сердце в ответ на это простое обращение пропускает удар. – Вспомни, девочка, что я тебе говорил. Разве я прошу многого? Ради Бога, пожалей старика.

– Чего вы хотите? – выдыхаю я.

– Желание. Одно-единственное желание, обещанное мне. Знакомство с Валдаем состоялось, ты прокатилась… В ответ на наш уговор я приглашаю тебя разделить с моей семьей радость встречи Нового года. Обещаю, тебе понравится праздник.

– Роман Сергеевич, – спешу я возразить, – я не сомневаюсь, что он окажется вполне достойным вашего дома, но я не давала слово согласия. Вы неправильно меня поняли…

– Я помню, – останавливает меня взмахом руки мужчина и нервно поправляет куртку, – но все равно надеюсь, что ты не откажешь.

Я не знаю, что сказать. Я слышу сердитое от Люкова: «Ты заигрался. Оставь ее в покое!», смотрю в темные, немигающие глаза его отца и вижу там разгорающееся пламя оголенной надежды. Невыносимо обжигающее и болезненное.

– Господи! Ну сколько можно выслушивать это! – нарушает наше молчание Ирина. – Довольно, Роман Сергеевич! Я вас не узнаю. Вы действительно думаете, что словили за хвост удачу?! – Она презрительно фыркает, а затем смеется. – Хватит, перестаньте заблуждаться! Вы ошибочно бьете поклон перед той, кто едва ли стоит внимания вашего сына, это я вам как его бывшая девушка говорю. Ни одного стоящего объятия за вечер, хотя бы показного, и это наш темпераментный Илюша?.. Не верю! Она не смеет его даже коснуться, не то что решиться на большее. Не знаю, для кого Яшка с Ильей разыграли сегодняшний фарс, где нашли эту малолетнюю пигалицу, но меня им не провести, в отличие от вас. Из какого зачухонского городка ты взялась, девочка? Кого пытаешься обмануть? Драмкружок ущербных героинь сразу за углом вокзала, а здесь приличный дом, ориентируйся на местности. Так что протри очёчки, подбери копеечную сумочку и с вещами на выход. Скажешь охране, что ошиблась адресом.

Мне кажется, что отец Ильи сейчас ответит девушке. Скажет что-то ужасно грубое и отрезвляющее, но он молчит, пристально смотрит на сына, и я опускаю ресницы вниз. Я утыкаюсь взглядом в землю, сцепив губы, но вовсе не от смущения или растерянности, а от вспыхнувшего во мне гнева. Такую порцию оскорблений, как сегодня от голубоглазой красавицы, я, пожалуй, не получала никогда в жизни. Мне необходимо мгновение, чтобы прийти в себя.

Не знаю, чья это игра и кто в ней ведущий, но быть отброшенной на обочину самоуверенной королевой пешкой, мне вовсе не хочется. Что бы ни думала про меня какая-то там Ирина – Илье я верю. Да пошло оно все к черту! Права была Танька Крюкова! Я действительно знаю себе цену, и если уж Большому Боссу, как его здесь называют, вздумалось заполучить меня вместо снегурочки на праздник Белой ели – он меня получит. Такую, какой я могу быть. Но он ошибается, если думает, что я стану тянуть за собой Илью. Парень мне ничего не должен, что бы они все ни думали.

Я не вижу, как Люков устремляется вперед, я только вижу его длинные сильные пальцы, перехватившие взметнувшееся вверх запястье девушки, и резкое движение на себя. И слышу голос, почти сломавшийся от сухости:

– Я тебя, кажется, предупреждал, Ирка, чтобы держала пасть на замке. Вижу, ты не расслышала…

– Да! – выдыхает Ирина в застывшее лицо. – И что? Запугивай Яшку, Илюшенька, не меня! Что смотришь? Ты забыл, как я выгляжу? – улыбается с вызовом. – Ну, посмотри! – растягивает пухлые губы и хочет прильнуть к нему, но я не позволяю ей этого.

Я встаю между парой и отвечаю достаточно холодно, чтобы отрезвить пыл девушки. Вскинув подбородок, решительно отстраняю ее от себя рукой.

– Из какого я городка – тебя не касается, Мальвина. Тебе достаточно знать, что таких змей, как ты, там травят собаками и загоняют в террариумы. Оставляют без ядовитых зубов и хвоста, чтобы зря не скалились. Зачухонцы, что с нас взять. А с особо опасных и зарвавшихся, и вовсе чулком снимают шкуру, отправляя в утиль. В следующий раз поостерегись называть кого-то ущербной пигалицей и указывать на дверь, недевочка. Есть риск быть отлупленной копеечной сумочкой по кукольному личику до потери сознания.

Ирина что-то шипит в ответ, но я больше не слушаю ее. Я знаю, что Люков не даст ей достать меня. Я подхожу к замершему в выжидательной позе мужчине и спокойно говорю:

– Приглашение на праздник принято, Роман Сергеевич. Не знаю, выиграете ли вы от моего присутствия на нем, но на большее не рассчитывайте. На Илью я влиять не стану.

– По рукам, – без малейших колебаний, слишком быстро соглашается мужчина. Даже странно. Он находит мою ладонь и несильно похлопывает по ней. – Вот и чудесно, Женя! Тогда пойдем? – с готовностью поворачивается и кивает на двери. – Пицца, наверно, давно разогрета.

– Нет, подождите, – решительно останавливаю я радушного хозяина. – Приглашение, как я поняла, касалось позднего вечера, так что ранний ужин отменяется. Сейчас мне надо домой. Если я подъеду к половине десятого, будет нормально?

– Да, – растерянно хмурится мужчина. – Но ты…

– Я буду вовремя.

Люков-старший странно смотрит на меня. Какой-то незнакомый мужчина, спустившись со ступеней дома, вручает мне в руки сумку, и со словами: «До свидания» и брошенным на Илью взглядом я наконец ухожу по аллее.

* * *

Черт, чего он добивается? К чему этот едва ли не слезный мелодраматический спектакль с желанием? Какая к лешему радость встречи в кругу семьи от присутствия на празднике незнакомой девчонки?.. Нет, я достаточно хорошо знаю Градова, чтобы усомниться в неудачном розыгрыше выпавших на его долю карт и заангажированном совестью гостеприимстве.

– Не знаю, что ты девчонке наговорил и чем запудрил мозги, – говорю отцу, едва Воробышек отходит на несколько шагов и коротко оглядывается, – но не надейся, что увидишь ее сегодня. У тебя есть с кем разделить одиночество и кому пожалиться в жилетку. Или та особа, что сейчас крутится возле тебя, недостаточно старается?..

Его лицо не меняется, как ожидается мне, всего лишь омрачается усталостью и печалью. Слова не жалят, а значит, слухи, наперекор словоохотливому окружению, остаются только слухами, и бывшей модели второсортных журналов так и не удалось забраться под Босса. Что ж, старик хоть в этом ты молодец.

– Илья, прекрати, – отвечает он. – Тебе известно мое отношение к Ирине. Она тут только из-за Якова.

– Мне все равно, Большой Босс. Мне действительно все равно, поверь, – честно признаюсь. – Я не видел тебя два года и не знаю, захочу ли увидеть вновь.

Я догоняю птичку, и мы молча минуем зимний, освещенный фигурными фонарями парк и вытянувшийся наизготовку пост охраны. Когда мы выходим за массивные раздвижные ворота и оказываемся возле моего автомобиля, я останавливаю ушедшую в себя девчонку за руку и говорю:

– Брось печалиться, Воробышек. Ты ничего никому не должна, слышишь? Наплюй. А слова Ирки – это просто злые слова недовольной жизнью стервы. Я так не думаю.

Мне не нравится выражение ее лица. Оно странно неживое и отрешенное, как будто ей все равно, что происходит вокруг. Но сероглазой птичке не провести меня. Она смотрит так, как смотрит в мир человек, которого оскорбили.

Черт! Если бы я думал, что девчонке будет интересно услышать от меня о сволочной натуре Яшкиной подруги и успокоиться – я бы рассказал. Но боюсь, Воробышек мало интересуют хитросплетение моих прошлых отношений.

– Илья, я обещала, и это решено, – отрезает она все заготовленные мной доводы. – Я дала слово твоему отцу и вернусь. Но я не обещала, что с тобой, хотя он очень этого хочет. Ты свободен сам решать, где тебе встречать Новый год и с кем, кто бы что ни думал. Ты можешь планировать вечер, как задумывал.

– И как ты себе это представляешь, птичка? – тихо интересуюсь я.

– Очень просто, – пожимает она плечом, глядя мимо меня. – Я приеду, отсижусь где-нибудь в сторонке под елкой часа два и вернусь в город. Возможно, даже наемся от пуза. Как думаешь, я смогу в полночь вызвать такси? Или в праздник это проблематично?

Я не знаю, что на это сказать, какие мысли бродят у девчонки в голове, поэтому просто распахиваю перед ней дверь машины и коротко командую:

– Садись, Воробышек, поехали.

– Но мне… – пытается она возразить, и я вновь настойчиво повторяю:

– Садись!

Она послушно забирается внутрь и дает мне пристегнуть себя к креслу ремнем, растерянно мнет на коленях сумку. Едва я завожу мотор и трогаю машину с места, говорит:

– Илья, если не трудно, мне бы к автобусной остановке на Новотрипольском шоссе. Там где за Черехино Бурый Яр. Я домой.

– Хорошо.

– Люков, ты специально проехал, да?

– Да.

– Но мне в Гордеевск! Вечерние рейсовые еще ходят!

– Я знаю.

– Ты не должен совсем… Праздник ведь…

– И ты.

Она упрямо отворачивается и замолкает, а я смотрю сквозь опустившийся вечер на гуляющую полупустой трассой снежную поземку и веду машину в незнакомый городок, откуда приехала так неожиданно ворвавшаяся в мою жизнь птицей феникс гордая золотоволосая девчонка.

– Останови здесь, пожалуйста, – просит меня притормозить воробышек у работающего продуктового киоска, когда мы въезжаем в Гордеевск и минуем центр, выскакивает наружу и покупает два батончика «Сникерс» и сетку апельсинов.

– Мальчишкам, – почему-то виновато поясняет, пряча глаза. – Они у нас с мамой сладкоежки. А нам на улицу Молодежная, дом двадцать пять.

Навигатор работает исправно, и уже через два квартала приводит меня к блочной девятиэтажке, затесавшейся в стройном ряду похожих домов. Возле подъезда, на который указывает девушка, шумно и весело. Новый год еще не наступил, но веселой компании молодежи, давшей название улице, облепившей длинную скамейку возле парадного, похоже, все равно. Заметив секундное смятение в лице Воробышка: нахмуренный взгляд и закушенный кончик губы, напряженную спину, я невежливо предлагаю, отбирая у птички из непослушных рук апельсины:

– На чай напроситься можно, Воробышек? Я здорово замерз.

– Что? – переспрашивает девушка, словно отвлекшись от одолевающих ее мыслей, и тут же облегченно выдыхает, высвобождая пальцы: – Да. Да, Илья, конечно.

Мы вместе выходим из машины и направляемся к дому. Девчонка коротко кивает кому-то, поприветствовавшему ее со скамейки, поздравляет в ответ с наступающим Новым годом, и под короткий многозначительный свист в спину, впускает нас в подъезд. Здесь не было того, кого она боялась увидеть, считываю я информацию с ее лица и запасливо оставляю это невольное откровение на потом.

Лифт старый и тесный, и на седьмой этаж поднимается слишком медленно. В какой-то момент воробышек, почти упершаяся носом в мою грудь, поднимает глаза и порывается что-то сказать, но встретившись с моим взглядом, сразу же отводит их в сторону.

– Если хочешь, я подожду тебя на площадке, птичка. Или спущусь в машину, – догадываюсь я о ее смущении.

– Нет, не надо, – отвечает она. Выходит из лифта и останавливается возле темных дверей. Жмет, выдохнув, на кнопку звонка. – Неужели все разошлись по гостям? – говорит, решительно вставляя ключ в щелку замка, распахивает дверь и заходит внутрь квартиры. Включив свет в длинном коридоре, служащим и прихожей, приглашает меня войти.

– Пожалуйста, Илья, проходи, я тут живу. Мам? Бабуль? Вы где? – окликает тишину, затворив дверь, но не дождавшись ответа, озадаченно поворачивается ко мне. – Никого нет.

На ее лице проступает такое искреннее удивление, что я спешу развернуть птичку в сторону старенького комода-трюмо, располовинившего коридор, и лежащей на нем записки.

– Кажется, это тебе, Воробышек. Вон там.

– О!

Она подходит к трюмо, берет в руки блокнотный лист и читает; кивает отрицательно:

– Не мне, мальчишкам. Мама с бабушкой к знакомым ушли, и они тут же сбежали. Если не вернутся к одиннадцати часам – будет им от мамы нагоняй. Она у нас женщина серьезная, шутить не любит. Опоздают, могут и по затылку схлопотать. Да, жаль, что не получится им позвонить, я номер наизусть не помню… Ой, Илья, раздевайся! Давай помогу, – спохватывается девчонка, стремительно возвращается и с готовностью принимает из моих рук куртку. Убирая одежду в раздвижной шкаф, невозмутимо вешает поверх куртки дарованный мне шарф.

– Проходи в зал, пожалуйста, – приглашает меня в центральную комнату, проходит вперед сама и включает свет. – Ох! – охает, споткнувшись об откатившуюся от стены спортивную гантель, видимо, оставленную одним из братьев, и тут же смущенно краснеет. – Извини, Илья, как видишь, у нас далеко до порядка.

Да, вижу. Нормальный дом, где живет семья. Небогатая семья, но вполне себе настоящая: кажется, каждый встретивший меня предмет в небольшой трехкомнатной квартире кричит о том. И полусервированный для праздника стол, с традиционной бутылкой шампанского во главе и вазой с фруктами; и ветка зеленой ели, обмотанная серпантином, торжественно водруженная на полку с телевизором; и сложенная вдвое телевизионная программка, полуприкрывшая собой очки на чуть смятом диванном пледе. Отложенное вязание на журнальном столе, и рыжий толстый котяра, разлегшийся в кресле. Как же его зовут…

– Борменталь! Привет! – радостно тянет Воробышек руку к коту и тот, словно девушка никуда не уезжала, лениво вытягивает лапу, позволяя ей почесать грудь. Заметив меня, тут же схватывается на лапы и напряженно застывает, выжидающе сверкая зелеными глазами. – И чего испугался, спрашивается? – удивляется хозяйка, виновато оглядываясь за плечо. – Знакомься, Бормик, это Илья. Он свой.

«Свой», – вот так запросто произносит птичка, как само собой разумеющееся, словно для нее это давно установленный непреложный факт, и меня тут же что-то сжимает изнутри. Еще один алеющий уголек, вспыхнув под кожей по воле Воробышек, сгорая, оставляет по себе болезненный след.

Не мигая, мы смотрим с котом друг другу в глаза, изучая и узнавая, пока он, наконец, не спрыгивает с кресла и не убирается с сердитым мяуканьем под стол. Не сдав своих позиций, а просто временно отступив. Он странно похож на приблудившегося ко мне Домового (однажды вором пробравшегося в мой дом и больше не покинувшего его), просто удивительно, точно снятая сканером копия. Немудрено, что Воробышку единственной удалось поладить с ним.

– Ты присаживайся, Илья, я сейчас, – обращается ко мне птичка, указывая на диван, и неуверенно предлагает: – Может, тебе телевизор включить? А может, ты есть хочешь? Ты скажи, не стесняйся, мама с бабулей наверняка что-то вкусное приготовили. Я ведь так и не успела для тебя ничего сделать…

– Не беспокойся, Воробышек, я не голоден, – я опускаюсь на диван и беру в руки пульт. – Чая будет вполне достаточно. Можно даже без сахара.

Она кивает, рассеянно, как мне кажется. Развернувшись, почти выходит из комнаты, но вдруг возвращается и будто невзначай отворачивает к стене пару фотографий в рамках, что стоят на открытой полке книжного шкафа. Нарушая былой расклад, выдвигает вперед фотографии братьев и проводит вдоль полки пальцами.

Интересно, что там у нее?

Едва девчонка выскальзывает из гостиной, я тут же решаю выяснить это. Я не слишком любопытен, обычно мне плевать на чьи-то семейные истории – какое мне дело до чужих людей? – но Воробышка почему-то это правило не касается. Ноги сами поднимают меня и подводят к шкафу, рука уверенно находит стеклянную рамку, снимает с полки… Я подношу фотографию к глазам, чтобы увидеть на ней запечатленную в момент поворота танцовщицу. Светловолосую девушку с потрясающе красивыми ногами, в мерцающем бальном платье с многоярусным шлейфом и открытой спиной.

Я медленно провожу по этой спине большим пальцем, запоминая плавный изгиб. Вызываю в памяти горячий жар голой кожи, которую уже чувствовал под своей рукой и домысливаю невозможное…

Птичка. Такая уверенная в себе и роскошная. Словно жемчужина, вырвавшаяся в пену волн из плена долгое время сковывающей ее красоту раковины. Сероглазая провинциальная девчонка, однажды уснувшая под моей дверью.

На другой фотографии Воробышек уже не одна, а в компании худощавого русоволосого паренька, преклонившего перед ней колено. Рука вскинута вверх, подбородок поднят, а глаза партнера устремлены на растянутые в улыбке девичьи губы.… Оба запечатлены совсем детьми, лет двенадцати, не больше, и все же взаимная симпатия и доверие между парой налицо.

Я возвращаю фоторамку на место и бросаю внимательный взгляд на ряд книг, утопленный в глубину полки. У боковой стенки, из-под увесистых томов современной беллетристики, виднеется еле заметный белый бумажный уголок. Потянув за него пальцем, я извлекаю на свет любительский снимок кудрявой девчонки и кладу на ладонь: так вот что ты прятала, птичка. Зачем?

Воробышек. Совсем молоденькая. Простоволосая, смеющаяся, в летнем, вздернутом ладошкой к колену сарафане, по щиколотку в воде. На обратной стороне снимка надпись: «Речка Ярь. Брусникино. Мое пятнадцатое лето»…

Черт! Пора бы привыкнуть к шагам девчонки! Она ступает так тихо, что я не успеваю отступить к дивану, но успеваю спрятать фотографию в задний карман брюк, схватить с полки первую подвернувшуюся под руку книгу и ответить спокойным взглядом на удивленное движение ее глаз – чуть тревожное и настороженное.

– Вот чай, Илья. Я сделала тебе с лимоном…

* * *

Господи, ну почему я так нервничаю? Чуть не разбила чашку. Ведь ничего запредельного и удивительного не произошло: ну, подумаешь, Люков у меня в гостях. Да, несколько неожиданно, да, немного неловко за свое скромное жилье, но кому на этот визит пенять: Якову, Роману Сергеевичу или себе? И потом, какая парню разница, где я живу и как? Зачем я себя накручиваю? Судя по невозмутимому лицу Люкова, переступившему мой порог, все вполне соответствует его представлениям обо мне. Успокойся, Женька, не переживай за старенькое бабушкино трюмо и стертую ногами мальчишек ковровую дорожку, а лучше понадейся на то, что парень не заметил, как ты откровенно струсила перед родным подъездом, приметив на скамейке шумную компанию молодых ребят. Не сообразив, что Игорь подобные сборища давно перерос, а Виталику вряд ли бы пришло в голову торчать у дома в возможном ожидании тебя. Нет. Пора учиться жить заново, Воробышек, и оставлять вчерашнее вчерашнему дню.

И все же настоящее чудо, что Люков облегчил мой трусливый пробег, шаблонно напросившись на чай. Вот уж на кого подобные реверансы совсем не похожи. Даже не знаю, что бы я наплела маме, окажись она дома и увидав нас на пороге. Честно бы сказала, что он мой друг и заскочил на предновогодний огонек? Возможно. Ведь то, как парень вел себя сегодня по отношению ко мне – иначе как дружеским участием не назовешь. И все-таки странно.

Я была уверена, что он не примет моего согласия на предложение его отца и уедет – причина слишком глубоко спрятана, чтобы он сумел рассмотреть ее, а то что видно, иначе как глупым девчоночьим упрямством не назовешь, – и даже приготовилась топать пешком через все Черехино до шоссе, намереваясь сдержать слово и ни о чем не просить парня. А он, не спрашивая, привез меня в Гордеевск. А ведь у него наверняка на вечер были планы и, возможно, назначенная с кем-то личная встреча.

Господи, вот угораздило же меня проспать и наткнуться на этого ненормального Якова с его машиной-крокодилом! Хотя, в свете сегодняшнего дня, именно знакомство с ним и его отцом выглядит куда большим сюрпризом, чем присутствие Люкова в моем доме. И почему я удивляюсь? Да, у Люкова есть семья. Есть, как у всех нормальных людей, вот только с не очень понятной историей. А что ты хотела, Женька? Он живой, нормальный человек, а вовсе не каменный, бездушный сфинкс, каким в начале казался. К нему даже девушка «когда-то были очень близки» бонусом прилагается, правда, бывшая, зато в качестве невесты брата.

С ума сойти, как все завернуто. Попробуй без монокля разберись. И все же удивительно, сколько за яркой внешностью может скрываться желчи и яда.

Ирина – девушка-змея, расфуфыренная злая кукла, даром, что красивая. Вот уж кто способен разбудить в человеке все самое темное и недоброе. Ей здорово удалось задеть меня: пренебрежение – болезненное чувство, а унижение и того хуже. То, что стояло за ее поведением, я распознала четко – обычная ревность. Вот только оправданная ли статусом невесты брата? Не уверена. Совершенно точно Илья не безразличен ей. Не знаю, жалеет ли девушка, что не с парнем, но голод в ее глазах при взгляде на него я распознала четко. Ей действительно непонятно, почему он с такой, как я (как не было понятно и той девице из клуба – черноглазой Марго). Она ясно дала мне сегодня понять, что очкастая серая пигалица для нее не преграда. И не пара красивому, холодному Илье, меняющему девушек, словно перчатки, сколько бы о том не мечтала.

Возможно, Ирина права, и если вознамерится вернуть Люкова, у нее все получится – напора и хитрости девушке не занимать. Я уверена, что останься она с Ильей один на один, она тут же применила бы к нему весь свой женский арсенал проверенных средств и, кто знает, может, добилась бы своего. Все-таки их объединяет прошлое. Но пусть я помимо сегодняшнего вечера больше никогда не увижу ее, я должна найти в себе смелость признаться: мне больше не все равно, что думает парень и его семья по поводу чухонской девчонки. Как и не безразличны слова, сказанные отцом Ильи.

И вообще…

Я вспоминаю черные, блестящие глаза Сантьяго, с любопытством разглядывающие меня, мягкие губы жеребенка, скользнувшие в ладонь; проезд с Люковым на великолепном коне Валдае и сильную руку парня, тесно прижимающую меня к крепкой груди; вспоминаю пришедшее на смену страху чувство удовольствия от нашей близости и свою невольную радость при взгляде на красивого всадника, преодолевающего барьер; коленопреклоненную позу. Поднимаю пальцы и осторожно касаюсь места под левой грудью, там, где лежала теплая ладонь…

…Ой, кажется, Люков просил без сахара!

– Вот чай, Илья. Я сделала тебе с лимоном.

Я захожу и застываю с чашкой в руке, обнаружив гостя у мебельной стенки. У той самой полки с книгами, на которой бабуля вновь расставила мои фотографии, воспользовавшись тем обстоятельством, что внучки нет дома. Ей неизвестна моя история с Виталиком, непонятно мое нежелание гордиться былым увлечением танцами и таким верным партнером, и я почти смирилась, пусть себе стоят, но только не сегодня, не тогда, когда Люков здесь.

Я поднимаю глаза на парня и удивляюсь тому, как спокойно он держится в моем доме, как будто бывал здесь десятки раз. Ни о чем не спрашивает и не требует внимания, просто молча разглядывает книги…

– Любишь Сомерсета Моэма, Воробышек? – Парень поворачивается и приподнимает книгу в своих руках. С интересом перелистывает страницы.

– Не очень. Мама куда больше, чем я. А вот Брэдбери люблю. Особенно раннего. Кстати, ты именно его роман держишь в руках.

– Правда? – Люков опускает глаза и смотрит на скромно оформленную обложку. Покрутив с ленивой усмешкой книгу, возвращает на полку. – Действительно Брэдбери, – усмехается, – надо же.

Он подходит, берет из моих рук чашку и отпивает чай. Молча разглядывает меня поверх прозрачного стекла, не спеша отступать. От его изучающего взгляда и близости сердце предательски ускоряет ход, а легкие расширяются, и чтобы скрыть вот-вот грозящее разлиться по щекам смущение, я с беспокойством оглядываюсь на настенные часы, стремительно отсчитывающие минуты до означенного мной визита.

– Илья, мне надо полчаса времени. Я тебя не сильно задержу?

– А после? – вместо ответа интересуется парень.

– А после я еду в дом твоего отца.

Я говорю это как можно спокойнее, достаточно твердо, чтобы заглушить закравшееся в душу малодушие и не оставить себе шанса изменить выбору. Плечи Люкова заметно напрягаются, чашка с негромким стуком опускается на нижнюю полку шкафа…

– Черт, Воробышек, ты выкручиваешь мне руки, – сухо признается парень с легко улавливаемым в словах оттенком горечи. – Во всех суставах.

– Прости, Илья, если так. Я не хотела.

– Да ладно, птичка, ты ведь прекрасно понимаешь, что дело не в тебе.

– Понимаю.

– И все-таки едешь?

– Да.

– Хорошо, – Люков обходит меня и опускается на диван. Устало откидывает плечи на высокую спинку и утыкает взгляд в работающий экран телевизора.

Мне не хочется с ним ссориться, совсем, пусть даже так неявно. Я беру отставленный парнем чай и присаживаюсь рядом. Мягко опускаю пальцы на мужской локоть и вкладываю чашку Илье в ладонь.

– Но ты против, – озвучиваю его реакцию, глядя на медленно оборачивающийся ко мне, не выражающий никаких чувств, профиль.

– Против, – спокойно признается он, встречая мой взгляд своим, – привычно колким и холодным. – Но разве это что-то меняет? Ты уже все решила.

– Я не могу, Илья. Я дала слово. Но я честно предупредила твоего отца, что не стану влиять на тебя. Ты не обязан ехать со мной в Черехино, а я пробуду на празднике не больше двух часов. Уговор с Романом Сергеевичем был лишь встретить в его обществе Новый год, так что я вовсе не намерена злоупотреблять ни его временем, ни своим.

– Плохо же ты обо мне думаешь, птичка.

– То есть? – теряюсь я. – Нет, Илья, – спешу заверить парня, – это совсем не так! Ну, ты и скажешь тоже!

– А если не так, тогда и мой выбор вполне очевиден. Я не могу оставить тебя одну в логове Большого Босса, какие бы альтруистские начала в тебе ни говорили. Он сам, да и люди, живущие с ним, не так просты, как кажутся. Так что сегодня можешь вполне располагать мной, раз уж сделала выбор. В Черехино мы едем вместе.

– Илья, а как же…

– Воробышек, это была не запятая. Это была точка.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Наверное, так даже лучше. Думаю, твой отец будет рад еще раз увидеть тебя. Знаешь, он мне признался, что серьезно болен. Да и… Ирина, – я на секунду спотыкаюсь на имени девушки, но заставляю себя произнести, – всерьез опасалась за его здоровье. Я слышала, она упоминала визиты в ваш дом врачей.

– В их дом, Воробышек, – поправляет меня, как отрезает, парень. – Где находится мой дом, я надеюсь, ты помнишь. Думаю, не стоит верить старому лису на слово. Он мастер напустить вокруг себя шорох и наблюдать, как корчатся в попытке угодить зависимые от него люди.

– Не знаю. Мне так не показалось. Мне показалось, что он очень скучает по тебе, – признаюсь я. – И о многом в ваших отношениях жалеет.

Рука парня внезапно оказывается на спинке дивана, как раз над моей головой, а лицо непривычно близко.

– Воробышек, скажи откровенно, – пристально вглядываясь в меня темными глазами, спрашивает Люков, – есть в этом мире граница твоего доверия людям? Или оно – это самое доверие, безгранично?

Его теплое дыхание на миг касается моей щеки, и каждая волосинка на виске кажется реагирует на неожиданное приближение парня живым участием. Мне требуется почти минута, чтобы прийти в себя.

Я отвожу глаза от лица Ильи и смотрю на свои руки, лежащие на коленях.

– Я не думала над этим. А что, доверять людям – это так плохо? – спрашиваю как можно безразличнее.

– Не плохо, – парень еще на мгновение задерживает на мне изучающий взгляд, затем снимает руку и вновь откидывается на спинку дивана. – Не плохо, когда есть кому вовремя отвести тебя от пропасти, не дав упасть. Доверие должно быть оправданно, или оно ничего не стоит, запомни, птичка.

Что ж, Люков вполне ясно выразил свою мысль обо мне: недалекая и недальновидная простушка. Пожалуй, мне его слова крыть нечем.

– Может, ты и прав, Илья, – я вновь смотрю на него, подняв подбородок, – и я наивная дурочка, но я точно знаю, что мир не делится на белое и черное, в нем множество оттенков и цветов. С твоим отцом нельзя однозначно думать, что он во всем не искренен. Так не бывает.

– Бывает, птичка, – с невеселой усмешкой возражает парень. – У меня было достаточно красноречивых моментов в жизни, чтобы убедиться в обратном. Впрочем, хватит об этом. К черту его! Уж если ты попала в силки Босса – я буду рядом, только и всего.

– Ты ничего не должен мне.

– Разве? – темная красивая бровь Люкова скользит вверх. – А вот тут ты ошибаешься. Я чувствую себя большим должником перед тобой. Сегодня ты могла серьезно пострадать из-за Яшки. Все, что произошло, – мое прямое упущение, и я это признаю.

– Да ты-то здесь при чем? – удивляюсь я такому рассуждению парня. – Ты же не виноват, что у Якова вместо здравого смысла безумие в голове. И потом, слава Богу, с тобой все обошлось.

– Да, обошлось. Со мной обошлось, – улыбается Люков так холодно, что от его улыбки мне становится зябко. – Его бредовые фантазии на мой счет давно не волнуют меня. А вот с тобой могло и не обойтись. И встреча праздника для вашей семьи, из-за моего безумного брата, легко могла закончиться трагедией. Яшка не однажды попадал в аварию, поверь, Воробышек, я знаю, о чем говорю. Так что не думай, будто я тебе ничего не должен. Раз уж мы сегодня пара, ты решила и дала согласие за нас двоих. И в отличие от отца, я честно скажу, что недооценил степень твоего упрямства.

– Ох, Илья, я даже не знаю, что сказать…

– А не надо ничего говорить, птичка. Просто делай то, что считаешь нужным, даже если мне это не по душе.

Я оставляю Люкова в гостиной одного и ухожу в нашу с бабушкой комнату. Войдя в спальню, плотно закрываю за собой дверь и на секунду прислоняюсь к дереву спиной: Господи, как все непросто в этой жизни. Неужели парень прав и Роман Сергеевич заранее знал, что его сын не оставит меня? Да, неприятно осознавать себя глупой марионеткой в чужих руках, но надо быть честной до конца хотя бы перед собой: куда мне тягаться в искусстве интриги с отцом Ильи?.. И все же я уверена, что не ошиблась в мужчине – не могут одни и те же глаза так врать: он действительно нуждается в сыне, как бы Илья не был уверен в обратном.

Все мои вещи на своих местах. Я открываю шкаф, откидываю тонкую простынку, заботливо наброшенную бабулей на стройный ряд вешалок, и окидываю взглядом свой небогатый гардероб. Танцевальные платья давно спрятаны на антресоль и забыты, практичные вещи прихвачены с собой в университетское общежитие, а для выхода в свет у меня не так уж много нарядов. И все же в моем девичьем загашнике кое-что приличествующее случаю имеется. Приняв предложение на вечер, я твердо решила показать ядовитой Ирине, какой может быть провинциальная зачухонская девчонка из рода ущербных героинь, и не намерена от данного решения отступать. Но я не думала, что Илья согласится сопровождать меня.

Я чувствую, мне сегодня предстоит выдержать серьезный раунд с пепельной красоткой и возможными гостями праздника за внимание Люкова. Ирина серьезная соперница, Илья – сын хозяина дома, и пусть я сброшу с себя свитерок, очечки и джинсы, мне еще придется отстоять право называться девушкой парня. Но я должна попытаться, пусть и на сегодняшний вечер, хотя бы в благодарность за то, что он нашел меня, не оставил на произвол Яшки, и не постеснялся признать своей.

Отштукатуренной куклой быть не так уж сложно. Во всяком случае, думаю, Ирина очень удивится, когда узнает, что в умении накладывать макияж и «делать лицо» я с успехом могу посоперничать с ней. Я знаю, во мне говорит уязвленная женская гордость и просто человеческая обида, но когда я выбираю нижнее кружевное белье, я надеваю на себя самое откровенное, цвета вспененного шампанского. То самое, что идет в комплект к выбранному мной платью, таким смелым выбором надстраивая важную ступеньку внутренней уверенности в себе.

Я раздвигаю вещи и нахожу фигурную вешалку с тонким чехлом. Под чехлом платье, очень красивое, коллекционное. Привезенное для меня из самого Милана одной богатой маминой клиенткой, совершающей ежегодные шоппинг-вояжи в Италию в известную всему миру неделю сезонных скидок – мамин с бабушкой подарок на девятнадцать лет. До сегодняшнего дня как-то не представлялось случая надеть его, и теперь я рада, что платье дождалось своего часа.

Ярко-синий шелковый атлас и тонкий черный поясок в талию, отделанный камешками «Сваровски», несколько таких же ограненных слезинок на свободно задрапированном лифе. Приоткрытые плечи, куда более смело открытая спина, летящая юбка… Чулки достаточно прозрачны и матовы, когда я надеваю черные замшевые туфли-лодочки на высокой шпильке, я остаюсь вполне довольна своим нарядом. И все же…

Время бежит неумолимо, где-то за окном слышится звук клаксонов машин съезжающегося к дому народа, громкий смех соседей за тонкой стеной спальни, из гостиной доносится знакомая мелодия кинофильма… Все так обыденно и привычно для новогоднего вечера, что я вдруг, взявшись за ручку двери, теряю уверенность в себе. На слабый ничтожный миг, бросив нечаянный взгляд в сторону окна и уловив в нем свое отражение, вспоминаю, как однажды вот так же бежала на свидание, потеряв голову… и этой яркой вспышки памяти хватает, чтобы споткнуться о невидимый порог и ощутить предательскую слабость в ногах.

Я прислоняюсь лбом к деревянной панели двери и закрываю глаза, разом осознав, что почти изменила себе. Что нечаянно взбудораженная странным днем, вновь готова возродиться из серого пепла и лететь на огонь, даже понимая, что обратного пути нет.

Женя, успокойся. Все хорошо. Это не свидание. Люков не Виталик. Сегодня ты старше и сильнее, и главное, честнее перед собой. И еще ты помнишь: огонь – это больно, огонь – он для всех, не дай ему подобраться слишком близко.

Я выхожу из комнаты и подхожу к старенькому трюмо в коридоре. Выдвигаю верхний ящик комода и достаю сумочку-футляр с косметикой, принадлежащую мне. Кажется, я целую вечность не держала ее в руках. Подняв глаза, встречаю в зеркале отражение светловолосой девушки внимательным осторожным взглядом, внезапно усомнившись, что способна отыскать в нем нарочно позабытые черты яркой Евгении.

Ты справишься, Женя. Ты справишься. В конце концов, ты дала слово.

Поверхность пудры все так же фарфорово-бархатна. Не тронув грубо тона лица, я прохожусь широкой кистью с легкими крошками вдоль линии носа, лба, скул, подбородка… Отмечаю внутренние уголки глаз мерцающим жемчужным светом теней. Накладываю серые, глубоко-дымчатые пятнышки у внешних уголков век, в тон радужке, и тонкой кистью чуть обозначаю брови. Рука не подводит меня, тонкая черная стрелочка подводки ложится на верхнее веко просто идеально, ресницы под изогнутой щеткой туши послушно поднимаются вверх…. Я решаю не трогать скулы искусственным румянцем – последнее время мои щеки слишком часто горят от огня зимнего холода и смущения, я беру в руки светло-алую помаду и перехожу к губам.

Я крашу губы и не хочу смотреть на Люкова, тихо вышедшего из комнаты и замершего у стены за моей спиной. Мне почему-то кажется, что он не отводит глаз – как всегда от его прямого взгляда у меня горит затылок и сбивается дыхание, но я твердо намерена закончить начатое и последними штрихами, справившись с дрожью в пальцах, уверенно довершаю макияж.

Когда дело доходит до волос, я медленно провожу расческой по лежащим на плечах прядям и зачем-то прошу парня, чувствуя, что под его темным взглядом руки почти не послушны мне:

– Люков, отвернись.

Он не отворачивается, а просто опускает глаза – я это чувствую, но и этого мне достаточно, чтобы вернуть в руки уверенность и заколоть шпильками низко на затылке волнистый пучок волос.

* * *

Шелк мягко лежит на ее бедре, стекает по телу тончайшей волной, почти обнажая тайну. Куда больше обещая, чем скрывая. В платье открытая спина. Воробышек поднимает волосы, убирает их на плечо, и теперь я могу пересчитать каждый позвонок на ее тонкой шее. Никогда раньше, до встречи с этой девушкой, я не думал, что способен потерять контроль над дыханием от одного только вида полуобнаженной женской спины.

Помнится, в ночь моего возвращения от Шамана при виде домашнего Воробышек, мне пришла в голову мысль, что за ее руки можно сломать мир. Теперь я точно знаю: за такую женщину, как она, только за право прикоснуться к ее нежной коже в мужской ласке, можно погибнуть самому.

Она замирает, запутывает пальцы в золотые кудряшки и просит меня отвернуться, смущенно краснея под направленным на нее взглядом, но это выше моих сил, и из-под полуопущенных век я продолжаю наблюдать за ней. За моей неказистой серенькой птичкой, по мановению злых волшебников вдруг превратившейся в сказочную птицу ару.

Она вдевает в уши маленькие серьги-жемчужинки, поднимает с полки стеклянный флакон и наносит на кожу, там, где на шее бьется тонкая горячая жилка, каплю цветочных духов. Поворачивается и смотрит на меня, говорит негромко:

– Я готова, можем идти, Илья. Только записку своим черкну, хорошо? Я быстро!

Склоняется к трюмо и что-то коротко пишет. Выключает в гостиной свет. Когда она проходит мимо меня к раздвижному шкафу и подает куртку, я, как привязанный, шагаю за ней следом. Говорю, встав за спиной, перехватив за запястье руку с предлагаемым мне шарфом:

– Ты замерзнешь, Воробышек. На дворе зима. Оставь это.

Я помогаю девчонке надеть черное приталенное пальто с меховым воротником. Она тут же подпоясывает его поясом. Укутывает горло в длинный пушистый мех.

– Нет, – уверенно отвечает, обернувшись ко мне. – Не замерзну. Только не сегодня.

– Почему? – спрашиваю я. – Сегодня какой-то особенный для декабря вечер?

– Особенный, – соглашается птичка. Легко пожимает плечом. – Но причина не в том.

– В чем же?

– Просто у меня есть ты.

Видимо, в моих глазах отражается замешательство, потому что она уточняет с улыбкой, набрасывая на меня шарф:

– Личный сопровождающий с личным транспортом. Сегодня мне не страшен мороз.

Воробышек на секунду задерживает руки на моих плечах, расправляя подарок, смотрит в лицо, но вдруг, словно устыдившись своего прикосновения, отворачивается и отступает. Суетливо оглядывается в сторону настенной вешалки в поисках ключей и сумки.

– Пойдем, Илья, – приглашает меня покинуть квартиру, когда предметы оказываются в ее руках, и вежливо выпроваживает из семейного гнезда.

Шумная компания так и сидит у подъезда – гогоча и развлекаясь. Когда мы показываемся на пороге, молодежь встречает появление птички протяжным свистом, отдавая дань преобразившейся внешности девушки. Провожает взглядами семенящие по утоптанному снегу стройные ноги в туфельках, желает хорошего праздника и незабываемой ночи.

– Непременно. И вам того же, ребята! – вежливо отвечает птичка, махнув ладошкой, и вдруг спотыкается о негромкое и неуверенно-мужское, неожиданно прозвучавшее со стороны бокового тротуара:

– Женя?

Шаг Воробышек ломается, а лицо стремительно отворачивается от высокого худощавого незнакомца, окликнувшего ее. Интуитивно я успеваю протянуть девчонке руку, и она тут же находит ее. Впивается в мою ладонь непослушными пальцами, словно страшась на зыбком льду ухнуть в полынью, и прижимает к себе.

– Женя, постой! Подожди! Женя!

– Воробышек? – я приостанавливаюсь и поднимаю на девчонку бровь, озадаченный ее реакцией на, по всей видимости, знакомого человека. Но она умоляюще смотрит на меня, опускает взгляд куда-то под ноги и просит:

– Пожалуйста! Просто пойдем, Илья, прошу! Я не хочу с ним говорить, пожалуйста!

– Хорошо, успокойся, Воробышек. Как скажешь.

Я осторожно отнимаю от нее пальцы и обнимаю за плечи. Невозмутимо придвигаю птичку к своему боку и коротко, так, чтобы она не заметила, оглядываюсь на парня. В том месте, где он стоит, двор плохо освещен, но парень не дурак, едва его глаза находят мое лицо, он спотыкается и останавливается. Продолжает стоять, пока я усаживаю Воробышек в машину, завожу мотор и трогаюсь с места.

– Спасибо, Илья. Я не хотела. Так глупо.

– Пустое, Воробышек. Кто он?

– Никто. Больше никто. Просто чужой человек.

– Ясно.

– Это похоже на трусость?

– Это похоже на бегство. Может, расскажешь?

– Нет, – уверенно качает она головой. – Нет. Извини.

Она не хочет говорить, но разобраться в ее эмоциях не сложно. И в интонациях мужского голоса тоже. Он тот, кто до сих пор не равнодушен к ней. А вот она… не знаю. И почему вдруг страх?

Воробышек-Воробышек, что же ты еще таишь в себе?

Я втягиваю носом едва уловимый аромат духов, смотрю на притихшую девушку рядом и искренне сетую на себя:

– Жаль, птичка, что я не мастак травить анекдоты. Тебе бы сейчас не мешало расслабиться. Может, остановимся где-нибудь у кафе? Выпьешь кофе? Хочешь?

– Нет, спасибо, – осторожно улыбается она. – Поздно, Илья, не хочу заставлять твоего отца ждать. Не переживай. Знаешь, мне с тобой хорошо молчать. Правда.

Я удивленно оглядываюсь, а девчонка вдруг смущается:

– Я, кажется, что-то не то сказала, да?

– Напротив, Воробышек. Интересная версия моего обаяния, не слышал о себе ничего подобного. Обычно мое молчание загоняет девушек в тупик.

– Не меня. Прости, если разочаровала. Иногда молчание куда красноречивее слов.

Мы выезжаем из лабиринта высоток на проспект и едем в направлении границы города. Машина послушна, но давно не нова, печь и мотор работают на пределе, и в данный момент, когда я краем глаза вижу красивые женские ноги в тонких чулках и аккуратных туфельках, вдруг перестает удовлетворять меня. Не долго думая, я набираю в телефоне номер Бампера и говорю, откликнувшись на ворчливое: «Алло»:

– Рыжий, мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

Он на секунду замолкает, а следом бормочет недовольно:

– А разве ты, Люк, от меня ее не получил в виде прилюдного бонуса еще вчера?

– Не зубоскаль, Рыжий, осерчаю, – замечаю я. – Кто виноват, что у меня реакция лучше, а харизма толще? Вини провидение, друг. Я старался быть аккуратным.

– Старался он… Иди ты, умник! От твоего старания у меня чуть челюсть не перекосило, – фыркает обиженно Бампер на мои слова, но по тону парня я понимаю, что вчерашняя обида забыта. – Слушай, – уже почти весело говорит он, – тут Марго в клубе треплется, будто Яшка у тебя вчерашнюю девчонку из-под носа увел, как Ирку. Правду говорит или брешет? Не верю я ей, больно мордаха у подруги кислая. Так как?

– Брешет, – зло ухмыляюсь я. Кто бы мог подумать, что Марго окажется так злопамятна и навязчива. А ведь предупреждал девушку, что наши встречи без обязательств.

– Черт, я так и думал, – уже откровенно ржет Бампер. – Ну, ты и придурок, Илюха. Развел баб вокруг себя, как пастух овец, вот они теперь и собачатся. Дуры. И что только в тебе находят? Харизма, как харизма. Подумаешь, размером больше.

– Поговори у меня, Рыжий. Без зубов останешься.

– Напугал. Колись уже, что хотел?

– Тачку мне подгони к Новотрипольскому шоссе – тридцать второй километр, прямо сейчас. Хочу обменять колеса.

– Твою новую?

– Да.

– Хорошо. Что, перед девчонкой выпендриться решил? Перед той малышкой, из супермаркета?

– Типа того.

– Зацепила, значит. Х-ха! Кто бы еще вчера сказал – до вечеринки в клубе, не поверил.

– Не твое дело, Рыжий. Сделаешь или нет?

– Ладно, жди. Сейчас буду.

Когда мы подъезжаем с Воробышком к означенному дорожному знаку – Бампер уже на месте. Я прошу удивленную птичку пересесть в белое дорогое авто и надежно пристегиваю ее ремнем.

– Заткнись, – говорю на слова друга: «Попал ты, Люк, смотрю». И незаметно от девчонки показываю парню кулак:

– А ты не смотри, Бампер, ты лучше нюхай. Чем пахнет?

– Сексом? – ржет тот и изображает неприличный жест. – Илюха, такая девочка рядом, а ты все балуешься в одиночку, как малолетка. Нехорошо.

Я толкаю Бампера в шею, обзываю придурком и желаю хорошей новогодней ночи. Забравшись в машину, настраиваю радио на спокойную волну и выставляю температуру в салоне на приятное телу тепло. Вырулив с заснеженной обочины, сигналю на прощанье другу и беру с птичкой направление к Черехино. И только тогда, когда совершенный монстр под нами – высокий и мощный белоснежный «ауди», в две сотни лошадиных сил, послушный моей воле, смиряет силу и ловит заданный темп, а обледенелый асфальт едва слышно шуршит под колесами, я решаюсь спросить заметно приунывшую девчонку, уткнувшуюся немигающим взглядом в широкое ветровое стекло:

– Что случилось, Воробышек? Что не так? Чего напряглась?

– Ничего, – отвечает птичка, но после минутной паузы все же не выдерживает. Поворачивается ко мне и тревожно распахивает глаза. – Илья, скажи честно, твой друг… Он что, эту машину угнал, да?

Интересная мысль. Не сказать, что оригинальная и мне по душе, но звучит неожиданно. Я на секунду отвожу взгляд от дороги и с удивлением смотрю на девушку.

– С чего ты взяла, птичка?

– Она дорогая, я вижу. Очень! И, по-моему, совсем новая. Даже запаха владельца не чувствуется – сплошной пластик и кожа! А у меня в ногах, кажется, снятый с кресла защитный полиэтиленовый чехол валяется. И потом…

– Черт, забыл, – я наклоняюсь и убираю злополучный чехол из-под взлетевших вверх туфелек Воробышек. Сминаю и отбрасываю его куда-то прочь за спину, с трудом заставив себя отвести взгляд от оголившегося женского колена. Возвращаюсь к разговору: – Так что потом, птичка? Говори.

– Я не понимаю, – просто выдыхает она, смущенно одернув юбку. – Зачем? Чем была плоха твоя машина? Думаешь, отцу важно, на каком автомобиле ты приедешь?

– Думаю, ему по большому счету на это плевать.

– Тогда зачем? Илья, пожалуйста, – тихо просит девчонка, – скажи, что твой друг не позаимствовал ее у кого-то без спроса. Я ужасно себя чувствую. Как будто самовольно забралась в чужой дом.

– Значит, в моей машине ты чувствовала себя спокойно? В старом разбитом опеле?

– Он вовсе не разбитый, Илья, – спешит возразить Воробышек. – Зачем ты так…

А я и сам не знаю, зачем, но вдруг отчаянно нуждаюсь в ответе.

– Ответь, птичка, я хочу знать.

Ее нежной коже очень идет румянец. Она сжимает на коленях руки в кулачки, сминает сумку и вновь упирается взглядом в ветровое стекло, с которого шустрые дворники сметают бьющую в него пылью снежную порошу.

– Птичка? – настаиваю я и слышу в ответ тихое и неохотное:

– Да. Ты же знаешь.

– Почему?

– Ох, Илья…

– Воробышек? Только честно.

Ей не хочется говорить – брови хмурятся, сумка крепче прижимается к груди. На мгновение мне кажется, что девчонка не ответит – сейчас я бы сам себя послал к черту, но вдруг ее губы приоткрываются и она признается:

– Я не знаю. Просто чувствую себя спокойно возле тебя, вот и все.

– Возле меня? – мне требуется усилие, чтобы выровнять дыхание. – Вопрос был о моей машине, птичка.

– Илья, перестань…

Ей так неловко под моим взглядом, что будь мы где-нибудь на улице, она скорее всего уже упорхнула бы прочь. Но это больше, чем я ожидал услышать, и я отступаю. Гляжу на застывший девичий профиль – на тонкий подбородок, плавный изгиб шеи, прикрытые длинными ресницами глаза… Интересно, в который миг я потерялся в них? Возможно ли что в тот, когда впервые увидел испуганную незнакомую девчонку на университетской стоянке?

– Автомобиль мой, Воробышек, успокойся. Хватит с тебя на сегодня переживаний. Так было надо. Он действительно новый, ты в нем первый пассажир, не считая Бампера. Теперь ты знаешь, так что нет причин волноваться. Ты можешь чувствовать себя в нем так же спокойно, как в моем доме. – Я крепче впиваюсь пальцами в руль, а взглядом в дорогу. Добавляю прохладно и бесцветно, желая избавить следующую фразу от излишней двусмысленности: – Надеюсь, до сих пор он был достаточно безопасен для тебя.

– Правда? – удивляется девчонка.

– Правда.

Она молчит. Чуть развернув плечи, неотрывно смотрит на меня, словно желает удостовериться, вглядываясь в мое лицо, достаточно ли я серьезен и честен в ответе.

– Воробышек-Воробышек, – я не выдерживаю, решившись приоткрыть девчонке свои мысли. – Тебе не все равно, кто тебя везет и куда, но безразличен дорогой антураж. Почему? Ты разве не знаешь, что Золушка должна прибыть на бал в настоящей карете, а не в разбитой телеге, иначе какая же она Золушка?.. Я так хочу. Просто доверься мне.

* * *

Я не знаю, который сейчас час. Опоздали мы или нет? Время рядом с Люковым летит незаметно.

Когда мы возвращаемся в Черехино и подъезжаем к поместью его отца, охрана молча открывает ворота и впускает нас на вверенную ей территорию, а сам хозяин – высокий и статный, заметно преобразившийся в костюме с галстуком и в бобровом полушубке, стоит на крыльце все время, пока мы едем по заснеженной аллее к дому.

– Не замерзла? – остановив автомобиль напротив входных дверей, между прочим интересуется Люков, и поворачивается ко мне за ответом.

И я отвечаю ему улыбкой и кивком:

– Нет, Илья. Спасибо, все хорошо.

Он не позволяет мне выйти из машины. Выбирается из салона сам, обходит со стороны капота, открывает дверь и только тогда отстегивает от кожаного мягкого кресла, помогая выбраться наружу. Провожает по ступеням к входным дверям, приобняв твердой рукой за плечи. Хмуро отслеживая колючим взглядом каждое движение шагнувшего нам навстречу отца.

– Женя? Или скорее – Евгения? Девочка, неужели это ты? – слышу я удивленный вздох седоволосого мужчины, изумленно разглядывающего меня, и в свою очередь спешу поприветствовать улыбкой хозяина дома.

– Я. Добрый вечер, Роман Сергеевич. Прошу вас, не нужно ничего менять, Евгения звучит слишком официально, мне куда привычнее просто Женя. Вот, это вам, примите от нас с Ильей. С наступающим!

Перед самым въездом в Черехино, завидев дорожный маркет на территории автомобильной заправки, я пересилила смущение и попросила парня купить праздничную коробку конфет, пообещав следующим днем вернуть ему за нее деньги. И сейчас, получив от невозмутимо исполнившего мою просьбу Люкова желаемое, я вручаю коробку дорогого ассорти, перевязанную лентой серпантина, в руки его отцу и вновь отступаю под тень парня.

Кажется, мужчину совсем не смущает хмурый вид сына и не удивляет его присутствие. Ловко подхватив мою ладонь, он на секунду прижимается к пальцам губами и тепло улыбается, едва ли вообще замечая Илью.

– Ну, здравствуй, Женечка, и спасибо. Так неожиданно приятно. Всегда был неравнодушен к сладкому. Рад, девочка, что ты решилась вернуться, надо сказать, почти не надеялся. Что ж, ребята, добро пожаловать! – он все же бросает на сына радушный взгляд и сам распахивает перед нами дверь, широким жестом приглашая войти в дом.

Ступени крыльца скользкие и подмерзшие, спина Люкова надежно защищает от ветра, но пальцы ног сквозь тонкую подошву туфелек уже покусывает не на шутку разгулявшийся мороз, и я с готовностью, раз уж приехала, принимаю предложение хозяина и шагаю через порог в дом, стремясь к теплу. Но оказавшись в широком гулком холле, ступив каблуками на каменный, словно зеркальный, цвета остывающей лавы пол, я вдруг останавливаюсь как вкопанная, сраженная наповал открывшейся глазам роскошью.

Я мало что знаю о Востоке. Почти ничего. Не больше обычного, никогда не бывавшего за пределами своей страны человека, просеявшего сквозь себя популярную информацию о буддистских храмах, рисовых полях и китайских пагодах, доступную всем. Однако же безошибочно улавливаю присутствие восточной культуры в окружившем меня богатом интерьере дома. Бог мой, неужели в нашей стране можно так жить? Так дорого и вычурно, словно ты родился индийским или арабским принцем? Человеком голубой крови?

Получается, можно.

– Что, впечатляет? – Люков-старший останавливается рядом и заводит руки за спину. Обводит отстраненным изучающим взглядом широкий холл, отмеченный настенными картинами, гравюрами и авторскими декоративными финишами с позолотой.

Он уже успел сбросить с себя полушубок в руки мужчины-дворецкого и теперь галантно предлагает мне помощь. Но едва я развязываю пояс пальто и расстегиваю пуговицы, как его тут же снимают с меня пальцы его сына.

– Спасибо, Илья, – благодарю я парня и честно отвечаю мужчине: – Да, впечатляет. У вас очень красивый дом, Роман Сергеевич. Никогда не видела ничего подобного.

– Этот дом – моя гордость, Женечка. Выплеснутая в камень и дерево проекция пламенной страсти – любви к Китаю. Я много души и времени вложил в него, собирал предметы антиквариата и старины с национальной тематикой по всему миру. Холл – только верхушка айсберга. Надеюсь, когда-нибудь мои дети оценят отцовские старания.

При этих словах мы оба с ним невольно взглядываем на Илью, но твердо сжатые губы парня хранят молчание, и мужчина, уверенно предложив локоть, уводит меня за собой в глубь особняка, не забыв отвесить дежурный комплимент моей преобразившейся внешности:

– Ты чудесно выглядишь, девочка. Настоящая красавица! Надо же, как смогла обвести старика! Понимаю, обстоятельства нашего знакомства оказались не слишком радужными и приятными, но я рад, что встретился с тобой. И рад, что именно на тебе остановил выбор мой сын. Будь я сам моложе лет на тридцать, только взглянув в твои глаза, никогда бы не смог от них отказаться. Так и знай!

Я знаю, что отец Ильи шутит и приободряет меня, понимаю, что должна отшутиться в ответ, расплатившись с мужчиной за внимание кокетливой улыбкой, но вместо этого едва не сбиваюсь с шага и краснею, почему-то отдернув с хозяйского локтя руку.

Господи, ну когда уже подобные знаки внимания перестанут смущать меня. Ведь это же глупо! Я давно не девочка, я взрослая девушка, способная позаботиться о себе. Но слова о выборе просто выбивают почву из-под ног, вызвав из памяти свежее воспоминание о других словах, опрометчиво брошенных брату Игоря в присутствии хозяина дома. Слова о женихе, затронув совесть, лишают уверенности в правильности моего визита и вытекающего из него давления на парня. Да, его отец еще тот манипулятор – зачем отрицать очевидное, однако же даже он имеет право знать, как ошибается.

В конце концов, это нечестно по отношению к Илье.

– Что случилось, Женя? Я обидел тебя? – мужчина останавливается и с интересом смотрит на меня, неуверенно замершую на месте. – Если так, – виновато замечает, – прости мне мою прямоту, совершенно отвык общаться с хорошенькими девушками.

– Вовсе нет, Роман Сергеевич, что вы, – я прикладываю ладонь к вспыхнувшей щеке. – Просто я должна вам сказать… Должна признаться, пока есть такая возможность и дело не зашло слишком далеко…

– Да, Женя.

– Что Илья… что он… понимаете…

– Что я очень ревнив и злопамятен, – вмешивается Люков. – Не стесняйся говорить обо мне правду, Воробышек. Нет такого секрета, в котором бы я устыдился признаться Большому Боссу. Так что оставь свои замечания по поводу глаз моей девушки при себе, подлый Яго, иначе весь твой хваленый праздник с обещанной елью и драконами накроется медным тазом, так и не начавшись. Так что ты там рассказывал про дом?.. Продолжай, пожалуйста, очень интересно послушать.

Глаза Люкова сужаются, рука находит мое плечо и придвигает к себе. Я понимаю, это неправильно в такой неудобный момент думать о твердом теле парня. О тепле руки, обнявшей меня, о дурманящем запахе, мягкости кашемира и миллионах чувствительных клеточек, отозвавшихся трепетным шелестом на прикосновение мужской ладони к голой коже… Но поделать ничего не могу. Едва Илья касается меня, я замираю под его боком и пытаюсь совладать с собой.

С собой, и с непонятным волнительным чувством, родившимся в груди от этой безобидной близости.

Пауза между мужчинами затягивается. Прямые взгляды направлены друг на друга, губы плотно сжаты… Когда мне уже начинает казаться, что вот сейчас отец Ильи, уязвленный грубостью сына, выставит нас за дверь, он вдруг ослабляет натянувшуюся было линию плеч и как ни в чем не бывало отвечает:

– Продолжу, сын. Непременно. Как только ты вернешь мне мою гостью.

Упрямства и уверенности мужчине не занимать. Невзирая на наличие спутника у моего бока, он подходит и вновь галантно предлагает локоть:

– Прошу, Женя. Если обиды забыты и недоразумение разрешено, позволь немножко рассказать тебе, пока мы будем проходить в парадный зал, о традиционной китайской эстетике, привнесенной в интерьер современных европейских домов и чуть-чуть о философии. Хотя колониальный стиль, как ты, должно быть, заметила, этому дому тоже не чужд.

– Обойдешься, – тут же сухо замечает Люков, но послушно опускает руку, едва я отстраняюсь от него в надежде унять сбившееся дыхание и вернуть голосу твердость.

Мне не хочется отходить от Ильи, но отказать во внимании хозяину дома я не могу. Сегодня праздник, роль свадебного генерала за мной, и что бы я ни чувствовала и о каких сказанных словах не жалела, я должна об этом помнить.

– Конечно, Роман Сергеевич. С удовольствием.

И уже тише, повернувшись к парню. Одними губами, так, чтобы слышал только он:

– Илья, ну зачем ты так…

Мне кажется или в темных глазах Люкова отражается досадная грусть. На короткое, почти неуловимое мгновение и тут же исчезает. Я все еще стою рядом, не в силах отойти от него и, подняв голову, смотрю в красивое волевое лицо, удивляясь, не почудилось ли мне. Место на плече, где секунду назад лежала его рука, продолжает гореть огнем, кожа мучительно требует вернуть мужские пальцы обратно, настойчиво повторяя, как ей зябко без них… Изумленно прогоняя наваждение, я почти ожидаю, что это сейчас случится. Но парень лишь коротко наклоняется, чтобы сказать:

– Брось оправдываться, птичка, он того не стоит. Не пытайся объяснить состояние дел между нами тому, кого эти дела не касаются.

– Но он твой отец, Илья.

– Да, к сожалению. И я, Воробышек, поверь, об этом помню.

Мы проходим холл, галерею и входим в центральную часть дома, где находится круглый двухуровневый зал с красными колоннами, панорамным остеклением и кованым ограждением холла второго этажа в характерном китайском орнаменте. По просьбе хозяина дома я поднимаю глаза и под потолочным сводом замечаю живописную настенную роспись – пастель в позолоте, выполненную по мотивам классических китайских гравюр, а в центре свода – расписанного под рассветное небо, сумасшедшей красоты хрустальную люстру: многоярусную, сверкающую, похожую на огромный радужный ниспадающий водопад.

Да, тот, кто сотворил здесь такую красоту, совершенно точно имел вкус эстета и владел мастерством дизайнера и художника. Мне только и остается, как восхититься рукотворным чудом и совершенно честно признаться в этом хозяину дома.

– Ну, что ты, Женечка. Обычный рядовой профессионализм, сдобренный щедрым вознаграждением и подконтрольный жесткой руке, вот и все.

– Обычный? А как же вдохновение?

– А вдохновение, моя милая, божественный бриз, овевающий чело творящего во время усердного труда. Кто сказал, что этот достойный миг должен быть омрачен голодной тенью хлеба насущного?

Мне нечего ответить, и я лишь осторожно улыбаюсь. Действительно, когда нос в тепле, а желудок сыт и покоен, куда легче витается в облаках, это я точно знаю.

– Ох, Женечка! Да ты, гляжу, озябла совсем? Рука как ледышка… К сожалению, просторные помещения не способствуют сохранению тепла, даже в новогодний вечер. Ну, ничего, девочка, сейчас согреешься, мы почти пришли. Надеюсь, тебе понравится парадная гостиная и наш скромный семейный очаг, уже успевший вас заждаться.

Он мне нравится – яркий, жаркий, манящий и, конечно, совсем не скромный. С танцующим на толстых поленцах пламенем, беснующимся в широком зеве портала каменного камина, и теплыми бликами, рассеянными по мозаике художественного паркета. Нравится, как и сама комната, вместившая его: просторная, праздничная и неожиданно уютная. Похожая на сказочный дом Санты. С огромным теплым очагом, высокой наряженной елью – вовсе не белой, а лишь слегка белесой, но очень пушистой и красивой, – убранным белоснежной скатертью и сервированным тонким фарфором прямоугольным столом (дюжины на две персон), и многочисленными нарядными гостями. Дружно отметившими появление главы дома поднятыми бокалами и громкими приветственными аплодисментами.

Как? Неужели отец Ильи явился к гостям и к праздничному столу вместе с нами? Только сейчас?.. Я обвожу гостиную удивленным взглядом и понимаю: похоже, что так.

Я знала, что дом большой. Я ожидала, что будут незнакомые люди, что праздник пройдет непросто и мне потребуется, как сегодняшней спутнице Люкова, достойно держать себя. Но все равно, оказавшись на пороге комнаты, ощутив на себе несколько десятков любопытных глаз, на миг теряюсь от количества гостей и прицельного внимания, направленного на нас. И как всегда в подобный момент неосознанно прямлю спину, а подбородок сам собой ползет вверх.

– Не распаляйся, Большой Босс. Ни к чему, – не гладя на отца, через плечо бросает парень и уводит меня от мужчины в тот самый момент, когда он, кажется, готов представить сына гостям.

– Сынок! Посади Евгению поближе к огню! Я настаиваю! – по-отечески тепло, словно грубость не коснулась его ушей, громко бросает вдогонку мужчина, и мне ясно и без церемонных представлений, что нужные акценты для присутствующих в зале гостей хозяином расставлены. И сделать выводы, кто сейчас перед ними, совсем не сложно.

– Люков, не стоит принимать слова Романа Сергеевича буквально к вниманию, – замечаю я парню, когда он послушно подводит меня к камину и останавливается, сняв ладонь с моего плеча. Скользит задумчивым взглядом по голым рукам. – Мне не холодно, просто нервничаю слегка. Не часто приходится бывать в доме подобном этому, а тут еще и день полный стольких событий… Все хорошо, правда, не переживай.

– Не сомневаюсь, Воробышек, – с заминкой отвечает парень, поднимая на меня глаза. – Ты держишься на удивление уверенно. Но согреться после полуторачасовой дороги тебе не мешает, прав Босс. Хочешь, я, как настоящий охотник, добуду тебе в этих диких джунглях чай? Ты какой больше любишь? Наверняка с малиной.

– Илья, ты шутишь?

– Ни капли, птичка. Жалею, что не угадал сегодня с выбором одежды и не озаботился захватить пиджак. Мне было бы куда спокойнее видеть эту деталь мужского гардероба на твоих плечах. А так, приходится изыскивать варианты.

Он говорит это серьезно, с новыми, досадными нотками в голосе, и я почти покупаюсь на них… И лишь неожиданно уловив усмешку в дрогнувшем уголке губ Ильи, промелькнувшую в темных глазах парня искорку веселья, шутливо огорчаюсь, улыбнувшись в ответ:

– Ну вот, а я так надеялась произвести на тебя впечатление своим платьем. Оказывается, все зря. А всего-то и требовалось, что стащить школьный пиджак у кого-нибудь из братьев и нацепить на голову шапку-ушанку. Тогда бы ты ни за что не догадался, что я замерзла и не рвался в джунгли совершать ради меня подвиги.

Люков смотрит и молчит, скользит по мне посерьезневшим взглядом.

– Не зря, Воробышек, – наконец говорит, остановив его на моем лице. – Ты очень… Платье очень красивое и тебе идет. Мне нравится.

Он не мастер говорить комплименты, понимаю я. Сказанное Ильей гораздо больше того, к чему он обычно привык и на что решался. Я отлично помню его сухое, общедевичье: «Тебе пора, детка, адьё». Помню, а потому искренне благодарю парня улыбкой:

– Спасибо, Илья. – и все же от шпильки отказаться не могу: – Но с пиджаком с широкого плеча смотрелось бы куда лучше. Правда?

Он вздыхает и на мгновение уводит взгляд за мое плечо. Отстраненно осматривает зал.

– Не правда, птичка, – говорит неохотно. – Просто притягивало бы к тебе меньше глаз. В помещении, где полно стервятников, опасно оставлять воробышка одного, а мне надо на время отлучиться. Перспектива найти тебя по возвращении в чьих-то жадных когтях не радует того, кто сегодня за тебя в ответе.

Он говорит это без тени шутки, слишком обстоятельно, как для него. Я не могу удержаться от дружеского упрека:

– Ты похож на фею, Люков. Ворчливую и ответственную. Золушке положено притягивать взгляды, раз уж она оказалась на настоящем балу, ты забыл? А у птички есть какая-никакая, а голова на плечах. Обещаю тихо-тихо стоять в углу и дожидаться тебя в полном одиночестве, отправляя всех хищных стервятников мимо летящим курсом.

– Фея? – Люков вдруг ошарашенно вздымает бровь. – Воробышек, ты серьезно?

– Ну, – пожимаю я плечом, – если это именно ты превратил тыкву в карету и назначил меня на роль своей подопечной, тогда да.

Он смеется, отбросив уверенным жестом со лба волосы. Второй раз показывая темные ямочки на щеках, от которых нельзя отвести глаз, и ровный белозубый оскал.

– Неожиданно, птичка, – признается с легкой досадой в голосе. – А я так рассчитывал на роль принца. Жаль.

Я не отвечаю ему, что я могу сказать, чтобы не выдать своих чувств и не перевести дружеский флирт, родившийся между нами, в неудобную ни мне, ни ему плоскость? Но про себя говорю: «Конечно, ты принц, Люков, не сомневайся. Самый настоящий. Но прежде всего сегодня для Жени Воробышек – провинциальной девчонки, ты средневековый герой».

Тепло камина приятно овевает плечи, присутствие парня успокаивает, и когда незнакомая пара мужчин подходит к нему, чтобы завести короткий диалог, предварительно вежливо приложившись к моим пальчикам, я отступаю к огню и просто наслаждаюсь тихо звучащей в гостиной музыкой и мягким гомоном гостей. Смотрю на красиво одетых людей, отдающих дань уважения хозяину дома; на паренька-официанта, обносящего гостей напитками, – нескладного, усердного, с пунцовыми от волнения щеками; на разноцветные китайские фонарики, протянутые паучьей сетью через всю комнату к сверкающей ели… и не сразу замечаю на себе пристальный взгляд чужих глаз, направленный с противоположного конца зала.

Ирина. Кто бы сомневался. Бывшая девушка Ильи, а сегодня невеста брата. Стоит в окружении нескольких гостей, с бокалом в руке, красивая и нарядная в бледно-розовом длинном платье, и сверлит меня настороженным, изучающим взглядом голубых глаз. В которых (надо же!), не видно пренебрежения или надменности. Лишь беспокойный, охотничий, чисто женский интерес.

Я ловлю ее взгляд и мне неожиданно становится весело: да она, похоже, не узнает меня! В самом деле, глядя на блондинку в синем, не проводит параллель между очкастой бледной девчонкой в смешной шапке с помпоном, и повзрослевшей спутницей Люкова, вдруг сменившей очки на линзы. А значит, преображение Воробышек удалось. Что ж, не желая мучить безвестностью девушку, я поворачиваюсь к ней лицом и салютую поднятым с каминной полки бокалом. С меня не убудет, а Мальвине, надеюсь, мое внимание приятно.

Она замирает, на миг уводит взгляд в сторону, словно растерявшись, затем отставляет бокал на стол и медленно отворачивается к компании. Откинув с плеча волосы, прогибает талию и опирается ладонью о грудь рядом стоящего мужчины. Громко рассмеявшись, игриво склоняет к нему голову. Надо отдать девушке должное, она довольно быстро берет себя в руки, но когда я через пару мгновений, потраченных на обмен любезностями с незнакомой пожилой дамой, оборачиваюсь взглянуть на Люкова, я неожиданно застаю парня в пристальном диалоге взглядов с Ириной.

С бывшей любимой девушкой.

Но ты ведь ни на что и не рассчитывала, птичка, не правда ли?

Часы отбивают десять протяжных ударов, и хозяин дома радушно приглашает гостей пройти к столу. К этому моменту холодные блюда и закуски поданы, напитки в графины разлиты, а два официанта вытянулись в услужливом ожидании малейших приказаний у стен. Безотчетно следя за суетой гостей, я остаюсь стоять у камина, уговаривая сжавшееся в болезненном томлении сердечко при виде обмена взглядами бывшей пары, отпустить дыхание и унять боль.

Он не твой, Женя. Не твой. Просто обстоятельства. Все закончится уже завтра.

– Женечка? Ну что же ты не садишься? Я ведь помню, что ты голодна. Позволь, девочка, навязать свое общество и поухаживать за тобой. Потому что я твоим обществом, вопреки недовольству моего сына сегодня намерен насладиться сполна. Вот сюда, поближе ко мне, прошу…

– Конечно, Роман Сергеевич, с радостью.

Я надеваю улыбку и шагаю навстречу мужчине. Поднимаю руку, чтобы опустить ее на галантно предложенный локоть, но сын неожиданно опережает отца.

– Я сам, – говорит, вырастая у плеча, перехватывает ладонью пальцы и уверенно подводит меня к столу. – Я скоро вернусь, Воробышек, помни о стервятниках, – бросает негромко, усадив на стул, и смотрит в так похожие на его глаза. – Надеюсь, Босс, тебя ничто на свете не отвлечет от нее.

Это звучит странно даже для Люкова – слишком холодно и властно, и я с изумлением провожаю взглядом высокую, стройную фигуру парня, прямиком направившегося к выходу.

– Это он не серьезно. Не обращайте внимания на Илью, – прошу мужчину, чувствуя неловкость за его сына. Растерянно мну на коленях белоснежную салфетку, наблюдая, как Люков останавливается возле пепельной блондинки и склоняет к ней голову. – Не понимаю, что на него нашло.

Он подходит к Ирине, что-то коротко говорит, затем уходит. Выждав пару минут, девушка встает из-за стола и выходит из гостиной следом, а я опускаю глаза в услужливо наполненную хозяином дома тарелку и нетвердой рукой вместе со всеми поднимаю тост. Делаю вид, что не заметила брошенный в меня блондинкой снисходительный взгляд.

– Это не то, о чем ты думаешь, девочка. Совсем не то.

– Я ни о чем таком не думаю, вам показалось.

– Да? – довольно пожимает мою ладонь Роман Сергеевич. – Вот и хорошо!

Гости много говорят и шумно смеются, провожая курьезными историями и анекдотами старый год. Я вяло ковыряю ножом и вилкой сумасшедшей красоты и вкуса салат и невольно кошусь на двери, ожидая возвращения Ильи.

– Скажите, – спрашиваю вдруг мужчину, устав снимать пробу с предложенных им деликатесов и отвечать на вопросы о моей семье, требуя от него ответной порции откровенности: – Вы ведь знали, что Илья захочет вернуться со мной? К вам.

– Знал, – неожиданно легко признается он.

– Но откуда? Нет, я понимаю, что именно поэтому вы и настояли на моем присутствии на празднике, но все-таки? Я бы ни за что не взялась предугадать поступки и шаги Ильи. Он слишком самостоятелен. Так откуда взялась уверенность?

– Ох, Женечка, – мужчина откидывается на спинку стула и покровительственно вздыхает. – Все гораздо проще, чем кажется. Никакой интриги.

– И все же? – интересуюсь я.

– Ну, хорошо, – он чуть усмехается со смыслом. – Мой сын вполне предсказуем, вот весь секрет. Илья ни за что не признается в том никому, но мы с ним очень похожи. Гораздо больше, чем с Яковом. Я бы тоже никогда не отпустил свою женщину одну в незнакомый дом, да еще подобный моему. Вообще бы никуда не отпустил одну, если честно.

Я искренне удивляюсь такой странной логике мужчины и даже возмущенно откладываю столовые приборы в сторону, опуская руки на колени:

– Вы ошибаетесь, Роман Сергеевич! Илья не такой. Мне кажется, он достаточно демократичен и не эгоистичен в отношениях. И вообще…

– Я ошибаюсь?! – всплескивает ладонями старший Люков. – Девочка, да ты наивное чудо! Стоит ли сомневаться в чувствах моего сына к тебе! При чем здесь эгоизм? Возможно, он равнодушен и лоялен, или, как ты соизволила выразиться «демократичен», к той, кого не считает своей. Но я слышал, как он обращается к тебе. Очень трогательно.

– Бросьте, Роман Сергеевич, – я неожиданно искренне смеюсь, глядя в серьезное лицо хозяина праздника. – Воробышек – моя фамилия, я говорила! Только и всего. Ничего излишне двусмысленного. Просто Илье так удобно.

– Нет, Женечка, меня не провести, – не желает сдаваться мужчина. – Не знаю, зачем ты упорствуешь, но то, как Илья ее произносит, красноречивее прилюдной ласки показывает, что он к тебе чувствует.

Что ж, далее настаивать бессмысленно. Роман Сергеевич упоен присутствием сына, ему простительно надумывать разные небылицы. Да и мне вместо спора надо бы поддерживать иллюзию отношений, с кем бы ни ушел Илья. Снова звучит приглушенная музыка, гости в беседе и танцах расходятся по гостиной и я, не в силах дольше усидеть на месте, встаю из-за стола и на время прощаюсь с седоволосым кавалером.

– Пожалуй, пойду, Роман Сергеевич, посмотрю ваших обещанных драконов с предсказаниями.

– Конечно, посмотри, Женечка, – соглашается мужчина, – но не вздумай любопытствовать, – предупреждает с улыбкой, – еще рано. Пророчества на китайском, все равно ничего не поймешь, а шанс упустишь. В нужный час Донг самолично растолкует предсказание каждому желающему. Не хочу лишать китайца радости.

Я ухожу, а хозяин дома встает и идет следом. Останавливается в беседе с гостями в пяти шагах. Неужели действительно решил не спускать с меня глаз? Детский сад, честное слово.

Я подхожу к высокой раскидистой ели и провожу ладонью по длинной, усыпанной блестками упругой хвое. Касаюсь любопытным взглядом праздничных украшений и сотни диковинных фигурок драконов с разноцветными огоньками внутри, гирляндами усыпавшими ветви. Решившись на ребяческий поступок, медленно, как Снегурочка из сказки, обхожу волшебной красоты дерево по кругу, вместо новогодней песни опутывая его своим тайным девичьим желанием…

«Пожалуйста, пусть сбудется то, о чем прошу. Пусть сбудется».

Эх, жаль глаза закрыть не могу! Неправильно поймут…

Какой-то незнакомец – дорого и с шиком одетый лысеющий тип, встав на пути, окидывает меня оценивающим взглядом опытного ловеласа и дольше возможных приличий задерживает внимание на груди и приоткрытых плечах. Тянется рукой к запястью, но вдруг поспешно отступает, изменившись в лице, будто наткнувшись на преграду за моей спиной.

Люков! – стремительно оборачиваюсь я… но замечаю лишь взгляд его отца. Такой же хмурый и колючий, как у Ильи. Очень похожий, и все же иной. Не заставляющий сердце учащенно биться, а щеки алеть. Не сбивающий дыхания… Отвернувшись, я оглядываю гостиную и в который раз убеждаюсь в продолжительном отсутствии парня и девушки.

Не хочу думать ни о чем таком, не хочу, однако мысли не свойственного мне толка помимо воли всплывают в голове.

Господи, Воробышек, да что с тобой?! Не успела заручиться дружеским участием парня, а уже ревнуешь. Разве ты вправе на что-то надеяться? Разве Илья тебе что-то обещал?.. Ты просто спутница на вечер. Послушно угодившая в силки старого охотника дичь, приманка, а они…

Они взрослые люди, в конце концов. Со своими чувствами и желаниями. И со своей общей историей.

И они не виделись какое-то время, так сказал отец Ильи.

Да, сказал, но ведь есть еще Яков? Как быть с ним?

У Яшки разбитые в кровь нос и губы. Вспухшая до виска скула и заплывший глаз. Он появляется на пороге комнаты страшный до невозможности, но довольный как черт. Демонстративно поправляет непослушными руками взъерошенные темные волосы, вспоротый рукав и оторванный ворот рубашки. Улыбается кривыми губами:

– Оп-пачки! Кого я вижу! Приличное собрание! Здрасте, народ! Вернее, с наступающим! Лобызаться не будем, ручкаться тоже. Да, это я! Яшка! Тот самый наследник! Что смотрим без должного почтения? Не похож?

Парень развязной походкой подходит к столу и с ходу выпивает чужой бокал вина. Найдя глазами отца, приближается к нему, игриво отдавая мужчине честь.

– А вот и я, Большой Босс. Твое темное пятно на светлом празднике жизни. Извини, вырубился слегка, не рассчитал. Но теперь я в строю и готов услышать заслуженные слова благодарности. Ну, говори, чего молчишь?

– Яков, – кажется негромкий, властный голос мужчины слышат все, – немедленно прекрати! Я прошу.

– Нет, пап, это не те слова. Из этих слов я давно вырос. «Спасибо тебе, дорогой Яшка, что вернул в дом блудного сына», – вот как должно прозвучать. Надеюсь, ты не повторил прошлых ошибок, и все гости удовлетворили любопытство? Если нет, и ты снова забыл упомянуть, что у тебя два сына, а не один вечно обдолбаный нарик, то я, признаться, сильно разочарован. Черт! Старик! Ну, скажи же, что ты благодарен мне!

– Яшка, замолчи! – руки мужчины сжимаются в кулаки, спина заслоняет сына от любопытных взглядов. Мне тоже хочется уйти из зоны слышимости разговора, но позади меня колючие ветви ели, и я остаюсь стоять на месте. – Замолчи и умерь пыл! Мы в этой комнате не одни и я требую уважения ко мне и моим гостям. Как ты только смел явиться сюда в таком виде?!

– Смел – не смел… – кривит парень лицо и отирает кулаком сочащиеся кровью губы. – Слушай, отец, давай замнем, а? Тебе ведь по большому счету начхать на них. На всех. Лучше посмотри, как твой побочный волчонок мне морду помял, – неожиданно ухмыляется. – Красиво?

– Красиво, – холодно отрезает мужчина. Повернувшись к гостям, отпускает их внимание скупым взмахом руки и приглашает пройти к столу. – Давно пора было. Заслужил.

– Твоя правда, Босс, – соглашается Яков. – Так что? – сминает ворот рубахи и вслед за отцом с интересом оглядывает зал. – Я прощен?

– Возможно. Где Ирина? Она ушла вслед за Ильей.

– Ты меня спрашиваешь, отец? – удивляется парень. Громко чертыхается, неудачно фыркнув в нос. – Мы с тобой оба знаем где. Лучше скажи, где девчонка? Что-то я не вижу здесь маленького гордого очкарика? Неужели сбежала?.. Жаль.

– Почему же? – невозмутимо ведет бровью Роман Сергеевич. – Не сбежала. Напротив, слушает тебя, стоит и ждет, когда соизволишь извиниться за свой чудовищный поступок. По мне, так Илья с тебя мало спросил. Линчевать следовало, за подобную выдумку.

– Как слушает? Где?

– Сразу за твоим плечом, – отвечает Люков-старший и поворачивает парня за локоть ко мне лицом. – Надеюсь, Яков, ты больше не позволишь себе неучтивости в адрес девушки, – строго замечает. – А ты прости его, Женя. Я прошу тебя, как отец.

Яков сглатывает изумление и долго смотрит на меня, вцепившись в отцовское плечо. Я не отвожу глаз и не отвечаю, позволяя парню в полной мере удовлетворить любопытство, а себе еще раз вспомнить обстоятельства нашей встречи.

Роман Сергеевич незаметно отходит к гостям, а мы меряем друг друга взглядами еще долго, прежде чем парень, наконец, подходит ближе и неожиданно говорит:

– Я не женюсь на Ирке. Никогда. Что я, дурак?

– Мне все равно.

– Пока я буду кайфовать от очередной дозы, она будет отираться по углам как кошка. Но надеяться ей не запрещаю. Зачем? Так даже интересней. Она видела тебя?

– Видела.

– Черт! Я представляю себе этот шок. И что?

– Она ушла вслед за Ильей. Как сказал твой отец.

– Ты знаешь, что они были вместе?

– Да.

– Мой брат связался с ней, как только вернулся из Китая. Она была немногим старше и опытней, а главное – свободнее. Брала, что хотела, и многому могла научить. Иногда мне кажется: она была у него первой. Когда Ирка увидела меня, она сразу смекнула, кто в семье старшенький и кому отвалятся деньги. Дура. Не верь тому, о чем она поет. Илюха никогда не терял головы и всегда знал ей цену. Не думаю, что он по-настоящему любил ее. Ему просто нравилось трахать то, что хотят другие.

– А ты? Ты для Ирины другой, Яков?

– Я хуже, Женя. Гораздо хуже. Я тот, кто каждый день дает ей понять, как она ошиблась. Тот, кто убивая надежду, держит возле себя для очередного отсоса, не позволяя залезть в душу. И не смотри на меня так, как будто я не заслуживаю немного ласки. Будь уверена, это дело как раз по ней.

– Зачем ты мне все это говоришь?

– Просто хочу, чтобы ты знала: я бы никогда не променял тебя на Ирку. Даже прежнюю – в смешной шапке и в очках.

– Ты совсем не знаешь меня. И я не с тобой, Яков.

– Все равно.

– Пусть так, но мне не нужен другой.

Я оставляю парня одного стоять у ели и смотреть мне вслед. Иду, отбивая по паркету шаг тонкими каблуками, чувствуя его взгляд на своей оголенной спине, но так и не оборачиваюсь. Присоединившись к гостям, сажусь за стол и вместе со всеми готовлюсь поднять бокал.

К черту Ирину! К черту Люкова! К черту их всех! Еще и суток не прошло со времени пьяного батла, а я, пожалуй, снова готова напиться вдрын…

Он входит с боем настенных часов, отсчитывающих последний час до полуночи. Появляется на пороге гостиной в светлой рубашке, классических темных брюках и туфлях, и я, только увидев его, тут же забываю о брошенных сгоряча проклятиях. Идет через весь зал – уверенный, неторопливый, гибкий и сильный одновременно, притягивая к себе внимание. Ткань брюк красиво облегает ноги, показывая крепкие бедра и плавный шаг, белоснежный хлопок натянулся на широких плечах… Я вместе со всеми, растерянно удерживая в пальцах вино, прикипаю к нему восхищенным взглядом.

Он зачесал волосы назад, но они все равно упрямо упали на лоб и виски, сделав из Люкова завидную модель для мужского журнала. Расстегнутая на груди, на несколько пуговиц рубашка приоткрыла тонкую поросль темных волос…Такой нарядный и серьезный. Молодой мужчина с большой буквы. Идет и смотрит только на меня.

– Позволишь к тебе присоединиться, Воробышек? – останавливается в шаге и опускает руку на высокую спинку соседнего стула, как будто действительно ждет от меня разрешения сесть за стол.

– К-конечно, Илья, – отвечаю я, краснея под обращенными в нашу сторону любопытными взглядами. Разве я могу сказать что-либо другое?

Люков садится, и парнишка-официант тут же появляется у его плеча с обвернутой салфеткой бутылкой вина.

– Белое сухое? – склонившись, неуверенно вздрагивает в голосе, и Люков сухо соглашается:

– Хорошо.

Праздничный тост произнесен, гости дружно обмениваются воздушными «чин-чинами», звенят столовыми приборами, гудят беседой, но мы с парнем едва пригубливаем бокалы, молчаливо поглядывая друг на друга.

– Тебя долго не было, – неожиданно вырывается у меня, когда Люков неспешно расправляется с предложенным блюдом, умело орудуя столовыми приборами, как заправский аристократ, и поворачивается, чтобы наполнить мой стакан темно-вишневым напитком. Слежу за красивыми мужскими пальцами, опрокидывающими графин, поймав себя на мысли, что произношу эту фразу ему не в первый раз.

– Извини, птичка. Кое-кто должен был мне разговор, пришлось спросить долг. Надеюсь, Большой Босс не оставлял тебя без внимания, пока я отсутствовал?

Люков откидывается на спинку стула и внимательно смотрит на меня, рассчитывая получить ответ. И я отвечаю, не сдержав короткой улыбки от его непритворной серьезности.

– Не оставлял, – вспоминаю вежливое дознание Романа Сергеевича, касающееся моей семьи, и буквальную опеку мужчины. – Даже наоборот, всячески развлекал расспросами и не спускал глаз. Илья? – Обернувшись за плечо, нахожу взглядом темноволосую, ссутулившуюся фигуру Якова, замершую у камина.

– Да, Воробышек?

– Твой брат Яков…

Я только произношу слова и сразу же замечаю, как от звука имени, слетевшего с моих губ, твердеет линия рта и напрягаются мышцы рук Люкова.

– Что, мой брат, птичка? – бесцветно, как умеет только он, спрашивает парень. В отличие от тела, не допуская в голос и малейшего напряжения. И я решаюсь.

– Я понимаю, что не имею права вмешиваться, но хочу чтобы ты знал: я не держу на него зла, пусть его поступок и был чудовищным по отношении к нам обоим. И не хочу быть причиной вашей ссоры.

Люков отводит глаза и медленно крутит в пальцах бокал. Наплевав на жалкий вид брата, смотрит через стол на гостей.

– Ты не причина, Воробышек, – нехотя говорит, – ты скорее следствие. Как и следы на лице Яшки. Не вини себя, это старый конфликт. Я давно должен был сделать то, что сделал. Он заслужил.

– Он ужасно выглядит, Илья, – не сдаюсь я. – И ему нужна помощь. Конечно, это меня не касается и, возможно, прозвучит невежливо с моей стороны, но мне почему-то кажется, что если ему и способен кто-то помочь, то скорей всего ты.

Люков молчит, уставившись перед собой. Едва заметно поигрывает желваками. Проследив за его взглядом, я замечаю опускающуюся за стол, как раз напротив парня, Ирину. Она оказывается неожиданно близко от нас, в каком– то метре. Садится, приятно улыбаясь гостям и картинно опускает лицо на скрещенные под подбородком ухоженные кисти рук. Засмотревшись на Илью, а затем на Якова, я пропускаю появление девушки в гостиной и теперь обнаруживаю ее присутствие рядом ощутимым уколом беспокойства в сердце.

Не знаю, были ли они вместе во время отсутствия парня – наверняка да, но холод из взгляда Люкова никуда не ушел. Впрочем, равнодушием здесь тоже не пахнет – слишком внимательно смотрят на девушку колючие глаза. Я отмечаю этот факт болезненным, щемящим чувством пустоты, очень схожим с чувством ревности, и пока удивляюсь себе, напоминая, что Илья мне ничего не должен, что наша «игра в пару» лишь игра на один вечер и только, Ирина решает нужным отметить комментарием мою последнюю реплику:

– Я смотрю, вера подруги в тебя почти безгранична. Так мило, не правда ли, Илюшенька? Это окрыляет. Хотя жаль, что все они так наивны и предсказуемы, эти простушки. Скука смертная. Яков выглядит ужасно, и что? Сам виноват, раз докатился до жизни такой. Мужчина должен отвечать за свои поступки. Зато ты сегодня выглядишь на удивление презентабельно. Не замечала за тобой особой любви к классике. Неужели захотелось быть под стать праздничной компании? А, Илюша? Я всегда думала, что это не про тебя.

Она снова говорит так, словно меня нет рядом, и строит привычный диалог для двоих. Но этот прием девушки уже известен мне и я реагирую на него спокойным молчанием. Держу уверенно лицо, встречая косой прищур голубых глаз, змеей ползущий по мне, снисходительной улыбкой и прямым взглядом, но едва раздаются ответные слова Ильи, я едва справляюсь с собой, чтоб не вспыхнуть пламенем и не выдать охватившее меня при них волнение.

– Не угадала, – медленно расцепляет губы Люков, глядя на пепельную блондинку. Расслабленно закидывает руку на спинку моего стула. – Под стать своей девушке. Она сегодня чудо как хороша, не правда ли? Не хотелось смотреться унылым пятном на ее фоне.

Ирина на миг запинается на паузе, но, взяв себя в руки, деланно смеется.

– Надо же? – замечает, удивленно вскинув брови и поигрывая улыбкой на пухлых губах. – Какие мы стали чуткие к мнению богатенькой толпы и смазливых девочек. Раньше тебе было на всех плевать.

Мне кажется, такое едкое заявление должно задеть парня, но он легко отметает его сухим ответом:

– Ключевое слово здесь «раньше». Я тебе уже все сказал, Ира. Все меняется в этой жизни, и я не исключение. Что из сказанного тебе не понятно?

Ирина опускает руки, откидывается на спинку стула и медленно подносит к губам бокал с вином. Вскинув голову, невесомым жестом отбрасывает с плеча волосы. Словно невзначай, проводит пальцами по линии глубокого декольте, задержавшись в его нижней точке, заставляя парня смотреть на нее. Чуть прикрывает веки. Ей бы постесняться такого прилюдного заигрывания с братом жениха, – в конце концов, Яков по-прежнему в комнате и может видеть игру невесты, – но девушке, похоже, все равно.

– Ты красивый, Илюша, – неожиданно говорит она, подавшись вперед. Так, как будто ее не волнует присутствие в гостиной других людей и не смущают брошенные вскользь косые взгляды. – Ты очень красивый. Я говорила тебе это много раз, и ты дурак, если думаешь, что сможешь остановиться. Не сможешь, и этим ты похож на меня. Твоя сегодняшняя подружка – одна из многих. Она не может не понимать, хотя и держит личико невозмутимым, что та, которую ты выберешь, всю жизнь будет бояться потерять тебя. Играет при всех в счастливицу, зная расклад, а потому вызывает у меня жалость. Мне ее жалко, слышишь?!

Совершенно ясно: Роман Сергеевич проговорился девушке о моей встрече с братом Игоря и об опрометчивых словах о скором замужестве, в отчаянии брошенных Михаилу и понятых мужчиной превратно. А, возможно, сообщил сознательно, не желая вносить сумятицу в жизнь Ирины и Якова, возникшую с появлением в его доме младшего сына. Намек Ирины прозрачен и груб, и весьма открыто выдает ее чувства, но в отличие от меня, застает парня врасплох. Я это понимаю по движению губ, на миг закушенных Люковым, и замираю, боясь вздохнуть. Сожалея о сказанном и не имея понятия, как отреагирует на слова о выборе Илья. Поймет ли он, что девушка пыталась сказать? Мне не хочется быть в их отношениях разменной картой, я действительно одна из многих девчонок, встретившихся на его пути, волею судьбы оказавшаяся в этом доме, но не Ирине уязвлять меня в этом.

Просто потому, что я не хочу.

Люков опускает глаза и медленно сжимает руку в кулак на своем колене. Пальцами другой руки, лежащей поверх спинки стула, скользит вдоль моего плеча, едва ли осознавая это.

– Хм. Звучит фатально, – произносит спокойно, с едва уловимой усмешкой в голосе. Вновь смотрит невозмутимо на девушку, а я с облегчением выдыхаю: если намек и понят, то не иначе, как недоразумение и женские домыслы. – Похоже, тебе известно то, что неизвестно мне.

Теперь теряется Ирина. Она опрокидывает в себя бокал и со стуком опускает его на стол.

– Тем не менее, это так, – говорит с вызовом в глазах. – Мне ее жаль.

Я отворачиваюсь и замечаю у дальнего края стола Якова. Он вновь улыбается чему-то. Глядя в нашу сторону, нагло затягивается сигаретой и тянется свободной рукой к остановившейся рядом с ним темноволосой женщине. Склонившись к ее уху, шепчет что-то интимно-веселое, игнорируя рядом стоящего спутника. Его рука уже почти касается женских ягодиц, когда я слышу колкое, в этот раз брошенное лично в меня:

– Не надейся, что с тобой все будет иначе.

Я терпелива, но Ирина не унимается. Ее кислый вид грозит вконец испортить вечер, и я решаюсь вопросительно взглянуть на Илью. Если им есть что выяснить между собой, они должны сделать это вдвоем. Быть третьей в их диалоге у меня больше нет желания.

– Люков, мне и дальше сидеть мышью, делая вид, что я больна глухотой? Оставить вас, или можно спасать репутацию? – спрашиваю негромко, наклонившись к нему.

Я решительно настроена покинуть компанию блондинки.

– Чью? – оторопело вскидывает на меня бровь парень, оставив без внимания предложение уйти.

– Ну, – задумчиво повожу плечом, глядя в его удивленные глаза, – в данном случае твою. Боюсь, моя репутация здесь мало кому интересна.

Люков озадаченно склоняет лицо, но вдруг улыбается. И в этой его короткой улыбке я замечаю искру веселой бесшабашности.

– Думаешь, надо? – спрашивает с сомнением, и я почти жалею, что он минутой раньше, опомнившись, убрал руку с моего плеча.

– Думаю, да.

– Что ж, Воробышек, если считаешь нужным – действуй, – греют меня теплом глаза. – Можешь рассчитывать на меня.

Согласие парня получено, и я поворачиваюсь к девушке, чтобы одарить ее самой доброй улыбкой, на которую способна. Снимаю с колен салфетку и откладываю на стол. Сейчас я, возможно, солгу, но только не себе. Это то, чего бы я действительно хотела, и, думаю, Люков простит мне.

– Та, которую Илья выберет, – говорю уверенно, убедившись, что внимание Ирины приковано ко мне, – что бы ты ни думала, Ира, никогда, ни единого разу не разочаруется в нем. И не потеряет. Все будет иначе, я убеждена, чего и тебе желаю.

– Это будешь не ты! – тут же парирует девушка, не растерявшись и подавшись вперед, и я вынужденно соглашаюсь, от скрытого волнения привычно напрягая спину:

– Возможно. Не я. И все же уверена, что не ошибаюсь.

Я уже собираюсь встать, не желая дальше разговаривать с девушкой, как вдруг замечаю подходящего ко мне незнакомого молодого мужчину. Одного из тех, кого я видела раньше у конюшен рядом с Романом Сергеевичем. Он подходит, приветливо улыбается, склоняется в игривом поклоне и вежливо просит у Люкова разрешения пригласить меня на танец. Все это время в зале приглушенно звучит приятная музыка, в высоких напольных канделябрах, расставленных по периметру гостиной, зажигаются витые свечи… Гости на художественном паркете сходятся в пары, танцами приближая новогоднюю полночь. Так отчего бы к ним не присоединиться?

Люков молчит, игнорируя вопрос, и смотрит на мужчину отнюдь не дружелюбно. Его лицо вновь холодно и напряжено, поза обманчиво расслаблена – подошедший явно не симпатичен парню, и дабы сгладить ситуацию, я отрезаю себе путь к бегству и спешу прийти незнакомцу на помощь.

– Простите…? – обращаюсь к мужчине, смягчая вопрос улыбкой.

– Дмитрий, – с готовностью отвечает тот и галантно подносит к губам мою руку. – Дмитрий Ряднов, правая рука Романа Сергеевича. Не мог не подойти к очаровательной девушке, не познакомиться и не попытать счастья станцевать с ней танец. Этот вечер поистине праздник больших надежд. Вы согласны?

Он приятен и обходителен – господин Ряднов, и держится уверенно даже под неприязненным взглядом Люкова. Такие не отступают, а идут напролом, пряча за вежливостью стальную волю и непомерную самоуверенность. Надеюсь, своим отказом я не сильно задену его.

– Очень приятно. Евгения, – отвечаю, возвращая ладонь. – Не совсем. Простите, Дмитрий, – говорю как можно дружелюбнее, – но вынуждена отказать вам. Этим вечером все мое внимание принадлежит… спутнику, – мне хочется сказать «парню» или «моему молодому человеку», но я не решаюсь быть такой смелой, – и право на танцы тоже. Мы с вами непременно станцуем, но, возможно, в другой раз.

Мужчина извиняется и уходит, забрав с собой обещание и вновь отметив поцелуем мои пальцы, а я неожиданно утыкаюсь взглядом в посмеивающееся лицо Ирины, озорно сверкающее глазами.

– Все-таки я была права, – довольно улыбается девушка, глядя на меня из-под припавших век с выражением «я знаю вашу тайну». – Ай-ай, Илюшенька, чуть не провел! – игриво грозит пальчиком. – И когда это ты успел Яшку подговорить? А главное, зачем все это затеял? Услышал о болезни Босса и решил напомнить о себе?.. Умно! Очкастая потеряшка и негодный брат. Ну-ну! Интересно.

– О чем ты? – сдержанно интересуюсь я, не понимая причину девичьего веселья.

– Я-то? – выгибает брови Ирина. – Я-то о том, что кто-то плохо знает своего парня! «Право на танцы», надо же. Насмешила! Попалась, как дешевая рыбка.

Я настораживаюсь, но улыбаюсь вежливо, отчаянно желая послать невесту Якова к черту.

– Потрудись объяснить, рыбка дорогая, что имеешь в виду, – прошу девушку. – Очень хочется и себе поднять настроение.

Я не смотрю на Илью, но чувствую, что он по-прежнему холоден и напряжен. Что я такого сказала? Кажется, ничего особенного. Так почему столько довольного злорадства в голубых глазах?

– Кончай цирк, Ирка. Все равно никто представление не оценит. Это не твое дело, – говорит Люков, и я слышу легко читаемое предупреждение в его словах.

– Ну, почему сразу не мое, Илюша? – выливает узоры голосом девушка, вскидывая на парня густые ресницы. – Когда-то было очень даже моим, ты забыл? – кривит кокетливо губки. – Когда-то я была о-очень близким другом и знала о тебе все. Не в пример сегодняшней подруге. Так вот, Евгения! – переводит на меня снисходительный взгляд. – Заполняю пробел достоверной информацией: наш Илюша не танцует. Ни при каких обстоятельствах. Ни с кем. Никогда. А ты упоминаешь какое-то мнимое право. Да, мне смешно! Не находишь, что это весело – ловить человека на лжи?

Я не знаю, что сказать, и замираю, с отчаянием ища выход из глупого положения. Мои щеки вот-вот готовы налиться жаром – только чудом мне удается скрыть растерянность и волнение и унять уязвленную гордость. Я просчиталась, надо признать, не зря Ирина улыбается. Я так привыкла, что танец – естественное продолжение человека и его чувств, что заведомо обнадежилась на счет парня. Никогда не танцует, разве такое возможно? И что теперь? Подвести его, сказав, что была не в курсе?..

Я поднимаю на Люкова глаза, но прежде чем успеваю что-либо сказать, он говорит за меня. Оторвавшись от спинки стула и придвинувшись ближе. Уверенно и спокойно, не таясь от Ирины. Так, словно ничье мнение для него не важно.

– Что я должен сделать, Воробышек? Скажи.

И я отвечаю, не задумываясь, вспоминая давно заученный протокол:

– Для начала встать и спросить разрешения на танец. Затем, предложить руку. Илья, – прихожу в себя и смотрю на него, – но ты вовсе не должен. Если это правда и ты действительно…

Он встает и предлагает мне ладонь. Спрашивает, хотя и так понятно, что я не откажу ему:

– Воробышек, ты потанцуешь со мной? Пожалуйста.

И я выдыхаю, глядя в темные глаза, с благодарной улыбкой сбрасывая с плеч нечаянный груз Иркиного сарказма:

– С удовольствием!

Забыты Ирина и Дмитрий Ряднов. И достоверная недостоверность. Он сказал, что я могу рассчитывать на него, и не обманул. Невероятный, непредсказуемый Люков! Я отдаю на его волю свои пальцы и иду, влекомая парнем и пристальным взглядом, на середину зала. В центр сумасшедшей, глянцевой красоты палисандрового паркета.

Мы проходим мимо Якова и Романа Сергеевича, и оба провожают нас глазами. Мимо снующих по залу гостей. В гостиной стоит музыкальный автомат – дорогая эксклюзивная игрушка, сделанная под знаменитый «Джум-Бокс» сороковых годов, и Люков неторопливо подводит нас к нему.

В автомате давно нет пластинок и черно-белых западающих клавиш. Тонко царапающей винил иглы. Сегодня – это цифровой компьютер, хранящий в себе несколько тысяч музыкальных и видеофайлов, способный в любую секунду воспроизвести «на бис» все, что угодно, и все же фасад остался прежним – теплое дерево и перламутр.

Гости танцуют – звучит волшебный голос Робби Уильямса в дуэте с Кайли Миноуг, но это не останавливает парня. Он опускает мою руку на панель управления сегодняшнего «Джум-Бокса» и выдыхает в висок:

– Выбирай.

– Ну же, Воробышек, смелей, – повторяет, когда я с удивлением кошусь на чудо техники, не решаясь прервать последние аккорды мелодии. – Тебе придется учить меня, птичка, без тебя я пропаду. Сделай это с комфортом для себя.

Он говорит искренне, я чувствую это по тону голоса и выражению его глаз, и с готовностью прихожу на помощь.

– У нас все получится, Илья, – уверенно выбираю композицию Джона Ньюмена «Out of my head», поддавшись внезапному настроению, и поворачиваюсь к Люкову. – Ты веришь мне?

Он молчит, не отводя взгляда, и я принимаю это как согласие. Легко нахожу его пальцы и увлекаю за собой. Войдя в круг танцующих, решительно поворачиваюсь к парню лицом и делаю шаг вперед, приближаясь вплотную…

Ничего не изменилось с нашей первой встречи. Едва я оказываюсь в личном пространстве Ильи, наша близость вновь опаляет меня жаром и сбивает дыхание. Я привыкла чувствовать партнера, я столько раз танцевала в паре, что уже и не вспомнить всех промелькнувших передо мной лиц… но тут теряюсь от одного только запаха, обласкавшего меня нотами апельсина.

Я скольжу взглядом по твердым мышцам, по развороту плеч, по обнаженной груди… и останавливаюсь на лице. Передо мной не просто партнер, передо мной мужчина, который волнует меня, и если я хочу ему помочь, я должна быть откровенной.

– Забудь про гостей, Илья, – говорю тихо, притягивая к себе его ладони и опуская на бедра. – Их здесь нет. Танец – это таинство двоих. Совершенная гармония чувств. Поверь на это короткое время, что я для тебя Вселенная и растворись во мне. Почувствуй, и я отвечу взаимностью. Да, – качаюсь вслед музыке, увлекая Люкова за собой. – Вот так.

Он не отводит глаз. Полуприкрыв веки, опускает голову и смотрит, не отрываясь, не давая разорвать взгляд. Он совершенен во всем, не стоило и сомневаться, что у него не получится, и уже через минуту я чувствую, как сильные мужские руки оживают и ползут от бедер к талии и спине, притягивая меня ближе.

У Ильи спокойное лицо, отброшенная назад прядь волос вновь упала на лоб… Мне так хочется провести ладонями дальше по плечам, шее, и коснуться ее пальцами, что я едва удерживаю себя от этого порыва. Права была Танька: Люков сказочный принц. Я смотрю и не могу насмотреться в колючие омуты. Не знаю, как я буду жить без него завтра, но сегодня, в его осторожных, но таких крепких руках я понимаю, что бал для Золушки состоялся. Только вот туфельку я вряд ли потеряю. Куда бы я ни сбежала, память об этом танце всегда будет со мной.

* * *

Свет в гостином зале давно погас – горят лишь свечи, глупые китайские фонарики и уродливые елочные гирлянды, изображающие вереницы драконов. Томно лижет поленья пламя в камине. Все слишком пафосно и дорого, впрочем, как всегда.

Что ж, отец добился своего: спустя два года я вновь в его доме. Вновь, но первый раз, находясь среди всей этой праздничной мишуры и нежеланных людей, не чувствую в себе былого раздражения. Потому что впервые в этом чертовом склепе я не одинок.

Она улыбается, очень мягко и светло. Чуть смущаясь, тянет ко мне руки. Ступает ближе, вскидывая голову, накрывает тонкими пальцами запястья, и я ловлю себя на мысли, что не в силах оторвать от нее взгляд. От ее ярких и манящих, бездонных как само мироздание, серых глаз.

– Да, вот так. Ты молодец, Илья. А теперь почувствуй музыку, обними меня и веди, это совсем не сложно. В парном танце первенство отдано мужчине, женщина лишь гибкий инструмент в сильных руках. У тебя все получится, ну же, не бойся… Я буду послушной, обещаю…

Сначала пальцы на ее соблазнительных бедрах, – так, как я смел только мечтать, – нежный, сводящий с ума аромат ночных фиалок, а теперь слова. Они распаляют, сносят крышу, заставляют меня придвинуть воробышка ближе, а сердце гулким биением встретить неожиданную близость наших тел…

В первый раз я не хозяин своим мыслям и рукам. Музыка сводит меня с ума, взгляд птички пьянит, а тело тоскует так, словно уже познало девчонку и теперь боится потерять. Послушный внутренней воле, я тянусь к ней в простом желании дотронуться и удержать возле себя. Скольжу ладонями по бедрам, талии, и осторожно касаюсь пальцами спины, в том месте, где она оголена. Встречаю учащенным дыханием теплый манящий шелк кожи и податливо прогнувшуюся под прикосновением хрупкую линию позвоночника…

Воробышек вздрагивает и отрывает ладонь от моего плеча, чуть приоткрывает на вздохе губы. Повинуясь секундному порыву, я перехватываю ее пальцы и опускаю себе на шею, под расстегнутый ворот рубашки. Прижимаю к горячей коже девичье запястье, страшась, что она не простит мне подобную смелость и отдернет ладонь… и отпускаю лишь тогда, когда чувствую, как пальцы робко прокрадываются в мои волосы, поглаживая затылок…

«Чтобы приглушить чувство одиночества, я выбросил все из головы. Почему ты согласна любить кого-то, если любовь в итоге ранит?..», – звучат откровением слова песни далекого Джона Ньюмэна, и они удивительно правдиво накладываются на мое настроение. Почему, птичка? Почему ты выбрала именно эту композицию? Я не знаю. Но за выбор благодарен тебе.

Мне хочется теснее прижать воробышка к себе и уткнуться подбородком в ее волосы. Смять под ладонями, скользя по бедрам, летящий шелк платья, узнать на вкус нежный атлас кожи и никуда от себя не отпускать. Мне так хочется… Че-ерт! Не напугать доверившуюся мне девчонку бурными фантазиями и совладать с собой, что я только усилием воли заставляю себя довольствоваться ощущением тепла ее тела и мягкого изгиба талии под тканью синего платья.

Сколько мы так танцуем – одно растянувшееся на танец мгновение или два? Мне кажется, почти вечность. Все заканчивается громкими возгласами гостей, боем настенных часов, возвещающих о приближающейся полночи, вспыхнувшими на люстре огнями и требованием хозяина дружно поднять бокалы под загадываемые желания.

Музыка стихает, гости покидают паркет, а я не хочу отпускать ее. Она ускользает сама. Мягко снимает с себя мои руки, но не выпускает запястий. Глядя в глаза, благодарит:

– Спасибо тебе, Илья.

– За что, Воробышек? – едва слышно произношу я, не в силах осознать, что все уже закончилось.

– За чудесный танец. За твое согласие, за поддержку, и за то, что я почти поверила. Поверила, что небезразлична тебе. Это было очень правдиво, Илья, и очень чувственно. Даже не верится, что ты никогда не танцевал раньше. Ты… замечательный партнер и способный ученик. Мне было очень надежно в твоих руках.

Она отпускает меня и отступает. Чуть отвернувшись, невзначай проводит рукой по волосам. Поправляет непослушную, вьющуюся прядку у виска, пока я медленно рассыпаюсь перед ней на осколки, – впитывая взглядом каждый ее жест, каждый взмах длинных ресниц, – от ощущения настигающей меня пустоты.

Всего лишь благодарна, когда я препарирован нашей близостью едва ли не до беспамятства и вывернут наизнанку. И близко не равноценная комбинация чувств. Мне есть, что на это сказать девчонке, есть о чем подумать, но праздничная ночь в окружении малознакомых людей, сумасшедшего брата и бывшей подруги не время для признаний и откровений. Будь она трижды новогодней. И я усилием воли возвращаю на лицо маску холодной отчужденности.

Рядом останавливается официант. Вежливо предлагает шампанское. До полночи всего один протяжный удар, и птичка встречает его удивленным и искренним вздохом:

– Ох, Илья, кажется, это для нас!

– Для тебя. – Я снимаю с подноса высокий запотевший бокал и вручаю игристое птичке. – С Новым годом, Воробышек! – говорю под довольные крики гостей, в какой-то другой вселенной взорвавшие гостиную, и любуюсь нежной линией скул девчонки. – Надеюсь, загаданное тобой желание сбудется.

– А ты? – смотрит она на меня растерянно.

– Не хочу. С детства не люблю этот праздник.

Воробышек изумленно сникает, бросает короткий взгляд в сторону Яшки и Босса.

– Тогда и я не стану! – неожиданно решительно поворачивается к официанту с целью вернуть шампанское, но я останавливаю ее. Подхватываю второй бокал, чувствуя, как с таким усилием натянутая на лицо маска по одному хмурому движению женской брови слетает к черту.

– Упрямица, – улыбаюсь разлившемуся хрустальному перезвону в наших руках и довольному выражению глаз птички. – Что ж, очень надеюсь, мое тоже.

Мы выпиваем шампанское до дна и возвращаем бокалы официанту. В комнате слышно движение – хозяин распахивает двери и громко приглашает гостей подняться на балкон, чтобы посмотреть праздничный фейерверк и оценить главный сюрприз вечера – новомодное файер-шоу, и я спешу увлечь девчонку следом.

– Пойдем, Воробышек. Уж если мы здесь, я хочу, чтобы ты это увидела. Обещанное Боссом зрелище наверняка стоит внимания. Он покупает только самых лучших профессионалов, вряд ли ты видела что-либо подобное.

– Хорошо, пойдем, – легко соглашается она и позволяет обнять себя за плечи.

Кожа под рукой атласная и прохладная, мое объятие более чем целомудренное. Там, куда мы направляемся, не хватит от него тепла, и я коротко бросаю официанту, попавшемуся на пути, пока птичка с хладнокровием сфинкса игнорирует пригвождающий к полу взгляд Ирки:

– Плед и чай с малиной. И будь добр, парень, не тяни.

У выхода, вместе с Яшкой и незнакомым типом, стоит помощник отца – Дмитрий Ряднов, и вместе со всеми жадно смотрит на девушку в моих руках. Мне вновь не нравятся его глаза – слишком острые, слишком оценивающие. Глядящие так, словно ценник на Воробышек ему по карману. Не знаю, что он собрался сказать птичке – возможно, какую-нибудь очередную праздничную глупость, но мне приходится предупредить его желание приблизиться к ней решительным ледяным кивком.

Я знаю, что он видит. Я знаю, что все они видят – женщину, на которую хочется смотреть и которой хочется обладать, и от этого закипаю каждым нервом.

Невысокая и хрупкая, нежная, как китайский фарфор. И в то же время соблазнительно-женственная, мягкая, влекущая. Шелковая юбка оплетается вокруг таких стройных колен, что можно сойти с ума. Гибкая талия и спина – наталкивают на самые порочные мысли. А осанка… Осанке могла бы позавидовать сама царица Тамара.

Вот только взгляд у птички совсем не царский. Человечный. Светлый и манящий, как очаг теплого дома, к которому так приятно возвращаться. И вместе с тем яркий, глубокий. Бездонный и обещающий, как высокое звездное небо.

Такую не пропустишь. И никогда не насытишься. От такой не уйдешь и не предашь, сколько бы ни прошло рядом подобных. От такой никогда не откажешься. Она настоящая и искренняя. Воробышек.

Моя.

Черт! В пору кричать Тарзаном и забивать первенство за собой. А после сдаваться на милость Богу или черту, уж как получится. Я так привык ходить по легким незамысловатым тропам, не подпуская к душе никого, и брать доступное, что, пожалуй, заслужил этот страх: упустить из рук то, что едва найдено. И в чем только что признался себе.

Я все еще мало знаю о ней. Кого она любит? Кого, быть может, ждет? О ком думает?.. Это мука – не знать ответ. Я помню решительное лицо ее согруппника, вставшее вчера на моем пути, и нежное девчоночье: «Колька, ты?», такое доверительное и близкое. И помню другое лицо, неуверенное. Лицо парня, застывшего сутулой корягой под фонарем. Его тоскливо-горькое: «Женя?», и нервозность воробышка, выдавшую небезразличие.

Кто знает, что он значит для нее? Возможно, многое. А, возможно, все. А я… Я тот, из-за кого она сегодня могла запросто погибнуть в пьяных руках Яшки, став разменной монетой между мной и отцом, и только. Тот, из-за кого, пожалев, вернулась в чужой незнакомый дом, не побоявшись встретиться с этим домом один на один. Тот, о ком высказалась в лицо бывшей подруги гораздо лучше, чем он того заслуживает.

Я тот, кому воробышек сегодня на двери оставила новогодний подарок и научила танцевать. И кому была всего лишь благодарна.

Как другу? Как помощнику?.. Черт. Может быть. Хотя на миг мне и почудилось невозможное.

Нет, я не вправе навязывать чувства той, что доверилась мне. Насколько бы шумно у меня ни гудела от ее прикосновения кровь в голове, и ни заходилось от близости сердце. Во всяком случае, не оставив девчонке дистанцию. Просто потому, что птичка не станет играть. И сомневаться не станет. Если я ошибусь, она спрячется в раковину и потухнет. Для меня навсегда.

Дождавшись официанта, мы выходим на открытый балкон, где собралось уже немало народу во главе с Градовым, и я сразу же набрасываю на плечи воробышка плюшевый плед и вручаю парующую чашку с чаем.

– Мм, действительно с малиной, – приятно удивляется она, подставляя руки. – Люков, оказывается, ты джентльмен, – смеется, поднимая глаза, и я легко соглашаюсь:

– Только с вами, леди.

Полночь наступила, и шоу под окнами особняка Босса начинается. Первое, что я вижу, – дюжина горящих на снегу медных чаш, едва различимые за высоким пламенем тени файерщиков и вспыхнувшие бенгальскими искрами яркие фитили, обегающие широкий круг. Дальше – выстрелившие вверх кометами по всему периметру круга, истаявшие огни. Две полуобнаженные девушки и один могучий муж занимают в центре позицию «треугольник» и поднимают в воздух на цепях, раскрутив вокруг своей оси, летающие словно метеоры, объятые пламенем, пои-шары, и зрелище становится еще динамичней…

Огненные веера, обручи, мельница и, наконец, танец-имитация битвы четырех валькирий на пылающих мечах. Битву пресекает рассекший воздух надвое огненный кнут, и почти сразу же за ним над головами сменившихся файерщиков зажигаются и раскручиваются два больших куба и три сферы. Охваченные беснующимся пламенем, они производят яркое зрелище, и воробышек шепчет, подавшись вперед:

– Илья, посмотри, как красиво!

Я обнимаю девчонку за плечи, но ее рука все равно находит мою и сжимает пальцы. И вновь, взглянув на нее, я понимаю, что она едва ли замечает это, но душу приятно греет острожное прикосновение. Она смотрит, разомкнув в восхищении губы, выдыхая невесомые облачка пара на разворачивающееся перед глазами действие, а я… я смотрю на нее. В который раз высекая в сердце нежный девичий профиль и впитывая запах волос.

Затылка невзначай касается чья-то ладонь и собственническим жестом проводит вдоль всей спины, задержавшись на поясе брюк. Оглянувшись за плечо, я замечаю остановившуюся в шаге от меня Ирку, закутанную в серебристую шубку, лениво облокотившуюся на балюстраду балкона. По-моему, ей начхать на мое предупреждение держаться в стороне и на присутствие рядом девчонки. Отношения с Яшкой, похоже, зашли в тупик, раз девушка не гнушается возможностью напомнить о себе, прилюдно оказывая знаки внимания и поигрывая обещающей улыбкой. И мне это не нравится.

Я знаю Ирку достаточно хорошо. Куда лучше, чем мне бы того хотелось. Неопределенность и зыбкость не для нее. И уплывающий из рук шанс стать женой богатого наследника тоже. Маятник удачи качнулся назад, слухи о связи с Боссом – ложь, а значит, ей хватит ума выкинуть какую-нибудь гадость даже в присутствии гостей, чтоб попытаться вернуть к себе интерес. Мой или брата, уже как сложится.

– Воробышек, я отойду на пару слов, – я решаю оставить птичку на время одну, чтобы еще раз поговорить начистоту с бывшей подругой.

Поднявшееся раздражение хлещет через край, ладони зудят, мне приходится сунуть руки в карманы брюк, чтобы сдержать рвущееся изнутри желание вытолкать Яшкину стерву с балкона взашей и тотчас же стереть с себя следы ее непрошеной ласки.

– Конечно, Илья, – отвечает девчонка. Серый взгляд на миг тускнеет… или мне кажется? Я так и не успеваю понять. Заметив в стороне от меня Ирину, птичка туже запахивается в плед и отворачивается, позволив мне оставить ее.

– Какая прелесть, Илюша! Только посмотри, как наш Большой Босс сегодня расщедрился! – встречает меня Ирка кошачьей улыбкой и картинно заломленной бровью. – А все для тебя! Втридорога заплатил, нужных людей наклонил, доставку в два часа организовал – осталось получить прощение блудного сына и дело в шляпе. Из Франции ребята, между прочим. Не какая-то там местная самодеятельность – известный цирк! Надеюсь, ты оценил усердие Босса и организованное им шоу? Вижу, твоя мнимая подружка оценила.

Она отпускает в сторону Воробышек легковесный смешок, но уже через мгновение недовольно дергает подбородком, когда я заслоняю девчонку от нее спиной, подступаю вплотную, и цежу злые слова сквозь зубы:

– Какого черта ты лапаешь меня, будто я твоя собственность, Ирка? Я тебя предупредил, что вырву руки на хрен! Не заставляй меня при всех показывать, на что я способен. Что это было только что?

– Когда? – пробует отшутиться девушка, но напоровшись на мой недобрый взгляд, обиженно поджимает губы и отступает на шаг. – Фу, какой ты грубый, Илюша, – разочарованно замечает. – Я тебе о высоком искусстве, а ты мне о членовредительстве. Я девушка ласковая, ты забыл? – взяв себя в руки, с вызовом вскидывает лицо, сбрасывая мех с обнаженных плеч. – И на многое способная. Со мной так нельзя.

– Мне плевать, как с тобой можно, – я все больше загоняю Яшкину подругу в угол балкона и нависаю над ней. – Я тебя еще раз спрашиваю: какого черта? Не ответишь – заставлю при всех извиниться перед моей девушкой. Громко и с подвыванием. Ты ведь знаешь, что я не шучу.

– Ты серьезно? – распахивает она глаза, а я чувствую, как мои пальцы впиваются в каменную балюстраду, сбрасывая с нее холеную руку.

– Вполне. Я просил не вредить девчонке и держаться в стороне – ты не послушала. Кому-то следует научить тебя уважать желания людей и прятать ядовитый язык за зубами. Если это не удалось Яшке и Боссу, будь уверена, удастся мне.

Ну вот, кажется, меня услышали. Ирина отворачивается, натягивает шубу до подбородка и нервно встряхивает волосами. Достав из кармана сигарету, глубоко затягивается.

– Ну, извини. Погорячилась, – говорит с нервной улыбкой на губах. – Соскучилась, вот и приласкала. Давно ведь не виделись, Илюш, а тут ты со своей девчонкой. Не удержалась. Приклеился к ней, и не достать тебя. А ведь нам есть что друг другу сказать, есть о чем вспомнить. Вроде и не чужой я тебе человек, а у Яшкиной спальни и говорить со мной не стал…

– Нам не о чем с тобой говорить и вспоминать нечего. Ты, как и я, вольна строить отношения с кем и как хочешь. Хочешь остаться в доме – держись от меня в стороне. Не послушаешься – не помогут ни отец, ни Яшка. Вышвырну к чертям. К девчонке и приближаться не смей, поняла?

– Поняла, – ухмыляется Ирка. Смотрит внимательно из-под неестественно длинных ресниц. – Только в твои нежные отношения с девочкой все равно не поверила. Уж извини, Илюша, не убедило меня ваше образцовое поведение. Она и дунуть на тебя боится, а своих невест принято показательно целовать – мы же не в пуританской стране живем. Я другое понять не могу: что вы с Яшкой задумали?.. Сначала девчонка, потом твой неожиданный приезд, затем этот спектакль с танцем… Скажи, ты сделал это намеренно, чтобы задеть меня? Все еще не простил, что ушла к брату? Мстишь?.. Должна сказать, ты выбрал подходящее время. Это действительно жестоко.

Что? Всего один танец, а воробышек из подруги уже превратилась в невесту?.. Почему-то этот новый виток Иркиной фантазии совсем не удивляет меня, хотя и заставляет сердце пропустить один длинный глухой удар, а следом чаще забиться.

– Мартынова, ты льстишь своей значимости в моей жизни и бурно фантазируешь на пьяную голову. Мне нет дела ни до тебя, ни до Яшки. Я никогда не держал тебя возле себя и не связывал обязательствами, скорее наоборот. Нам было приятно вдвоем какое-то время, теперь все давно в прошлом. Мои сегодняшние отношения, а тем более их статус, ни в коей мере тебя не касаются.

– Но почему? – девушка вдруг меняет тон разговора и накрывает рукой мою ладонь. – Что с нами случилось, Илюша?! – тоскливо выдыхает, подавшись вперед. – Ты стал еще холоднее, чем был, а твои глаза… Они теперь такие же чужие и колкие, как глаза Босса. Я ненавижу этот взгляд, он бесчувственный и неживой! Я ведь тебя любила, ты знаешь, это правда. А чувства… Они, как выяснилось, никуда не уходят, Илюша, каких бы глупостей мы в прошлом ни натворили. Нам так и не удалось поговорить, а жаль. Понимаешь, Яков – он как демон-искуситель, многое пообещал мне, и да, я не устояла. А кто бы устоял на моем месте? Ты? – она обводит широким жестом территорию виднеющегося с балкона поместья и коротко смеется. – Не смеши! Ты ведь знаешь, из какого дерьма я выбралась. Ты был изгоем в семье, сын, так толком и не признанный отцом, я надеялась помочь нам обоим! Поверь, со временем мне бы это удалось.

– Все сказала?

– Нет, подожди! – Иркина рука так и не отпускает мою, а пальцы другой вдруг касаются моего живота. Она приближается вплотную и громко шепчет, пользуясь тем, что внимание зрителей на балконе отвлечено от нас сумраком ночи и сверкающими в небе фейерверками. – Ты небезразличен мне, Илюш, до сих пор. Я хочу все вернуть. Мы хотим, я же вижу, я чувствую. Ты стал таким уверенным в себе, таким сильным, а я так соскучилась…

Ее лицо запрокидывается, грудь выгибается… и я не выдерживаю. Я шиплю, выхватив за грудки из толпы, уже минуты две как вышедшего на балкон и молчаливо наблюдающего за нами Яшку.

– Яшка! Иди сюда! Забери от меня эту чертову суку, иначе я за себя не ручаюсь. Кому говорю!

Я цежу слова сквозь зубы и грубо толкаю брата вперед, но наследник не злится. Он весело хлюпает носом и нервно чешет висок. Говорит, впиваясь в рукав серебристой шубы, обнимая девушку за шею:

– Что, опять за устройство личной жизни принялась, да, Ирка? Ай-яй-яй, нехорошо! Не твой сегодня день, дорогуша, не твой. Давай, пошли-ка отсюда. Сейчас выпьем по бокальчику чего-нибудь крепкого и станем со стариной Донгом гадать. Вот выпадет тебе семья – так и быть, женюсь! Нарожаешь мне кучу деток – таких же моральных придурков, как я, повеселимся с дедом всласть.

– Заткнись, урод! – шипит Ирка, но из хватки жениха не вырывается. Устало прильнув к мужскому плечу, бросает злое и резкое, на остатках самообладания, наплевав на Яшку: – Что, неужели она лучше меня в постели, а, Илюш? Неужели?

– Лучше, – отрезаю я и наконец оставляю когда-то бывшую мне близкой девушку с тем, кого она по праву заслужила.

Отгремел фейерверк – далекий и высокий. Запущенный в небо из дальнего конца сада, чтобы не вспугнуть лошадей, но от этого не менее красочный. Я застаю еще несколько сверкающих вспышек, разлетевшихся под небесами звездными искрами, и смотрю на них, сунув руки в карманы, подойдя к девчонке, но так и не обняв ее. Иркины слова о неверии дробью засели в голове, и я не знаю, как правильно подступиться к воробышку и что сказать.

– Люков, ты совсем замерз в одной рубашке. Пойдем отсюда, – отзывается птичка первой, разворачивается и подходит к официанту. Вернув чашку и плед, благодарит парня улыбкой. – Спасибо, чай был очень вкусный и горячий. Еще раз с Новым годом вас!

Она не смотрит мне в глаза, просто выходит за двери и ждет, рассматривая гостей, когда я присоединюсь к ней.

– Это просто разговор, Воробышек, ничего больше, – не знаю почему, но я вдруг считаю нужным сказать, и она согласно кивает:

– Я понимаю.

Между нами мелькает чей-то силуэт, еще один… Какой-то важный тип, мимоходом, перебросившись веселой фразой с отцом, дружески пожимает мое предплечье…

– Воробышек…

– Илья, – вот теперь она поднимает на меня глаза, смотрит мягко и спокойно, – все хорошо, правда. Вы взрослые люди, не надо ничего объяснять. Пусть я гостья в доме твоего отца, но сам ты мне ничего не должен. Если хочешь, если тебе, возможно, нужно с кем-то поговорить, я просто подожду в гостиной, ты вовсе не обязан находиться возле меня неотлучно. Кажется, я видела там небольшую библиотеку, да и теплый камин, и гости не дадут скучать. Или, может, – она обхватывает себя руками за плечи и неловко отворачивает лицо, – мне лучше вызвать такси? Как думаешь, твой отец не обидится, если я уеду? Ты можешь остаться, конечно…

Я не понимаю, что творится с воробышком, но чувствую, что чем-то задел девчонку. Но ведь не глупым же разговором с Иркой? Балконные двери распахнуты настежь, гости расходятся и делятся впечатлениями, и в ответ на уже январский сквозняк, по оголенной коже птички пробегает колючий озноб.

Не знаю, что о нас думает полусонный официант, сгребающий с балкона напитки, но я вновь отбираю у него плед и возвращаю девчонке на плечи.

– Воробышек, если тебе неуютно или ты устала, мы уедем отсюда прямо сейчас. Незачем вызывать такси и мне оставаться здесь незачем. Я все сказал, кому хотел, и не намерен отпускать тебя в ночь одну, даже если ты очень этого хочешь. Тем более на такси.

Я говорю это тихо, но достаточно уверенно, чтобы девчонка не усомнилась в моем желании быть рядом и не отпускать ее. Она удивленно вскидывает ресницы и поднимает голову. Тянется ко мне взглядом, словно пробуя на ощупь, позволяя впитывать его в себя, и я с облегчением замечаю, как из ее глаз исчезает задернувшая было яркую серую глубину хмурь.

– Так! Что у нас тут за размолвка, а, молодые люди? Непорядок! Женечка, что я слышу? Куда это ты собралась в ночь глядя? Тебе что, не нравится праздник?

Босс. Возникает возле нас, как черт из табакерки. Еще минутой раньше стоит спиной, в компании помощника и младших партнеров, а уже через секунду беспардонно вклинивается в разговор, собственническим жестом притягивая воробышка к себе и обнимая за плечи.

– Что вы, Роман Сергеевич! – смущается застигнутая врасплох, птичка. – Очень нравится. Огненное шоу восхитительно, никогда не видела ничего подобного! И фейерверк просто сказочной красоты, достойный самого лучшего праздника. Все замечательно, спасибо!

– Вот как? – не унимается старик. – Тогда почему торопимся уехать, если праздник удался? – смотрит пытливо. – Извини, девочка, услышал случайно. Может, Яшка что опять учудил? Или Илья чем обидел? Так ты только скажи, а я уж их по-отцовски распеку, дураков.

– Ну, что вы! – спешит возразить хозяину девчонка, справляясь с волнением. – Ваши сыновья совсем ни при чем! Не хотелось злоупотреблять добрым гостеприимством, вот и все.

– Все, говоришь? – Босс щурит внимательный взгляд, затем склоняет голову к девичьему виску. Шепчет на ухо достаточно громко, чтобы я мог расслышать каждое слово и оттого вспылить. – Девочка, перестань изводить себя. Я тебе говорил, но еще раз повторю: это не то, что ты думаешь. Не стоит переживать насчет Ирины и Ильи. Пустое все, поверь старику. Я знаю своего сына.

Воробышек вспыхивает как занявшийся от искры факел. Намек на ее ревность в отношении меня куда как прозрачен, и я рычу, шагнув к отцу, не веря, что он посмел сказать такое:

– Ты в своем уме, Босс? Какого черта! Следи за языком!

Но, к своему удивлению, встречаю в ответ не менее ярое и сердитое:

– Помолчи уж, орел! Нашел время с Иркой отношения выяснять! Думал бы лучше, прежде чем башкой по сторонам вертеть и расстраивать девчонку! – И уже куда сдержанней, полоснув раздраженным взглядом. – На пару слов отойдем, Женечка.

* * *

Господи, неужели я так прозрачна, что даже отец Ильи запросто раскусил меня?.. Даже страшно представить, что подумал обо мне, после его слов, сам Люков. Надеюсь, не посчитал излишне навязчивой и смешной. Слишком впечатлительной.

Магия совместного танца сотворила с нами чудо, и на бесконечно долгие несколько минут я ощущала себя такой желанной и единственной в чувственных, по-мужски смелых объятиях парня. Было так приятно чувствовать тепло его рук на своей коже, впитывать влажное дыхание, ловить ласкающий взгляд темных глаз, что я все время танца позволяла себе мечтать о невозможном.

Позволяла, но время, отведенное для Золушки, кончилось, и хрустальный шар новогоднего волшебства разбился о настигнувшую его серую завесу действительность.

Я честно старалась не смотреть на Илью с Ириной, любуясь огненным шоу и фейерверками. Старалась не думать о тех двоих, что еще недавно обменивались колкими фразами, а теперь стояли в стороне от меня, на расстоянии полушага друг от друга, и о чем-то тихо говорили. Пыталась, но тело раз за разом предавало волю, смазывая перед глазами чувством, очень похожим на ревность, фееричную картинку праздника и неизменно возвращая взгляд к красивой паре.

Я не знаю, что именно Люкову потребовалось сказать девушке, но желание в нем проснулось внезапно, едва она показалась среди гостей на балконе, и от этого его нежданного поступка сердечко вновь пребольно заныло. Запротестовало недовольно, словно у него на парня есть единоличное право.

Глупо. Как глупо, Женька. И что теперь делать?

– Отчего опечалились, Евгения? Только не говорите, что разочарованы артистами, не поверю. По-моему, замечательное представление! Чего только стоит объятый пламенем Зевс и длинноногие валькирии! Не правда ли, впечатляет?

Дмитрий Ряднов появляется рядом тоже неожиданно и на правах знакомого заботливо поправляет чуть сползший с плеча плед.

– Так и простыть недолго, на дворе первая январская ночь, – оправдывает укоряющей улыбкой свой поступок и, глядя сверху вниз, задержав на мне пальцы, дарит щедрый комплимент: – Ах, если бы вы только позволили, Женя, я бы с радостью вас украл и не вернул! Со мной такое впервые. Вы мне верите?

Ирина замечает мой интерес и нежно касается руки Люкова. Стрельнув взглядом поверх мужского плеча, поглаживает, улыбаясь, смуглые пальцы. Спина парня предельно напряжена, светлые волосы и тонкую ткань рубашки треплет залетевший на балкон ветерок… Мне отчаянно хочется почувствовать его студеную ласку и на своей коже.

– Женя?

– Ох…

– Ответьте.

Я отвлекаюсь от пары и поднимаю глаза на приятного шатена, чей взгляд горит лукавым блеском ожидания, а губы изогнуты в уверенной улыбке. Во мне нет желания разделить с господином Рядновым непринужденный флирт, каким бы симпатичным человеком он ни был и каким бы смелым взглядом на меня ни смотрел, но обижать мужчину невниманием я тоже не хочу, а потому отвечаю устало и честно:

– Верю, Дмитрий. Но не вижу в краже ничего хорошего.

– Жаль, – он возвращает мне грустную усмешку. – Если бы вы сказали «Да», я бы рискнул вас переубедить, Женя. Судя по слухам и собственным впечатлениям – эта троица стоит друг друга.

Я знаю, что он заметил мой взгляд, – сейчас возле Ильи и Ирины нарисовался Яков, и совсем не удивляюсь его замечанию. Разве что радуюсь, что в освещенных вспышками фейерверков сумерках ночи не видно моих горящих в смятении скул.

– Дима! Подойди-ка! – спасает затянувшуюся между нами паузу хозяин дома. – У нас тут с Алексеем вопрос возник, неотложной важности…

Домой. К маме, к братьям, к Таньке – куда угодно! Лишь бы оказаться как можно дальше от этого яркого, чужого праздника. Проникающего под кожу и перелицовывающего душу похлеще иглы умелой модистки. Дарующего надежду, а после бессердечно раскраивающего ее пополам. Подальше от Якова, Ирины, от всех этих нарядных, довольных и шумных людей. А главное, подальше от Люкова. От его темных и колючих, проникающих в самое сердце глаз. Во власти которых, теперь я это точно знаю, заставить меня поверить даже в чудо.

Он стоит рядом и молчит. Прямой и отстраненный. Даже не вздрогнет под ветром, как будто зимний холод ему нипочем… и вновь смотрит на меня. Я не могу этого видеть, но чувствую прожигающий взгляд каждой клеточкой кожи и невольно сжимаюсь в камень. Прячусь в защитную раковину самообладания, чтоб не рассыпаться под ним на части и малейшей эмоцией не выдать ту, что еще вчера казалась себе такой сильной. Ожегшейся, воскреснувшей, а потому закаленной. Живой и чувствующей, но способной противостоять боли.

Вчера, а уже сегодня, с такой легкостью бросившейся в огонь.

Что ж, Люков справился со своими демонами и оттолкнул Ирину. Отчаяние и обида слишком ярко отразились в глазах девушки, чтобы я не смогла этого понять. Отпустил, швырнув в объятия брата, и вернулся к той, кого назвал в этот вечер своей и кому обещал расположение. К той, что несмотря ни на что, должна сдержать лицо и поддержать. Как поддержал он сам, когда мне это было так необходимо.

И я делаю то, что должна. Как умею, и как получается. И очень удивляюсь, когда слышу от парня совсем не присущие ему слова оправдания. Короткие, но неожиданно искренние, и оттого только больней ранящие. Похожие на жалость или извинение.

Что не устоял…

Но он ведь и не должен был мне ничего. А танец – всего лишь сказка, мечта, что не обязана сбыться. Но только его пальцы касаются плеч, а темные глаза находят мои… Только уверенные слова срываются с губ – негромкие и заботливые, сказанные в кольце его рук, как мне вновь хочется верить в праздничную ночь и новогоднее чудо. В котором нет места злословным Нарьяловым, Иринам, Марго… А есть лишь место герою и глупой серенькой птичке.

– Женечка, я все понимаю: чужой дом, незнакомые люди, надоедливый хозяин. Если ты хочешь уйти, я, конечно, не стану тебя держать. Ты, девочка, сегодня и так сделала для непутевого отца куда больше, чем он мог надеяться. Я показал партнерам сына и публично признал его, а это, поверь, дорогого стоит. И все же я смею тебя просить еще об одном одолжении.

Я все еще пытаюсь справиться с волной стыда, накрывшей меня с головой после сказанных отцом Ильи обличающих слов, когда мужчина отводит меня в сторону и поворачивает к себе лицом. Аккуратно берет в руки ладони, игнорируя широкой спиной и отеческой улыбкой раздраженный взгляд сына.

– Да, Роман Сергеевич?

– В этом доме есть человек, который не видел Илью много лет и помнит совсем мальчишкой. Если ты решишь задержаться у меня в гостях еще ненадолго, думаю, старина Донг будет тебе очень благодарен за возможность увидеть друга. Прошу тебя, Женечка, не сбегай. Давай не станем его расстраивать. Ну, что тебе стоит?

В глазах мужчины просьба и надежда. И уже знакомая мне, проглядывающая сквозь теплоту глаз, властная решимость. Он не отпустит меня, потому что так решил. Как не отпустил, едва узнав, а я уступлю. Несмотря на все свои внутренние метания. Потому что не смогу объяснить, не смогу устоять под ждущим родительским взглядом. И потому, что мне действительно ничего не стоит остаться в его красивом доме еще на час.

Ничего, кроме душевного равновесия и покоя.

– Вы по-прежнему уверены, что все в моей власти? – все, что нахожу сказать.

И мужчина тут же иронически вздергивает бровь:

– А ты, конечно, сомневаешься. Ох, девочка! – грустно вздыхает, сжимая мои пальцы. – Уверен, потому и прошу. Ну, так как? – Вглядывается с надеждой в лицо. – Останешься на новогодний торт и гадания вместе с Ильей? Очень надеюсь, что не откажешь.

– Хорошо, – соглашаюсь я, уступая просьбе. Чувствуя, как для него это важно. – Останусь, Роман Сергеевич. – И наконец улыбаюсь так, как это приличествует благодарной гостье, вкусившей радости праздника и хозяйского расположения. Прогнав волнение, вскинув подбородок и на легком вздохе расправив плечи. – С радостью!

– Ну, вот и отлично! – громко всплескивает руками старший Люков и теперь спрашивает так громко, что его слышит не только Илья, но и рядом стоящие гости. – Ну, как? Согрелась под пледом, Женечка? Кажется, нам всем пора к теплу камина, столу и огням новогодней ели!

– Да, спасибо, – честно отвечаю я, разделяя улыбкой его настроение.

– А если так, то не стоит дальше прятать от глаз такую красоту! – Мужчина решительно снимает с меня плед и отбрасывает прочь, на примостившуюся у стены парчовую софу. – Женские плечи должны греть мужские руки, восхищенные взгляды и огонь. И никак иначе. И только в редких случаях дорогой мех! Не правда ли, э-э, Дима? – подзывает к себе коротким взмахом руки молодого человека.

– Истинная, Роман Сергеевич! – с готовностью отзывается на зов патрона Дмитрий Ряднов, подходит ближе и одаривает меня долгим блестящим взглядом. – Особенно такие, как у вашей гостьи.

– Верно, – щурит глаза хозяин. – Как у моей дорогой гостьи. От невнимания можно замерзнуть, но это не про нашу Евгению. Может, проводишь даму в праздничную гостиную, Дима? Такой красивой девушке полагается внимательный кавалер.

– С удовольствием! – соглашается мужчина и уверенно предлагает локоть. – Евгения, как насчет волшебных драконов и предсказаний? Час «икс» настал, Новый год начался, хозяин обещал, что будет интересно.

Он улыбается, приближается на шаг, скользит смелым взглядом вдоль низкой линии декольте, предпочитая не замечать моего смятения… но вдруг болезненно морщится и бледнеет, медленно оседая передо мной на пол под тяжестью опущенной на затылок руки.

– Не подходи к ней. Никогда. Я думал, ты меня понял.

Люков, привычно спокойный и холодный, стоит над Рядновым и смотрит отцу в глаза. Держит помощника у своих ног, игнорируя изумленные взгляды гостей.

– Илья, ты что?! Перестань! – опомнившись от удивления, бросаюсь я к парню и нахожу его напряженное запястье. Провожу пальцами по груди, закрывая спиной мужчину, очень надеясь, что он услышит меня и прекратит. – Пожалуйста, Илья, не надо!

Он слышит. Отводит взгляд от отца и находит мое лицо. Спрашивает неожиданно тихо и беззлобно:

– Старик уговорил тебя остаться, да?

И я не могу ему соврать. Тем более, когда он так близко:

– Да.

– К черту обещания, Воробышек. Мы можем уйти.

– Можем, – соглашаюсь я. – А можем остаться и узнать, что нам уготовили звезды. Никогда не слышала восточных предсказаний. Прошу тебя, Илья, он просит так мало.

– Нам? – как-то странно выдыхает Люков, и я тут же сжимаю пальцы в кулаки, убирая руки от его груди.

– Воробышек?

Но я уже нахожу в себе силы отступить от парня и непринужденно улыбнуться:

– Да, нам, Илья. Тебе и мне.

Он больше не держит помощника Ряднова, и тот встает, слегка покачиваясь, отряхивает безупречно отутюженные штанины брюк и поворачивается к Люкову. Подобравшись, одаривает обидчика злым взглядом, порывается что-то сказать, но властный голос Большого Босса и тяжелая рука на плече решительно останавливают гневный порыв молодого человека:

– Успокойся, парень. Не шали. Ты заслужил.

– Роман Сергеевич, я понимаю, что он ваш сын, но… какого черта?!

– А это тебе урок, Дима, по части определения на глаз чужих территориальных владений, – неожиданно прохладно отвечает тот. – И если ты из него ничего не вынесешь, в следующий раз для тебя он закончится куда печальнее.

Люков молчит, Ряднов тоже. Взгляд Романа Сергеевича за полуприкрытыми веками прячет изрядную толику скрытого самодовольства. Ситуация некрасивая и неловкая и, чтобы как-то успокоить оскорбленное чувство собственного достоинства мужчины, я касаюсь его локтя и прошу как можно мягче, пряча за маской вежливого участия изумление, вызванное неожиданно грубым поступком Ильи. Не находя ему объяснения и в то же время понимая, что от парня он извинений вряд ли дождется:

– Извините, Дмитрий, так нехорошо получилось! Не понимаю, что на Илью нашло? Надеюсь, это ужасное недоразумение не испортит вам общее впечатление от праздника.

Я поворачиваюсь к Люкову, надеясь найти в его глазах объяснение произошедшему, но парень уже обнимает меня за плечи и уводит прочь.

– Брось, Воробышек, – сухо замечает, скользя равнодушным взглядом по обращенным в нашу сторону любопытным лицам. – Босс прав. Он сам виноват.

Горячая ладонь вновь на моей коже, словно никогда не покидала ее. Прижимает к мужскому телу крепко и уверенно. Мне так приятно оказаться в ее власти, что я с минуту просто наслаждаюсь ощущением утраченной было близости. Говорю, старательно избегая мысли, как это тепло меня волнует, прогоняя неуместные обиды:

– Люков, так нельзя обращаться с людьми. Что с тобой случилось? Ты ведь совсем не импульсивен, а тут унизил человека, да еще при всех. Ты это понимаешь?

– Понимаю, – не глядя на меня, отвечает парень. Добавляет без тени раскаяния:

– Он сделал то же самое, птичка, так что мы квиты.

– То есть? – всерьез удивляюсь я незамеченному обстоятельству. – Илья, ты ничего не путаешь? – в сомнении вскидываю глаза, говорю, а сама думаю черт знает о чем, глядя на твердую линию губ, на гладкую смуглую щеку, на темное пятнышко тени, забравшееся под подбородок, медленно сползающее в расстегнутый ворот рубашки. – По-моему, этот Ряднов к тебе и близко не подходил.

– Верно, не подходил, – неохотно откликается Люков. – А должен был.

– Зачем? – Мы спускаемся по лестнице, и его рука неожиданно оказывается на моей талии. Удерживает так чутко и вместе с тем сильно, словно я в своих высоких шпильках не ступаю по широким мраморным ступеням, а балансирую на канате над пропастью под порывами шквального ветра, угадывая каждое движение.

– Затем, чтоб решить вопрос со мной, если ты ему так понравилась. Предложить внимание девушке, наплевав на присутствие рядом с ней ее парня, не менее унизительно для последнего, чем оказаться на коленях, не находишь? А значит, чревато подобным ответом. В следующий раз этот праворукий помощник трижды подумает, прежде чем действовать. Не важно, по хозяйской указке или нет.

– Но, ведь… э-э, глупость какая. – Я снова смущаюсь, не в силах ничего с собой поделать. Слишком правдиво Люков изображает мою пару, даже оставшись наедине. Особенно на фоне недавнего разговора тет-а-тет с Ириной и их нежных касаний рук. Возможно, желая убедить не только всех, но прежде всего самого себя в невозвратности былых отношений.

– Что именно глупость? – отвечает он пристальным темным взглядом. – То, что у меня из-под носа чуть не увели девушку, или то, что я тебя назвал своей? А может, ты была не против общества Ряднова, и глупостью оказался я?

Мы останавливаемся в небольшом холле, недалеко от гостей, в ожидании хозяина столпившихся перед закрытыми дверьми гостиной, и Люков медленно поворачивает меня к себе.

– Воробышек? – склоняет лицо, скользит ладонью вниз по моей руке. – Так все же?

Он спрашивает серьезно, не похоже, чтобы парень играл, а я не понимаю, зачем это ему нужно.

– Илья, перестань. Пожалуйста, – отдергиваю пальцы, едва он их касается, не в силах справиться с обжигающим кожу прикосновением. Он никогда еще не был таким со мной, волна мужской силы влечет неодолимо, и мне требуется недюжинная сила воли, чтобы вырваться из плена его глаз и перевести дыхание. И расставить акценты, которые я расставить способна.

– Я сегодня очень сглупила, попав сюда, но не хотела навязываться тебе, ты же знаешь. Дмитрий случайно заметил ваш разговор с Ириной на балконе и, видимо, решил меня ободрить, если можно так сказать о паре ничего не значащих фраз. Ему ведь неизвестно, что мы не вместе, а ваше уединение со стороны казалось слишком личным, извини. Его внимание ко мне – просто вежливое сочувствие к той, кому предпочли другую, не более того. В другом случае он вряд ли бы проявил к тебе подобную бестактность. Глупостью было думать, что он сделал это намеренно.

Ну вот, вместо того, чтобы отгородиться от Люкова барьером равнодушия, как последняя влюбленная дурочка призналась, что не спускала с него глаз. Парню осталось некстати вспомнить обличающие слова Романа Сергеевича и получить ответ будет проще, чем сложить пример в «два плюс два», несмотря на весь мой незаинтересованный вид.

Но Люков удивляет меня, задав вопрос совершенно в неожиданном ключе:

– Он тебе понравился, да, птичка? Потому ты расстроилась?

Спросил тихо, но почему так скулы резко обозначились, а взгляд заледенел? Неужели для Люкова условности прежде всего? Не похоже. Но даже если и так, если ему не пришлось по душе, что им могли пренебречь, то для меня, к счастью, что за обидой он не заметил моего признания, а значит, я могу и дальше пытаться удержать почву под ногами.

– Люков, при чем тут это? – спрашиваю устало, возвращая на парня взгляд. Не вполне догадываясь, к чему он клонит.

В холле появляется Яков с Ириной. Вслед за ними входит Роман Сергеевич в сопровождении помощника и незнакомых мужчин. Твердой хозяйской походкой подходит к расступившимся перед ним гостям и собственноручно распахивает двери гостиной, приглашая всех пройти внутрь странно темной комнаты.

– Женечка! Ну что же ты ждешь, девочка! Поспеши! – оборачивается и требовательно машет в приглашающем жесте рукой, но я стою, пригвожденная к месту колючим взглядом Ильи, не в силах, кажется, без его воли сделать и шагу.

– Воробышек?

Люков все еще смотрит на меня, ожидая ответа, наплевав на праздничный шум за спиной и приостановившуюся было рядом с ним невесту брата. Словно мой ответ для него жизненно важен, а там хоть небо изойди огнем. И я отвечаю, не понимая зачем. Теряя гордость, послушно уступая внутреннему я и невозможно-темным, забравшим мое сердце глазам парня.

– Нет. Не понравился. Совсем.

Порывисто отворачиваюсь, желая то ли спрятаться, а то ли сбежать от этой растворяющей слабости, но теплые мужские ладони – одна на талии, а другая на лице – останавливают мой порыв.

– Зажмурься, Воробышек, и иди за мной. Если не ошибаюсь, Босс приготовил еще один сюрприз. Тебе понравится. – Губы Люкова шепчут в ухо, и я уже вновь послушна ему, как ножу теплое масло. – В этот раз я буду рядом, обещаю.

То, что мы видим в гостиной, очень красиво. Едва мы замираем на пороге праздничного зала, на его темные стены и потолок из мрачных углов комнаты выплывают множественные проекционные изображения драконов и диковинных птиц, расправляющих в полете крылья и бьющих хвостами. Это действо занимает несколько восхитительно долгих минут, прежде чем мгновенно исчезнуть, словно ускользнувшее из сна видение, чтобы выпустить на волю из танцующего пламени камина одинокого золотого дракона.

Он медленно плывет в темноте, поднимаясь все выше. Запрокинув голову, раскрывает сильные крылья… Я даже вижу длинный язык огня, вырвавшийся из его раззявленной пасти. Взмывает, облетев комнату, к самому своду… И испаряется сияющей вспышкой, растаяв в граненых подвесках хрусталя.

И вновь яркая феерия цвета. Множество фантастических разноцветных птиц, скользящих по стенам к потолку. И неожиданно тонкий нежный звук, пронзивший сказочную гостиную. Тихий, чистый и мелодичный.

– Что это? – шепотом спрашиваю я, не понимая, откуда он исходит, и Люков тут же отвечает, стоя слишком близко за моей спиной, склонясь к виску:

– Это сяо, Воробышек. Бамбуковая свирель. Нравится?

– Да, – выдыхаю я восторженно. – Очень. Как красиво…

Слова Большого Босса о невнимании не остались незамеченными, и парень действительно рядом. Я с невесомым вздохом встречаю его ладони, коснувшиеся моих запястий. Осторожно поднимающиеся от локтей к плечам. Горячие и знакомые. Не вызывающие у меня ни одной отрицательной эмоции, кроме дрожи в коленях и учащенного дыхания. И растерянности от подобной смелости.

Он греет голую спину теплом груди. Оглаживает большими пальцами линию плеч, подбирается к шее… В какой-то миг я чувствую, как его руки сжимаются в кулаки, словно наткнувшись на невидимую преграду… И, не в силах ее преодолеть, возвращаются на предплечья.

Это странно приятно и хорошо. И совершенно обезоруживающе. Я догадываюсь, что всему виной близкое присутствие Ирины и, возможно, сумятица Люкова в чувствах к девушке и желание что-то доказать. Но все равно ничего не могу с собой поделать, под звуки чудесной мелодии проигрывая своему телу. Не терпящему чужих прикосновений никогда, а сейчас отвечающему на близость парня прилившим к коже жаром. Закрываю глаза и оправдываю покорное молчание сегодняшним статусом подруги Ильи, которой положены прилюдные знаки внимания. Положены, а значит, можно вот так стоять, воруя чужую ласку…

Мне кажется или я чувствую губы на своем затылке?.. Но это только разгулявшееся воображение шалит с моим сердечком, не правда ли? Зачем Люкову вытворять подобное, да еще в присутствии Ирины?.. Нет, не может быть.

И снова, уже смелее…

Я распахиваю глаза, стремительно оборачиваюсь и впиваюсь в парня взглядом. Смотрю в невозмутимое лицо, растерянно поправляя волосы…

– Люков, ты…

– Да, Воробышек?

– Ты сегодня совсем не похож на себя.

– Правда? А ты, напротив, птичка, очень похожа.

– Такая же глупая и докучливая?

– Такая же гордая и пугливая.

Вот и весь диалог. Я не знаю, что сказать, и вновь отворачиваюсь, спасаясь от омута темных полуприкрытых глаз. Благодарно встречаю со стихшей мелодией робко зажигающиеся огни драконьих гирлянд и вспыхнувшие алым светлячки китайских фонариков. Вместе со всеми одариваю аплодисментами хозяина вечера.

Все хорошо. Все просто прекрасно. Держи лицо, Женька. Лучшего праздника, чем сегодняшний, и быть не может.

Невидимый музыкант обнаруживается сидящим на циновке под ветвями белой ели. Маленький, неприметный человечек в национальном костюме с флейтой в руке. Темноволосый, остроглазый и молчаливый. Сразу вычисливший в толпе гостей Люкова и вонзивший в него жадный взгляд.

– Это и есть Донг? – словно ничего не произошло, и руки парня не гуляли по моей коже, сбивая дыхание и будоража кровь, спрашиваю я, и вместе с другими гостями с любопытством смотрю на немолодого китайца.

Длинная хлопковая рубаха, шитый позолоченной медной нитью, подпоясанный шелковым кушаком, черный халат-безрукавка, широкие, перетянутые на икрах шнуром, светлые штаны, красные мокасины. На голове – смешная шапчонка с темным кантом и загнутыми кверху полями. Сумка-конверт на плече. На повара Большого Босса мужчина совсем не похож, скорее на персонаж неизвестной мне театральной постановки, и все встречают его появление дружными удивленными возгласами.

– Да, – на миг задерживается с ответом Люков, разделяя пристальный взгляд незнакомца. – Это он.

– Твой отец сказал, что вы были близки. Донг твой друг?

– Друг? – задумывается парень. – Ну, можно и так сказать, птичка. Хотя мне всегда хотелось думать, что немногим больше. А оказалось…

– Что?

– Ничего. Оказалось пальцы Босса способны опустить монету в любой карман и, если нужно, сторговавшись, купить даже дружбу.

– Не понимаю…

– Тебе и не надо, Воробышек. В этой правде мало интересного.

– И все же, – настаиваю я, понимая, что касаюсь сейчас чего-то глубоко личного, затаенного, не имея на то права. Но смолчать не могу.

Люков тупит взгляд, затем излишне резко вскидывает голову, устало разводит плечи. Говорит неохотно и бесцветно, словно о вчерашней, канувшей в лету, ничем не приметной истории.

– Он платил Донгу за то, чтобы живя в своре собак, от одной из них я мог получать хоть немного тепла. Вот и все. Это жалко и не интересно, и давно в прошлом. Забудь, птичка. С тех пор я научился жить, не впуская никого в свою душу.

Илья говорит непонятные вещи, неприятные и болезненные для него. Я это вижу, несмотря на все его показное равнодушие и мнимую браваду. И неправильные, от которых невозможно просто уйти в сторону. Толпа гостей вместе с хозяином окружает сверкающую ель, отрезает от нас вставшего на ноги китайца, и я спрашиваю парня, улучив момент нашей с ним уединенности:

– А ты получал, Илья?.. Пусть твой отец платил, но ты чувствовал от Донга тепло? Настоящее? То, что греет сердце?

Люков как-то странно смотрит на меня: пристально, хмуро. Растерянно скользит ладонью по волосам, отводя взгляд. Я не хочу излишне вторгаться в его душу, я знаю, как это больно, но ответ парня услышать мне кажется крайне важным. Не для меня. Для него. И он все-таки отвечает:

– Да.

А я облегченно выдыхаю, не заметив, что затаила дыхание:

– Значит, деньги тут ни при чем, Илья, не думай о друге плохо. Он привязан к тебе, это сразу видно: сердечное тепло за деньги не купишь. И, кажется, очень соскучился. Для человека материально заинтересованного его взгляд очень искренен и полон тоски. Так умеют смотреть только близкие люди.

Похоже, после бегства из рук Люкова он не намерен больше касаться меня, и я делаю к нему шаг сама. Беру в руки мужскую ладонь и некрепко сжимаю, желая разделить с ним настроение.

– Пойдем, Илья, – говорю, увлекая его за собой к шумным гостям. – Смотри, твой друг Донг уже приступил к гаданиям. Роман Сергеевич обещал, что будет интересно.

На ветвях праздничной ели десятки новогодних украшений. Хозяином дома дана громкая команда отыскать среди драконов «мандариновых и краснокрылых» – тех самых, внутри которых сюрпризом спрятано крохотное печенье с предсказанием, и гости с шумом и смехом приступают к поискам.

– Нашла! Нашла! – громко веселится какая-то женщина, стащив игрушку с пышной ветви, раздвигает локтями толпу и приподнимает над головой. – Чур, уважаемый Донг, огласите мне предсказание первой!

– А вот еще! Посмотрите! Ух ты, какой дракоша! И что с ним теперь делать? – интересуется ее спутник, поворачиваясь к недавнему музыканту.

– Рома, надеюсь, твой китайский товарищ настроен положительно, и не предскажет крах моего банка? А то я приду к тебе за займом! – совсем как ребенок сипит взрослый, уже грузный мужчина, похохатывая в кулак.

Ирина тоже снимает своего дракона вслед за Яковом, и подносит к Донгу. Скрутив бумажную голову, раскрывает, разламывает крохотное печеньице и извлекает на свет тонкую бумажную ленточку с иероглифами.

– Ну и? Что там? – протягивает клочок под нос китайцу, смешливо кривя губы, и тот невозмутимо отвечает, почти без акцента, почтительно приняв послание из девичьих рук.

– Съешь «лунный пирожок», красавица, скажу. Только так, а то не сбудется. Вкусно? – щурит хитрый глаз и улыбается, когда девушка послушно проглатывает печенье.

– Не очень. Вечно ты со своей сдобой, Донг. Так и хочешь превратить меня в толстуху. Ну, давай уже, предсказывай! – фыркает Ирина, пританцовывая на месте под нетерпеливые взгляды гостей. – Не томи.

– Как скажешь… – согласно кивает китаец. Пропускает ленту-предсказание сквозь пальцы, неожиданным фокусом обращая бумагу в пыль. – Самое смешное желание – это нравиться всем, – произносит вежливо, отыскав глаза девушки. – Мало знать себе цену, надо еще пользоваться спросом. Не прогадай в покупателе, красавица.

Ирина краснеет, а Яков смеется. Громко и не совсем уместно, обняв девушку за шею, пока Донг не останавливает его недовольным:

– Прямые слова неприятно слышать, но они способствуют правильным поступкам. Хорошее лекарство горько на вкус, зато помогает больным. Ешь! – заставляет парня съесть его печенье и говорит уже куда спокойнее:

– Чтобы укротить дракона, победи сначала самого себя, а потом врагов. Как может владеть мечом не владеющий собой? Прежде чем куда-то идти, спроси у неба, где ты находишься. Спроси, и, возможно, получишь ответ.

Предсказания странно звучат – с горькой толикой нравоучения и неприятного послевкусия. Я не знакома с мудростью поднебесной страны, но своего дракона подаю китайцу почти с опаской. Сегодня я в линзах и мне ни к чему щуриться, но все равно Люков оказывается быстрее, и то предсказание, что заключено в яркой бумажной фигурке, для меня с тяжелой еловой ветви снимает он.

Донг долго смотрит в мои глаза. Заметив руку Ильи, опустившуюся на плечо под его осуждающим черным взглядом, что-то жестко говорит на китайском, хмуро сведя брови.

– Обойдешься, – невозмутимо и куда резче вежливых условностей отвечает парень, и я тут же чувствую, как он крепче прижимает меня к себе.

Китаец вновь что-то недовольно повторяет, поджав тонкие губы. Коротко качает головой. Я поднимаю глаза на Люкова и по привычке тянусь указательным пальцем к переносице – поправить очки.

– Илья, что он сказал? – спрашиваю с тревогой. – Твой друг что, нам не рад?

– Ну почему же, – ровно бросает парень, меряясь с Донгом взглядами. Успокаивающе скользит ладонью вдоль моей руки, снова вызывая простой лаской безотчетный трепет в душе. – Мне – возможно. А вот тебе очень даже рад, птичка.

Я с сомнением отворачиваюсь и гляжу на свою ленточку-предсказание, белоснежным фитильком мелькающую в ловких пальцах мужчины, и на лицо – плоское, узкоглазое, сосредоточенное на моем спутнике.

– Что-то не похоже, – неуверенно бормочу, а Илья уже едко замечает китайцу:

– Смотрю, ты не на шутку прибарахлился? Занятно. Раньше тебе хватало двух штанов, халата и мокасин. И рисины под циновкой в драной лачуге. По какому поводу так вырядился, мастер Янг?

Мужчина молчит, и Люков сердито цедит:

– Давай же, Донг! Какого черта делаешь вид, что не понимаешь меня? На хозяина, небось, брешешь по-русски?

– Ты! – неожиданно сплевывает сквозь зубы китаец, подавшись вперед. – Неблагодарный зубастый щенок! Отродье безголового пса! Ошметок хвоста гремучей змеи!

– Точно, – принимает выпад парень. – Здесь я с тобой согласен. Зубастый, и с псом это ты верно подметил.

– Блевок дохлой саламандры!

– Угу.

– С памятью короче, чем хвост осла и нос обезьяны! С сердцем меньше желудя!

– Ну, пусть так. Хотя я еще не забыл свои ругательства. И твои тяжелые оплеухи в наказание за них. Гляжу, ты запомнил все.

– Все. – Я сама не замечаю, когда тон разговора мужчин меняется, из сердитого превращаясь в тихий диалог. – Ты никогда не был послушным мальчишкой и иногда заслуживал наказания.

– Не был.

– Глупый, но всегда самый дерзкий. Смело раздувающий тлеющие угли и лезущий на рожон.

– Я быстро научился запоминать уроки. Благо, в учителях недостатка не было.

– Вижу. Твоя?

– Моя.

– Уверен, что заслужил?

– Нет. Но рук убирать не стану, Донг, нравится тебе это или нет.

Я едва ли понимаю, о чем речь (обо мне или показалось?), а китаец уже смеется. Щурит глазки-щелочки, всплескивает себя довольно ладошками по пухлым бокам.

– Гляди ты! Неужто со мной говорит мужчина, а не желторотый обидчивый птенец?

– Да, как видишь, оперился.

– Простил ли?

Пауза молчания почти звенящая. Вязкая и волнующая, вибрирующая на волнах сдерживаемых чувств в особом вакууме тишины, вобравшем нас троих. Когда проходит минута и мне уже кажется, что вопрос китайца так и останется без ответа, с губ Люкова все же срывается:

– Не уверен.

– Пусть так, – соглашается с его выбором Донг. Подняв подбородок, протягивает к парню небольшую натруженную ладошку в желании получить его апельсинового дракона.

– Достань! – шагнув навстречу, почему-то обращается ко мне, и я послушно извлекаю из фигурки аккуратное печеньице. Разломив, достаю ленточку и передаю китайцу. – Ешь! – следует немедленное указание. – А свое ему отдай.

– Но ведь… так, наверно, нельзя?

Я хорошо запомнила действия китайца в отношении чужих предсказаний и пытаюсь возразить, не понимая тайного умысла такого обмена, но мужчина настаивает.

– Илья? – оборачиваюсь к Люкову за помощью, однако натыкаюсь на взгляд, озадаченный не меньше моего, удивленный и растерянный одновременно.

– Трусишь, красавица? А на вид такая смелая, – улыбается Донг. – Что ж, это всего лишь игра, – разводит руки в стороны, – поступай, как хочешь.

И я решаюсь – игра так игра. Вручаю Люкову свое печенье, а его – уверенно сую за щеку. Проглотив лакомство, не успеваю даже ахнуть, как обе бумажки облачком пыли распадаются в пальцах китайца.

– Циркачей сегодня здесь, как баб с пирожками на рынке в базарный день, – ворчит не зло парень. – Кончай с этими трехгрошовыми фокусами, Донг. Не впечатляет.

– Помнится, когда-то своими фокусами мне удавалось вырвать улыбку у одного молчаливого мальчишки, – грустно фыркает мужчина. – Тогда они не казались ему такими уж дешевыми.

– Тогда я обходился малым. Появляющийся за ухом юань и твои исчезающие пальцы казались мне верхом таинства.

– Я помню.

– Вот и у меня память не такая уж короткая. Так что с предсказанием, Донг, озвучишь? Или звезды вдруг замолчали?

– Звездам всегда есть, что сказать, даже такому неблагодарному щенку, как ты. Услышал бы.

– И что они сегодня говорят?

– Что руку в его пасть совать опасно. Но это говорит тебе твой старый друг Донг, а звезды… – Китаец задумывается. – Звезды хотят, чтобы вчерашний щенок понял: та, что приходит с рассветом и говорит с солнцем, остается до заката, но исчезает вспышкой с грозой набежавших туч. Украшение человека – мудрость, украшение мудрости – спокойствие, украшение спокойствия – сила и отвага. Ну, а украшение отваги – мягкость. Помни: тот, кто мягко ступает, далеко продвинется на своем пути.

– Ну, а ты, рассветная, знай, – обращается китаец ко мне, подавшись вперед, – каждому причитается столько счастья, сколько он сам в силах подарить. Тот, кто не ждет благодарности, никогда не будет разочарован. Одаришь – получишь в стократ больше, и тени за спиной исчезнут навсегда.

Тени. Проклятые тени. Я сегодня почти забыла о них, а ведь наверняка где-то там Михаил уже сообщил Игорю, что встретил меня. И где встретил, тоже сообщил. И о мнимом замужестве упомянул…

Донг замолкает, а я не знаю, что сказать, глядя в черные зрачки. Перед глазами вдруг встает ненавистное лицо моего мучителя – всего на мгновение, но так ясно: бритая налысо голова с татуировкой над виском, стальной взгляд из-под тяжелых бровей, обещающий отыскать, где бы я ни была, поигрывающая на узких губах уверенная ухмылка… Парень словно воочию появляется в гостиной, и я, прикрыв ладонью лицо, отшатываюсь назад. От него, от Люкова, от Донга, не сумев сдержать испуганного вскрика.

– Что с тобой, Воробышек? – знакомые руки тут же находят меня и возвращают к Илье. Поворачивают к парню лицом. Господи, если бы я только могла прижаться щекой к его горячей груди – крепкой, надежной, – я бы, наверное, забыла обо всем. А так… снова думаю черт знает о чем. – Испугалась предсказания? Так это все ерунда.

Я поднимаю глаза и встречаю темный взгляд. Колючий для всех, но такой успокаивающий для меня.

– Нет, Илья, извини, – пробую улыбнуться. – Просто… устала, наверно, да и вспомнилось некстати кое-что. Спасибо вам, Донг, – поворачиваюсь к задумчиво взирающему на меня мужчине в искренней благодарности, радуясь, что так быстро взяла себя в руки. – Замечательное предсказание. Это было незабываемо!

Не знаю, поверил ли Люков внезапной перемене моего настроения, но он не спешит отвести внимание. Всматривается напряженно в лицо, даже когда позади раздается голос его отца, нахваливающий вклад Донга во всеобщее веселье, радушно приглашающий гостей пройти к свежеубранному столу, чтобы продолжить праздник.

– Не пугай меня, Воробышек, – очень серьезно говорит, заставив сердце трусливо съежиться, а уста онеметь от таких неожиданных слов. – Хочешь чего-нибудь выпить? Ты побледнела, и мне это не нравится.

Люков не склонен к проявлению эмоций, я это хорошо знаю, так неужели мне не чудится живое участие в его словах?

Выпить?.. Наверное, парень прав. Раз уж мой внешний вид настолько жалок, что впечатлил такого непробиваемого человека, как Илья, похоже, бокал вина сейчас это именно то, что мне нужно. Пусть так восполнить покинувшее меня тепло, раз уж тепло груди парня принадлежит другой.

Или другим.

Не мне.

– Да, пожалуй, – соглашаюсь с предложением, чувствуя, как недавний холодок, вызванный неприятным воспоминанием, продолжает холодить щеки. – Можно вина, если ты не против. Сегодня был сумасшедший день, я просто переоценила силы. Теперь все хорошо.

– Вчера, – поправляет меня Илья. – Все сумасшедшее случилось вчера, Воробышек, а сегодня наступило не так давно. И почему я должен быть против? – вскидывает удивленно бровь. – Пойдем. В доме Большого Босса спиртное льется рекой, не думаю, что меня может смутить вид одной выпившей девчонки, если она того хочет. Вот впечатлить, это да. Особенно, если она вдруг вздумает выполнить перед всеми потрясающий шпагат.

Он провожает меня к столу, приобняв за спину. Обернувшись к Донгу, бросает китайцу на прощание несколько тихих, непонятных слов. Он намекает на шумную вечеринку в клубе, понимаю я, лавируя мимо гостей, и на мое участие в давешнем тэкила-батле. И, чтобы как-то прогнать расцветающее на скулах смущение, спрашиваю, скрывая за улыбкой неловкость:

– Я была так ужасна, да? Если честно, даже не помню, чем все закончилось, и как добралась домой. Похоже, на руках согруппника. Теперь вот неудобно перед Колькой, да и перед Таней тоже. Не думай, Илья, что я часто вытворяю подобное. Все так глупо случилось.

– А разве нет? – недоверчиво хмыкает Люков в висок, отодвигая для меня стул.

– Представь себе, нет. Только по пятницам и воскресеньям, ну и по понедельникам иногда, если настроение позволит. Еще на чей-нибудь день рождения в качестве подарка. А так – никогда.

Да, я шучу, поглядывая на блуждающую улыбку на губах парня. А что мне остается? Принятый вызов Нарьяловой в сегодняшнем искусственном свете китайских фонариков и мигающих чудо-гирлянд кажется мне верхом девчоночьей глупости, и я считаю возможным признать это.

– Ну что ты. И думать не думал, птичка. – Люков садится рядом и наполняет белым сухим вином бокал, опередив услужливого официанта, склонившегося между Яковом и Ириной, занявших места напротив. – Но с таким подарком на день рождения тебя пригласил бы.

Разговор с Ильей едва ли воспринимается как игра на публику, мне вновь хорошо и просто рядом с парнем, спокойно, без отступивших под его светом теней, и почти все равно, зачем он это делает.

Теперь шутит Люков, и я улыбаюсь в ответ.

– Договорились, – принимаю поданный мне бокал, но пригубить вино не успеваю, потому что в этот момент хозяин вечера просит у всех тишины, желая сообщить что-то важное.

* * *

Плодородный надел размером с баскетбольное поле. Чертов кусок земли. Предел мечтаний не старого еще одинокого китайца, никогда не имевшего больше, чем можно унести в заплечной сумке. Кусок сбывшейся мечты, ставший ценой дружбы протяженностью в девять долгих лет, и истаявшего доверия.

«…мастер Люк, почему я должен был отказаться?.. Я всего лишь маленький человек, такой же, как ты, размером с мизинец Желтого императора. Да великий Хуан-ди с небес засмеял бы такого глупца! Он знает: Донг для себя ничего не просил, приезжий господин предложил сам. Так отчего не отпить чуток надменности из бокала гордеца, когда у него ее в избытке? И не напоить того, кто по воле отца оказался выброшенной на мель чужой страны бледнокожей рыбешкой? Слабой и жалкой, совсем без чешуи. Такой же одинокой, как я.

Помнишь сказку о бродяге, миске пустой луковой похлебки и малыше Чжу? Я рассказывал тебе ее когда-то. О том, как сирота разделил еду и кров с нищим, а наутро нашел на опустевшей циновке гостя золотую иглу, нить и кусок змеиной кожи, вырос и стал самым уважаемым в провинции сапожником? В детстве мне всегда хотелось встретить того, кто бы научил меня делать золотые стежки. Увы, Донгу не встретился его бродяга, но я попробовал им стать для тебя. Правда, волшебной иглы в моем кармане не нашлось, только горсть сочувствия. Зато эта горсть вся досталась тебе, разве не так?..»

– Так, мастер Янг, так. Горсть была щедрой, оттого и больней. Но я рад, что опустевший карман теперь вновь полон. С такой ношей не побродяжничаешь, и подарить ее куда жальче, чем то, что ничего не весит. Особенно никчемному сироте.

– Глупый жестокий мальчишка! Ты так ничего и не понял! Я отдал тебе часть сердца, ты же ставишь мне это в упрек. Донг был свободен как ветер, теперь стал тяжел, как земля, как тяжесть вины в груди гордеца. Не хочу тебя знать! Уходи…»

Никогда не думал, что Донг умеет плакать, а тогда, почти шесть лет назад, в наш последний вечер убедился воочию, но все равно ушел.

Действительно, глупый, сегодня это понять легче.

«Маленький бумажный дракон в руках – то ли птица, то ли зверь, не понять. Я мастерил его из старой газеты весь день, спрятавшись от учителя Цзяо в заброшенном саду, где только тетереву и сидеть, и теперь вертел в руках, стоя на коленях, поднимая над головой и подставляя солнечным лучам. В этих теплых послеполуденных лучах не было заметно неправильной формы и истершейся бумажной печати, крылья светились и казались золотыми. Радужно-прозрачными, совсем как крылья Великого дракона, однажды, в первый день жизни Земли, спустившегося с далеких небес. И мне хотелось верить, что когда-нибудь, когда я вырасту и стану свободным…

– Ты тоже дракон, и со временем научишься летать.

– Нет! – мой голос излишне резок и груб, и неожиданно срывается в крик, больше похожий на всхлип. Появление человека застает врасплох – я еще не научился хорошо владеть собой.

– Да, если станешь достаточно сильным, чтобы удержать небо под крыльями.

– Я не смогу, зачем ты врешь? Люди не бывают драконами.

– Бывают, но только самые смелые люди. Вчера я видел, как старшие ученики обижали тебя. Ты уже дракон, малыш, хотя все еще открыт страху.

– Они злые и сильные, я ненавижу их!

– Ты сильнее, просто мал еще. А страх питает не только твою злость. Ты другой, и им это не нравится.

– Они надо мной смеются, говорят, что я похож на тощего цыпленка со смешными волосами. Учитель бреет мне голову, а я не хочу. Хочу назло всем отрастить косу, как у тебя.

Он смотрит на меня и качает головой. Садится в траву, подзывая к себе. Просит показать бумажную игрушку:

– Красивый дракон, малыш. Дашь посмотреть? Хочешь, мы подарим ему настоящие крылья?

Этот странный бродяга-чудак появился в школе еще вчера. Невысокий худощавый человек с проницательным взглядом черных глаз, в пыльной дорожной одежде и заплечной сумкой, набитой тряпичными куклами. Не знаю, почему учитель Цзяо и сторож Хун не прогнали его. Может, из-за того, что его босая ступня кровила? А может, из-за располагающей улыбки на обыкновенном лице или ловких рук, на потеху ученикам складывающих из примятых листов дешевой бумаги причудливые фигурки зверей?

Мы все вышли посмотреть на импровизированный спектакль, разыгранный бродягой в лицах прямо у порога нашей фанзы, хотя учителю это и не понравилось, но он промолчал и наказал лишь того, кто стащил у бродяги «золотого» дракона, и я до сих пор не могу понять: почему?

Кукол было много. Размером с кулак, с ладонь, даже с локоть – красный двухголовый змей, – но я сразу отметил ее – желтую фигурку с крыльями и гребнем, расшитыми золотой нитью, красиво порхающую в пальцах незнакомца. На пути добра одолевшую злодеев и возвысившуюся над всеми.

– Больно? – интересуется человек, и я привычно стараюсь не выдать себя взглядом. Вскакиваю на ноги, вскидываю к подбородку кулак, когда он пытается прикоснуться к моей спине.

– Нет.

– А если правду?

– Не твое дело!

– Я тебе друг, малыш, другу можно доверить все, даже боль. Смотри! – он встает и подбрасывает далеко вверх бумажного дракона, и тот солнечной вспышкой исчезает в летней листве деревьев.

– Теперь у него есть под крыльями ветер, и когда-нибудь он обязательно вернется.

– Как твой дракон вернулся к тебе?

– Да. А сейчас он унес твою боль. Чувствуешь?

– Не знаю.

– Значит, болит?

– А ты хитрый, – я невольно улыбаюсь, глядя в смешливые глаза. – Нет, больше нет.

– Вот и хорошо, Люк.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Человек пожимает плечом и ложится в траву. Забрасывает руки за голову, открывая штопанные заплаты-ластовицы в подмышках поношенного халата.

– Это легко узнать, если очень хочешь, – говорит так, словно «отгадать имя» – самое плевое дело на свете.

– Что, и я так смогу?

– Конечно. Дай руку! – Мне приходится опуститься на колени и замереть над его лицом, пока черные как ночь глаза серьезно вглядываются в меня.

Где-то далеко играет свирель – нежно, будто поет молоденькая девушка, но вдруг затихает под раскатистое ворчание грома…

– Д-донг? – неуверенно выдыхаю я, не понимая, как это знание слетело с языка, а китаец уже довольно смеется.

– Донг! Ну, вот видишь, малыш, угадал! Будем знакомы…».

Сейчас мне кажется, что назови я его тогда Менгьяо или Ли, я бы точно так же не ошибся, а тогда… тогда я был впечатлен, поверил и почти не удивился, когда Донг поселился в фанзе для слуг и стал часто навещать меня.

«…Что у тебя с лицом, малыш?

– Не скажу.

– Упрямец.

– Лучше расскажи о Горах бессмертия.

– Ты для этого прибежал ночью, проник в комнату и разбудил меня?

– Ты все равно не спал, Донг, свеча до сих пор горит, а на твоей двери нет замка. Расскажи!

– Учитель поднимет Люка с петухами, он должен выспаться и быть сильным, чтобы защитить себя.

– Ерунда! Скоро я уезжаю домой в интернат, и учитель Цзяо не посмеет бить меня. А выспаться я могу и там.

– Никто не смеет бить по лицу сильного мужчину, вот о чем ты должен помнить! Скоро ты вырастешь и вобьешь это знание в голову жестокосердного Цзяо.

– Пусть! Я не хочу говорить о нем. Сегодня я победил лучшего младшего ученика и заслужил награду. – Я прыскаю смехом в полутьму, опускаясь на тахту рядом с полулежащим читающим Донгом.

В окрестных деревнях немногие бедняки могут позволить себе обучение грамоте, но почему-то наличие талмуда в руках именно этого китайца почти не удивляет меня. Я давно заметил, что Донг умен.

– Какую? Надеюсь, лишнюю порцию жареной лапши? Сегодня хозяин Цзяо остался доволен моей стряпней, а тебе не мешало бы нагнать жирок. Ты, Люк, совсем тощий стал.

– Как же, гляди, разбежится он! – дальше веселюсь я. – Заставил меня целый урок простоять на коленях на рисовых зернах. И знаешь за что?

– Скажи.

– За то, что я честно победил Мэн Пенга!

– Не понимаю, малыш…

– Я сделал это быстро и не доставил учителю удовольствие поединком, вот так!

– А пощечина за что?

– Не сдержал улыбки при наказании. Ай, плевать, Донг! Пойми, я смог победить лучшего! Мэн Пенг старше меня, – ему уже двенадцать!

– Люк, – почему-то хмурит брови друг, откладывая книгу прочь. – Цзяо Юн прав. Соперника надо уважать, и учителя тоже. Своей стремительностью ты позволил Пенгу и всем усомниться в твоей победе, сославшись на случай. Если ты сильнее, оставь за противником веру, наблюдай и перенимай.

– Зачем? Я боролся честно!

– Затем, чтобы после отнять вместе с силой, всю, без остатка. Не позволив подняться с колен.

– Но это жестоко… – не соглашаюсь я.

– Да, наверно, – кивает Донг, отворачиваясь от моих изумленных глаз. – Для человека, но не для воина. Зато избавляет врага от ненужных иллюзий, а тебя от удара в спину. Выпитый досуха никогда не наполнится вновь.

Я молчу и смотрю в окно. Оно у повара маленькое, размером с небольшую картину, задернутое застиранной льняной занавеской, сквозь которую проглядывает надкусанная луна. Сейчас передо мной не мой славный, самый близкий друг, а совсем незнакомый китаец, в мудрых речах которого слышится что-то чуждое. Взрослое и мужское. Острое, беспощадное, как разящее лезвие меча.

– Знаешь что, Донг? – подаю голос, растерянно ероша отросший ежик волос, когда китаец негромко окликает меня, впихивая что-то в руку.

– Что?

– Я – человек, слышишь. А ты иди к черту! И лепешку свою забери!..»

«… и сказала тогда девушка пастушку, полоща стройные ноги в реке: столько будет у него счастья, сколько звезд на небе, пусть только найдет место, куда его положить. Побежал пастушок к дому, давай искать мешок. Один мал, другой тоже, третий – и вовсе с прорехой. Делать нечего, решил прихватить все. Вернулся к реке, глянул, а девушки нет.

– Почему плачешь, сынок? – спросила пастушка мать, когда вечером вся семья села за стол, и родители увидели, что их сын чем-то сильно огорчен.

– Да вот, матушка, – ответил пастушок. – Повстречал сегодня на реке красивую девушку, и так она мне понравилась, что попросил ее стать женой. Девушка спросила: достоин ли я ее? И я ответил, что да, оглядев свое отражение в водах реки. Тогда она согласилась и пообещала сделать меня самым счастливым на свете мужем, если я найду место для ее счастья.

– И что же ты ответил, сынок?

– Я вернулся домой и принес к реке самые большие джутовые мешки, что только смог найти в доме, но девушка исчезла.

– Какой же ты у меня глупый, – заплакала старая женщина, стукнув сына ладонью по лбу. – Не догадался…»

– Прекрати кривиться, Люк! Сам просил рассказать! Прекрати, не то я подумаю, что вам с Лу Ченгом не хватит четырех оплеух на двоих, и добавлю еще!

Я отворачиваюсь от Донга и брезгливо сплевываю в траву. Вздергиваю над водой удочку, проверяя наживку. Сегодня мы с Ченгом сбежали к реке, и нам грозит суровое наказание, но прежде чем отыскавший нас повар вернет нерадивых учеников в школу, я пристаю к нему с просьбой что-нибудь рассказать, выгадывая время свободы.

– Фу, Донг! – смеюсь, довольный погожим днем. – Опять ты завел про любовь! И дураку ведь понятно, что это место – сердце. Правда, Лу?

И слышу в ответ ворчливое, последовавшее за впившимися в ухо пальцами:

– Ну, может, такому дураку, как ты, и понятно, а вот пастушку нет…»

Он совсем не изменился – старина Донг. Все такой же тихий небольшой человек, с располагающим голосом, умелыми руками и притягательным светом мудрости, горящим в умных черных глазах. Вот только приоделся ко времени, да косу срезал на европейский манер. Неужели в угоду хозяину дома?.. Нет, вряд ли.

– В речном отражении много звезд, но лишь одна путеводная. Уверен, что разглядел свою в зыбком течении? Не поднимающему глаза в небо так легко ошибиться, укрыв в тени жадных рук свет, принадлежащий другому путнику. Дождись утра, отпусти! Если твоя – с рассветом не истает, только разгорится ярче.

А после этих слов переплел наши с Воробышек нити судьбы. Зачем? Чтобы фатумная злодейка посмеялась надо мною, по тайной воле бросив карты?

Девчонка хороша, я и сам это знаю. Чувствую, как только прикасаюсь к ней. Не могу отвести глаз и отнять рук, и ловить жадные чужие взгляды на ней тоже не могу. Это выше моих сил – сохранять лицо и сдерживать злость, солью проступающую сквозь мутное полотно жгучей ревности, застившее взор, при виде того, как щедро птичка делится своей светлой улыбкой с другими.

Не только со мной излучает свет.

Не только для меня горит.

Черт! Босс прав: я трижды дурак, что повелся на Ирку и оставил девчонку без внимания – слишком сильно задела за живое смелая, непрошеная ласка бывшей подруги. А потом едва не растерял все свое хваленое хладнокровие, заметив грустный укор и растерянность в серых глазах, чуть не прижал девчонку к себе, не находя слов и не умея просить о прощении.

Только свет этих глаз и тепло рук смогли остановить меня, когда я достал Ряднова. Иначе бы я полусмертью наказал помощника отца тут же, при всех, навсегда поколебав веру в воздействие сальных улыбок на женский пол и мнимой успешности состоявшегося мужчины, посмевшего трижды приблизиться к Воробышек. К моей Воробышек, даже после очевидного предупреждения.

Он сам не догадывается, насколько ему повезло, и во сколько еще обойдется мой страх напугать птичку. Дорого. Очень. Но я вернусь к Ряднову после, а пока…

А пока меня волнует только она – хрупкая девчонка в синем, как васильковое поле, платье.

Она смущается и краснеет, приоткрывает на вздохе алые лепестки губ, неумело уходит от ответа, отводя взгляд, а я замираю над бездонной пропастью закованным в кандалы, потерянным смертником. Готовым ухнуть в бездну с головой и забыть себя, не зная, как быть, если окажется…

– Нет. Не понравился. Совсем.

Черт! Я сошел с ума. Так нельзя. Прости мне мой напор, птичка!

И снова не нахожу необходимых слов, зато удерживаю ее, встрепенувшуюся и сникшую, в моих руках.

Не отпущу. Никуда. Никогда. Пусть ты этого пока не знаешь. Ни за что.

Я сам понял это так недавно.

Яркие краски в мерцающей темноте. Ожившие фигуры драконов и чудо-птиц на шелковых стенах, тихая мелодия флейты… Претворению в жизнь смелых фантазий Босса впору бы позавидовать, если бы я не видел все это раньше. Воробышек восторженно замирает и ахает, оглядывает оживший свод, а я, как слепой, равнодушный к видимому миру щенок, тянусь за ней, подступая как можно ближе.

Непослушные пальцы крадутся к девичьим рукам, губы касаются мягких волос. У меня идет кругом голова и колотится сердце, когда я ощущаю, как от моих прикосновений загорается жаром нежная атласная кожа, сбивая птичке дыхание.

Чувства. Не знакомые мне. Новые. Необычные. Болезненные. Вспарывающие нутро и вытачивающие душу заново. Рез за резом, срез за срезом, нерв за нервом.

Я хочу ее. Хочу. Так сильно, как только может мужчина хотеть желанную женщину. Мучительно, испытывая настоящую телесную боль от сопротивления этому желанию. И я совершенно точно хочу чего-то еще.

Я открываю глаза и натыкаюсь на косой взгляд Яшки, остановившийся на мне. Задумчивый, жадный, медленно ползущий вниз по оголенному плечу Воробышек. Сволочь. Я провожу вслед за этим неосознанным взглядом ладонью, показывая брату, что никто не смеет касаться девчонки, кроме меня. И меня никто не смеет касаться – только Воробышек, тут же понимаю сам. Это странная догма, но она – я так чувствую – единственно правильная.

Донг озвучивает предсказание, упоминает какие-то тени, и девчонка вдруг бледнеет. Закрыв рукой лицо, с тихим вскриком отшатывается, отворачивается от меня и от китайца, словно игра с судьбой и с толкователем человеческих душ внезапно выходит за допустимую черту. Смотрит испуганно по сторонам, вот-вот готовая сорваться на бег.

– Что с тобой, Воробышек? – я ловлю ее, едва не упорхнувшую из моих рук и возвращаю к себе, не понимая, каким невольным словом Донг смог задеть ее.

Я знаю, на что способен китаец, играя в нехитрое таинство гадания, – всегда чувствовал в нем особенное понимание человеческой природы, – и принимаю к сведению слова мастера Янга. Но для остальных они не больше, чем диковинное развлечение, еще один праздничный штрих к новогоднему столу, – для кого-то приятный, для кого-то не очень, едва ли всерьез принятый на веру и не забытый к утру. Так почему же испугалась птичка?

Не потому ли, что ей попросту неприятны намеки на нечто большее, возможное между нами, чем просто придуманные отношения? Да еще эти манипуляции Донга с обменом печеньями…

– Испугалась предсказания? Так это все ерунда.

Черта с два ерунда! Но я готов ждать.

Она поднимает взгляд и пробует улыбнуться. Привычно делится теплом серых глаз. В чем бы ни была причина ее испуга, она не во мне, с облегчением понимаю я, наблюдая, как открыто девчонка смотрит на меня, а затем, словно опомнившись, вежливо благодарит китайца.

Что бы ни огорчило птичку, она справилась с минутной слабостью и взяла себя в руки, но румянец сошел с ее лица, а движения по-прежнему неуверенны. Едва ли я видел ее такой – дезориентированной и напуганной, а потому говорю, желая убедиться, что все хорошо и ненавязчиво напомнить о том, что я рядом:

– Не пугай меня, Воробышек. Хочешь чего-нибудь выпить? Ты побледнела, и мне это не нравится.

Мои слова удивляют птичку, – да, я сегодня действительно не похож на себя, привычная ледяная маска трещит по швам, осыпаясь с лица колким крошевом, – но она соглашается и даже отвечает шуткой на попытки расшевелить ее. Покорно льнет к моему боку, пока я провожаю ее к столу, и обещает приватный танец на день рождения. Хорошо бы. Кто-кто, а я, зная, на что способна светловолосая девчонка рядом со мной, точно не откажусь спросить с нее.

Ирка смотрит волчицей, но птичке, похоже, все равно, и я успокаиваюсь: значит, и мне все равно тоже. Игнорирую любопытные взгляды до тех пор, пока Большой Босс, возвысившись над столом, не просит у всех тишины, дабы привлечь к его словам пару минут всеобщего внимания.

– Друзья! – обводит хозяйским взглядом зал, опуская ладони на стол. – Должен ли я еще раз повторить, как рад видеть вас у себя в эту новогоднюю ночь? Правильно, – улыбается гостям сытой улыбкой опытного хищника, так редко проступающей на его лице, – думаю, это лишнее. Каждый из вас знает, что это так. Я не терплю в своем доме случайных людей, а для своих друзей готов сделать многое, если не все. За редким исключением, конечно. Со многими из вас меня связывает дружба и многолетние партнерские отношения. Многим я доверяю как самому себе и даже больше, а доверие нынче стоит недешево.

– Ох, лукавите, Роман Сергеевич. Ваше доверие для нас бесценно!

– Спасибо, дорогой Александр Степаныч, я учту твою шкалу ценностей, но сейчас хотел сказать немного о другом. О том, что волнует меня в данный момент куда больше как отца, нежели просто хозяина праздника, – оскаливает зубы Босс. – Возможно, не очень хорошего отца, но искренне любящего своих сыновей. Старшего – Якова, – думаю, вам представлять не надо, а вот младшего – Илью – прошу любить и жаловать. Отныне и впредь он – неотъемлемая часть моей жизни.

Чертов Градов! Что ты задумал?

– Уважая дорогих гостей, в эту праздничную ночь Нового года не могу не поделиться радостью, что целый вечер греет мне сердце и в скором времени коснется нашей семьи. Новостью, о которой сегодня узнал, благодаря знакомству с замечательной девушкой Евгенией – невестой моего сына Ильи. Да-да! Вы не ослышались! Мои дорогие дети решили сочетаться браком, что стало для меня поистине настоящим сюрпризом! Пользуясь случаем, прошу всех присутствующих поднять бокалы за их будущее счастье и пожелать молодым удачи на светлом жизненном пути! За будущих молодоженов!

Что? Какого хрена?! Я так и застываю в полуобороте к птичке, тяжело глядя на раздухарившегося не в меру Босса, залпом опрокидывающего в себя бокал. Черт возьми, что он несет?!

На девчонке нет лица. Она дрожащей рукой отставляет вино и медленно поворачивается к Градову.

– Вы все не так поняли, – растерянно лепечет, роняя ладони на колени, сжимая тонкими пальцами край платья, но за общим весельем птичку совсем не слышно.

Черт! Повторите на бис! Я что, сплю?!

* * *

Боже, он меня убьет! Точно! Я и так Люкову доставила сегодня столько хлопот, а тут еще и это. Ну зачем? Зачем Роман Сергеевич вспомнил о случайных словах, брошенных Михаилу, именно сейчас? Когда рядом столько чужих людей и… Ирина? Ведь вечер почти закончился.

А вдруг Илье не все равно?

Господи, я сейчас провалюсь сквозь землю!

Сама виновата, сама!

– Яков! Босс это что сейчас, серьезно сказал?! – словно подтверждая мои опасения, Ирина вскрикивает и впивается ногтями в локоть жениха. – Ответь, черт возьми, Яшка! Серьезно?!

Я не смею поднять на Люкова глаза. Чувствую на себе его колючий пристальный взгляд, а что сказать – не знаю. Должно быть, мой вид сейчас жалок, как никогда.

– Илья, п-прости. Это какое-то жуткое недоразумение, – неуверенно бормочу, отводя с пунцовой щеки упавшую на нее непослушную прядь волос. – Твой отец он… Я не хотела… Это совсем не то, что ты думаешь. Что все они думают. Совсем не то!

– Хорошо, Воробышек.

– Пожалуйста, я должна тебе объяснить. Должна сказать. То есть, рассказать…

Что? О Господи! Что я ему должна рассказать? Про себя и Игоря?! Про то, как не вовремя случился его брат на моем пути?! О приступе паники, охватившей меня при виде Михаила?!

Нет, только не это.

– Молчи. Я все понял.

– Но, как же… Ты…

– Потом.

Его голос такой бесцветный и равнодушный, словно все крики и смех вокруг нас не про него. Такой спокойный, что я вдруг неожиданно сержусь, услышав в стороне громкое и задорно-пьяное «го-орько!»:

– Ничего ты не понял, Люков! Ничего! – вскидываю глаза и замечаю, как парень медленно отнимает от губ пустую рюмку, жестко отирая рот.

– Предлагаешь все выяснить сейчас? – тихо замечает, наклонив ко мне лицо. – А, Воробышек? При всех? Народ просит.

– Н-нет, – натыкаюсь на блестящую глубину темного взгляда, полоснувшую меня. То ли ненавистью, а то ли…

Нет, не может быть. Так смотрел Игорь почти всегда, когда касался меня, но Илья…

Он не такой, я это чувствую.

– Илья, п-пожалуйста…

– Тогда помолчи.

– Свадьба? – подает голос Яков, избавившись от рук подруги. – Неожиданно, брат, – смотрит насмешливо, отстраняясь от спинки стула, – кто бы мог подумать… Впрочем, поздравляю. Хороший выбор. Черт, даже завидно, что не мой! Лакомая девочка и такая…

– Заткнись! – тихо отрезает Люков так холодно, что Яшка невольно вздрагивает, с трудом удержав улыбку на лице.

– Уже, брат. Только спрошу: шафер не нужен? Или шафериня? А что, Ирка, пойдешь в почетные свидетели к своему бывшему? Обрыдаешься от зависти и помрешь молодой. Я по тебе тосковать буду.

Не знаю, что Люков делает под столом, но Яшка вдруг болезненно кривится и матерится. Сцеживает со злых губ едва слышно:

– Сука ты, Илюха! Больно! Прекрати.

– Кажется, я просил…

– Ладно, – неловко смеется Яков, в примирительном жесте поднимая к плечам руки, – неудачная вышла шутка, извини, брат. А в шаферы пойду, если позовешь. Я серьезно.

– Не позову, – сухо бросает Люков и вдруг требовательно протягивает к парню ладонь: – Телефон, свой. И посуетись, наследник, не люблю ждать. Вчера, по дороге сюда, ты задолжал моей… – он на миг жестко закусывает губы и я уже почти готова услышать от него едкое «невесте», еще больше вжимаюсь в стул от новой порции стыда, что вот-вот ударит в уши, но парень щадит меня, сухо добавляя: – девушке. Пора платить по счетам.

– Ты серьезно? – спадает с лица Яков.

– Более чем, «брат», – а вот теперь то самое, едкое в словах. – Ты меня знаешь, Яшка, я жду, не заставляй нервничать: не люблю шум – раздражает. Впрочем, я не гордый, могу и сам взять. Вместе с извинениями.

– Да не проблема, – брюнет достает из кармана брюк телефон, вынимает симку и толкает от себя через стол. Смотрит на меня вполне дружелюбно, в отличие от подобравшейся вдруг Ирины. – Извини, Жень. Я полный придурок, признаю. За все извини.

Стальная трубка послушно ложится передо мной на стол, и Люков невозмутимо говорит:

– Возьми, Воробышек, взамен своего. Это, по меньшей мере, будет справедливо. Карту восстановишь через оператора, думаю, это вполне возможно сделать.

Моему удивлению нет границ: они что это, серьезно? За потерянный телефон и связь с домом обидно страшно, и за отношение брата Ильи к моей вещи тоже, но аппарат старенький, я уже смирилась с потерей. Нет, не возьму, качаю головой. Придумаю утром что-нибудь.

– Вы что, на пару с братцем с ума сошли?! – не успеваю я ответить отказом, как Ирина сбрасывает с колен салфетку и вскакивает из-за стола. Нависает над парнем, сердито разворачивая к себе мужское плечо. Громко шипит, начисто игнорируя повернувшиеся в ее сторону, озадаченные поведением девушки, лица гостей. – Яшка, совсем рехнулся от своей травы?! Это же «Верту», платина, пятнадцать тысяч долларов! Дурак! Я уже не говорю, что телефон – подарок Босса на твои никчемные двадцать шесть лет! Илья! – поворачивается к Люкову. – Что за игры по обмену любезностями?! Ты соображаешь, что просишь для своей… Для своей…

Девушка почти задыхается от возмущения, сверлит меня ненавидящими глазами, когда рука Якова жестко швыряет ее на стул.

– Села и закрыла пасть, Ирка! Быстро! – неожиданно сердито рявкает парень. – Нехер оскалом перед всеми отсвечивать, а то вышвырну вон, как зудящую вошь! Не твоего сучьего ума дело, что я решаю и когда, поняла? Поняла?! – разворачивает подругу грубо за подбородок к себе и приближает к лицу. – Я тебя спрашиваю! Или напомнить, на какое место ты сдалась конченому нарику? А?!

От унижения у девушки трясутся губы и руки, наливаются слезами глаза. Мне вовсе не нравится на это смотреть, отношения пары далеки от идеальных, если уже не просто видимость, и я твердо говорю, глядя на Люкова, зная, что единственный, кто может это прекратить, кто здесь решает – только он:

– Илья, я не возьму у Якова телефон. Ни за что. Ни этот, ни любой другой. Пожалуйста, не настаивай.

– Почему, Воробышек? – темные глаза сужаются, отвечая на мой ускользающий взгляд. – Разве Яшка церемонился с твоей вещью? Жалко стало?

– Нет, но… Я не могу, Илья. Просто не могу.

– Ай, к черту! – парень неожиданно поднимается и сдергивает меня со стула. – Пошли! – решительно прижимает к боку, увлекая за собой, заставляя уронить с колен салфетку. Сцеживает сквозь зубы почему-то вдруг до боли обидное:

– И откуда ты только свалилась на мою голову, птичка!

Мы обходим гостей, всполошившихся было от известия о предстоящей свадьбе в семье Большого Босса, а теперь заметно притихших, заинтригованных странным поведением нашей четверки за столом, и проходим мимо Романа Сергеевича. Я почти рада, что сейчас исчезну из его богатой гостиной навсегда, встречаю уставшим взглядом осторожные заискивающие улыбки, когда обеспокоенный голос хозяина дома вслед за стремительными шагами, догоняет нас:

– Сынок, ты выпил. Не думаю, что сейчас самое время в ночь и гололед рисковать девчонкой. Не повторяй ошибок Якова. Ты знаешь: комната по-прежнему за тобой, как всегда. Женя может воспользоваться соседней с твоей спальней гостевой. Если посчитает нужным, конечно. Комнаты уже готовы.

Мужская рука каменеет на моей талии, еще теснее прижимая к парню. Шаг замедляется, но лишь на миг. В следующий миг жесткие губы выдыхают:

– К чертовой матери тебя, Босс, вместе с твоей предусмотрительностью!

И Люков уже не слушает отца. Он решительно толкает перед собой дверь, выпуская нас на свободу.

Я точно помню, что галерея и центральный холл – в другой стороне дома, что этих широких мраморных ступеней в ажурной ковке ограждения, ведущих полукружием на второй этаж, не касались мои ноги по пути в парадный зал, что я не видела мерцающей шелковым инеем отделки стен внутреннего коридора, по-видимому, спальной зоны. Но послушно поднимаюсь за парнем, отдаваясь его воле, чувствуя, как напряженно звенит внутри Ильи при каждом шаге натянувшийся струной нерв. Молча семеню рядом, не решаясь потревожить эту струну ни малейшим звуком.

Господи, сейчас что-то будет! Ведь не может эта звенящая пауза между нами продолжаться вечно? Сейчас Люков уберется подальше от любопытных глаз и спросит с меня за мой длинный язык, обеспечив гордости смерть, а лживому органу пожизненную немоту, а я лишь проблею извинения. Потому что о Михаиле с Игорем говорить не стану. Не смогу. Слишком больно вспоминать и унизительно. Пусть уж лучше Люков проклинает меня за наглое вранье и думает о зарвавшейся Воробышек, что хочет. Например, что птичка превратилась в глупую гусыню и внезапно потеряла связь с реальностью. Или, что влюбилась до дрожи в коленях и сошла с ума. Что соблазнилась окружающей роскошью. Ведь чем иначе можно объяснить озвученную Большому Боссу новость и мой неожиданный статус невесты? Не глупой шуткой же?!.. Хотя, шуткой, наверно, было бы проще всего.

Ох, пусть уж думает, что я ничем не лучше Ирины. В конце концов, заслужила! Неважно, что случайно. Надо уважать чужое право на свободу выбора и определение личных привязанностей! И ценить доброе отношение того, кто тебе ничего не должен.

Не должен. Ничего. А вот ты…

Чертов Игорь, будь ты трижды проклят!

Люков останавливается у темных дверей какой-то комнаты и разворачивает меня к себе лицом. Опускает руки, отступая на шаг. Зарывается пятерней в упавшие на лицо волосы, глядя на стену поверх моего плеча.

Его лицо не отражает тех эмоций, которые я боюсь уловить, – ничего близко похожего на гнев или обиду, – лишь помноженную на раздражение усталость, вновь сковавшую льдом красивые мужские черты. Мне хочется коснуться его, растормошить, провести по щеке рукой, поймав колючий взгляд. Еще и еще, в попытке вернуть прежнего, улыбающегося Илью. Но я не могу позволить себе быть такой откровенной. Не сейчас, когда под маской безразличия он, должно быть, ненавидит меня. За мое безволие и упрямство, приведшее его в этот дом, безжалостно столкнувшее его с прошлым.

– Воробышек…

– Да?

– Я, наверно, сволочь, но Босс прав: нам действительно лучше переждать в этом гребаном особняке несколько ночных часов. Извини.

И все? А где же: «Что это было только что за столом, птичка? Не хочешь объяснить? Не расскажешь, что за дурь ударила в твою глупую голову, и с каких чудесных пор ты моя невеста?».

– Хорошо. Это не страшно.

– Что ж, отлично, – Люков разводит плечи и сует руки в карманы брюк. Я вижу, как резко обозначаются желваки на его скулах, и твердо сжимаются губы. – Как ты слышала, Босс уже обо всем позаботился. На эту ночь эта комната твоя.

– Илья…

– Я переночую в соседней. Рано утром мы уедем отсюда, обещаю.

– Послушай…

– Иди, Воробышек, – блестящий взгляд на мгновение касается моего лица и неожиданно прячется под тяжелыми веками. – Просто иди. Я тебя прошу.

Это хуже гневных слов. Куда хуже. Вот такая расчетливая холодная эмоциональность, заставляющая сердце сжиматься от боли под давлением вины и невозможности хоть что-то изменить. Объяснить. Оправдаться. Просто попросить прощения. Отстраняющая от того, кто совсем недавно так тепло горел для тебя, а теперь, кажется, погас.

Устал, а может, окончательно разочаровался.

Я чувствую себя ужасно – пристыженно и опустошенно. Рывком отворачиваюсь от парня и толкаю дверь. Захожу в чужую незнакомую комнату, где по иронии лукавой хозяйской воли сейчас для меня горит мягкий свет настенных светильников и дожидается расстеленная постель, сбрасываю с ног туфли и подхожу к окну. Закрыв глаза, долго стою так, прижав лоб к заиндевевшему стеклу, вспоминая сумасшедшую круговерть прошедшего дня.

Дверь открыта, и торопливый стук каблуков по мрамору лестницы разносится в тишине коридора звенящей капелью. Я знаю, я чувствую, кому этот стук принадлежит, и замираю в ожидании приближения шагов, впившись ледяными пальцами в подоконник, повернув навстречу звукам лицо.

Он прогоняет ее – это понятно по тому, как умоляюще она шепчет. Когда я осторожно выхожу из комнаты, он вновь один. Стоит, уперев кулак согнутой руки в стену и тяжело уронив голову.

Его рубашка расстегнута и разошлась от вскинутой руки. Длинные светлые пряди почти скрыли лицо. Я могу видеть напряженные мышцы каменного пресса и сильную, вздымающуюся в жестком дыхании грудь.

Господи, один ты знаешь, чего ему стоит отказ от Ирины и нахождение с девушкой под одной крышей. А теперь, похоже, еще и я. Меня не было рядом с Люковым несколько долгих минут, а холодной маски как не бывало.

Что же она сделала с тобой?

Я подхожу тихо, шурша шелком, ступая по паркету босыми ногами. Останавливаюсь, замерев возле парня, желая дотронуться до него и не смея. Зачем я вернулась? Кто меня просил?..

– Ты нужна мне, Воробышек. Нужна, – неожиданно произносит Илья, не поднимая лица, и я с облегчением выдыхаю: услышал, значит. Чувствую, как отмирает заиндевевшее было, подобно стеклу, сердце.

– Хорошо, – соглашаюсь, не в силах оставить его наедине со своей прошлой привязанностью. Принимая ревность к Ирине как нечто новое и особенное для меня. Не знакомое и не испытанное раньше. Жалящее, а оттого болезненно-горькое.

Что не я. Не меня. Не со мной.

И когда появились подобные мысли?.. Эх, Воробышек-Воробышек. А ведь есть еще Лиза, Марго, и та, другая – ночная бабочка, чуть не впорхнувшая в квартиру парня под твой сон. С которой он уже все успел до тебя.

– Ты разорвал рубашку, Люков, все пуговицы отлетели.

Он молчит, и я понимаю, что говорю что-то совсем не то.

– Если хочешь, я останусь рядом, и она больше не придет.

– Останься… – хрипло шепчет он. – Если не боишься.

Не боюсь. И не боялась. Никогда. Даже странно.

– Поздно бояться того, кто однажды оставил меня в своем доме, уложил в свою постель и поделился футболкой, тебе не кажется? Признайся, Люков, это ведь в твоем свитере я сегодня проснулась?.. А ты говоришь, боишься.

Он неожиданно смеется, так и не поднимая головы, тихо и как-то щемяще-грустно, словно я сказала такую известную глупость, что смеяться над ней – и то стыдно.

– Знаешь, если бы этот дом вдруг оказался твоим – не потому, что большой, а просто потому, что твой, я бы сварила для тебя кофе. Крепкий и сладкий, как ты любишь.

– Ты босая… – Он наконец-то смотрит на меня сквозь рваные пряди волос. Отрывает уже раскрытую ладонь от стены и подходит ближе. – И замерзла. Этот дом холодный для птички.

– Да, – я осторожно улыбаюсь, обхватывая ладонями голые плечи. Поднимаю навстречу парню лицо, в который раз удивляясь, какой он высокий и сильный. – Холодный. Никогда не думала, что так бывает в больших домах. Надеюсь, твоя комната окажется в нем самой теплой: ждать рассвета в коридоре – не лучший выход.

Я вновь говорю чушь. Понимаю по заострившимся чертам парня и остановившемуся вздоху. Да что же со мной такое?

– Извини, Илья. Кажется, сегодня мой язык – мне худший враг. Я не хотела сказать, что… – опускаю глаза вниз и неожиданно немею, уткнувшись взглядом в смуглый живот и тонкую полоску темных волос, сбегающую ручейком по упругой коже за пояс брюк. Пробуждающую во мне странные желания, заставляющую чаще дышать и краснеть. – То есть, наоборот, хотела… В общем, я не имела в виду ничего такого.

– Я понял, Воробышек.

– Да?

– Да.

– И сегодня во дворе твоему отцу – тоже. Некрасиво вышло. Случайно, а он подумал… Наверно, мне стоило сразу извиниться перед гостями.

– Не думаю, птичка. Тебя бы все равно никто не услышал.

– А ты? – я нахожу в себе силы вновь взглянуть на парня. – Ты, Илья, сможешь простить меня?

– Воробышек… Черт!

Я поджимаю босую ногу и Люков тут же, круто развернувшись, пересекает коридор в направлении соседней комнаты. Распахивает дверь, пропуская меня вперед, срывает с себя рубашку и исчезает в ванной, оставив меня один на один со своей спальней и мыслями, непозволительно сосредоточенными на нем.

Здесь все красиво и дорого, но совершенно безлико. Просто еще одна комната в еще одном богатом доме – картинка из журнала «Интерьер»: молочные стены, сверкающее полировкой темное дерево, высокие темные портьеры и толстый, кипенно-снежный ворс ковра под ногами. Где вместо памятных фотографий – картины на стенах, вместо жилого беспорядка – спокойная идеальная чистота, а вместо дорогих сердцу личных вещей – умелый дизайнерский фешн-подбор мужских атрибутов, то ли для спальни, а то ли для рабочего кабинета.

Я прикрываю дверь и бреду к кровати – большой, двуспальной, куда больше приготовленной для меня. Осмотрев единственное в комнате ложе, опускаюсь в одно из кожаных кресел, такое холодное, что кожа под тонким капроном и шелком тут же покрывается мурашками. Я заставляю себя откинуться на спинку и расслабиться, надеясь, что мне хватит выдержки дождаться в таком положении утра.

Я, наверно, сошла с ума, не иначе, раз согласилась остаться возле Ильи так близко. Не просто наедине, а по-настоящему с ним. Пусть как друг или невольный спутник, – мне необходимо это лекарство: присутствие мужчины в личном пространстве, а ему нужна я. Когда-то это должно было случиться, так почему не сегодня? Иначе я никогда не избавлюсь от неприятных воспоминаний, так глубоко вонзившихся в память стараниями Игоря: пустой дом, темная спальня и… он. Так исступленно шепчущий «Моя… Так нужна мне…»

«Ты нужна мне, Воробышек. Нужна».

Оба раза так искренне, но лишь на один призыв откликается сердце.

Ты справишься, Женька, справишься. И с этой ночью и с внезапно нагрянувшей любовью. Убежишь, убережешь сердце от ранящих его осколков, чего бы это тебе ни стоило.

– Воробышек, я похож на Серого Волка?

Люков появляется из дверей ванной комнаты в одном полотенце, обмотанном вокруг узких бедер, весь в каплях воды, и останавливается напротив меня. Уверенным, очень мужским движением отбрасывает с лица взъерошенные влажные волосы, и я не могу не залюбоваться им. Спокойной игрой мышц сильной руки и стройностью упругого тела – смуглого, гладкого, созданного, чтобы одним только видом повергать в трепет женские сердца…

Я знаю, неприлично так таращиться на парня, когда тот почти обнажен, но ничего не могу с собой поделать – я никогда не видела никого красивее, чем он. Совершенный человек, в лучшем проявлении природы. Если Нарьялова и Ирина хоть раз видели его таким, – а глупо было бы предположить обратное, – то не мудрено, что девушки не могут забыть Илью. Я и сама близка к тому, чтобы окончательно потерять голову.

Сильные мышцы бедер натягивают ткань, парень делает шаг, и я наконец-то слышу обращенный ко мне вопрос:

– Воробышек, я похож на Серого Волка?

– Нет.

– Тогда что ты делаешь в кресле?

– Сижу.

– Почему здесь?.. Воробышек, перестань изводить себя стойкостью и моралью. Нам с тобой выпал чертовски сложный день, давай просто закончим его. Тебе лучше прилечь на кровать, я не собираюсь глодать тебя целиком. Только по кусочкам, клянусь.

Он выключает светильники, оставляет свет в ванной, и подходит к кровати. Отбросив конец одеяла, укладывается в постель, забросив руки за голову. В комнате достаточно темно, и все же я вижу, как от движения ноги распахивается полотенце, и в прорехе мелькает голое бедро, доказывая, что парень без белья.

Черт! Я так не договаривалась! От смущения я сползаю с кресла и запрыгиваю в кровать в чем была. Затихаю, натянув одеяло до подбородка. Постель холодная и чужая, по телу проходит волна озноба. Когда это повторяется несколько раз подряд, Люков произносит, скользнув рукой под одеяло, легко поймав мое запястье:

– Ледышка, разденься и прими горячий душ, как все нормальные люди. Я бы согрел тебя, но ведь ты не позволишь?

– Ч-что? – темные глаза Люкова странно блестят, заставляя меня окончательно растеряться.

– Тебе это платье очень идет, я не соврал сегодня, но будет куда лучше, птичка, если ты не станешь душить свое тело во сне. Можешь откатиться от меня хоть на метр, если тебе так спокойнее, только согрейся сначала, хорошо?

Он прав. Мне становится невероятно стыдно за свой нелепый страх: вот дурочка, как над такой не подшутить? Я киваю и ухожу в ванную комнату, плотно притворив за собой дверь.

* * *

– Пожалуйста, я должна тебе объяснить. Должна сказать. То есть, рассказать…

То, что говорит Босс о нас с воробышком, слишком жестоко, чтобы я мог по достоинству оценить шутку. Я никогда ни о ком не думал в подобном контексте, не представлял с собой рядом, и сейчас просто застываю, чувствуя, как эта новость вместе с раздражением и досадой на Градова неожиданно приносит с собой боль.

Ее глаза опущены и смотрят в пол. Рука растерянно теребит волосы, падает на колени, сминая ткань платья. Дыхание от волнения прерывается. Птичка впечатлена тостом не меньше меня, и я даже думать не хочу, какая сумасшедшая блажь ударила в седую голову Боссу, заставив заявить о нашей свадьбе. О ком завела разговор девчонка, и кто ей настолько дорог, что тот, кого я должен называть отцом, об этом узнал?

В памяти тут же всплывает застывшая темная фигура в тени дома в провинциальном Гордеевске и полный удивления и тоскливой надежды окрик: «Женя?». И торопливые шаги воробышка, почти сорвавшиеся на бег.

Кто он ей? Явно не просто друг. Так неужели кто-то гораздо больше?..

Черт! Это слишком жестоко ничего не знать о ней. Почти ничего.

Какой-то идиот выкрикивает «Горько!», и птичка испуганно вздрагивает. Сердится, в отчаянии прикусывая нежно-алую кожу губ, вздергивает в присущем ей гордом жесте подбородок, и я тут же жадно впитываю это движение в себя. Прикипаю горячим взглядом к чуть вспухшим девичьим губам, тянусь к ней, как никогда в своей жизни желая привлечь девчонку к себе и наконец почувствовать ее вкус…

Вкус летнего сада и солнечной листвы…

Вкус хмеля и чистого удовольствия…

– Илья, п-пожалуйста…

Яшка правильно понял: больше я не спущу ему. Я искалечу его за один только косой взгляд в сторону птички. Мои пальцы сами собой сжимаются в кулак, когда я вижу, с каким голодом в глазах он пялится на девчонку. Мой брат никогда больше не совершит ошибки по отношению к ней, иначе я сломаю его жизнь легко и без сожаления, стребовав то, что и так давно принадлежит мне.

– Извини, Жень. Я полный придурок, признаю. За все извини.

Извинила, но телефон не взяла. Кто бы сомневался. Жаль, не поняла, чего Яшке стоило сказать ей эти простые слова. Возможно, первые слова прощения в его сытой никчемной жизни.

За столом вновь раздается робкое «Горько!», его подхватывает пара бодрых голосов, и губы Воробышек тут же приоткрываются на вздохе, дразня меня влажным блеском. По щекам пятнами ползет смущение, длинные ресницы опускаются, а тонкие пальцы, коснувшись в волнении волос, падают на шелковый вырез платья. Бездумно сминают ткань, помогая птичке облегчить дыхание, обнажая мягкую сливочную полноту груди и что-то кремово-пенное на ней…

Ай, черт! Это выше моих сил!

Я вскакиваю и поднимаю встрепенувшуюся девчонку. Бегу без оглядки, покидая наряженный и невероятно душный карнавальный зал в желании заткнуть кулаком глупые глотки незнакомых людей и как можно надежнее изолировать от себя птичку.

Закрыть за семью засовами. Потому что я едва не сорвался. Едва.

– Сынок, ты выпил. Не думаю, что сейчас самое время в ночь и гололед рисковать девчонкой. Не повторяй ошибок Якова. Ты знаешь: комната по-прежнему за тобой, как всегда. Женя может воспользоваться соседней с твоей спальней гостевой. Если посчитает нужным, конечно. Комнаты уже готовы.

Да, да, чертов Босс! Ты, как всегда, все предусмотрел! Я просто не смогу ее, уставшую, вывести в ночь на мороз. Не смогу остаться с птичкой наедине больше минуты, не выветрив хмель желания из головы.

Потому что я хочу ее. Хочу. Как никого и никогда не хотел прежде.

– Иди, воробышек. Просто иди, – как можно суше и холоднее. – Я прошу.

Иначе мне просто не устоять, чтобы не обидеть тебя. Не стиснуть в объятиях и не зацеловать до смерти, до сладкой боли в челюсти и вымоленного вздоха. Потому что я должен тебя касаться, я хочу тебя касаться. Сейчас. Постоянно. Каждую минуту. Каждую секунду. Везде. Черт! Да, именно так! Везде! Это сумасшествие чистой воды, наваждение, не иначе, от которого я не могу убежать.

Не могу.

Она уходит, оставив после себя пустоту. Срывается с места, взметнув у колен синий шелк. Ее больше нет рядом, но одиночество не облегчает муки желания. Я закрываю глаза, от тяжести внезапной потери не способный сделать и шагу, и вот она вновь стоит передо мной, такая нежная и желанная, она – гордая птичка воробышек.

Возможно, чья-то девушка. Чья-то невеста. Чья-то любимая…

Не моя.

Твою мать! Да отчего так душно в этом проклятом доме!

Что мне лепечет Ирка? Какой-то бред о вечной любви. Откуда она здесь? Зачем? Чего хочет? Я не намерен слушать Яшкину подстилку и грубо прогоняю девушку прочь, брезгливо оскалившись на обещание навестить меня этой ночью. Она не нужна мне. К черту Ирку! Все, о чем я могу думать, – это о серых, манящих, как далекое осеннее небо, глазах и теплом женском теле под своей рукой. Гибком, податливом, пробуждающем во мне все самые низменные мужские желания.

Черта с два я отдам девчонку кому-то! Не отдам. Как последний эгоист разрушу мир вокруг нее, но не разделю птичку ни с кем. Ни с кем.

– Ты нужна мне, воробышек. Нужна. – Иначе я просто сдохну.

– Хорошо, – тихо соглашается птичка, и только тут я замечаю ее. И вновь закрываю глаза, встречая ее запах.

– Если хочешь, я останусь рядом, и она больше не придет.

Глупая, она решила заслонить меня собой от тени моих прошлых ошибок. Что ж, лучше так, чем снова один.

– Останься… Если не боишься…

– Поздно бояться того, кто однажды оставил меня в своем доме, уложил в свою постель и поделился футболкой, тебе не кажется? Признайся, Люков, это ведь в твоем свитере я сегодня проснулась?.. А ты говоришь, боишься.

Мои первые прикосновения к ней. Первая женщина в по-настоящему моей постели. Без меня. Птичка-птичка, ты можешь быть безжалостна.

… Ледяные струи воды иглами жалят кожу, гасят поверхностный жар, умеряют дыхание, но огонь желания упорно тлеет во мне, грозя заняться в настоящий костер от одной только мысли о возможной близости с девчонкой. Я закрываю глаза, стараюсь вызвать в памяти хищное лицо Шамана и обманчиво-самоуверенное Алима, напряженные фигуры телохранителей по обе стороны от меня, застывшие в хозяйском окрике у границ освещенного факелами бойцовского круга, но вижу лишь птичку, в ответной страсти выгнувшуюся подо мной дугой. Обнаженную, горячую, раскинувшую для меня стройные ноги, исступленно шепчущую в губы: «Да, Илья. Да…»

Сердце шибает в ребра, кровь стучит в висках, и мышцы сводит болезненная судорога желания. С таким исступлением я еще никогда не хотел женщину и вряд ли захочу. Потому что разжечь огонь подобной силы дано не каждой, а успокоить изводящее тело пламя способна только она. Приручить, одарив ответной негой наслаждения, заставив покорно свернуться и тлеть у ее ног в тщетной надежде наконец насытиться. А затем испытать эту жажду вновь и вновь…

Меня бросает на стену, дыхание учащается, и рука в вымученной ласке сама тянется к паху, не в силах терпеть давление сжавшейся внутри пружины. Твою мать! Я тут же брезгливо одергиваю себя, сцедив сквозь зубы ругательство. С силой ударяю ладонями о мокрый кафель. Как чертов малец, ей-богу!

Воробышек сидит в большом кресле у окна – откинувшаяся на спинку точеная статуэтка – и смотрит на заплутавший в черных ветвях клена одинокий месяц. Она сбросила туфли, и ее босые ступни танцовщицы – небольшие и аккуратные, с высоким подъемом – зарылись пальцами в длинный ворс ковра, руки обхватили голые плечи. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что девчонке холодно.

– Воробышек, я похож на Серого Волка?

Она одергивает платье и поднимает на меня глаза. Смотрит слегка ошеломленно. Черт! Надеюсь, я не шокировал ее своим «обычным» видом. Просто показалось вдруг, что она ушла.

– Нет.

– Тогда что ты делаешь в кресле?

– Сижу.

– Почему здесь?.. Воробышек, перестань изводить себя стойкостью и моралью. Нам с тобой выпал чертовски сложный день, давай просто закончим его. Тебе лучше прилечь на кровать, я не собираюсь глодать тебя целиком. Только по кусочкам, клянусь.

Растягивая удовольствие и смакуя каждый сантиметр атласной кожи. Но это не сейчас. Сейчас я говорю спокойно, стараясь облегчить девчонке выбор. Ледяной душ остудил кровь и восстановил дыхание, – я ложусь на кровать в честном намерении оставить птичку в покое и забыться сном.

В конце концов, реакция на ее близость – только моя проблема.

Воробышек ныряет под одеяло мышью, укладывается на самый край. Повернув ко мне лицо, вздрагивает, как осиновый лист, впитывая продрогшим телом холод простыней. Глупая, и чего испугалась? Просто еще один дом, пусть и большой. В нем мало тепла, неудивительно, что она замерзла. Будь моя воля…

– Ледышка, разденься и прими горячий душ, как все нормальные люди. Я бы согрел тебя, но ведь ты не позволишь?

– Ч-что? – В ее глазах столько удивления, что мои пальцы тут же отпускают тонкое запястье. Возвращаются под голову, словно от греха подальше, и остаются там все время, пока птичка, согласно кивнув, убегает в ванную и долго плещется там под спасительным душем, вновь доводя меня до исступления мыслями о своем обнаженном теле.

Вот девчонка закрывает глаза, скользит рукой по стройному плечу, шее, распускает волосы – ее кудряшкам не обмануть меня, я знаю, какие они длинные. Подставляет лицо под теплые струи воды… Дотянувшись до банки с прозрачным гелем, в легком касании пальцев приподнимает грудь… Интересно, какой она формы?.. Судя по округлым бедрам девчонки и тонкой талии, – налитое спелой тяжестью яблоко. А соски у воробышка, должно быть, нежно-розовые, цвета чайной розы, с широким ореолом… Да, девочка, вот так. Погладь их для меня еще раз.

Я тяжело выдыхаю и вдруг улыбаюсь в темноту потолка, сцепив под затылком руки: надо же, до чего послушная!

Фен замолкает, и воробышек осторожно высовывает из ванной нос. Долго крутится у распахнутой настежь двери, поводя по стене ладошкой. Оглянувшись в мою сторону, туже запахивает на груди обернутое вокруг тела широкое полотенце, топчется на месте, не решаясь подойти. И все же крадется на носочках к кровати, склоняется надо мной, близоруко щурясь.

– Люков, ты спишь? – осторожно шепчет в лицо. – Эй!

Она согрела тело, но плохо высушила волосы. Они все еще тяжелы от влаги и спадают сейчас с ее голого плеча волной, касаясь моей руки.

– Нет. Чего тебе, птичка? – таким же шепотом, незаметно от девчонки поймав пальцами влажные колечки прядей.

– Извини, что тревожу. Понимаешь, я сняла линзы и теперь никак не могу найти в ванной выключатель, чтобы погасить свет. Ты случайно не зна… Ой! – вздрагивает вдруг всем телом. – Кто это?!

Я уже давно слышу звук приближающихся по коридору шагов, но теперь их слышит и птичка. Стремительно оборачивается на щелчок замка отворяющейся в спальню двери и неловко запинается о ворс ковра. Опускает, охнув, ладонь на мое плечо…

И я не выдерживаю.

Только ее кожа касается моей, я сметаю к черту собственные барьеры, обхватываю девчонку за плечи и опрокидываю на постель. Нависаю сверху, подмяв под себя, запрокидываю птичке голову, останавливая на губах жадный взгляд, и провожу по ним большим пальцем, раскрывая для себя. И, наконец, приникаю ртом к той, кого так сильно хочу.

Ее губы мягкие и податливые, и под моим напором легко раскрываются навстречу. Язык ускользает, но я в отчаянии нагоняю его. Требую внимания вновь и вновь, глубоко испивая ее первый стон, заставляя ответить мне робкой лаской.

Кто-то очень любопытный входит в комнату и застывает на пороге. Сверлит ледяными глазами затылок. Ах ты, воробышек, хитрая птичка! Ты догадываешься, кто это. Разжимаешь у бедра стиснутый кулачок и скользишь ноготками по моей оголившейся ягодице, вдоль спины к плечу… Снова смело касаешься бедра, вызывая в паху сумасшедший жар. Отвечаешь куда более протяжным стоном, грубой пощечиной собственницы навсегда прогоняя ту, что посмела соперничать с тобой. С моей нежной отзывчивой девочкой.

Птичка силится вздохнуть, и я позволяю ей глотнуть воздуха только на краткий миг. Вновь захватываю губы в новой ласке, распахиваю рот, вжимая ее в себя, отрываю девчонку от простыни, с хриплым рыком впиваясь пальцами в проклятое полотенце.

Она мягче и слаще, чем я себе представлял. И куда податливее горячего воска. Ее вкус в тысячу раз пьянее хмеля и прянее вина. Заняться любовью – вот что я хочу от нее, и будь я проклят, если голый секс имеет к этому какое-то отношение.

Рука ползет по голой ноге вверх и касается резинки белья. Трусишка! Язык дважды обводит линию ушной раковины. Птичка часто дышит, закрыв глаза. Прогнув спину, упирает ладони в мои плечи, и я, смелея, сгибаю ее ногу в колене. Спускаюсь губами вдоль шеи к ключице, прикусываю зубами тонкую кожу, отчаянно желая, чтобы последний на сегодня оплот воробышка – проклятое градовское полотенце, – наконец исчезло между нами, дав мне возможность почувствовать ее.

Мне хочется войти в нее и остаться навсегда. Сделать своей. Толкнуться в нее, закрепляя за собой главное право владеть ею снова и снова. Мне хочется этого до одури, черт, до судорог в паху, и незнакомое, первобытное чувство собственника мощным потоком растет внутри, готовое превратить меня в зверя.

Я целую птичку под подбородком, вновь глубоко проникаю в рот, ощущая, как меня бросает в дрожь и ломает от желания одним движением раскинуть девичьи колени и познать ее… Господи… Пальцы сами ложатся на треугольник тонкого кружева, а губы шепчут куда-то в горячий висок:

– Да, воробышек. Скажи «да»… Я так хочу…

Она замирает на вздохе, распахнув глаза. Смотрит, не мигая, перед собой в потолок. Руки так сильно впились в плечи, а тело застыло, что это останавливает меня. Господи, неужели…

В этот момент я особо остро чувствую, как бесстыже прижимаюсь к ней.

– Птичка, ты… У тебя еще никого не было, да?

Она молчит и почти не дышит, словно чего-то ждет. Медленно опускает ногу.

– Птичка, прости, – я роняю голову ей на грудь, кляня себя последними словами. – Я дурак!

И слышу в ответ изумленно-тихое. Испуганное, но не злое:

– Ты… Ты… Ты… с-с ума сошел, Люков!.. С ума сошел…

Сердце девчонки стучит так близко, кожа под ладонями горяча… Мне так трудно оторваться от нее, успокоить утробно рычащего зверя, что я готов от боли взвыть в голос. Теплая, желанная, она становится вдруг недостижимо далекой для меня, и я в отчаянии шепчу, крепче прижимая ее к себе:

– Воробышек, прости. Я не знал, не думал, что ты… Черт! Не должен был… так…

– Илья, перестань… – такое серое в ответ, вслед за глубоким вздохом. – Пожалуйста.

* * *

Во мне тысячи маленьких солнц, теперь я это точно знаю, что бы ни говорил Игорь. Они зажглись с первым прикосновением Ильи и разгорелись так жарко где-то внизу живота и в сердце, что я почти оплавилась свечой в смелых руках парня. Засияли так ярко, что мне пришлось закрыть глаза, боясь, что слепящий внутренний свет отразится в них, затопит собой комнату и выдаст меня с головой.

Господи, неужели можно так целовать женщину, словно испивая ее душу до самого донышка? И неужели можно так хотеть близости, что поджимаются пальцы ног?..

Я почти ответила Люкову «да», когда его простое и в то же время пробирающее до дрожи «я хочу», заставило свет внутри меня померкнуть и застыть, воссоздав в памяти череду девичьих лиц. Красивых, ищущих внимания, исходящих ревностью, так и не забывших его ласк.

«Наивная. Он бросит тебя уже завтра».

«Это не ты. Не такая, как ты».

И совсем потухнуть, когда он неожиданно «высоко» оценил меня.

Господи, Люков, как бы я хотела, чтобы именно ты оказался первым, ты, даже забыв обо мне поутру! Может быть, тогда мне не было бы от твоих слов настолько горько.

Я видела, сколько их было рядом с ним, и сама виновата, что позволила. Не оттолкнула сразу, не смогла. Зато Ирина не добралась до него сегодня, а я… Что ж, я постаралась быть убедительной. Хотя, кого я обманываю? Себя? А он? Кого обманул он, так неистово припадая ко мне?.. Даже тогда, когда она ушла?

Ты не Ирина, Женька, ты просто еще один способ спасения от нее. Просто еще одна подвернувшаяся под руку девчонка…

Люков рывком отстраняется от меня и садится в кровати, спустив ноги на пол. Ссутулив плечи, запускает длинные пальцы в закрывшие лицо волосы, обхватывая поникшую голову. Гнетущая тишина разъединяет нас, он сидит не двигаясь, и я, не выдержав, говорю, глядя на светлый абрис мужской спины:

– Илья, ты… очень любил ее, да?

– Что? – руки Люкова тут же падают на кровать, и он поворачивает ко мне лицо. – Кого? – спрашивает тихо и как-то потерянно.

– Ирину, – почему-то смущаюсь я, хотя куда уж краснеть больше. Полотенце в ногах разметалось, бедро по-прежнему обнажено… Вспомнив об этом под темным взглядом, я неловко поднимаюсь на локте и тяну на себя одеяло, пытаясь спрятать под ним так и не покинувшее меня волнение.

– Нет, – отвечает Люков с едва заметной досадой в голосе. Вновь устало отворачивается, пряча лицо под волосами. – Было время, когда мне только казалось, а теперь… Теперь я точно знаю, что нет.

Это не тот ответ, который я ожидаю услышать, и я растерянно смотрю в потолок, не зная, что и думать.

– Спи, Воробышек, – не оборачиваясь, бросает парень. – До утра не так уж много времени. Спи. Обещаю, больше нас никто не побеспокоит.

Снежная морось тихо царапает стекла, ветер за окном качает голые ветви, отбрасывая на стены и потолок рассеянные гардинами неясные тени… Я долго всматриваюсь в их размеренный танец, не в силах сомкнуть глаз.

– Знаешь, Илья, – отваживаюсь разорвать голосом струной натянувшееся между нами молчание, чувствуя необходимость сказать. – Что бы ты ни думал, и как бы у нас ни случилось, я не обижаюсь, честно. Просто не ожидала, вот и все. Так уж вышло, что ты сегодня со мной, я понимаю.

Он не отвечает, но поднимает голову. Тяжело выдохнув, опускает руки. Он не смотрит на меня, но я поворачиваюсь к нему сама – ложусь на бок, утыкаюсь в наволочку щекой, и сую ладони под подушку. Смотрю, не отрываясь, на напряженный мужской профиль.

– Я сожалею, что так легко попалась на крючок Якову, а затем твоему отцу. Что из-за меня на тебя свалилось все это. Вся эта ерунда с приглашением на праздник и свадьбой. Правда, Илья, мне очень жаль, но иногда язык не удержать на замке. Если ты извинишь меня, мы будем квиты. Хорошо?

Да что же он как камень?! Ну хоть бы словечко сказал, ну или полсловечка. Эта повисшая неловкость между нами, как занесенный над головой Дамоклов меч – того и гляди обрушится стеной непонимания. Но Люков молчит, и я решаюсь. Я выжидаю еще две долгих минуты и говорю то, что, наверно, никогда и никому не сказала бы:

– Хотя, пожалуй, мы не можем быть с тобой квиты. Потому что Илье Люкову не за что извиняться – все девчонки универа знают, что целуется он замечательно. Мне понравилось. Пусть и огорошил меня слегка… э-э, своей внезапностью.

Парень смеется, и у меня отлегает от сердца. Я с улыбкой смотрю, как он сжимает пальцами затылок, вновь показывая, какие красивые у него руки и спина.

– Ты врунья, птичка, – наконец отзывается, несмотря на смех, не весело, но это уже кое-что. – Бессовестная фантазерка.

– Что, не все? – шутливо удивляюсь я, перекидывая шаткий мостик к его настроению. – Как же так, парень-не-прочь-провести-с-девчонкой-вечер? Ни за что не поверю.

– Не все, Воробышек, всего лишь через одну. Я, видишь ли, очень скуп на поцелуи. Очень. Раздариваю только в нечетные дни и исключительно по большой симпатии. Так что тебе повезло.

– О-у! – вздеваю я брови, улыбаясь, пусть он этого и не видит. – Это уж точно. Но все равно результат впечатляет.

– Воробышек?

– Да?

– Я… Черт! Так все сложно… – пальцы Люкова царапают простынь, сминая ее у бедра. – Не думал, что будет так…

Он вновь возвращается к тому моменту, на котором мы замерли, и я чувствую, как смех тут же уходит из моего голоса, а в грудь стальными ногтями впивается серая безысходность.

– Не надо, Илья, пожалуйста, – прошу умоляюще и еле слышно. Медленно вдыхаю в себя воздух, стараясь не замкнуться в круге истязающих меня воспоминаний. – Очень тебя прошу, не надо.

Люков туже запахивает на бедрах полотенце, встает и подходит к окну. Смотрит в ночь, остановившись в ниспадающем в комнату сумеречном луче света.

– Чего ты хочешь сейчас больше всего, птичка? – неожиданно говорит, выдержав тяжелую паузу. – Просто скажи, и я сделаю.

Не знаю, какими веревками оплел меня Люков и какими узлами связал, но я не могу ни обижаться на него, ни просто оставаться безучастной, когда он со мной такой открытый.

– Вот прямо все-все-все? – говорю, закусывая губы в возвращающейся на лицо улыбке. – Прямо сейчас?

Он стоит без единого движения, чуть расставив ноги и сжав руки в кулаки. Такой серьезный, что несмотря ни на что, так и тянет подтрунить над ним. Должно быть, сейчас ему чертовски неудобно за сегодняшний спектакль и за то, что между нами произошло.

– Все, – просто отвечает он.

Ну, ничего себе! Умела бы, так и присвистнула бы от удивления. Неужели слова адресованы мне, и сказал их самый лучший на свете парень?! Такой обманчиво холодный с виду, и, вместе с тем, такой горячий, что шрамы от прикосновений его обжигающих рук еще долго не затянутся в сердце?

– Тогда, пожалуй, – я делаю вид, что раздумываю. Скольжу рассеянно рукой по волосам, собирая их у шеи и перебрасывая на плечо, – скажу, что буду сегодня скромной и попрошу всего лишь крохотную звезду с неба и кристальную слезу единорога. Говорят, кто однажды увидит в отражении слезы себя, обретет надежду.

Он фыркает очень многозначительно и почему-то разочарованно. Отвернувшись от окна, спрашивает негромко:

– Шутишь, птичка. А что же звезда?

– Звезда? – я пожимаю плечом, отыскивая его глаза в темноте. – Просто дань несбыточному желанию. Так же глупо, как хотеть проглотить солнце. Мечта, не важно, огромная или крохотная. Но ты прав, Илья, я шучу. На самом деле я хочу совсем другого, но у меня вряд ли хватит духу тебе признаться.

– Что же? – мне кажется, или у него перехватывает дыхание? – Что же ты хочешь, птичка? Скажи. Это всего лишь я.

У Люкова такой мягкий, вкрадчивый голос, очень приятный и правильный. Успокаивая, словно приручая, он ласкает мой слух неспешным мужским рокотом, приближаясь, и я признаюсь:

– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты лег рядом, хотя это и смущает меня до чертиков в глазах. Без тебя мне не уснуть в этом огромном чужом доме, а мне ужасно хочется спать. Очень! Я уже почти сплю, поэтому завтра буду считать все с нами произошедшее просто сном. А еще, – и это очень серьезно, несмотря на то, что почти тайна, – я благодарна сегодняшнему дню за то, что ты был со мной, и что с тобой ничего не произошло. Я уже не обижаюсь на злой поступок Якова и жалею его за его глупость и за его болезнь. Мне кажется, даже с Ириной и со всеми деньгами Большого Босса он глубоко несчастен и нуждается в тебе как в брате.

– Ты не можешь этого знать наверняка, Воробышек.

– Могу, Илья. Ты просто не замечаешь. Все, кто хоть раз касался тебя, был близок к тебе, теперь в тебе нуждаются. Это как неизбежность. От этого не убежать, как бы ни хотелось иного. Твой брат, твой отец, девушки… – я медлю со словами, – Ирина. Ты ведь знаешь, что если захочешь, сможешь легко вернуть ее, а Яков уступит?

– Воробышек…

– Тшш… – я прикладываю палец к губам и закрываю глаза. – Я все еще жду, а ты все еще не исполнил желание, хотя обещал. И потом, я еще не задала тебе самый главный вопрос вечера.

– Какой же? – он послушно ложится рядом, очень близко от меня и все же не касаясь. Замирает, закинув руку за голову, так и не укрывшись одеялом. Но это не страшно, я тяну одеяло за край и сама укрываю его. Вновь прячу ладонь под подушку.

– Скажи, Илья, почему Донг назвал меня рассветной? Это что-то из китайской философии? И чем ему не пришлись по вкусу наши печенья? Зачем он заставил меня съесть твое?

Парень вновь молчит, но это молчание куда светлее прежнего и не пугает меня. Я терпеливо жду его слов, так и не размыкая глаз:

– Ты задала четыре вопроса, любопытная птичка, я отвечу только на один.

– Поймал, – вздыхаю я. Тепло парня так близко, мне сразу становится спокойно и хорошо. И почти все равно, что он скажет, лишь бы говорил.

– Есть древняя китайская легенда, в которой рассказывается о молодом ткаче Люй Хане, что жил когда-то в ремесленном городе Линьдзы, столице царства Ци, в старенькой хозяйской фанзе. Люй Хань был беден, но очень честен и трудолюбив, старик хозяин не мог на него нарадоваться. Ткач ткал такие красивые ткани и ковры, что богачи съезжались в ткацкую лавку издалека, оставляя звонкие монеты и доброе слово, а красивые девушки сами искали внимания завидного жениха. Но Люй Хань не смотрел на них, он давно отдал сердце черноокой и круглолицей красавице Дан-дан, дочери своего хозяина.

Уже готовилась свадьба, молодые люди были счастливы, когда на их беду в лавку зашел богатый работорговец Чжоу Су и увидел Дан-дан. Он так поразился красоте девушки, что предложил Дан-дан за ее любовь несметные богатства, что хранили его сундуки, – атлас и шелк, золото и серебро, жемчуг и дорогие камни, и Дан-дан не устояла. В тот же день она сбежала с работорговцем на одном из его кораблей, оставив Люй Ханя с разбитым сердцем.

Перестал ткач ткать ткань, ничто больше не радовало его глаз, ничто не ублажало сердце. Не было больше в лавке звонких монет, и хозяин прогнал его.

– Сволочь, – шепчу я, а Люков продолжает:

– Пять лет скитался Люй Хань отшельником по земле, еще на пять связался с разбойниками, он стал жесток и беспощаден, его сердце зачерствело, но человек не может жить без счастья, и все эти годы он просил бога Юйди – верховного владыку, которому подчинялись небо, земля и подземный мир, – открыть ему тайну, за что тот наказал его.

И вот, когда наш бывший ткач уже отчаялся получить ответ, однажды южный ветер принес ему на языке женское имя «Веики», что значит «Сохраняющая любовь», и Люй Хань заплакал. Упал на колени и зашелся плачем, потому что вспомнил.

«Рассветная девчонка», так он называл свою Веики, когда целовал сотни раз, пробираясь к порогу ее фанзы ранним-ранним утром. «Только ты, Рассветная», – так обращался, когда обещал вернуться, уезжая в большой город. А потом забыл. Красота Дан-дан, звон ярких монет застили ткачу образ девушки, которой он дал первую клятву любви, а после так легко нарушил.

– И что же? – от возмущения я даже отрываю щеку от подушки и заглядываю в лицо Ильи. – Бедная Веики после стольких лет ожидания приняла назад такого вероломного гада?

– Нет, Воробышек, – хмыкает Люков, неожиданно щелкнув меня по носу пальцем. – Она долго и преданно ждала Люй Ханя, лила слезы и, в лучших традициях мыльных опер, смотрела на дорогу, меняя носовые платки. Давала от ворот поворот всем женихам, пока своей верностью не сразила сердце самого красавца Юйху – сына бога Юйди, гордого сторожа небесных светил, впервые за многие тысячи лет решившего снизойти к земной женщине, – так поразила его сила ее чувств. Ради Веики Юйху принял образ Люй Ханя и подарил девушке вечную жизнь. С тех пор они вместе затерялись где-то в кромке горизонта.

– А что же Дан-дан?

– Ничего. Шторм забрал их вместе с работорговцем в первую же брачную ночь. Со всем золотом и прочим скарбом.

– Надо же… – разочарованно тяну я, возвращая щеку на подушку. – И все же, Илья, я не совсем поняла, что хотел сказать Донг.

Люков поворачивает ко мне лицо и задумчиво смотрит. Я не знаю, на чем сосредотачивается его взгляд, но почему-то облизываю губы.

– Любовь Веики – большая награда, ее надо заслужить. Когда-нибудь для кого-то ты станешь спасением и большой любовью, Воробышек, – вот что хотел сказать китаец. Если этот кто-то, конечно, заслужит твоей любви.

Едва он произносит эти слова, я тут же чувствую, как у меня обрывается вздох и замирает сердце. Отступившие было тени наползают со всех сторон, и в их сгустившейся пелене так легко угадать ненавистное лицо со стальным взглядом. И руки – крепкие, безжалостные, намертво прижавшие меня к груди…

– Нет, – дергаю я головой. – Я не хочу. Пожалуйста, Илья. Не хочу!

* * *

Я не пойму, что с ней происходит. Только я растолковываю слова Донга, как на лице птички отражается испуг.

Какого черта?!

– Все будет хорошо, воробышек. Никто не сможет заставить тебя любить себя против твоей воли, что бы ни сказал Донг.

– Правда? – ее глаза смотрят с такой надеждой, а лицо так близко, что мне требуется недюженная сила воли, чтобы не коснуться нежной щеки рукой и не запутаться пальцами в ее длинных, упавших на грудь волосах.

– Правда, птичка. Никто.

Она успокаивается, кладет голову на подушку, закрывает глаза и сворачивается возле меня клубком.

– Спасибо, – шепчет, тяжело выдыхая.

Через минуту она уже спит. Через две – утыкается лбом в мое плечо и прячет теплую ладонь в сгибе локтя, через три – будоражит притихшего было зверя мягким дыханием, заставляя с новой силой заскулить в оковах так и не утихшего желания.

Проклятье! Почему птичка не хочет любви? Есть ли у нее тот, кого она готова назвать любимым? И кто, к чертовой матери, упомянутый жених?! Как это все вяжется со страхом в ее глазах и болью в голосе?

Столько вопросов, а самый важный – один: не допустил ли ты, Люков, сегодня непоправимой ошибки?

– Дурак, – шепчу я в тишину комнаты, приставив кулак ко лбу, – похотливый идиот! – но сердце тут же отвечает смехом. Дает почувствовать кожей доверчиво прильнувшего ко мне воробышка.

Ох, очень надеюсь, что нет, а с остальным я разберусь.

Не знаю, приходит ко мне сон или нет. Когда я открываю глаза, утренний свет едва брезжит за окном, еще не разогнав по углам тени. Я лежу долго, слушая ровное дыхание девчонки, глядя в потолок, удивляясь такой непривычной близости наших тел. Так я еще не спал, чтобы с неутоленным зверем, в страхе потревожить и на одном вздохе. Чтобы с кем-то, подобным воробышку у плеча. Незнакомое тепло тлеет в груди, мышцы тяжелы и расслаблены, я закрываю глаза и еще на короткое время забываюсь полусном.

Во сне ее ладонь прокралась на мой живот, и лежит на пупке полусогнутым кулачком, нос уткнулся в подмышку. Не представляю когда, но я все же обнял ее, и сейчас осторожно провожу пальцами по голому плечу, подбираюсь к волосам, поднимаю их и подношу к лицу, встречая новый день ее запахом.

Запахом не принадлежащей мне, но такой моей женщины.

Позже, когда я покидаю комнату, а затем возвращаюсь, я опускаюсь в кресло и долго смотрю на птичку, не в силах отвести взгляд. Вот такую – спящую, утреннюю, с разметавшимися по подушке волосами, нежную, как сам рассвет, – я хочу ее еще больше.

* * *

Я просыпаюсь от сумасшедшего запаха кофе, витающего в комнате, и тонкого аромата ванили. Не открывая глаз, втягиваю в себя приятные благовония, медленно выплывая из объятий Морфея, и мурчу, потягиваясь, сонной кошкой:

– Ммм… Полцарства за кофе. Какой аромат!

– Только если к царству прилагается рука прекрасной дамы.

– Я согласна, мой герой. Ой, – распахиваю глаза навстречу голосу. – Люков, это что, я сейчас вслух сказала, да?

Он отпускает смешок и подходит к кровати. Останавливается в шаге, негромко приветствуя:

– Доброе утро, Воробышек. Вслух. Надеюсь, ты была искренна, как никогда, иначе герою придется не просто: дамы сердца сегодня такие вероломные, а у него, может быть, чувства и никакого желания разбойничать на дорогах.

Он свеж и умыт, и, в отличие от меня, дал толк своим волосам. Снова одет в привычные свитер и джинсы. Даже часы – и те вновь на нем. Стоит, сунув руку в карман брюк, в другую взяв чашку парующего кофе, и смотрит на меня.

– Ох! – я отрываю голову от подушки и сажусь, прижав пальцы к глазам, радуясь, что решилась смыть с себя перед сном всю косметику. Во сне полотенце перекрутилось, и я в последний момент успеваю натянуть на грудь одеяло. – Я что, бессовестно проспала, да? – поднимаю к парню встревоженное лицо. – Илья, который сейчас час?

– Все нормально, Воробышек. Половина десятого. Не хотелось тебя будить.

– Сколько?! Ничего себе! – я спрыгиваю с кровати и прячу руки под пуховое одеяло, заворачиваюсь в него, стащив следом, до подбородка. – Вот соня! Ты же до сих пор здесь из-за меня! А я… – растерянно оглядываю комнату, щуря глаза, не представляя куда бежать, – я не помню, где мои вещи. И сумочка. Кажется, в ней были очки…

Люков смеется, сначала тихо, а потом все громче. Мне нравится его смех – глубокий, с рокочущими нотками, очень мужской, и я невольно любуюсь парнем, отвечая на смех несмелой улыбкой.

Определенно, его не смущает память о вчерашнем поцелуе, он, как всегда, уверен и спокоен, и я с облегчением выдыхаю, прогоняя затаившееся в груди смущение. Что ж, так даже лучше: пережил и забыл. Главное, чтобы не задался вопросом: почему Воробышек проснулась на его подушке.

– Что? Почему ты смеешься, Илья? Я что, похожа на украшенного перьями Чингачгука?

– Нет, птичка. Ты похожа на взъерошенного снеговика, толстого и мягкого.

– А-а, – я убираю со щеки непослушный локон и вновь опускаюсь на кровать, признавая громким вздохом правоту парня: – Точно. А еще голодного. Но это все твой потрясающий кофе виноват и зимнее утро.

– Держи, снеговик, согрейся. На столе круассаны от Донга, сейчас попробую отыскать твою сумку. Думаю, она найдется в соседней комнате. А вещи – в ванной: кое-кто ужасно пугливый оставил их там перед сном.

Я освобождаю руки из-под одеяла и касаюсь пальцев Ильи, принимая от него горячую чашку.

– Это мне, да? – от удивления распахиваю глаза, не зная, что меня обжигает больше – нагретый фарфор или прикосновение мужских пальцев. – Ох, ничего же себе!

– Тебе. Подумал, что ты не захочешь спускаться вниз. И чему ты так удивляешься, Воробышек?

– Ммм… не скажу, – я подношу чашку к губам, отпиваю глоток густого черного напитка и блаженно жмурюсь. – Вкусно! Это самый лучший кофе на свете! Спасибо, Илья.

Уголок рта Люкова весело вздергивается вверх.

– Пожалуйста. Думаю, ты не далека от истины. И все-таки, чему?

Вот же упрямый, ну как тут признаться?

– Не-а… не проси…

– Воробышек, доиграешься, – он снимает со стола небольшой поднос, где лежит пара толстобоких круассанов, и ставит мне на колени. Приседает передо мной на корточки, упирая руки в кровать, по обе стороны от моих ног, скользит по лицу карим взглядом. – Признавайся. Чувствую, мне просто жизненно необходимо это знать.

– Ну, ладно, Люков, – сдаюсь я, с улыбкой принимая его игру. Нам действительно нужно ослабить глубоко спрятанный, но все еще натянутый между нами нерв, так почему не шуткой? – Просто подумала, что ты был прав, и мне действительно повезло, и я теперь знаю, чем ты берешь девчонок. Всего одна совместно проведенная ночь, а ты уже такой… располагающий. Это так при… Это так…

«Приятно» – хочу я сказать, но не договариваю. Потому что внезапно нахожу взглядом твердые губы, в полуметре от себя, и немею на вздохе, прикипев к ним взглядом. Разом вспомнив, с каким желанием и жаждой они касались меня всего несколько часов назад, и насколько обманчива оказалась их жесткость. Насколько смелой и требовательной рука…

Люков тоже молчит, смяв в кулаках простынь. Опустившись с корточек на колени, смотрит, не отрываясь, в мое лицо, под колючим взглядом медленно заливающееся румянцем.

Какая же ты дура, Женька! Так легко поймалась. Скажи хоть что-нибудь. Не молчи! Иначе он примет твой взгляд за приглашение, и тогда… Тогда ты не устоишь и пропадешь. Потому что все закончится очень быстро.

– Я… Извини, – я отворачиваюсь первой, опустив глаза, трусливо разрывая нашу молчаливую связь. – Глупости говорю, не слушай меня.

И не смотри. Я и так уже еле дышу в шаге от тебя. Пожалуйста!

Он медленно встает и вдруг находит пальцами мой подбородок. Проводит по губам большим пальцем, поднимая вверх лицо, заставляя взглянуть на него:

– Не буду, Воробышек. Не буду. Но ты ошибаешься. То, чем я беру девчонок, – это просто секс, иногда на один вечер, иногда на два. Приятный физиологический акт для двоих, не более. К совместно проведенной ночи и кофе он не имеет никакого отношения.

Люков отпускает меня и идет к двери. Взявшись за ручку, бросает через плечо, так больше и не обернувшись:

– Завтракай и одевайся. На кресле теплый свитер – надень поверх платья. Сейчас принесу тебе сумку и туфли, а после подожду внизу. Иначе, чувствую, договоримся мы с тобой, Воробышек.

* * *

Большой Босс сам выходит проводить нас. Бодро желает удачи и приглашает в гости.

– Заглядывай, Женечка, не забывай. Можно без повода. А может, по лошадкам вдруг соскучишься, так приезжайте с Ильей, покатаетесь. Ну, до свидания, девочка, – прикладывается к щеке и обнимает за плечи, когда его сын распахивает передо мной дверь белой «ауди», приглашая забраться внутрь, – и спасибо тебе за все!

– До свидания, Роман Сергеевич. Непременно. Как только выпадет случай, так сразу и… Еще раз с наступившим Вас!

… Мы молчим с Люковым всю дорогу до Гордеевска, думая каждый о своем, но машина останавливается у моего дома, и приходит время прощаться. Я говорю ему «До свидания, Илья» и выбираюсь из уютного салона авто в январский мороз. Спешу к подъезду, прыгая в туфельках по снегу, когда его шаги и окрик «Подожди, Воробышек!», нагоняют меня.

Он заступает мне путь и сует руки в карманы короткой кожаной куртки. Смотрит куда-то поверх плеча, покусывая губы.

– Когда вернешься? Завтра? – спрашивает с непонятным напряжением в лице, по-видимому, имея в виду наш общий с ним город.

– Да, утром, – я поднимаю глаза, кутая подбородок в меховой воротник пальто. – У меня третьего экзамен, а завтра консультация. Хорошо бы на нее попасть. Сам знаешь, как Игнатьев не любит, если студенты игнорируют его предмет.

– Высшая математика, – с пониманием кивает Люков, – я помню. Не переживай насчет Игнатьева, – коротко замечает, – я с ним говорил. Экзамен ты сдашь.

– Да? – я на миг теряюсь от такого уверенного заявления, но тут же вспоминаю слова Ильи о том, что математик – жадный сыч, и он с ним договорится. Вот только не приняла сказанное всерьез, хотя должна была, зная парня. – Но как же, Илья… – растерянно моргаю сквозь очки, отводя от лица непослушные волосы, так и норовящие улететь вслед за шаловливым январским ветерком. – Если… Если ты договорился за деньги, то я не смогу тебе так сразу вернуть. Я взяла отпуск на время сессии и… И потом, что Игнатьев подумает? Ведь так нельзя!

– Какая разница что, птичка? – хмурится парень. – Не ты первая, не ты последняя. Да и не за деньги – за услугу. Но это наши с ним дела, не важно. Послушай, – начинает неуверенно, пока я принимаюсь притопывать на месте, – ты… кажется, у тебя следующий экзамен восьмого?

– Да, термодинамика, – отвечаю я.

– Воробышек…

– А?

– Меня не будет в городе несколько дней. Я должен уехать, но… – Люков наконец-то смотрит на меня из-под темных ресниц, – шестого вернусь. Ты…

Я понимаю его без слов.

– Конечно, Илья. Я приеду к тебе… Если хочешь.

Он вздыхает с облегчением, расслабляя плечи. Запускает пятерню в непослушные под ветром волосы, отбрасывая их от лица.

– Да, хорошо бы, птичка. Тебе понадобится помощь с экзаменом, а наш уговор все еще в силе. К тому же София очень требовательна и неподкупна. Не представляю, как ты самостоятельно справишься.

– Она настоящий кремень, – соглашаюсь я, – с ней будет непросто. Только вот вечер праздничный, не хотелось тебе мешать.

Его колючие глаза холодеют, а рука вновь находит карман.

– Я никого не жду, Воробышек.

– Но ты, быть может… – я хочу сказать «устанешь с дороги и захочешь отдохнуть», но Люков тоже умеет читать мысли.

– Нет.

Теперь уже с облегчением выдыхаю я.

– Хорошо. Тогда, может… Знаешь, я могла бы приготовить для тебя что-нибудь, если ты не против. Хочешь? У тебя такая замечательная кухня и повод хороший. Мне не трудно! – спешу добавить, чтобы скрыть не вовремя проснувшееся смущение. – В ответ за помощь в подготовке к экзамену, конечно!

– Я вернусь к вечеру, но оставлю тебе ключи. Не хочу, чтобы ты ждала.

– А…

– Удобно. Вполне удобно, поверь.

– Хорошо. Тогда до рождественского вечера, Илья?

– Да, до вечера. И до встречи, Воробышек.

Я делаю несколько шагов к ступеням подъезда, но неожиданно оборачиваюсь. Он все еще стоит на месте и смотрит мне вслед. Точь-в-точь как тогда, когда впервые проводил к магазину поздним вечером. Когда оставил у себя дома, заставив приготовить для него черный сладкий кофе.

– Илья?

– Да?

– Спасибо за сказку, что рассказал на ночь. Она чудесная.

Вот теперь он улыбается. Светло, дерзко и с ямочками на щеках. Такой красивый, что захватывает дух. Должно быть, я засматриваюсь на него, глупо таращусь не мигая, потому что он вдруг бросает мне, кивнув на дверь:

– Беги, Воробышек, замерзнешь!

И я бегу. Взлетаю по ступенькам на родной этаж и только там тяжело приваливаюсь спиной к двери. Такая неожиданно послушная и влюбленная, сошедшая с ума девчонка, так крепко прижавшая руки к пылающим щекам.

Ох!

* * *

Университет встречает меня шумом и любопытными взглядами однокурсников. Из-за поломки в дороге рейсовый автобус задержался, и я мчусь по факультету, боясь опоздать на консультацию к Игнатьеву, отвечая на приветствия незнакомых мне парней настороженным кивком и уворачиваясь из чужих рук, так и норовящих обнять меня. Влетаю в учебную аудиторию и застываю, неожиданно натолкнувшись на бурные аплодисменты своих одногруппников.

– Эй, ребята, вы что? – я настолько ошарашена подобным приемом, что испуганно пячусь назад, желая то ли выскользнуть в коридор, а то ли провалиться под землю от неожиданного внимания группы, но крепкие руки Юрки Рябухи ловят меня, крепко заключают в объятия и прижимают к груди парня.

– Попалась, птичка! И она еще спрашивает что?! – смеется парень. – Люди, ну! – обращается он к сгрудившейся вокруг нас толпе студентов. – Чествуем нашу Мата Хари! Она заслужила! Дружно поем дифирамбы и желаем другим факультетам подавиться от зависти, что эта птичка наша! Такой крутой баттл оттанцевала! Стоп! – останавливает указательным пальцем Боброва, когда он пытается меня обнять. – Руками не трогать, Бобер! Пшел прочь! Наша Женечка – девочка раритетная, только с позволения ее парня!

– Тебя, Рябой, забыл спросить! – смеется Бобров, но отступает. – Женька, ну ты даешь! – восхищенно качает головой, обнимая прильнувшую к его боку Наташку Зотову. – Такой всесокрушающий эротизм устроила. Нарьялову развела так, что ей даже убогий стриптиз не помог, не то что жалкие телодвижения подиумной мисски.

– Чт-то?! – я изумленно моргаю, выкручиваясь из объятий Рябухи. – Ты что, Бобров, с ума сошел? Все было прилично… вроде. И-или нет? – хмурю взгляд, вмиг бледнея, впиваясь дрогнувшими пальцами в ладонь Юрки. – Юрка! – требовательно оглядываюсь на признанного остряка, опускаясь на парту. – Скажи, ведь прилично, да?.. Ну, пожалуйста.

– Успокойся, Воробышек, – наклоняется парень к моему виску, оглаживая рукой волосы. – Было кайфово! И так непристойно пристойно, что я твой танец живота надолго запомню! Не думал, что можно так шевелить пузом.

– Чем?! – я поправляю очки, съехавшие от удивления на нос.

– Женька, – смеется Наташка и дергает меня к себе за руку, отталкивая Рябуху, – ты что, совсем ничего не помнишь?

– Ну, почему же, – пожимаю я плечом, – помню, конечно! – Выдержав многозначительную паузу, признаюсь неохотно. – Смутно. Особенно последний сет. Сначала барабаны, а потом… А потом река и холодное дно. Господи! – хватаюсь за бледные щеки. – Какой ужас!

– Да уж! – закатывает глазки Зотова. – Ты была такая секси, Женечка, что просто ужас! Развратный и всепоглощающий, верно подмечено! Кстати, сброшенный тобой с плеч свитерок у Петровой, так что мы за твоим развратом следили зорко, и пошлости не допустили, так и знай!

Я шутливо хлопаю ее по руке, и мы смеемся.

– Спасибо, мамочка!

– А кто у нас парень? – интересуется худосочный и длинный Сашка Ежов из-за плеча подошедшей Лиды Петровой, и опускает подбородок девушке на макушку. – Птичка, Люков же тебя вроде бросил? Или нет? Что-то я не понял.

Вот это вопрос! На засыпку! Я уж про такт молчу.

– Никто, – поднимаю я глаза на парня. – Просто недоразумение вышло, Лиза не так поняла, вот и…

– Заткнись, недоумок! – рявкает Петрова и тычет нахала локтем под тощее ребро. – Нужен он ей, бабник! Рябуха знает, вот у него и спроси! Ты чего к птичке пристал?

– Юрка! – ничуть не смущается Ежов резкому ответу девушки. – Так кто? – Подходит и прижимает к себе невысокого Рябуху за шею. – Или ты просто трепался, руки распуская? – шутливо чешет кулак об его лоб. – Так я тебе загребущие крюки пообломаю. Много нас здесь желающих.

– Не просто! – отфыркивается парень. Выскальзывает из дружеского захвата и отщелкивает Ежову щелбан в затылок. – У меня, чтоб ты знал, поручение, мне можно. А Женька захочет, сама скажет. Верно, Жень?

– Э-э… Мм…

– Ты, Саня, на птичку колючки ежовые не цель, – снова душка Петрова. Подошла, оттеснила парней от меня полноватым бедром, окинула царским взглядом. – Как бы тебе кто невежливый их в нежное место не засунул. Будешь потом плакаться, что сидеть больно. Ладно, ребята, по местам! – командует девушка, первой заметив всходящего на кафедру молодого математика. – Здрасте, Юр Андреич! – машет, приветствуя. – С наступившим вас Новым годом! Надеюсь, настроение рабочее? Потому что мы соскучились!

– Рабочее, Петрова, – не теряется мужчина. – Я бы даже сказал, инквизиторское настроение, – хищно оскаливается, бросая на кафедру толстую папку и тут же подзывая девушку к доске. – Подойдите ко мне, Лида.

– Юр Андреич! – смущается девушка, испуганно оглядываясь на расходящихся и рассаживающихся за парты студентов. – Это не честно! Почему сразу я?

– Нравитесь, Петрова, особенно с новым цветом волос. Чувствую, ведьминский костер по вас плачет. Так и хочется начать допрос с пристрастием. Итак, – математик отворачивается от залитой румянцем девушки и берет в руки мел, – дифференциальные исчисления и формула Тейлора. Прошу, Петрова, – бросает через плечо. – Разложите-ка мне данную функцию в вышеозначенный ряд… Напоминаю, будущие инженеры, – требовательно стучит ладонью о кафедру, – не теряем время и работаем самостоятельно. Через десять минут пройду проверю!

Все шуршат конспектами, Воробышек, наконец, забыта, и я бегу по узкому проходу между рядами парт, сбегая на галерку, спеша отыскать глазами верного Невского.

Да где же ты, друг мой Колька?!

Странно. Парень сидит в крайнем ряду у окна и даже не смотрит на меня.

– Привет, Коль! – Я забираюсь к нему за парту и толкаю друга плечом. – Как дела? Кстати, Невский, – улыбаюсь, радуясь нашей встрече, – с Новым годом тебя! Надеюсь, хорошо встретил?

– Отлично, – вяло отзывается парень, демонстративно отгораживаясь от меня рукой. – Ты отвлекаешь меня, Воробышек, решала бы лучше. Не надейся, что Игнатьев спустит тебе экзамен.

Вот те на! Я так и застываю с открытым ртом. Нет, я понимаю, что он прав. Что сейчас не самое удачное время начинать дружескую беседу, что идет консультация, мыслительный процесс и все такое… но от холодного приветствия друга почему-то становится обидно на душе. Раньше Кольке подобные мелочи, как наличие под носом преподавателя, не мешали.

Что ж, не хочет говорить, не надо. Поверю в то, что тому причина – интенсивный учебный процесс. Напрашиваться на внимание для меня – последнее дело.

Я отворачиваюсь и раскрываю конспект. Переношу на лист с доски заданную математиком к решению функцию и пытаюсь честно разложить ее в малопонятный мне ряд Тейлора. Когда преподаватель усложняет задание, требуя вывести формулу для трех переменных – я выключаюсь…

«Послушник тьмы»

(Пьеса)

(Отрывок)

Трактирщик: (бродяге). Куда бредешь? Эй! Добрый человек! Остановись!.. Прими из рук моих краюху хлеба. Так жалок ты… Прошу тебя, отведай бокал вина от влажных губ моих. Здесь тракт кончается, конец пути на юг. Распутье мира… Чаша океана все поглотила, и тебе, мой друг, придется начинать свой путь сначала.

Так раздели со мною стол и кров, умой лицо, передохни с дороги. Я с радостью возьму твои тревоги, коль ты поведать о себе готов. Готов сказать, кто ты: далекий странник, святой великомученик, изгнанник? Или скиталец проклятых дорог, что коротает век за пешим ходом?.. Я многого хочу, ответь?

Бродяга (устало): Да, много. Цена твоя безмерна за вино. Ведь любопытство – грех, оно подобно смерти для меня, как жалость… Ничтожных чувств обитель… Полно! (Вздыхая.) Мне осталось, похоже, расплатиться за него своим рассказом. Что ж, пусть так. (Берет из рук трактирщика вино и жадно пьет. Горько утирает губы, возвращая пустой бокал). Устал идти. Распутье. Пыльный тракт остался позади, присяду. Вот тот валун покажется наградой истерзанному телу моему. Душе моей, что сумраку подобна, дарована мне дьяволом была. Ему служил я верно, мгла, как сопло ада поглотила разум. Изъела доброе. Что дадено Творцом мне было – выжгла. Разверзла ад в моей душе и вышла, оставив по себе труху. (Опускается на камень.) Истлевшие остатки покаянья… Столь жалкие, что оправдать деянья слуги закона темного не в силах.

Кто я? Отца убивший, мать предавший и землю окропивший их слезами?.. Куда иду – земной наместник гада. Палач судьбы, которому наградой агония предсмертная была, души распятие и жизни угасанье. Куда?! Несчастный странник, раскаяньем низвергнутый в пучину, личину сбросивший постыдного греха… Куда?!

Мне стыд не ведом, ведом только страх. Тем и живу… С тем и иду по миру, страшась возмездия карающей руки того, кто выжил. И кому, – в разгар чумного пира, – даровано бессмертье было, и всепрощенье от Него. За сильный дух и праведное дело…

Избиты ступни в кровь, рваньем прикрыто тело. Сума, как горб, – пожизненная ноша, грехами полнится. Кишит нетленным прахом возжаждавших возмездья мертвецов, испивших желчь мою сполна…

Когда я прихожу в себя, аудитория пуста, и только верный Колька сидит рядом. Пристроив на моем плече подбородок, заглядывает в тетрадь, сокрушенно вздыхая:

– Ты невозможна, Воробышек. И совершенно потеряна для науки. Опять за свое принялась, да?

– Жень? – негромко окликает, когда я молча убираю исписанный правками конспект в сумку и, в который раз чертыхаясь на внезапно нагрянувшее вдохновение, встаю из-за стола. – Надо поговорить.

– Что, Невский, Ваше Величество уже снизошли до меня?.. – я поднимаю бровь, впрочем, избегая смотреть на парня. Зная, что вряд ли устою перед зеленью его глаз и еще, чего доброго, расплывусь во всепрощающей улыбке. – Извини, Коль, не хочу тебя отвлекать. Занимайся.

Я иду к двери, но, не дойдя, останавливаюсь.

– Кстати, – оглядываюсь, вспомнив, что хотела поблагодарить его, – спасибо, что не бросил в клубе и доставил домой. Надеюсь, ты не сильно потратился на такси? Я сегодня из дому, так что могу вернуть тебе часть денег прямо сейчас…

– Перестань, Жень, – Колька одним махом выбирается из-за парты и уже через секунду обнимает меня за плечи, брезгливо отталкивая полураскрытую сумку. – И не говори глупости. Еще бы я тебя бросил после всего, что ты отмочила! – по-дружески встряхивает, заглядывая в лицо. – Ну что, мир?

И как перед таким устоишь?

– Мир, – киваю я и вдруг замечаю изумленно: – Колька, что с твоим лицом? Я думала, Танька пошутила, а у тебя и правда, что ли, глаз подбит? Ты чем это занимался в свой день рожденья? – требовательно поворачиваю парня к себе за подбородок, разглядывая. – Кулачные бои устраивал?

Синяк у Невского не так чтобы очень большой, но лиловый и прямо под левым глазом. Мне жалко его и одновременно смешно: уж очень с ним парень похож на пирата. Особенно сейчас, когда его жесткие волосы взъерошены и торчат надо лбом русым козырьком.

Невский кривится и касается щеки.

– У Люкова спросишь, чего он вдруг размахался, – недовольно бурчит, с интересом поглядывая на меня. – Заодно и за доставку до общаги поблагодаришь. Да и реанимировал тебя после слоновьей дозы текилы тоже он, правда, с другом. Похоже, в спиртное дрянь какую-то подмешали, пришлось тебе промыть желудок. Но ты не переживай, Жень, – реагирует Колька на мой ошеломленный взгляд живым сочувствием. – Я был рядом и все контролировал! Твоя честь осталась нетронутой!

– Какая честь, Невский? – тяну я, не зная, что и думать. Хотя теперь понятно, откуда на мне оказался свитер Люкова. Похоже, одевал меня тоже он. – Шутишь? – бормочу потерянно. Ок! – Хуже такого стыда и быть ничего не может.

Взгляд Кольки неожиданно тухнет, а губы сжимаются в твердую линию.

– Может, птичка, – серьезно замечает он. – Потому и поговорить хочу. Я тебя люблю, как друга, и не хочу, чтобы тебе было больно. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем, Коль.

– Люков темная лошадка, не для такой девчонки, как ты.

Неожиданно, но сказать, что Невский застал меня врасплох своими словами и удивил, – соврать себе. Однако щеки помимо воли вспыхивают у скул предательскими пятнами румянца, не позволяя отшутиться в ответ на сказанное парнем.

– Между нами ничего нет, Коль. Ты же знаешь, – я заставляю себя беззаботно улыбнуться, – Илья со мной просто занимается, да еще и не по своей воле. Мы с ним скорее друзья… – Невский смотрит так пристально, что я, не выдержав, отвожу взгляд. – Наверно.

– Вот именно, что наверно, Жень. И врать ты совершенно не умеешь.

– Коль, перестань, это же смешно – я и Люков! – я беру себя в руки, пытаясь быть смелой. – Нарьялова придумала, а все поверили. Серые птички, подобные мне, не привлекают таких парней, как Илья – слишком много рядом ярких девчонок. Мне среди них делать нечего! – Я со значением фыркаю, но получается откровенно жалко.

– Я бы так не сказал, Воробышек, не принижай себя, особенно после того, что сам видел. Скорее грустно. Сегодня грустно, а завтра может быть больно и обидно. И куча ноющих осколков в груди.

Мне нечего сказать, и Невский говорит за меня сам.

– Я видел, как он смотрел на тебя, когда ты танцевала. Да и после тоже, я не слепой. Черт, Женька! Я сам такая же сволочь, как он! И, если представляется случай, легко лезу под юбку…

– Перестань, Невский, городить ерунду! – я почти сержусь, толкая друга в грудь. – И слушать не хочу! Ты не такой!

– Да ладно, Воробышек, с чего вдруг? – Лицо Кольки пересекает ехидный оскал. – Только потому, что я твой добрый приятель, и тебе нравится думать, что я хороший и правильный?.. – парень смеется, запрокинув голову. – Уверяю тебя, Воробышек, я ничем не лучше Люкова. Возможно, менее удачлив, и к моей ширинке не тянется столько рук, сколько бы хотелось, но почесать горячее место о женский лобок я, точно так же, как и он, не прочь.

– Замолчи! С ума сошел?! – округляю я глаза, теряя голос. – Что ты несешь…

– Правду, Воробышек, – вновь становится серьезным Колька. – Если бы твоя подруга по комнате позволила, я бы задержался с ней на часок, а может, и до утра. И поверь, не мучился бы после чувством вины, что так и не запомнил ее имя.

– Ты бы не поступил так, Невский, не выдумывай! И там была я.

– Брось, Воробышек! – очень уверенной усмешкой стирает парень мое возражение. – В том состоянии, в котором я тебя оставил на койке, ты бы не стала для нас помехой.

– Дурак ты, Колька! – я отворачиваюсь от друга и приваливаюсь бедром к ближайшей парте, устало опуская сумку на стул. Вот такой – циничный и злой – он совсем не знаком мне. – Врун, пошляк и задавала! Хорошо, что тебя не слышит Танька.

– Знаю, Жень, – отвечает он тихо. – Но пусть лучше дурак и пошляк, чем видеть завтра, как тебе больно. Не хочу твоих слез, мне нравится твоя улыбка, я к ней привык. А Люков… Он привлекательная сволочь, и не из тех, кто отступает, не потешив интерес. Только лишь интерес, Жень, понимаешь? Не ведись на крючок. Ты хорошая девчонка, и я не прощу себе, если тебя обидят. Я ведь чувствую, что ты уже обжигалась когда-то, а теперь еще и знаю, какой можешь быть. И мне не нравятся догадки, из-за каких причин ты прячешь себя.

Права была Крюкова. Неужели на свете не осталось ни одного человека, для которого бы Женя Воробышек не казалась прозрачней и проще открытой страницы букваря?

Видимо, не осталось.

– Не стану, Коль, – я заставляю себя по-новому взглянуть на друга. Может быть куда серьезнее, чем он привык, но слова Кольки, до боли правдивые и жесткие, неожиданным уколом будоражат то, что спряталось ото всех в сердце. Вызвав отчаянное желание возразить парню, несмотря ни на что. – Но и в выводах насчет Люкова с тобой не соглашусь. Извини, если разочарую своей наивностью. Что думают о нем другие – мне нет дела. Я давно выросла из подобных советов и из чужих мнений. Понимаю, что беспокоишься ты по дружбе, по доброте душевной, но… До сегодняшнего дня у меня не было повода сомневаться в Илье. Думай, что хочешь – он куда лучше многих парней, которых я знала. И честнее. Спасибо за беспокойство, Невский, но не переживай за меня, хорошо? Полагаю, с крючком я справлюсь.

Ну вот, сказала. Теперь Кольке только и остается, что обреченно вздохнуть и покрутить у виска пальцем. Еще бы – глупая птичка. Простая и нехитрая, как детский букварь.

И он вздыхает – тяжело, с присвистом, – смотрит на меня с отеческим укором в глазах.

– Что-то сомневаюсь, – неохотно признается. – Легко сказать, Воробышек, сложнее выполнить. Ну, да ладно, разберемся без тебя, Женька, – вдруг улыбается, потирая синяк. – Жаль только, я жизни задолжал слегка, даже не знаю, как теперь быть?

– В смысле? – настораживаюсь я, почему-то отчаянно веселя парня.

– В Испанию вот к отцу не слетал в этом году, а он, между прочим, ждет. Сегодня уже второе января, Воробышек, а я до сих пор здесь! Торчу с тобой в чертовом универе, а там такая рыбалка на Коста-Брава! Закачаешься!

– Рыбалка? – удивляюсь я переменчивому настроению Невского, поднимая к нему лицо. – Ну и при чем здесь она? Что-то не пойму.

Колька садится рядом и обнимает за плечи, снимая своей близостью охватившее меня напряжение.

– Как это при чем, птичка? – искренне изумляется. – Я тебе кто? Друг? Или мимо проходил?

– Друг, – соглашаюсь я.

– Правильно, – кивает парень с одобрением. – Причем самый верный! И, как друг, буду вынужден вступиться за поруганную честь подруги. А еще лучше до того, как над ней надругаются! Вот тут-то Люков меня и укокошит, а значит, прощай Испания и потрясающий клев. Адьос, девочки! Поплачьте над хладным трупиком Невского!

Я подозрительно кошусь на парня, соображая, где в словах подвох, но глаза у него честные-честные.

– Ты шантажист, Колька! – не сдержавшись, толкаю его под ребро локтем.

– Есть такое, – не увиливает он. У Кольки странное чувство юмора, но я давно привыкла к нему.

– И почему сразу он? – бормочу, поправляя очки. – А вдруг ты? Вон у тебя какая лапища, Невский, – тычу указательным пальцем в крепкую мужскую ладонь, лежащую на моем плече. – Подумаешь, какой-то Люков.

– Исключено, – дергает подбородком Невский, не поддавшись на провокацию. – Даже вампиры, Воробышек, бессильны против терминатора, – замечает грустно, – а я слышал, парень отлично дерется. Вроде бы даже участвует в закрытых боях без правил, и ставки на него там не шуточные.

Я позволяю себе улыбнуться: да-а, фантазия у Кольки будь здоров!

– Колька, врешь ты все! Илья, конечно, бывает резок, но я никогда не замечала за ним заносчивости или излишней агрессии – той самой, что крушит все вокруг. Я знаю, что это такое, поверь, я бы почувствовала. Надо же было такое придумать: выдержанный, холодный Люков и драка! – искренне недоумеваю.

Не знаю, что поражает друга больше – упрямое неверие в моих глазах или слова, но он вновь серьезен. Смотрит в окно, словно раздумывая над чем-то.

– Воробышек, Люков далеко не прост даже на первый взгляд, а уж на второй… Год с лишним назад у него была серьезная разборка с серьезными людьми из-за брата. Эта информация из источника, которому я склонен верить, и я не шучу. Вроде бы брат продул в карты кучу денег и подставил Илью, выставив своим поручителем, а сам смотался. Но, думается мне, там сразу интерес был связан с подпольными боями и тотализатором, веришь ты или нет.

Стычку видели ребята из соседнего факультета: братва подъехала к универу на двух бэхах, вызвала Люкова на разговор, и парень устроил настоящую мясорубку прямо под окнами их учебного корпуса. Говорят, то ли убил, то ли покалечил кого-то, – не знаю точно. Короче, только чудом не сел и не вылетел из университета. Вроде бы сам Синицын за него перед учебным советом вступился, тогда как папаша остался в стороне. – Колька вновь смотрит на меня. – Ты ведь знаешь, кто у нас отец, Жень?

– Э-э, – оторопело киваю я, впитывая невероятную информацию. Вспоминая и привязывая к ней слова Ильи о том, что он кое-чем обязан Синицыну, – Р-роман Сергеевич, а что?

– Даже так? – заламывает бровь Колька. – А фамилия?

– Люков, наверное, – осторожно говорю.

– Градов, Воробышек. Роман Градов, – сообщает парень, присвистнув, – самый богатый человек в городе. Тебе это о чем-то говорит?

Еще как! Настроение почему-то неожиданно портится. Например, о том, что я работаю в его торговом центре. А еще о том, что кто-то не заплатил за Якова долг, предоставив Илье решать чужую проблему, не постеснявшись после слезно вымаливать у меня упущенное время общения с сыном и невысказанное прощение у последнего. В голове эхом отзывается голос Яшки, с ехидной хрипотцой заявляющий: «Зачем он тебе, детка? Ты же ничего о нем не знаешь. У него нет ни черта, все бабло у меня!». И недосказанное им же: «И отцовская любовь тоже. Во всяком случае, была до поры». И черно-белое фото серьезного не по годам белобрысого мальчишки на фоне длинной китайской фанзы, странно одинокого среди таких же неулыбчивых темноволосых товарищей. Случайно найденное Танькой в доме Люкова. Воспринятое нами как удачная шутка-фотошоп.

Не удивительно, что между братьями такие сложные отношения. Вот уж действительно – чертов Босс!

Я пожимаю плечами, не зная, что сказать. Говорить другу о новогодней ночи, проведенной в богатом доме Градова, не хочется. Да, пожалуй, и не поверит он.

– Люкова не было в универе год, в сентябре он вернулся. Я видел его брата в одном из клубов города – развязный тип. Не знаю, есть ли между ними что-то общее, кроме родства, но все же, Жень, держись от нашего принца подальше. Хорошо? Не то я сдохну, но его смазливую морду достану, клянусь!

– Коль? – мне неожиданно становится просто физически нехорошо. Я встаю, тяну на плечо сумку и пожимаю рукой запястье верного Невского. – Я пойду. Не переживай за меня, я все понимаю. Просто выбрось эту ситуацию из головы, ладно? Твоя подруга давно уже взрослая девушка. Увидимся завтра, Коль!

Я ободряюще улыбаюсь и ухожу, оставив парня тоскливо смотреть мне вслед. На улице солнечный зимний день, праздничный город приятно расслаблен, и я бреду вдоль заснеженной дороги, разглядывая витрины, и дальше через парк к общежитию, оставив остановку далеко позади, думая о своем и растворяясь в погожем дне.

«Но думается мне, там сразу интерес был связан с подпольными боями и тотализатором, веришь ты или нет». Перед глазами непрошеной картинкой встает Илья, лежащий на кровати. И длинные багрово-синюшные следы на смуглой коже…

Господи! Неужели Невский прав?

В общежитии непривычно тихо – пора каникул разогнала одних студентов по домам, других усадила за учебники, и мои шаги легко выдергивают старенькую вахтершу из ленивой дремы.

– Здравствуйте, теть Мань, – здороваюсь я, подходя к освещенной каморке. – С наступившим Вас! Какая красивая елочка, – показываю взглядом на игрушечное чудо размером с ладонь, уместившееся на небольшом столе, – под такой немудрено и заснуть!

По телевизору показывают сказку «Морозко», на ногах у женщины вязание… Она довольно кряхтит и поднимается мне навстречу. Стягивает со стола открытую коробку конфет, предлагая:

– Угощайся, детка! И тебя с праздником!

Я беру конфету и сую за щеку.

– Мм, вкусно, – прикрываю глаза, облизывая губы. Женщина не отнимает коробку, поэтому я решаюсь угоститься еще одной. – Спасибо! Какие вкусности у вас тут, теть Мань! Надо же, ассорти с миндалем! Неужели наш дорогой комендант расщедрилась на угощение? – удивляюсь, проходя в каморку. – Теть Мань, я сегодня с дороги сразу в универ… К вам мои младшие братья должны были заглянуть – оставить для меня сумку… У мальчишек в городе спортивное мероприятие, так что мне повезло не тащить баул на себе.

– А как же, Женечка! – с готовностью кивает головой женщина. – И заглянули, и оставили! Хорошие братишки у тебя, вежливые такие, симпатичные. – Я нахожу глазами сумку, приставленную бочком к стене, затаренную бабулей под завязку, и выношу ее в коридор. – Все трое. Особенно старшенький!

– Что? – я останавливаюсь у двери, оглянувшись. – Старшенький?

– Ну, ты же о братьях сейчас говоришь, или как? – щурит вахтерша сквозь очки хитрый глаз.

– Да.

– Вот! Значит, и я о них! Старшенький, говорю, особенно симпатичным показался. Кстати, конфетки – это вот он принес, поздравил старуху с Новым годом. И пакет для тебя передал, вот этот. Да чего смотришь, девонька, держи давай!

– Ой! – я принимаю из рук женщины небольшой пакет и прижимаю к груди. Растерянно поправляю шапку. – С-спасибо, теть Мань.

– А мне-то за что? – удивляется вахтерша, возвращаясь в кресло. Отмахивается от меня рукой: – Это братишке спасибо скажи, не мне! И беги уже, вязание у меня, отвлекаешь…

В комнате пусто и странно одиноко без Таньки: экзамены у Крюковой начнутся двенадцатого, до десятого января девушка в общежитии не появится. Я захожу в комнату, раздеваюсь и устало сажусь за стол, неожиданно досадуя на то, что некому сейчас прыгнуть мне на шею и бесцеремонно заглянуть в чужой пакет, чтобы с криком «Вау! Вот это да, Женька!» вынуть из него новенький телефон, ключи, несколько денежных банкнот и записку… написанную таким знакомым ровным почерком:

«Воробышек, это тебе от Яшки – номер я восстановил. Холодильник к шестому Бампер забьет. Деньги… купи, что хочешь. Илья».

И удивиться, обнаружив в пакете от Люкова рядом с телефоном теплый голубой шарф, громко задавшись вопросом: а что же, собственно, он там делает? Такой знакомый, Женькин, странным образом пропитанный запахом дикого можжевельника и горького апельсина?.. Подарок, который Илья вернул. Вернул, несмотря на мой щедрый порыв. Так почему же тогда я так глупо улыбаюсь?

Я беру в руки недорогой, очень симпатичный белый смартфон и отвечаю сама себе, прижимая шарф к груди: потому что ты, Люков, такой же обманщик, как и я. Как же, от Яшки…

Телефон включен, и в набранных звонках высвечивается знакомый номер с тремя семерками в конце – случайно набранный неизвестным пользователем абонент… Прозрачно даже для такой простодушной птички, как я, но твое внимание мне приятно. Ты же не знаешь, что я помню твой номер наизусть.

Я отваживаюсь долго – то набирая, то удаляя текст, прогоняя смущение улыбкой, вновь сомневаясь и тут же ругая себя за трусость. И все же пишу: «Спасибо!» и даже добавляю веселый смайлик с подписью: «Это я». С надеждой жду ответ, и только вечером, когда общежитие засыпает, свет гаснет, а тонкий серп месяца разрезает рваные облака… когда я, закрыв ноутбук и забравшись с ногами под одеяло касаюсь наконец холодной щекой подушки, ты присылаешь короткое «Да, смайлик, ты», позволив мне наконец счастливо закрыть глаза.

Экзамен Игнатьеву сдан на тройку, и мне очень хочется верить, что оценка, пусть невысокая, заслужена честно. Ребята вновь собираются в клуб, приглашают присоединиться, Рябуха сыплет анекдотами, зажимает Петрову и обещает исполнить с девушкой в клубе грязные танцы, но я отказываюсь, сбегаю в общежитие и самостоятельно, день за днем упорно штурмую термодинамику, готовясь к экзамену. Хотя кому я вру? С нетерпением ожидая встречи с Ильей.

Я скучаю по нему, скучаю, и ничего не могу с собой поделать. Понимаю, что не должна, что так тосковать по парню неправильно, что ничем хорошим для меня влюбленность в Люкова не закончится, что у него таких девчонок, как я, дюжина и еще пучок… и все равно дни до шестого января тянутся невыносимо медленно, а каждый вечер, засыпая, я вспоминаю его тепло рядом с собой и голос. И когда оно все-таки наступает, когда первые осторожные солнечные лучи проникают сквозь тонкие шторы в комнату, я вскакиваю с постели и приникаю к окну, желая разделить с солнцем радость начавшегося дня.

– Женька, а давай с нами вечером в парк махнешь, скучно же одной! – предлагает соседка Лиля, помешивая длинной ложкой суп на плите в общей кухне и выдыхая сигаретный дым в сторону приоткрытой форточки. – Сначала посидим как люди за столом, а потом на елку! Я тебя с ребятами познакомлю из химико-технологического, думаю, будет весело. Опять же, Настьке кавалера найдем, а то никак у подруги с любовью не срастется. А может, и тебе. Ну, так как? Или у тебя планы?

Я достаю из духового шкафа румяные пряники и обмазываю их нежной глазурью. Выкладываю выпечку аккуратно на большой поднос, присыпая корицей.

– Мясо я замариновала – поставишь тушиться на огонь часа в два, с салатами сами справитесь. Да! Смотри пряникам дай хорошенько остыть, не то глазурь смажется! Не знаю, как получится с парком, Лиль, думаю, вернусь в общежитие часам к восьми, не раньше, так что вы вряд ли меня дождетесь. Но, если что, я перезвоню и найду вас, хорошо?

– Как знаешь, Жень, – передергивает плечами девушка, закрывая форточку. Скрестив на груди руки, закатывает глаза. – И вся-то ты в тайнах, Воробышек, в планах переменчивых. И раньше разговорчивой не была, а теперь и вовсе скрытной стала. Даже Крюкова отметила.

– Почему это? – я удивляюсь, вытирая руки о кухонное полотенце и выключая плиту. Кидаю быстрый взгляд на старенькие настенные часы, где маленькая стрелка медленно приближается к одиннадцатичасовой отметке. Интересно, если я приду к Люкову к двенадцати, не будет ли это слишком рано? Хотя мне еще приготовить и убраться надо. Да и в магазин забежать – очень хочется для Ильи сюрприз сделать, пусть и не оригинальный в рождественский вечер, но все же. – Не выдумывай, Лиль, – поворачиваюсь к девушке. – Скажешь тоже! Такая же, как всегда.

– Не знаю, не знаю, – вздыхает соседка. – Сейчас убегаешь от нас не пойми куда, в Новый год домой сорвалась, никому ничего не сказав… Хорошо хоть перезвонить догадалась из своего Гордеевска, а то мы тут с Танькой обыскались тебя. Как думаешь, Жень? Можно снимать или еще подержать? – спрашивает девушка, показывая пальцем на забранные в бигуди короткие волосы. – Вдруг стану кудрявой, как овца? Объясняй потом парням, что это красота неземная, – засмеют ведь. Мало им блеющей Настьки, не способной в мужском обществе внятно связать двух слов, так еще и я, соответствующая образу, так сказать.

– Снимай! – разрешаю я. – Пусть только попробуют посмеяться, Лиль! Вы с Настей у нас красавицы. Только воском после пройдись по концам, а то распушатся, – советую девушке и оставив ее продолжать в кухне праздничную готовку, убегаю в комнату, чтобы наконец одеться в привычный серый свитер, джинсы, закрутить волосы на макушке в луковичку, натянуть шапку, шарф, и, прихватив сумку, вылететь в день неприметной девчонкой. Не способной вызвать к себе у парней, подобных Люкову, интерес.

Вот и хорошо! Пусть! В конце концов, мне об экзамене думать надо. И о приличной зачетке. А не о колючих глазах!

Домовой сидит на дереве у знакомого дома на набережной застывшим рыжим пятном, дожидаясь хозяина. Упакованная в коробку пластиковая елка с игрушками в одной руке и утка с фруктами в другой заметно оттягивают руки, но я, уже ступив на крыльцо подъезда, все равно возвращаюсь к зимнему клену и зову кота:

– Эй, Домовой, узнаешь? Пошли, что ли!

Поспешно отступаю в сторону, когда он послушно слетает с ветки и мышью прошмыгивает возле моих ног и мимо припаркованных у тротуара машин к подъезду, оглашая улицу тоскливым мяуканьем. Пересекаю аллейку, прижимая елку к груди, готовясь открыть кодовый ключ входной двери и вдруг испуганно вздрагиваю, среагировав на громкий хлопок дверцы незнакомого темного автомобиля, неожиданно раздавшийся возле меня. Прозвучавший так яростно, словно человек за тонированным стеклом еле сдержал злость, внезапно передумав выходить.

Не оборачиваясь, чтобы не стать участником чьей-то ссоры, я взбегаю на крыльцо и исчезаю в доме, желая поскорее очутиться в надежной квартире Люкова.

– Здравствуйте, – здороваюсь с выглянувшей мне навстречу из-за дверей своей квартиры Семеновной и несмело улыбаюсь женщине, раздумывая, что бы такого вежливого сказать на ее вопрошающе-недовольный взгляд, остановившийся на мне. – Это снова я.

– Вижу, что ты. Надо же, задержалась, кто бы мог подумать!

– Да, как видите, – качаю я головой, вставляя ключ в замочную скважину.

– И девок не водит. Совсем.

– Хм…

– И ключи, смотрю, у тебя хозяйские.

– Послушайте, как вас там – Семеновна, кажется…

– Иди домой, Мусик! Немедленно! – неожиданно взывает пожилая женщина к Домовому, в нетерпении пристроившемуся у моих ног, и даже высовывает на площадку ногу в растоптанном домашнем шлепанце. – Между прочим, дорогуша, это мой кот! – заявляет категорично, уткнув кулак в бок, но я ныряю с котом в квартиру, щелкаю замком и с радостью показываю закрытой двери язык:

– Му-усик… Фу! До чего же эта Яга Семеновна противная!

– Мя-яу! – обреченно подтверждает Домовой и нагло шлепает мокрыми лапами в сторону кухни, оставив меня глупо улыбаться тишине знакомого дома.

Здравствуй, мир Люкова, это я!

Раздевшись и накормив кота, я обхожу квартиру, дотрагиваясь до стен, и принимаюсь за уборку с готовкой, получая удовольствие уже от того, что просто нахожусь здесь. Чувствуя кожей ментальное присутствие парня и отметая мысли, что это, быть может, странно и неправильно – ощущать чужой дом своим.

Холодильник полон, как и обещал Илья. Да так плотно полон, что в нем, пожалуй, хватит продуктов накормить целую дюжину крепких парней! А прямо передо мной на нижней полке стоят большой и белоснежный, в шоколадной крошке торт и коробка дорогих швейцарских конфет.

– Ну надо же! – удивляюсь я такому размаху хозяйской щедрости. – А еще говорил, что никого не ждет.

На миг щемящая грусть, сродни ревности, забирается в сердце, но я решительно отметаю ее прочь глубоким вздохом: разве я вправе решать, что волен покупать Илья и кого ожидать в гости? Правильно, не вправе. Зато вправе, раз уж я здесь, привнести от себя в его дом немного чистоты и уюта. А может, даже праздничного настроения!

Моя мама – отменная хозяйка, и рождественскую утку в медово-горчичном пряном соусе с яблоками, орехами и листиками свежего тимьяна я готовлю по ее рецепту. Крошу салат, заготавливаю нарезку, сушу немного гренок из белого хлеба к утке… Тушу жаркое с мясом – а вдруг и правда гости? Перемываю и выкладываю в корзину фрукты… Собираю и ставлю в гостиной на комод небольшую елочку, украсив деревце яркими игрушками.

Я долго решаюсь и все же снимаю с балконной бельевой сушилки несколько чистых рубашек Люкова, глажу их и убираю в шкаф, – это привычно для меня и совсем не трудно, я привыкла быть старшей сестрой своим братьям. Протерев пыль, пылесошу пол… Поливаю цветы, незаметно для себя оставляя за спиной утекающее прочь время. Больше не резиновое, но все еще ленивое от того, что Ильи нет рядом.

Когда раздается звонок в дверь, к столу уже все готово, и я с колотящимся сердцем и улыбкой бегу в прихожую, не в силах справиться с переполняющей меня радостью ожидания встречи с хозяином квартиры. Без колебаний щелкаю замком, распахивая дверь нараспашку, вылетаю в проем птицей…. чтобы мгновение спустя застыть соляным столбом, наткнувшись на взгляд стальных глаз.

– Ну, здравствуй, моя девочка. Как ты тут без меня, не скучала?

Высокая, плотно сбитая коренастая фигура, широкие плечи, обтянутые черной кожей короткой куртки. На бычьей шее золотая цепь в мизинец толщиной, бритый череп с татуировкой ящера над виском. Серые с прищуром глаза под тяжелыми надбровными дугами… Изогнутые в злой усмешке тонкие губы…

Игорь. Мой неустанный преследователь и личный ужас. Нашел.

Он. Меня. Нашел.

– Ну что, парень? Чего молчишь, не ошиблась я? – вопрошает скрипучий голос Семеновны где-то в параллельной вселенной, пока я пытаюсь проглотить расширивший горло до немоты ком изумления, и мой кошмар отвечает:

– Не ошиблась, она. А теперь исчезла, старая, брысь! И не вздумай мне глазом отсвечивать. Насажу на спицу и одноглазой урою в землю, поняла?

Дверь соседской квартиры с шумом захлопывается, а я вздрагиваю, не то от хлопка, а не то от звука сухого голоса Игоря, от которого у меня стынет в жилах кровь и подгибаются колени. Полоснувшего слух, словно опасная бритва. Затененный сознанием, но не забытый, после всех этих месяцев тишины, он вновь раздается совсем рядом и бросает в пустоту площадки, в то время как его обладатель не сводит с меня взгляд:

– Филин, Рыба! – легкий кивок бритой головы. – Осмотрелись здесь, быстро! Мало ли что шалава из клуба сказала, я ей не доверяю.

– Сделаем, Грег. Да и на притон нариков позырить охота. По всему видно, что у пирсингованной с женишком твоей свои счеты есть. Сбежала, сука, не то бы я ей впорол…

Две юркие высокие фигуры протискиваются в проем по обе стороны от меня и исчезают в квартире, шумно гремят дверьми, пропадая в спальне, затем в кухне, где-то что-то хлопает, бьется стекло, а я так и стою, не в силах выйти из охватившего меня оцепенения. Не чувствуя собственного дыхания из-за пронзительного холода горячих пальцев, ласкающих кожу щеки.

– Женечка…

– Ни черта себе! Слышь, Грег? А они нехилое гнездышко себе обустроили! Твою мать! Мне бы так жить! Ты уверен, что твоя с нариком?.. Не похоже.

– Рыба! Ходь сюды! Какая жрачка, видал? Грег, это мы хорошо зашли, девчонка хозяйка, каких поискать. Черт, какие запахи! Пожрать бы, целый день на улице торчим. – Одна из фигур, приблизившись к Игорю, задевает мое плечо. – Никого, Грег. Зря ждали. Уверен, что ее хер появится сегодня?

– Вырвать бы тебе язык, Рыба. Ее хер – это я, правда, солнышко? – стальные глаза цепко удерживают мой взгляд. – Чего молчишь? Придумала историю с женишком, сбежала… А я спасать тебя приехал. Как услышал от Мишки, что с компанией плохой связалась, так места себе не находил. Нельзя тебе с плохой компанией, моя девочка, ты у меня птичка домашняя. Черт, Женька! – Игорь подступает ближе, хватая меня за плечи, а я ловлю глубокий вздох. – Зачем ты меня дразнишь? Я ведь мог не сдержаться.

– Уходи! – голос еще предает меня, но руки от ненавистного прикосновения оживают и упираются в мощную грудь. – Немедленно, слышишь! Убирайся! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Только попробуй тронь меня! – испуганно выдыхаю, отступая под мужским натиском в глубь квартиры, и следом к стене. – И я… И я…

Я чувствую, как мой голос срывается, и в отчаянии закусываю губы, не желая, чтобы он видел, как они дрожат.

– Ну? Что ты, Женечка? – Игорь неумолимо приближается. – Что ты мне сделаешь, скажи? – Упирает ладони в стену по обе стороны от меня и смеется. Склонившись к лицу, скользит ненавистными губами по шее. – Ошибаешься, моя девочка, – ловит пальцами подбородок, заставляя взглянуть на него. – Ты мало что можешь сделать мне, а вот я могу сделать с тобой многое. И с твоим женишком тоже. Ты ведь знаешь: я слов на ветер не бросаю, а сейчас, к тому же, страшно зол на тебя. Черт, Женька! – руки парня вновь впиваются в меня, прижимая к мужскому телу. – Я так скучал! Говорил, что найду, что не отпущу! А ты… Шлюха! – рычит он и ворот свитера медленно рвется по шву под натиском еле сдерживаемого гнева. – Кто он?! Кто тот урод, с которым ты живешь?

– Ты не посмеешь… – задыхаюсь я от одной мысли о том, что кошмар моего прошлого коснется жизни Люкова. Нет, только не Илья!

– Лучше ответь. Если хочешь, чтобы он жил…

Вот они, цепи, вновь на мне, и я почти послушна. А ведь, считай, поверила, что спаслась.

– Никто. Просто вместе арендуем квартиру, вот и все.

– Шутишь, солнце? – Грег напрягается, и его сильные пальцы стальным обручем охватывают мое предплечье. – У тебя нет такого бабла. Даже вскладчину тебе не снять сортир в этой гребаной квартире! Так кто он?! И не ври мне, моя золотая, иначе я передумаю и накажу тебя. Сама понимаешь, как я обижен.

– Хорошо, ты прав. Я не живу здесь, а работаю. Уборщицей и поломойкой, – я пытаюсь скинуть с себя мужскую руку, но у меня не получается. – Этот парень просто дает мне уроки, и это все, что нас связывает. Пожалуйста, Игорь, уходи, он здесь ни при чем, и его дом тоже. Я прошу тебя!

– Все? – слишком ласково спрашивает Грег, и я чувствую, как его дыхание учащается, а пальцы пробираются под свитер, скользя вдоль талии по голой коже. – Только лишь уроки?

Он не верит мне, ни капли, и не собирается уходить. Господи, хоть бы Илья не вернулся сейчас. Сейчас, когда… когда Игорь, кажется, позволит себе все, а я не смогу его остановить.

– Да! Пусти меня, слышишь! – закипаю, бессильно сопротивляясь настойчивым рукам. – Он просто богатый ботаник! Знаешь таких? Прыщавый заучка-аспирант! Только попробуй тронуть его и я, клянусь, я…

– Да…

– Я убью себя! И ты никогда меня больше не увидишь!

Игорь на мгновение застывает, затем больно впивается губами в мой сжатый рот, надсадно целуя.

– Он успел кем-то стать для тебя, да? – отрывается, зло полоснув щетиной по щеке, чтобы, запрокинув голову, запустить пальцы в мои волосы. Не отрывая взгляда, вытаскивает из них шпильки, позволяя длинным прядям рассыпаться по плечам. – Да, моя девочка? Успел? Потому что мне не нравится, как ты это сказала. Рыба, Филин, пошли вон! – резко бросает за плечо, нашарив пальцами и расстегивая на мне застежку пояса брюк. Стягивая с меня свитер, роняя куда-то под ноги очки. Легко пресекая властным напором мои отчаянные попытки борьбы.

– С каких пор ты стал таким стеснительным, Грег? С другими девчонками ты очень даже… – мужской голос, отпустив смешок, тут же трусливо обрывается от рыка.

– Вон, я сказал!

Брюки ползут с бедер, спина упирается в стену, и вслед за свитером мой кошмар стягивает с меня футболку. Проводит ладонью вдоль позвоночника к трусикам, сминая ягодицу и тесно прижимая к себе.

– Ненавижу тебя! Не смей прикасаться ко мне, слышишь! Не смей!

– Чем он лучше, Женька, ответь? Лучше трахает тебя, чем я?.. Так ты не мучь, скажи, чего хочешь! Как тебя трахнуть так, чтобы ты застонала подо мной? Чертова сука! Чтобы осознала, что моя и никого больше!

Руки Грега становятся еще смелей и нетерпимее, губы безжалостней, и вот уже бюстгалтер летит прочь, а грудь сминается в жадных пальцах.

– Отпусти, сволочь… Больно! – не знаю, кажется, я плачу. Поклялась никогда перед ним… и вот опять.

– Не могу, Женька, так долго ждал. – Грубая мужская пряжка ремня касается оголенного живота. Пальцы пробираются между ног, бесстыдно вздергивая тело вверх. – И что в тебе такого, что я схожу с ума, как последний дурак? Раскрой секрет, моя девочка. Твой запах грешен и искусителен, а кожа так нежна, что не устоять… Я знал, что ты будешь моей, когда тебе исполнилось лишь двенадцать, и я впервые увидел тебя шагающей из школы. Так зачем сопротивляться неизбежному?

– Я не игрушка, Игорь, я человек. Меня нельзя пообещать, купить или продать. Нельзя просто взять! Я не хочу тебя! Не хочу! Когда же ты это поймешь!

Игорь смеется, но в его сиплых коротких выдохах мало веселости. Как и нежности в терзающих тело пальцах.

– Не хочешь меня, говоришь? А кого же ты тогда хочешь? – тонкие губы вновь у моего лица, а рука жестко ложится на скулы, сдавливая их. – Кто тебя возбуждает так, что ты сама готова расставить ноги? Готова встать на колени и заставить кончить одним касанием языка, впустив в свой рот?.. Кто? Твой пидор-танцор, ненаглядный Виталик, который предпочел проблемам со мной две сотни баксов, уйдя в тень? Или сегодняшний прыщавый женишок, что поскупился моей девочке даже на новые шмотки?.. Скажи, Женька, что ты позволяла ему, что так трясешься за его шкуру? Что этот жлоб делал тебе такого, чего не делал я?

Я знаю, что сейчас будет больно, – не от удара, нет, Игорь еще ни разу не ударил меня, – но от того, что в ненавистной близости он не станет жалеть мое тело. И все же бросаю ему в лицо, отчаянно отдирая мужские пальцы от своей кожи. Заставляя непослушные губы изогнуться в подобие улыбки.

– Всё! Я позволяла и делала ему всё, слышишь! Всё! И то, в чем отказала тебе!

Белье рвется на мне, как ветхий хлопок, опадая куда-то в спущенные к коленям джинсы, руки в мощном рывке задираются над головой. Пах Игоря напряжен и требовательно трется о живот, молния брюк скользит вниз…

– Сука! Ты специально заводишь меня, я знаю! Но ты напрасно думаешь, что я откажусь от тебя. Давай же, моя хорошая, как скажешь! Сейчас я готов сыграть по твоим правилам, но после ты ответишь за свои слова!

Он с силой наваливается на меня, прижимается задыхающимся ртом к шее, кусает кожу, и я зажмуриваю глаза, стискивая руки в кулаки, сдвигая ноги, готовая сопротивляться до последнего. Ожидая от Игоря новые витки гнева, но вместо них слышу вдруг до боли знакомый голос Ильи. Негромким приказом раздавшийся совсем рядом:

– Тихо. Не дергайся и отойди от нее.

Заставивший мир вокруг меня окончательно посереть и уйти из-под ног, рухнув громоздкой тушей в пропасть.

Люков! Вернулся! Сейчас, когда прошлое в лице Игоря настигло меня и незваным гостем вошло в его дом! Когда я привела его за собой, не представляя, какой опасности подвергаю хозяина. Сейчас, когда мой кошмар так зол, что едва ли услышит меня!

Момент собственного унижения отходит на задний план и кажется ничего не значащей ерундой в сравнении с пониманием, что теперь в силах Грега сделать мне по-настоящему больно. В силах сорвать ярость на том, кто не заслужил участи стать заложником нашего прошлого и ответчиком за сегодняшнее. Кто стал мне другом, а в сердце – во сто крат больше, чем друг.

Кто может пострадать по моей вине и кого Грег не пощадит.

Голос Люкова настолько холоден и обманчиво спокоен, что от его звука пространство вокруг нас троих схватывается льдом. И тут же раскалывается, исходит трещинами от мгновенно протянувшегося между мужчинами звенящего напряжения, опадая к ногам ледяным крошевом.

– Мне кажется, или ты намерился в моем доме безнаказанно трахнуть мою девушку?

Спина Грега напрягается, и он коротко оглядывается на парня, сужая взгляд стальных глаз. Закусив тонкие губы, разглядев вошедшего, медленно вскидывает бровь, поднимая и поглаживая пальцем мой подбородок.

– Твою девушку?.. Зая, ты сказала, он твой репетитор, ты солгала?

– Нет! – с отчаянием дергаю я головой, впиваясь пальцами в дутые плечи. – Пожалуйста, Игорь, – обхватываю щеку своего преследователя ладонью, удерживая на себе вспыхнувший тлеющим пеплом взгляд, – не тронь его. Он просто здесь живет. Он ни при чем, слышишь! Я сейчас соберу вещи, и мы уйдем! Уйдем, обещаю…

– Знаешь, что полагается лгунишкам, моя хорошая? – остужает недоброй усмешкой мой пыл Грег. – Наказание с последующим извинением в коленопреклоненной позе. Филин! Рыба! Сюда! – отдает короткий громкий приказ своим шестеркам, и, когда никто не откликается, медленно с удивлением отрывается от меня.

– Говоришь, надо с тобой считаться, парень? – сцеживает злые слова сквозь кривую ухмылку, застегивая пояс брюк. Поворачивается к Люкову, сощуренным взглядом изучая соперника.

– Говорю. Давай выйдем, кто-ты-у-нас-есть, не хочу пугать ее видом твоей крови.

Грег смеется, самоуверенно одергивая на плечах куртку. Заслоняя меня от Люкова, не позволяя видеть его лицо, бросает брезгливо Илье под ноги:

– Много чести, полюбовничек, для зарвавшегося ёбаря. Здесь решим спор. Хотя ты, кажется, не так уж плох, если смог разобраться с моими ребятами. Эх, Женечка-Женечка, удивила, – качает бритой головой. – Ты же у меня, вроде, птичка наивная, а тут такой холодный расчет. Она моя! – вмиг холодеет в голосе, звеня знакомой сталью. – Если ты не понял, парень, я пришел за своей девчонкой. Не мешайся под ногами, раздавлю! Хотя ты и так у меня захаркаешь пол кровью за то, что посмел лапать ее.

Он сделает, он сможет, я знаю, как Грег жесток. Еще никто не сумел остановить его. Слезы бессилия и страха катятся по щекам, стекают по шее, душу заполняет тяжелая вязкая муть безысходности от осознания ужаса происходящего. Я думала, что сбежала, думала, спаслась, и вот, все повторяется снова. Только теперь я не одна, и простой сговорчивостью мне не отвлечь его.

– Пожалуйста, Игорь, отпусти! Ну, зачем я тебе? Ради забавы? Тебе всегда хватало игрушек, так откажись от одной, ты даже не заметишь! – подавшись вперед, бросаю в отчаянии в широкую спину и тут же отшатываюсь на стену, когда серые злые глаза вновь оказываются у моего лица, а ненавистное дыхание овевает висок.

– Ошибаешься, золотая! – миг, и прядь моих волос скользит в мужских пальцах – крепких, сильных, чужих, совсем не красивых, в отличие от пальцев Ильи. – В моей игровой комнате тебе всегда будет отведено главное место. Может, я – ужасный Карабас Барабас и не люблю терять игрушки? Любимые игрушки. А ты, Женечка, знаешь, как в отношении тебя обстоят дела.

Голос Люкова режет стылый воздух. Рассекая его обманчиво лениво, с перекатывающейся, словно волна по гладкой прибрежной гальке угрозой.

– Я тоже эгоист и не намерен делиться. Кажется, чертов кукловод, я ясно сказал тебе отойти от нее!

– А не могу! – неожиданно смеется Игорь в ответ на прозвучавший в бесцветном голосе вызов. Отступает на шаг, открывая меня глазам Ильи. – Смотри, какая девочка, – оглаживает широкой ладонью лицо, медленно спускаясь к шее, – куколка! А ты, херов ёбарь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать… Видел бы ты, что я ей покупал, под ноги псиной стелился. Никого так не обхаживал, как ее… А она не взяла, побрезговала от Игорька-то колечко принять. Сбежала…

Рука Грега касается моей голой груди, большой палец по-хозяйски властно, с удовольствием очерчивает напряженный сосок, пока я, затаив дыхание, прижимаюсь к стене, не сводя с Люкова ошалелых от страха и стыда глаз.

Он тоже следит за рукой Игоря. Сжав губы в твердую линию, поигрывает на скулах натянутыми желваками. Скользит из-под полуопущенных век колючим взглядом по животу… ниже… Медленно стягивает с головы бандану, позволив спутанным светло-русым прядям упасть на щеки и лоб. С настораживающим хладнокровием размеренно наматывает черный платок на кисть руки, пугая меня своим молчанием.

– Прости… – только и выдыхаю я одними губами, встретившись с ним долгожданным взглядом, в то время как Игорь безжалостно расправляется с моей гордостью, вновь учащаясь в дыхании.

– Он дорог тебе? – тоже на выдохе одними губами спрашивает Илья, и я так яростно дергаю в отрицании головой, что не удерживаюсь от громкого всхлипа.

– … от меня сбежала, а ему вот, жлобу, отсасывала. Шлюха! – рычит Грег, две высокие фигуры стремительно несутся навстречу друг другу, а уже через секунду бритая голова, запрокинувшись, с такой силой врезается в шкаф-купе, что толстая панель от удара раскалывается надвое, смяв и выдавив зеркальную дверь из направляющих ход пазов, словно бумажный лист.

Игорь обрушивается возле меня громоздким кулем. Сбивая ногами ковер и тряся головой, порывается встать, но жесткие удары Люкова, оказавшегося над ним, в грудную клетку и, сразу за тем, в лицо, кажется, впервые в жизни лишают мой кошмар сознания. Кровь хлынувшим из сломанного носа темно-алым ручьем заливает некогда так уверенно выпяченный подбородок, стекает на мощную шею, капает на пол…

Ноги не держат меня, и я падаю на колени, запутавшись в спущенных с бедер штанинах брюк. Оседаю на пол, прикрыв лицо рукой. Люкову не нравится соседство парня со мной, и я чувствую, как туша Грега, оторванная сильной рукой от пола, переваливается к дверям, давая мне возможность дышать.

– Грег… Грег?! Ах ты, сука! Ты… – слышится от порога голос не то Филина, не то Рыбы, следом шум ударов и вновь тишина. Давящая, гнетущая, а сердце стучит так гулко…

– Женя…

…что слышно лишь его бешеный, заполошный крик. Или это уже только эхо былого крика, но от него все так же нестерпимо больно в груди, и хочется выть белугой. От облегчения и отпустившего страха, что не Илья пострадал, от унижения, а еще от мысли, что я для парня уже никогда не стану той девчонкой, с которой захочется провести праздничный рождественский вечер.

– Женя, – руки Люкова подхватывают меня за голые плечи и осторожно вздергивают вверх. – Вставай, нельзя тебе на полу – простудишься. Подожди… – натягивают на бедра брюки, застегивают пояс, надевают футболку, затем свитер, просовывают руки в рукава верхней одежды, пока я безвольно стою, крепко зажмурив глаза. – Обопрись об меня и подними ногу!

Наверное, я выполняю приказ, опираюсь ладонями в широкие плечи присевшего передо мной парня, обтянутые мягкой, все еще холодной с улицы кожей куртки, пока он натягивает мне на ноги мои ботинки и шнурует их. Надевает шапку, кособоко севшие на нос очки…

– Женя! Ну же, посмотри на меня, – подбородка касается рука. Пальцы осторожно пробегаются вдоль щеки. – Пожалуйста…

– Да, – я послушно размыкаю веки, встречая внимательный взгляд карих глаз. Неожиданно теплый, не обвиняющий. Как будто и не я стала причиной того, что в его доме оказались три незнакомых отморозка.

– Уже все хорошо. Для тебя все закончилось, ты поняла?

– Да.

– Вот и умница! А сейчас тебе лучше уйти. Сможешь добраться до общежития? – Люков скользит рукой в карман, поднимает мою ладонь и вкладывает в нее бумажную купюру, зажимая в кулаке. – Держи…

– Не надо…

– Надо! Поймай такси – здесь на набережной их много, мне будет спокойнее. Ну? Сделаешь, как я говорю? Я приду к тебе позже.

Нет, не придешь. Но я киваю:

– Хорошо. – Делаю дрожащий шаг к двери и вдруг оборачиваюсь. – А как же ты? – Заставляю себя силой воли взглянуть под ноги, туда, где у стены начинает ворочаться Игорь, приходя в себя, в попытках подняться цепляясь рукой за стену. – Он… – сглатываю ком в горле. – Он…

Он не простит! – хочу я сказать, но только встречаюсь с полными ярости стальными глазами, как тут же вновь цепенею на месте.

– Знаю. Не думай, Воробышек. Разберемся.

– С-сука! – сцеживает мой кошмар разбитыми губами. – … падла, зубы выбил! – Стоя на коленях, сплевывает на пол кровавые сгустки. – Кто ты, чертов хер? – поднимает татуированную голову, зло утирая рот. – Женька! – тянет ко мне руку, и, не дотянувшись, с силой ударяет кулаком о распахнутую дверь, заставляя меня содрогнуться всем телом. – Я же тебя люблю, дура! Я прощу, слышишь!.. Ты! – оглядывается на Люкова. – Только попробуй ее выпустить, и я тебя убью, ёбарь, клянусь…

Я по-прежнему не могу сойти с места, и Илья становится между нами. Возвышаясь над Игорем, говорит холодно привычно-бесцветным голосом:

– Девчонка уйдет. А мы с тобой поговорим, Грег. Разберемся между собой, чья птичка. Тем более, что Грег Ящерица, помнится, давно искал со мной встречи, так чем не повод? Здесь не бойцовский круг, но, так и быть, я удостою тебя особой чести попытать счастья набить мне морду. Вставай! Или мне самому поднять тебя?.. – И совсем другим – тихим, но твердым: – Уходи, Женя. Сейчас же!

– Люк?! – изумленно выдыхает мой кошмар, и это последнее, что я слышу, выбегая из квартиры в слепой вечер.

* * *

Алим сидит по левую сторону от Шамана и зорко следит за людьми Байгали, занявшими весь периметр пышно убранной гостиной комнаты дома хозяина. Еще два охранника Айдара стоят за его спиной, остальные четверо разделились, замерев у окон и входа. По обычаю гостеприимства в доме все без оружия. Да оно и не надо. Оружие здесь – я и Алим, но с некоторого времени между нами больше нет спора.

Упругая виноградина лениво перекатывается в тонких пальцах Матвея, он улыбается в бороду, оглаживает живот и, не сводя с Шамана хитрых глаз, отправляет ягоду себе в рот. Довольно качает головой, хлопнув ладонью по столу, тем самым показывая, что трапеза окончена:

– Ну, спасибо, Айдар! Спасибо, уважил старика! Богатый дастархан накрыл, не поскупился. За то воздаст же Аллах тебе и дому твоему добром! Ну да гостя за щедрый стол ноги сами ведут. Дом, где не потчуют вкусной едой, не то, что человек – собака избегает.

Шаман вслед за Матвеем отставляет пиалу с чаем и утирает рот куском пшеничной лепешки.

– Верно, Байгали, – говорит радушно. – Гостю в моей скромной казахской юрте всегда рады, а уж такому, как ты, – и подавно. Вот только какой же ты старик, Байгали? Ведь моложе меня лет на десять, поди?

– А кто его знает? – разводит руками Матвей. – Забыл я. Как жизнь к земле пригнула, луг да пашню дала, так и тружусь, спину не разгибаючи. Молод ли, стар… Иной и до старости глупой овцой живет, что от стада отбилась да пастуха не слушает. А надо слушать, Айдар, надо, волки вокруг. Задерут еще, кто тогда о ягнятках подумает? Пропадут ведь. А черной козе чужой приплод ни к чему. В тягость он ей.

– Так луг-то большой, Байгали, степь широкая – пасись не хочу, места всем хватит. А на волков завсегда собак натравить можно, даром, что ли, кормлены?

– Ой, не скажи, Айдар. Даром – не даром, а против матерого волка пес – что щенок молочный. Иной-то волк и в овечью шкуру влезть изловчится. Глаза отведет, вспорет овце брюхо, а потом уповай на псов да пастуха зови, все одно поздно уж.

– Так что овце делать-то, чтобы на зубы матерому не попасть?

– Пастуха слушать! Отары держаться да шерстью обрастать. А по весне той шерстью пастуху за уход, за кров платить. С овцы не станется, обрастет еще, места богатые у нас. Хорошую овцу хозяин пуще глаза стережет, а паршивую… А паршивая овца и на шужук[1] не сгодится. Ладно, Айдар, засиделись мы в гостях у тебя, пора и честь знать!

Матвей встает с курпачи[2], а следом за ним и я. Алим схватывается на ноги вместе с Шаманом, в почтении склоняет перед Байгали голову, зыркает сердито исподлобья, ожидая ответного поклона от меня, но я зарекся Шаману кланяться, а потому просто стою, держа взгляд и закрывая старика собой.

– Вот! Названный сын мой! – неожиданно громко произносит Матвей, давая отмашку охране, и гордо обнимает меня за плечи. – Хороший джигит, благодарный. Люблю его, тянется к мальчишке душа старика. Как думаешь, Айдар, достойным преемником мне станет? Знаешь ведь, дочка у меня подросла – не дал Аллах сына, отдам за него, и дело с концом!

Шаман бледнеет, но выдержки ему не занимать, и он радостно расцветает в бороде улыбкой.

– Хороший выбор, Байгали! – приблизившись к Матвею, хлопает мужчину по плечу. – Достойный мудрого бая. Решишь пригласить на свадьбу – щедро одарю молодых!

– А и правда, сынок, женился бы на моей Анаргуль? – Матвей щурит хитрый глаз и клонит в вопросе голову, когда мы возвращаемся в машине в его загородный дом, сопровождаемые кортежем охраны. – Хорошая она у меня девочка, славная. Шестнадцать годков через месяц стукнет.

– Не молодая ли для замужества, Байгали?

– Так в самый смак, сынок! – смеется Матвей. – Пока покумекаем, пока суд да дело, уж и созреет ягодка! Видел, какая она у меня красавица? Вся в мать удалась: черноглазая, чернокосая, как Зарина. А шалунья какая, – с такой не соскучишься. Да и здоровьем Аллах не обидел. Может, подумаешь, а, Илья? Единственная дочь, а я человек богатый… Да и глаз у Гульки на тебя горит, я ж не слепой.

Я долго вглядываюсь в пролетающий за окном «мерседеса» вечерний городской пейзаж Астаны, вспоминая остановившуюся у подъезда дома птичку. Свежую, с легким румянцем на щеках и мягкой улыбкой. Со встрепанными ветром волосами, в которые так хочется уткнуться лицом, обхватившую руками плечи, которые так хочется обнять, замершую в легких туфельках на снегу.

«Конечно, Илья. Я приеду к тебе… Если хочешь…»

Черт! Как же долго длится день!

– Твое предложение – большая честь для меня, Матвей. Рад бы я с тобой породниться, хороший ты бай, да у меня, вроде как, – слова сами слетают с языка, – невеста есть.

– Ай, шайтан! – стучит Байгали кулаком по спинке сиденья водителя и рассыпается в проклятиях. – И когда только успел?.. – качает головой. – Так мы ее тоже за хорошего джигита отдадим, сынок! – лукаво улыбается в бороду, найдясь с ответом. – Да хоть за Алима, если бойцов любит! Еще и с Айдара калым богатый стрясем! А мою Анаргуль за тебя просватаем. Подумаешь, невеста…

– Не шути так, Байгали, – шепотом говорю я, выдержав долгий пронзающий душу взгляд друга. – Не шути, иначе мы с тобой больше не встретимся.

Матвей и не думает, он вдруг становится очень серьезен, прогнав из глаз лукавство.

– Красивая? – только и спрашивает, тяжело откинувшись на сиденье.

Я раздумываю, но все же достаю из внутреннего кармана куртки фотографию птички и протягиваю мужчине, чувствуя непривычную ревность от того, что мужской взгляд в любопытстве скользит по девичьему стану.

– Красивая, – грустно выдыхает Матвей. – И нежная, как цветок миндаля. Я назову ее Гулбахрам – весенний цветок. Или Кунсулу – солнечная. Привезешь познакомить к названому отцу?

– Не знаю, – я отбираю снимок и прячу в карман. – Все же ты старый волчара, Матвей, – не могу сдержать улыбки, глядя в сердитое, еще не старое, но уже испещренное множеством морщин озадаченное лицо. – Напугаешь Кунсулу клыками, объясняй потом девчонке, что ты ей рад…

На прощание Байгали долго потчует меня отцовскими наставлениями, ведет в свой кабинет и достает из сейфа шкатулку, доверху наполненную драгоценностями. Щедрым жестом рассыпает золотые изделия передо мной на столе.

– Вот, для Анаргуль берег, гляди, от чего отказываешься! – сверкает черным глазом, как агатом. – Но и для гостя дорогого не пожалею. Я ведь не для красного словца, Илья, сыном-то тебя при Шамане назвал – виды на тебя дельные имею, сам видишь, какая отара у меня жадная да непослушная, такую в порядке держать надо, а про тебя уважаемые баи наслышаны. Не посмеет Шаман против воли моей идти, не чета тебе его сыновья. Выбирай для Кунсулу свадебный подарок! Скажешь, отец названый подарил!

– Не возьму, Матвей, – улыбаюсь я, глядя в лицо мужчине, удивляясь про себя несвойственной Байгали щедрости. – Хороший ты человек, не стоишь пустых обещаний. И обидеть тебя не хочу.

– А обижаешь! – хмурится Матвей, дернув в бороде губами. – Долг свой ты мне, сынок, сторицей вернул и верность доказал. Не спеши отвечать, я тебя с ответом не тороплю, про завтрашний день мы с тобой завтра и потолкуем, а сейчас возьми безделицу, какая в глаз упадет, уважь старика. Здесь все добро ручной работы, по себе подбирал. Узнают баи, что Байгали калым за невесту не дал – засмеют!

Эх, птичка-птичка, – я долгим взглядом окидываю Матвея, вспоминая девчонку, – знала бы ты, чем обернулись твои слова. Печалью на сердце друга и зыбкой надеждой для меня.

Я знаю хозяина дома и сейчас чувствую: он серьезен, как никогда. Мне не хочется обижать того, кто однажды поверил в меня, и я соглашаюсь:

– Хорошо, Матвей, возьму, – опускаю глаза на золотые украшения щедрого казаха – вычурные, тяжелые, богатые резьбой и драгоценными камнями, совсем не подходящие для рассветного воробышка, – пожалуй… – застываю в смятении, не представляя, на чем остановить выбор. – Черт, даже и не знаю! – отдергиваю руку, так и не коснувшись сверкающего вороха.

Байгали весело хлопает в ладоши и пятерней сгребает золото обратно в шкатулку. Тянется к сейфу, достает узкий футляр и бросает его на стол, раскрывая для меня. Спрашивает с присущим ему лукавством в глазах:

– Вот, смотри, если такой гордый. Так, безделушка против того, что предлагал. Для дочери из Абу-Даби привез, да Гулька забраковала. Камушки ей мелкие, видишь ли, браслет узкий. А по мне, так самое то для девчонки. А? Как тебе такой подарок, сынок?

Часики – золотые, аккуратные, на тонком ажурном браслете, с двумя маленькими жемчужинками на овальной головке. Подарок неизвестного арабского мастера золотоволосой птичке. Сделанный умелой рукой только для нее.

– Ну! Чего столбом застыл, джигит? Бери! С благословением отцовским даю, дарю от всей души! Вижу же, что понравились! – смеется Матвей в ответ на мою осторожную улыбку и встряхивает довольно щуплыми плечами. – Что, не ожидал от меня?

– Не ожидал, – признаюсь, пряча футляр в карман. – О твоей скупости, старик, легенды ходят. – Обнимаю друга и покидаю его гостеприимный дом. – Спасибо, Байгали, запомню доброту твою.

* * *

– Как дела, Рыжий? – я выезжаю на набережную и созваниваюсь наконец с Бампером.

– Вернулся? – слышу в ответ сонный голос. Рыжий горазд дрыхнуть сутки напролет.

– Да, меньше часа, как прилетел. Сейчас в дороге к дому.

– И что там? Как дела в Астане? – Бампер заметно нервничает. – Ты не думай, Илюха, я не из праздного любопытства спрашиваю. Ты хоть цел?

Улыбка сама собой наползает на лицо, подарок приятно оттягивает карман, и пусть я подарю его воробышку не сегодня, я не могу избавиться от радостного предвкушения встречи с девчонкой.

– Я завязал, Бампер, говорил же. Просто проведал друга. Ты лучше скажи, просьбу мою выполнил? Если нет, то лучше спрячься куда-нибудь поглубже и не отсвечивай пятаком, потому что я на тебя надеялся.

– А как же! – фыркает обиженно друг, тиская какую-то девчонку. В динамик телефона врывается довольный девичий хохот и визг. – Все в порядке, шеф! Свил ажур, как обещал. И зацени, даже вопросов лишних не задал.

– Заценил.

– А..

– Вот и не задавай.

– Черт! А хочется! – смеется Рыжий. – Первый раз тебя таким придурком вижу, Люк! Сначала машину ему подгони, потом холодильник забей, да конфетки не забудь, а завтра что? Детей из детсада забери?! Блин, я к тебе нянькой не нанимался!.. – Голос Бампера подозрительно стихает. – Илюха, скажи, это все она, да? Ну, та девчонка?

Мы оба понимаем, о ком идет речь, повисшее в трубке молчание звенящей паузой щекочет слух, и я обрываю наш разговор коротким:

– Увидимся.

Светофор на поворот горит зеленым. Я снижаю скорость, включаю поворотник, перестраивая «ауди» в крайний левый ряд, отвлекаюсь на боковое зеркало, а потому не сразу замечаю знакомую женскую фигуру, выскочившую из темноты широкой арки, ведущей к моему дому, и бросившуюся наперерез машинам к притормозившему на светофоре такси.

Марго? Здесь? Какого рожна? Кажется, я ясно дал девушке понять, чем для нее закончится еще одно вмешательство в мою жизнь. Пришедшая в голову мысль, что Рыжий или Костя проговорились о моем возвращении, и Марго могла застать в квартире воробышка, совсем не нравится мне, и сквозь поднимающуюся волной тревогу я уже предвкушаю то удовольствие, с каким оторву двум чертовым ублюдкам их длинные языки и засуну в задницу, если девчонка вновь пострадает из-за этой стервы. На сегодняшний день мне хватило ее выходки с Яшкой.

Я въезжаю в арку, выруливаю к дому и стопорю «ауди» на свободном пятне парковки. Выйдя из машины, привычно тянусь за сумкой, но в последний момент резко захлопываю дверь и оборачиваюсь к подъезду, реагируя на острое чувство опасности, знакомо шевельнувшееся под левой лопаткой. Черт!

Незнакомая машина с чужими номерами у подъезда – ничего необычного, но я привык доверять инстинктам. Распахнутая в подъезд дверь. Двое мужчин на шухере у моей квартиры. Одного я убираю тихо – боковым ударом руки в основание шеи…

– Кто тебя возбуждает так, что ты сама готова расставить ноги? Готова встать на колени и заставить кончить одним касанием языка, впустив в свой рот?.. Кто? Твой пидар-танцор, ненаглядный Виталик?…

… второго, успевшего среагировать, встречаю кулаком в подбородок, тяну на себя и надолго лишаю дыхания ударом колена в печень…

– Скажи, Женька, что ты позволяла ему, что так трясешься за его шкуру? Что этот жлоб делал тебе такого, чего не делал я?

– Всё! Я позволяла и делала ему всё, слышишь! Всё! И то, в чем отказала тебе!

… рухнувшего на колени, отталкиваю прочь.

Воробышек…

Я не вижу ее, но слышу голос. Тесно прижатую к стене девчонку от меня закрывает широкая мужская спина, и я замираю на пороге собственной квартиры, в этот самый миг вспоротый болью, разорвавшей душу на части, одновременно пригвожденный к месту открывшейся глазам картиной борьбы и страшным рыком зверя, в бешенстве собственника взвившегося внутри меня.

Крупный качок. Значительно выше птички. Старше. Словоохотливее. Сильнее. И куда возбужденнее девчонки в его руках…

Они знакомы и были близки – это знание почти вышибает из меня дух…

– Сука! Ты специально заводишь меня, я знаю! Но ты напрасно думаешь, что я откажусь от тебя. Давай же, моя хорошая, как скажешь! Сейчас я готов сыграть по твоим правилам, но после ты ответишь за свои слова!

… Если я сейчас коснусь его, я окрашу его проклятой кровью весь мир, пока этот мир не сдохнет. Или не сдохну я сам.

И ее тоже. Я окрашу кровью птичку тоже, превратившись в зверя на ее глазах.

– Тихо. Не дергайся и отойди от нее. Мне кажется, или ты намерился в моем доме безнаказанно трахнуть мою девушку?

Он смотрит на меня стальными глазами, ясно расслышав акценты. Скользит изучающим взглядом, настороженно раздувает ноздри, с удивлением встречая предупреждающий рокот зверя, вернувшегося на свою территорию, затрепетавшего в предвкушении неминуемой схватки.

– Твою девушку?.. Зая, ты сказала он твой репетитор, ты солгала?

– Нет! Пожалуйста, Игорь, не тронь его! – тонкие руки птички, взметнувшись из-за плеч незнакомца, касаются чужого лица, и я тут же надстраиваю над оскалившимся в болезненном рыке зверем холодные клети, временно остужая пыл, заставляя его в бессильной ярости скулить и царапать когтями ледяной пол. – Он просто здесь живет. Он ни при чем, слышишь! Я сейчас соберу вещи, и мы уйдем! Уйдем, обещаю…

Такой родной голос, по которому я скучал. Так много сказавший мне этой фразой…

– Знаешь, что полагается лгунишкам, моя хорошая? Наказание с последующим извинением в коленопреклоненной позе.

А вот за это ты заплатишь…

– Рыба! Филин! Сюда! – и вновь удивленный стальной взгляд, еще жестче, еще холоднее. Видимость, за которой уже родился страх. – Говоришь, надо с тобой считаться, парень?

– Говорю. Давай выйдем, кто-ты-у-нас-есть, не хочу пугать ее видом твоей крови.

Он смеется, надеясь выгадать время. Все еще не веря, что привкус меди вот-вот появится на его языке. Он не привык отступать, но уже понимает, что просто теперь не будет. Ни для него, ни для меня.

– Она моя! Если ты не понял, парень, я пришел за своей девчонкой. Не мешайся под ногами, раздавлю!

Я набрасываю на зверя пудовые цепи и вбиваю в кандалы клинья. Впиваюсь в холку жесткой пятерней, пытаясь удержать в рвущихся путах.

– Пожалуйста, Игорь, отпусти! Ну, зачем я тебе? Ради забавы? Тебе всегда хватало игрушек, так откажись от одной, ты даже не заметишь!

– Ошибаешься, золотая! – Он возвращается к птичке и трогает ее волосы – последний раз в своей жизни. С неожиданной тоской и лаской в пальцах, так, как мог бы ее ласкать я. – В моей игровой комнате тебе всегда будет отведено главное место. Может, я – ужасный Карабас-Барабас и не люблю терять игрушки? Любимые игрушки. А ты, Женечка, знаешь, как в отношении тебя обстоят дела.

Я сбрасываю с клети внешние ледяные замки, позволяя крепким стенам содрогнуться под ударом мощного плеча.

– Я тоже эгоист и не намерен делиться. Кажется, чертов кукловод, я ясно сказал отойти от нее!

Черт! Мне бы только выдернуть отсюда воробышка! Но гость, словно чувствуя мою еле сдерживаемую ярость, не отходит от девчонки.

– А не могу! – со смехом выдавливает раздирающую его изнутри злость. – Смотри, какая девочка, – цедит сквозь зубы, открывая птичку моим глазам, и властно касается рукой ее кожи. – Куколка! А ты, херов **арь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать…

А дальше мир раскалывается напополам. Едва я вижу ее – обнаженную, испуганную у стены, я понимаю, что сдохну, но поломаю пальцы, касающиеся сейчас ее тела. Нежного, мягкого в линиях, светлого… Я не могу оторвать от него жадных глаз, не хочу, но скольжу взглядом по высокой упругой груди, животу, ниже, туда, где смыкаются ее гладкие бедра… Гладкая, вся… И такая желанная рассветная девчонка, с застывшим вскриком на полураскрытых губах. Пригвожденная к стене печатью требовательных рук, униженная прямым взглядом направленных на нее двух пар мужских глаз. В страхе за меня выдохнувшая:

– Прости…

Я вижу слезы на ее щеках и понимаю, что ждал слишком долго. Что вряд ли остановлюсь, даже если тот, кого она сейчас сводит с ума и заставляет сбиваться в дыхании одной только близостью тела, кто уже познал ее и признал своей, окажется ей дорог.

– Он дорог тебе?

Она в отрицании дергает подбородком и неожиданно громко всхлипывает. Затыкает ладонью рот, прерывая плач. Он пугает ее до черта, до рассыпания костей, до нутра. Губы не послушны мне, а сердце останавливается, ударившись о грудь с особой силой. И вдруг заходится в бешеном ритме вместе с утробным рыком: моя!

– Шлюха!

Красная пелена омывает взгляд, и зверь вырывается из клетки. Дает выход вскипевшей ненависти, оскаливает в злой хватке клыки, выпускает когти, желая рвать… но тут же испуганно скуля, прижимает морду к полу, увидев ломаное падение птички.

Она скрыла лицо под волосами, и даже когда я поднимаю ее, вздернув вверх за холодные плечи, прячет взгляд за плотно сомкнутыми веками…

– Женя…

…уходит так глубоко в себя, что мне приходится вырывать ее у отчаяния, снова и снова повторяя ее имя. Пряча звенящее дрожью и болью унижения тело от впившегося в него холода под слоем теплой одежды, в тщетной надежде вернуть девчонку…

– Женя…

…Умеряя силой воли рвущийся из меня крик. Смиряя желание, не позволяя рукам, окрасившимся кровью, решиться на большее. Чтобы не оттолкнуть еще дальше, не испугать… И не отчаяться самому.

– Женя! Посмотри на меня. Пожалуйста…

Я не сдерживаюсь и касаюсь рукой холодной кожи. Провожу пальцами вдоль влажной от слез щеки, почти умоляя птичку подарить мне взгляд.

И она отвечает. Широко распахивает свои невозможно-серые глаза и выдыхает чуть слышно:

– Да.

– Уже все хорошо. Для тебя все закончилось, ты поняла?

– Да.

– Вот и умница! А сейчас, – как можно спокойнее и увереннее, так, чтобы девчонка ощутила почву под ногами, – тебе лучше уйти. Сможешь добраться до общежития? – рука в привычном жесте тянется в карман. – Держи!

– Не надо… – Столько похожих проявлений щедрости до нее, но только с воробышком я чувствую себя последним гадом.

– Надо! Поймай такси. Я приду к тебе, позже.

Она кивает, слишком послушно и обреченно:

– Хорошо. – Согнутая дужка очков и треснувшее в окуляре стекло заставляют мои кулаки сжаться, но едва ли птичка замечает это. – А как же ты? – шагнув к двери, вдруг загорается страхом, споткнувшись взглядом о скрюченную фигуру ублюдка. – Он… Он… – силится сказать перехваченным в панике горлом, но только беспомощно хватает воздух ртом.

Ч-черт! Прости, девочка, но мне не отложить разговор. Не уйти с тобой, не поставив точку. Зверь внутри меня вскидывает от земли морду и довольно оскаливается, заметив шевеление Ящера: после Алима я не питал его кровью.

– Не думай, Воробышек. Разберемся.

– Женька! Я же тебя люблю, дура! Я прощу, слышишь!.. Только попробуй ее отпустить, ёбарь, и я тебя убью, клянусь!

И столько ужаса в глазах девчонки в ответ на признание бритоголового, что сердце сжимается стальным ободом. Совсем как тогда, когда искрой вспыхнувший в ее глазах страх заставил меня сказать: «Все будет хорошо, воробышек. Никто не сможет заставить тебя любить себя против твоей воли, что бы ни сказал Донг». А ей ответить с надеждой: «Правда?».

Никто, воробышек, даже я. Верь мне.

– Девчонка уйдет. А мы с тобой поговорим, Грег. Разберемся между собой, чья птичка. Тем более, что Грег Ящерица, помнится, давно искал встречи со мной, так чем не повод?..

Ну вот, наконец-то, узнавание в распахнутых глазах и уже ничем не прикрытое изумление, и страх, так заводящий рычащего зверя.

– Уходи, Женя. Сейчас же!

* * *

– Люк?! – он смотрит на меня во все глаза, в последней надежде цепляясь за неверие. Впившись пятерней в стену, пошатываясь, поднимается на ноги. Здоровый увалень, сытый, с тяжелым подбородком и тугими раздутыми мускулами под дорогой курткой, которыми так легко напугать птичку.

– Он самый.

– Но… ты и Женька?

Это не его собачье дело, абсолютно. Отследив стихшие шаги воробышка, выпорхнувшего из подъезда, я захлопываю входную дверь в квартиру, подхожу вплотную к незваному гостю и показываю свое отношение к его вопросу коротким, резким ударом в живот. Отдернув кулак и проведя ладонью по обмотанным платком костяшкам, так и не дав Ящеру разогнуться, бью сбоку в челюсть, обрушивая бесполезную груду мышц на пол.

– Я и Женька, – сцеживаю сквозь зубы. – И никаких «но».

– С-сука! – Ящер переваливается на колени, хватая ртом воздух. Цепляясь за стену, порывается встать… Связка глухих ударов обрывается громким стоном на полу.

Определенно, моему зверю нравится подобная игра. Сегодня она как никогда эмоциональна.

– Я люблю ее. Она моя! – когда к Грегу возвращается дыхание. И сразу же за этим натянутая на череп кожа в месте татуировки окрашивается кровью, лопнув от соприкосновения со сжатой в кулак рукой.

– Я так не думаю.

Он рычит и бросается вперед, по-бычьи расставив плечи… Мне следовало сделать это раньше, и я с удовольствием отбиваю ему яйца, заткнув немой крик собственным коленом.

– Это тебе за суку. А это, – с силой вздергиваю Грега за ворот вверх и нахожу точным ударом печень, – за то, что заикнулся девчонке о наказании.

Я опускаюсь перед Грегом на корточки и терпеливо жду, когда затуманенный взгляд, полный боли, найдет меня. Медленно отнимаю его руку, накрывшую пах, от тела и вплетаю в нее свои пальцы. Резким движением выбиваю из сустава мизинец, заставив парня взвыть от боли.

– За то, что назвал Женю шлюхой. Что назвал своей. – Зверю не хочется останавливаться, и я позволяю ему продолжить, добавив к мизинцу безымянный. – За то, что напугал девчонку и испортил праздник, сунувшись в мой дом. – Сглатываю подкативший к горлу ком и затыкаю выброшенным кулаком новый крик Ящера, впечатывая бритый затылок в стену. – Что позволил себе касаться ее волос и трахать взглядом. Ну, а это… – с силой впиваюсь побелевшими пальцами в горло, стискивая их над выпяченным кадыком, встаю, медленно поднимая Грега за собой, ставлю парня на колени, не позволяя отвести взгляд, – чтобы знал, кому воробышек, мой воробышек, принадлежит. И кому с сегодняшнего дня принадлежит твоя гребаная жизнь.

Он задыхается и хрипит под моей застывшей рукой. Покорно смотрит в глаза мутным взглядом, пока я хлесткой пощечиной не отбрасываю его прочь, возвращая царапающимся в дверь дружкам, принявшим расклад сил и не смеющим прервать наш с Грегом разговор тет-а-тет.

– Пшел вон! Пока я тебя не убил… Найду. Позже.

* * *

Старенькая вахтерша дремлет на своем посту, и я беспрепятственно захожу в общежитие, минуя освещенную каморку. Поднимаюсь на второй этаж и останавливаю первых попавшихся девчонок, сбегающих мне навстречу по лестнице.

– Не подскажете, Женя Воробышек с физико-технического где живет? В какой комнате?

– Ой, это же Люков! – удивленно замирает одна на бегу и, смеясь, дает отмашку наверх. – На шестом, а что?.. Комнату, правда, не знаю, но если очень надо, могу узнать!

– Спасибо, я сам, – бросаю и оставляю девчонок хихикать в одиночестве.

– Воробышек? Новенькая которая? Такая светленькая, в очках? Да, где-то здесь… А у нас вечеринка намечается до утра, ты ведь Илья с четвертого, да? А я Саня с мех-мата, мы с тобой как-то пересекались у Стаса. – Я механически пожимаю руку. – Приходи! Девочки, выпивка… сам понимаешь… Скучно не будет, обещаю!

– В другой раз…

– В шестьсот девятнадцатой. Только она, кажется, еще утром уехала, спешила куда-то. А я Лиля, а вот она Настя. А ты…

– Спасибо, Лиля.

Нужная мне комната оказывается в конце длинного, слабо освещенного коридора. Я подхожу к ней медленно, чувствуя внутреннее напряжение от ожидания встречи с птичкой, волнуясь, что не застану девчонку здесь. Останавливаюсь у двери с просевшими петлями, искрашенной семью слоями белой краски, и коротко стучу. Не в силах вынести безответную тишину, сам толкаю дверь и захожу внутрь пустой полутемной комнаты, где в отсутствие хозяек на столе одиноко горит настольная лампа.

Шкаф, стол, маленький телевизор на выдвинутой к окну тумбочке, рукомойник с овальным зеркалом, две койки, два стула и старенький холодильник. Все очень скромно даже по нынешним временам. Я сразу догадываюсь, где спит воробышек. В отличие от стены соседки, увешанной яркими постерами брутальных киногероев, дорогих авто и звезд спорта, со стены птички мне одиноко улыбаются известный писатель и два киношных героя знаменитой саги о властелине колец – мужественный Арагорн и красавица Арвен, намекая, чем заняты мысли птички.

Куртка воробышка сброшена на стул у стола, ботинки стоят у стены… Девчонка вернулась, а значит, можно унять сердце и спокойно сказать:

– Привет.

Она входит в комнату и испуганно вздрагивает от звука моего голоса, прозвучавшего у ее плеча, прижимается спиной к захлопнувшейся за ней двери, стягивая у шеи в комок широкий ворот плюшевого халата. На ней банное полотенце, обмотанное вокруг головы, знакомый светло-голубой халат и принадлежности для душа в неуверенных руках – птичка только что пыталась отмыть себя, понимаю я.

– Я напугал тебя? Извини, дверь была открыта.

Она поворачивается и смотрит на меня, качает головой, расслабляясь в плечах:

– Нет. Конечно, нет. – Замирает на месте, не отводя от моего лица распахнутых глаз, и вдруг выдыхает еле слышно. – Ты все-таки пришел.

– Пришел, – я тоже отвечаю ей прямым взглядом. – Я обещал.

– А…

– Не думай о нем, птичка. Больше никогда.

– Но…

– И об этом тоже. Это не твоя вина, вовсе нет.

Но она не соглашается со мной, опуская глаза.

– А мне кажется, моя. Ты мог пострадать из-за меня.

Воробышек медленно проходит в комнату, на минуту останавливается у окна и садится на койку, тут же прогнувшуюся под ней. Опустив плечи, говорит тихо, глядя на свои руки.

– Наверно, я должна рассказать тебе.

– Не должна, – мягко возражаю я. – Только если хочешь.

– Хочу, – она откладывает гель для душа и мочалку в сторону от себя, прямо на постель. Поднимает голову, упирая взгляд перед собой в стену, в яркие цветные постеры подруги. – Хочу, Илья, я устала от своих воспоминаний. В них нет ничего хорошего, и мне очень жаль, что тебя коснулась неприглядная сторона моей жизни. Если ты выслушаешь, я расскажу.

Я отвечаю молчанием, и воробышек начинает:

– Виталик Климов… Моя детская привязанность и первая юношеская любовь. Партнер по танцам, красивый мальчик, воспитанный, скромный и обходительный. Когда мы встретились и встали в пару – нам было двенадцать. Достаточный возраст для того, чтобы учиться чувствовать и испытывать друг к другу если еще не любовь, то нежную привязанность. В пятнадцать лет я уже знала, что Климов – моя судьба и выбор на всю жизнь. Уже не дети, еще не взрослые, я чувствовала, что любима, и радовалась этому, думала, так будет между нами всегда. Что он никогда не оставит и не предаст. А потом…

Я сглатываю подкатившийся к горлу ком. Подхожу к столу и тяжело опускаюсь на стул.

– Что потом, воробышек?

– А потом появился он – Игорь, и все изменилось. Навсегда. Точнее, он был раньше, – он жил со мной по соседству, и я много раз замечала его у своего дома, пока он с семьей не переехал в дорогой район. Когда мне было лет тринадцать, Игорь часто встречал и провожал меня похабными шуточками, задирал перед дворовыми девчонками, но он был старше, не распускал рук, и я никогда всерьез не воспринимала его. До тех пор, – воробышек поджимает губы и отворачивается к окну, – пока однажды не оказалась в его постели.

Я снова чувствую это проклятое чувство, когда невидимый кулак врезается в грудь, вышибая дух и начисто лишая дыхания, и почти рву на себе ворот свитера, освобождая горло.

– Это произошло просто. Гораздо проще, чем можно представить, – тихо признается птичка. – Мне было пятнадцать и Игорю легко удалось заманить меня в машину, поймав после урока танцев у дома культуры, сказав, что пропустивший занятие Виталик попал в страшную беду. – Она умолкает, опустив глаза. – Совсем как Яков. Видно, жизнь меня ничему не учит. Игорь что-то рассказывал о карточном долге, о серьезных людях, которым Виталик проиграл уйму денег, – уже тогда я замечала за Климовым страсть к игровым автоматам, поэтому легко поверила. О том, что если он не рассчитается с ними тем же вечером, утром его найдут мертвым в петле, потому как карточный долг – долг чести. Говорил, что мой партнер по танцам просил временно спрятать меня, а Игоря помочь через старшего брата Михаила решить дело с парнями.

Он оставил меня на даче на самые долгие в моей жизни два часа, а когда вернулся, сказал, что решил все вопросы. Что взял долг Виталика на себя, и, если я хочу, чтобы он простил все моему парню, то неплохо было бы отблагодарить его за дружескую помощь.

Все было непонятно и страшно, сегодня я плохо помню далее произошедшее. Только темную комнату, жадные губы Игоря и его руки… везде. И себя голую под ним.

Воробышек поднимает голову и смотрит на меня. Устало стаскивает с головы полотенце, позволяя влажным прядям волос упасть на плечи. Улыбается горько непослушными губами:

– А ты думал, что я… что никогда. А я вот, Илья, видишь как.

Теперь я смотрю на свои руки, отпуская взгляд птички. Не позволяя ей прочесть то, что сейчас пляшет в моих глазах – сожаление о собственной несдержанности и гнев на того, кто заплатил сегодня куда меньшую цену, чем задолжал девчонке. И кто еще расплатится, пожалев, что не сдох во время нашей первой встречи.

– Он был жесток с тобой?

– Нет, – отвечает птичка. – Он не был жесток в прямом смысле этого слова. Старался, чтоб мне понравилось, так он говорил. Позволял себе слишком много для первого раза и все ждал ответной реакции. Удовольствия и россыпи благодарности от вынужденного секса в пятнадцать-то лет!..

Воробышек вздыхает, встает и подходит к окну. Замирает спиной ко мне, опустив ладони на подоконник, разрешая мне вновь смотреть на нее. На удивительно гордую, стройную девчонку, откровенно рассказывающую мне в полумраке маленькой комнаты свою историю.

– Потом я долго плакала, просила Игоря оставить меня в покое, и он согласился. С условием отсрочки на несколько лет. Сказал, что давно любит меня, никогда не откажется, и что в будущем… намерен сделать своей женой. И убил напоследок признанием, что никакого карточного долга не было, а трус Виталик просто испугался и согласился «продать» ему меня за двести баксов. (Да, я забыла сказать, что Климов позвонил и попросил довериться Игорю, сказав, что ему нужна помощь.)

Сегодня я уже простила бывшего партнера. Виталику было пятнадцать, он был почти ребенком, что он мог противопоставить взрослому двадцатилетнему парню?.. Почти ничего. Но он мог хотя бы попытаться мне помочь. Хотя бы попытаться.

Так закончилась моя любовь. Наверно, я была слишком молода и глупа, но после я так никому и не рассказала о случившемся. Все боялась, что мама узнает и кинется меня защищать, а у Игоря влиятельная семья, связи, авторитет в городе. У мамы же, кроме меня, двое мальчишек и старенькая мать на плечах. Надеялась, что пройдет время, и он забудет меня. А танцы бросила навсегда.

– Не забыл? – тихо спрашиваю я, уже зная ответ, и воробышек так же тихо отвечает:

– Нет.

Она отворачивается от окна, обхватывая себя руками за плечи.

– Игорь известный плейбой. Время от времени я встречала его в городе с разными девушками, иногда он не стеснялся в их присутствии намекать о своем не угаснувшем интересе ко мне. Я не хотела верить. Прошел не один год, и все это время он не трогал меня, зачем бы я понадобилась ему вновь?!.. Сколько глупых девчонок, подобных мне, перебывало в его руках? Вряд ли он после щадил их чувства. Но я ошиблась. Не знаю, что двигало им, не хочу верить, что такая любовь возможна, я вообще мало что знаю о нем. Только то, что он мой прижизненный ужас.

В следующий раз он был вежлив и обходителен. Встретил меня возле университета в строгом костюме с цветами и пригласил в ресторан, сказав, что соскучился, что дал мне достаточно времени, чтобы повзрослеть и принять его. Что прошлая наша встреча была ошибкой, и он сожалеет, что был несдержан и напугал меня. Что теперь все будет по-другому. Что… – голос предает Воробышек, и она медленно, тяжело вздыхает, зарывшись рукой во влажные волосы, – Много чего говорил.

Конечно, я послала его к черту. Ответила отказом, сказав, что знать не хочу, кто он такой, и попросила никогда больше не беспокоить, потому что общение с ним для меня невозможно. Что он неприятен мне, и я не хочу вспоминать самый страшный эпизод своей жизни…

Он ушел легко. Оставив меня стоять с брошенными к ногам цветами и бледнеть под любопытными взглядами однокурсников. Ушел улыбаясь и не прощаясь, а вечером… А вечером мои братья не вернулись домой.

Они оказались заперты в магазине мобильной техники брата Игоря, пойманные охраной за кражей какого-то дорогого товара. Когда мы с мамой хватились мальчишек, полиция уже доставила их в участок и провела первичный допрос, наплевав на права несовершеннолетних, потому как дело обернулось еще одной нешуточной проблемой – тридцатью граммами порошка наркотического свойства, обнаруженного у братьев при задержании. Расфасованного в пакетики-чеки и предназначенного для распространения. По всей видимости, в школе, – так они сказали. И предупредили, что ответственность за сбыт наркотиков у нас наступает с четырнадцати лет.

Надо ли говорить, в каком мама оказалась отчаянии, – мне было больно на нее смотреть. В виновность мальчишек ни я, ни она не поверили ни на секунду: мы их воспитали, они взбалмошные, но честные ребята. Однако в предстоящей схватке с законом на их будущем и добром имени нашей семьи можно было поставить крест. В нашем небольшом городке слухи распространяются очень быстро.

Так быстро, что уже через час Игорь дозвонился до меня и предложил решить проблему, переведя суть ее решения в постельную плоскость. Так и сказал: не хотела по-хорошему, золотая моя, получай по-плохому, я всегда добиваюсь, чего хочу. Позволишь себя трахнуть – уже через полчаса, отсчитывая с этой самой минуты, твои братья будут дома в тепле и уюте, а дело замято. Будешь набивать цену – доберусь и до матери.

Мальчишки позже рассказывали, что охрана Михаила смеялась над ними всю дорогу, выпроваживая из участка и сопровождая домой. Обвинение в краже оказалось поспешным – брат Игоря забыл предупредить охрану, что великодушно подарил списанный планшет случайным мальчишкам, познакомившись с ними в Сети, а порошок был всего лишь сахарной пудрой, чьей-то нелепой шуткой-предупреждением. С приходом Михаила в участок все действительно разрешилось очень быстро.

– Ты согласилась… – выдыхаю я, встречаясь с птичкой глазами.

– Да, – отвечает воробышек. – Согласилась.

Она туже запахивает на груди и шее халат, словно желая укрыться за мягкой тканью от моего прямого взгляда. Проводит непослушной ладонью по бледной щеке, виску, склоняет голову, прячась за волосами…

– Согласие стоило мне трех дней пребывания в доме Игоря и представления друзьям и семье как его постоянной девушки. Которую можно брать столько раз, сколько захочешь. Без стеснения называть любимой, но напоминать о долге всякий раз, когда ее губы отказываются отвечать на ненавистные поцелуи, а тело сжимается и дрожит от отвращения к настырной смелости жадных пальцев. И ничего нельзя сделать, ничего! И ответить нечего на то, что холодная и бесчувственная. Что неблагодарная кукла.

Я хорошо запомнила эти пальцы, следы их прикосновений две недели сходили с моей груди и бедер, я так ненавидела их. Так хотела, чтобы они оставили меня в покое…

Все закончилось очередным новым платьем и шумной вечеринкой в незнакомой компании в каком-то модном клубе, на которой Игорь объявил меня своей невестой и предложил принять от него обручальное кольцо. Он выглядел таким уверенным, словно ему по силам было чувствовать счастье за нас двоих… Словно мой ответ вовсе и не интересовал его.

Воробышек смотрит на меня, и я говорю за нее:

– Ты не взяла.

– Нет. Я отказалась принять кольцо, честно ответив, что не питаю к нему ответных чувств. Что… что лучше умру, чем стану его женой. Что он может хотеть, но его желание никогда не исполнится. И что его смех в ответ на мои слова – совсем не его победа надо мной, а моя, потому что он для меня навсегда останется пустым местом.

Я знала, что Игорь не простит мне прилюдного унижения. Я еще никогда не видела его таким злым и желала только остаться целой после его рук. Он привез меня в свой дом и долго мучил, заставляя чувствовать кожей его разочарование и обиду, а потом сильно напился, закрывшись со мной в комнате и твердо пообещав доказать наутро, как я ошибалась.

Я сбежала ночью, отобрав у него ключ и незаметно покинув дом. Когда меня увидела мама, она долго плакала, прося прощения. Все время, пока помогала мне собирать вещи и провожала ранним утром на вокзал, отправляя к тетке, – и за это я еще больше ненавижу его.

Через две недели мама помогла мне переехать в этот город, воспользовавшись давним знакомством с Синицыным, перевестись в университет и начать новую жизнь. Вот, пожалуй, и все. Осталось только сказать, что у меня почти получилось.

– У тебя получилось, воробышек. Не почти, а получилось.

Она вновь садится на постель, сминая на коленях халат. В комнате холодно, она только что пришла из душа… Я вижу, как кожа на голых икрах девчонки покрывается мурашками.

– Илья? – птичка стыдливо касается взглядом моего лица.

– Да?

– Я… я так хотела, чтобы праздник для тебя стал настоящим. Домашним. Ты этого заслуживаешь. Чтобы твоим друзьям понравилось. Я не могла подумать, что сама… что из-за меня… Илья, пожалуйста, извини за все и… спасибо, что пришел.

Я молчу, наблюдая за девчонкой. Только сейчас обращаю внимание на доносящиеся из-за стен и двери звуки вечернего общежития, готовящегося достойно встретить рождественскую ночь. Обвожу взглядом полуосвещенную комнату, поднимаюсь со стула и твердо говорю:

– Одевайся, воробышек. Нам пора.

Птичка удивленно вскидывает голову и снова туже запахивается в халат.

– Куда? – спрашивает растерянно.

Я передергиваю плечами и честно отвечаю:

– Не знаю, воробышек, дорога покажет. Просто пойдем.

– Ты уверен? – задает она странный вопрос и хмурит брови, вглядываясь в мое лицо.

– Уверен, птичка. Оденься потеплее, ты совсем замерзла, и возьми с собой теплые носки. Я подожду за дверью.

– Нет! – она останавливает меня, стремительно поднимаясь с кровати. – Не уходи, – просит, делая ко мне шаг, но тут же поспешно отступает. – Не надо. Просто отвернись, этого будет достаточно.

Она не хочет оставаться одна, понимаю, но признаться в этом выше ее сил, и я уступаю. Я отворачиваюсь к двери и целую минуту разглядываю трещины в старой деревянной панели, соблюдая кодекс приличия, но девчонка манит меня к себе, как ночного мотылька фитилек, и я поворачиваю голову и нахожу ее отражение в потемневшем по краю овальном зеркале на стене…

Черт!

Птичка сняла халат, оставшись в черных трусиках-бикини, и ее стройная спина с перекинутыми на плечо волосами, тонкая талия и округлые бедра заставляют меня глубже вздохнуть и с досадой и болью за девчонку стиснуть зубы: я слишком сильно соскучился по ней, слишком сильно ждал встречи, чтобы сейчас заставить себя хоть на секунду отвести от нее взгляд. От моей птички, едва не угодившей в пасть к Ящеру.

Как же я тосковал по тебе, воробышек! Я бы проклял себя, если бы не успел.

Встреча с прошлым не прошла для девчонки бесследно: руки не послушны ей, а движения рассеянны. Она долго мучает застежку бюстгальтера, надевает джинсы, натягивает свитер… Включив фен, сушит волосы. Подойдя к шкафу и отворив длинную створку, долго смотрит на полку перед собой, пока наконец не достает две пары носков. Надев одну, вторую – шерстяную – растерянно держит в руках, прижав к груди, оглядывается на меня, видимо, не зная, что с ней делать.

Я отбираю у нее носки и помогаю надеть куртку. Спрашиваю после ее минутного замешательства:

– Где твоя шапка, воробышек? На улице холодно.

Птичка оглядывается на вешалку и неуверенно бормочет:

– Не знаю. Кажется, потеряла. Но это не страшно, – говорит, застегивая ворот и сжимая его в пальцах, – ведь есть капюшон… Правда, я не помню, куда положила твой шарф…

Мой шарф… Я не хочу, но улыбаюсь про себя мыслям девчонки: воробышек-воробышек, ты неисправима.

Она берет со стола и надевает очки, наклоняется застегнуть ботинки, но очки тут же падают к ее ногам, не удержавшись на лице. Птичка поднимает их – погнутые, с трещинкой на стекле, пытается согнуть поврежденную дужку непослушными пальцами… Вновь надевает и застывает у двери, остановив взгляд на своем отражении в зеркале над умывальником…

Чертов ублюдок! Я чувствую, как во мне напрягается каждая мышца.

Когда ее рука, поднявшись, касается оцарапанной щеки и вспухших обветренных губ, я обнимаю девчонку за плечи и решительно вывожу из комнаты, не дав ей шанса вновь уйти в себя.

– Пошли, птичка!

– Да…

* * *

В кинотеатре полно народу. Она сидит, уткнув нос в воротник своего пуховика, и, не мигая, смотрит перед собой на экран. Наверное, зря я выбрал комедию, воробышку совсем не смешно, впрочем, мне тоже. Но мы продолжаем молча смотреть фильм, в котором известный голливудский комик изображает важного профессора, в результате неудачного эксперимента над собой на глазах своей девушки и студентов-учеников демонстрирующего истовую влюбленность в молоденькую самку кенгуру, в результате чего все время получает от озадаченного животного передними лапами по морде.

Народ в зале покатывается от смеха, дружно жует попкорн, делится впечатлениями… После часа просмотра я встаю и говорю птичке:

– Пойдем, воробышек, – нахожу ее руку и увожу за собой из зала…

Мы в торгово-развлекательном центре Градова. В новогодние праздники центр украшен праздничной мишурой и полон праздношатающегося народа, я завожу девчонку в маленькое популярное кафе итальянской кухни, с трудом отыскав свободное место в людном зале, и спрашиваю, помогая ей раздеться и разместиться за угловым столиком.

– Что тебе заказать? Ты проголодалась? Пиццу? Что-то посерьезнее? Здесь хорошая кухня и быстрое обслуживание. Вот увидишь, нам не придется ждать.

– Спасибо, Илья, – отвечает птичка, складывая руки под столом на коленях, и чуть улыбаясь мягкими губами, такими яркими сейчас на ее лице. – Я ничего не хочу. Просто посижу, если ты не против.

– Еще как против, – я опускаюсь на стул напротив девчонки, взглядом останавливая подошедшего к нам официанта. – Так не пойдет, птичка. Если ты не будешь есть, я тоже не буду. А я с дороги и, черт возьми, голодный как волк! Еда в самолетах отвратная, но я бы и от нее сейчас не отказался, уже и не вспомню, когда последний раз ел. Так что, уходим?

– Но…

– Воробышек, не упрямься. Ты сама меня научила этому хитрому приему дружеского шантажа – помнишь, с шампанским? Теперь твоя очередь.

– Но я действительно не хочу, Илья, – волнуется птичка, и это ее волнение и наползающий на бледные скулы румянец уже дорогого стоят. – Я не смогу сейчас… Мне кажется, – она вздыхает, поправляет очки и смущенно оглядывается на официанта, – не смогу ничего съесть. Извини.

– Тогда, может, чай? – я не намерен легко сдаться на ее волю, вокруг приятная суета, мелькают официанты, тихо играет музыка – мне очень хочется, чтобы птичка расслабилась. – Ты любишь с мятой, я помню. Или лучше кофе? Я слышал, здесь отлично готовят капучино.

– Нет, лучше чай, если можно, – уступает она.

– Хорошо, – я беру со стола меню и делаю заказ.

* * *

Люков замечательно ест – не спеша, но и не затягивая с процессом, с ровным мужским аппетитом. Мне кажется, я бы могла смотреть на него вечно. Разламывает в красивых пальцах хлеб, ловит твердыми губами оливку, жестко смыкая рот…

– Воробышек, лазанья сегодня восхитительна, хочешь кусочек?

Колючий взгляд останавливается на моих губах, скользит по щеке и только после этого поднимается к глазам. А передо мной вдруг проносится видение, как этот самый взгляд скользил по моему голому телу.

– Э-э, нет, – я утыкаюсь носом в широкую креманку и вяло подхватываю ложкой десерт, справляясь с неожиданно нахлынувшей волной стыда. Злая щетина Игоря оставила на моих губах и щеках болезненные следы, словно прошлась по коже наждачной бумагой, наверняка парень заметил, как они горят. Если бы их можно было стереть, смыть с себя, я бы сняла кожу, но сделала это, а так… Я утыкаюсь носом в десерт, подношу ложку ко рту и повторяю это ленивое действие раза четыре, прежде чем меня настигает мысль:

– Илья, это же клубника, свежая!

– Да, фирменный десерт кафе. Со сливками и шоколадом. Должно быть, очень вкусная?

– Очень, – киваю я изумленно. – Но, ведь это дорого? – выдыхаю. – Я знаю!

– Не дороже денег, – отвечает Илья и отпивает кофе. – Чего замерла, птичка, хочешь угостить?

– А ты хочешь?.. То есть, угощайся, конечно! – я запоздало отодвигаю от себя креманку в порыве щедрости, но Люков останавливает меня, накрыв мою ладонь своей.

– Воробышек, я пошутил, – сжимает пальцы… и вдруг резко отпускает, почувствовав, как я напряглась от неожиданно-обжигающего прикосновения. – Ешь, это тебе.

Он достает деньги и вкладывает в счет заказа. Продолжает смотреть на меня все время, потягивая ароматный кофе, не замечая кокетливых девичьих смешков, долетающих со стороны соседних столиков, пока я расправляюсь с потрясающе вкусной клубникой.

– У тебя сливки на губах, вот здесь, – Илья касается уголка своих губ языком, и я синхронно за ним повторяю это движение. Копирую осторожную улыбку, мелькнувшую на лице парня.

– Пойдем дальше, Воробышек? – убедившись, что я закончила с ужином, Люков поднимает меня из-за стола и помогает одеться. Провожает к выходу, приобняв за плечи. – Уже поздно, а нам с тобой еще надо успеть кое-что купить, пока не закрылись магазины.

«Оптика» – читаю я название магазина, когда эскалатор поднимает нас с Люковым на второй этаж торгового центра его отца, и парень подводит меня к стеклянным дверям и освещенной витрине.

– Э-м… – начинаю мычать что-то нечленораздельное, но Илья уже уверенно распахивает передо мной двери и вводит в небольшой торговый зал.

– Здравствуйте! Хотите приобрести очки? Нужна консультация? – тут же бросается к нам навстречу из-за прилавка девушка-продавец и Люков одаривает ее скупой улыбкой.

– Да, хотим. Нужны очки минус четыре, в легкой овальной оправе, вот для этой девушки.

– А…

– Самые лучшие.

– Чудесно! – деловито восклицает продавец и профессиональным жестом приглашает меня пройти вместе с ней к прилавку. – Пожалуйста, пройдите сюда! Я покажу вам все самые новые модели оправ!

– Илья, не надо, – я не упрямлюсь, но чувство неловкости сковывает меня. Все же должен быть край доброте Люкова. И лучше бы мне этого края держаться и помнить о том, что жалость или сожаление не должны быть за чужой счет.

– Воробышек, я ведь не железный, – неожиданно серьезно отвечает парень, оказавшись от меня слишком близко.

– Т-то есть? – я поднимаю на него глаза, чувствуя, как меня окутывает тепло гибкой, широкоплечей фигуры и колючего взгляда. Теряясь от того, что в простых словах сердце посмело расслышать одно ему ведомое.

Люков протягивает руку и касается моего виска, осторожно снимая с лица очки. Складывает дужки, сжимая предмет в кулаке.

– Я не железный, воробышек, и не могу вот на это спокойно смотреть. На то, что уже трудно назвать очками. Давай просто выбросим их к черту и забудем!

Его близость странно действует на меня – умиротворяюще и вместе с тем обжигающе. Так, что нечем дышать, что слабеют ноги, но от пытки не отказаться.

– Ты запомнил, что у меня минус четыре, – тихо говорю я, забыв обо всем, кроме темных глаз, смотрящих в меня.

– Запомнил. У меня отличная память.

– И пришел в общежитие.

– Пришел, как обещал.

– Почему, Илья?

– Кхе-кхе! – прочищает горло девушка-продавец и шаблонной улыбкой вытряхивает меня из странного транса. Вежливо подхватив под локоток, провожает к стеллажу, а затем к зеркалу. Щебечет уверенно: – Прошу примерить вот эти модели, девушка!

Я все-таки упрямлюсь и подбираю очки средней цены, хотя они в пять раз дороже тех, что я всегда носила. Легкая металлическая оправа удобно садится на лицо, стекла подходят идеально, – я вновь обретаю нормальное зрение, и Люков без вопросов оплачивает стоимость покупки. Радует суетливую продавщицу щедрой купюрой за внимание.

– Спасибо, Илья! – я не успеваю опомниться, как мы уже оказываемся за пределами магазина, а рука Люкова вновь лежит на моем плече.

– Пустое, Воробышек.

Он вновь увлекает меня к эскалатору и заставляет подняться на третий этаж.

– Что это? – замираю я, съехав со ступеней на твердую поверхность, изумленно прикипая взглядом к широкому экрану подвешенного под потолком большого зала панорамного монитора, встретившего нас подвижной картинкой множества людей.

Руки Люкова отворачивают меня от монитора на сто восемьдесят градусов.

– Это ледяной каток, Воробышек. Ты когда-нибудь стояла на коньках?

– О-очень давно, в детстве. Когда мы жили в большом портовом городе. Послушай, Илья, – я задираю подбородок и недоверчиво смотрю на парня, – ты серьезно?

– Вполне, – уверенно отвечает он. – Пойдем, птичка, возьмем тебе коньки!

От удивления я не нахожусь с ответом. Молча следую за Люковым к номерным гардеробным шкафчикам и к стойке проката коньков, поглядывая искоса на людный каток, расцвеченный новогодними светодиодными гирляндами. Снимаю с себя куртку и называю работнику проката нужный размер обуви.

– Дайте на размер больше, – распоряжается Люков, – чтобы на теплые носки впору пришлись. А что-нибудь вроде утепленного жилета у вас есть? Нет? Жаль… Да, в первый раз. Отлично, пусть дороже, вот эти новые и возьмем! Сколько с меня?

– А ты? – робко заикаюсь я, опускаясь на скамейку и принимая из рук Ильи взятые напрокат коньки.

– А я, Воробышек, здесь постою, – с мягкой усмешкой отвечает парень. Наклонившись, отбирает и прячет в шкаф снятые мной ботинки.

Он никогда раньше не катался на коньках, понимаю я, но ни за что не признается. Парню, привыкшему твердо стоять на ногах, подобное признание может стоить, как минимум, хлесткого удара по самолюбию.

– Ты никогда не катался, да? – вырывается у меня. – Не знаю, смогла бы я тебя научить…

Но я ошибаюсь – Люков легко признается:

– Когда-нибудь, птичка, ты обязательно меня научишь. И стоять на коньках и многому другому. Но только в следующий раз. А сейчас давай помогу, не хватало еще ногу подвернуть. Мне кажется, это туже шнуровать надо.

У Ильи сильные руки и, присев передо мной на корточки, он без труда шнурует коньки и помогает подняться. Провожает к распахнутой в бортике дверце, пока я делаю несколько неуверенных шагов вперед…

– Черт! А может, Воробышек, ну его?.. Кажется, это была не самая лучшая идея.

– Нет! – возражаю я, с каждым новым шагом обретая в ногах все больше твердости, а в теле равновесия. – Это была замечательная идея, Илья! Кажется, мне хочется к ним! – бодро отвечаю и показываю подбородком на катающихся по ледовому полю людей. – Да, я уверена, что хочется!

Я вновь пошатываюсь, и губы Люкова тут же жестко смыкаются, обозначив натянувшиеся на скулах желваки.

– Бога ради, осторожней, птичка! – выдыхает он, но я, скользнув по его напряженному лицу благодарным взглядом, уже выхожу на каток и, держась за бортик, пробую первый скользящий шаг. Еще один. Какая-то парочка проносится мимо, обдав ветром, а вместе с ним и желанием почувствовать подобную скорость и полет, и я, ведомая этим овеявшим меня настроением, осторожно увязываюсь за ними.

Сколько же я не стояла на коньках? Девять лет? Или чуть меньше? Но правду говорят: если однажды освоил езду на велосипеде, ты никогда не забудешь добытого вместе с шишками и ссадинами умения. Навык держаться на льду возвращается ко мне, и я уже смелее пробую лед.

Первый круг позади, я отрываю руки от бортика и вполне сносно качусь вместе с другими отдыхающими вдоль ограждения. Через два круга еще уверенней опускаю коньки на лед и позволяю себе куда больший прежнего скользящий шаг.

– Оп-па! Тёма, гляди сюда! Какая симпатичная девушка, и без охраны! Это в такой-то вечер! Девушка, а девушка! А давайте познакомимся? Меня Виктор зовут, вот его Артем, а вас?.. Вы почему такая грустная? Неужели потому, что у вас до сих пор не было хорошей компании?!

Смелая рука того, кто Виктор, обхватывает мою талию, привлекает к себе… Парень, смеясь, несется по кругу, не замечая, что я настойчиво пытаюсь избавиться от чужих рук, удержаться на ногах и остановиться. Мне удается оттолкнуть его от себя, прижаться к ограждению и даже повернуться, чтобы достойно ответить наглецу,… но его уже держат крепкие руки Люкова, пригвоздив виском к дереву бортика.

– Дружка забрал и сдернулись, быстро! Чтобы через секунду не видел! Не то поговорим по-мужски.

– Черт! Парень, извини! Виноват! Не знал, что твоя девчонка… Эй! Сказал же – виноват! – незадачливый кавалер падает на колено и впивается пальцами в напряженное запястье Ильи. – Отпусти клешни, придурок, ты мне шею сломаешь!

Я останавливаюсь, готовая провалиться под лед от своей невезучести, не зная чего ожидать от неожиданной стычки незнакомых парней с Люковым, но Люков, как ни в чем не бывало, улыбается мне. Без труда удерживая возле себя парня, кивком головы предлагает продолжить прерванное занятие:

– Катайся, Воробышек. Ну, чего остановилась?

И я послушно отъезжаю и делаю медленный виток вдоль катка, стараясь усмирить зашедшееся в груди сердце. Оглядываюсь на высокую фигуру Ильи, уже в одиночестве стоящую у ограждения. На парня, невозмутимо сложившего руки на деревянный бортик, и провожаю его взглядом…

– Осторожно, девушка! Здесь вам не остановка общественного транспорта! Мы же могли сбить вас с ног! Эй, Наташка! Объезжай и догоняй! Элька, встретимся под елочкой!

– И-извините, – я шарахаюсь в сторону от промчавшейся мимо тройки студенток.

Лед все тверже подо мной, ноги устойчивее, музыка спокойнее, или это я смелее? Но на десятом круге я уже вполне в состоянии сделать приличный поворот и даже, увидев, как девчонки-студенточки, едва не сбившие меня с ног, машут своим друзьям, расположившимся за стойкой кафе-бара, ответить на пристальный взгляд Люкова коротким взмахом руки над головой и улыбкой: все же каток – это замечательно!..

Его нет! Не знаю, что случилось, но Люков больше не стоит у деревянного бортика, и я чувствую, как разочарование, а может, паника, тут же захлестывает меня, поднимается к горлу из образовавшейся в груди дыры холодной волной, бьет под вмиг ослабшие колени, унося почву из-под ног.

Я скольжу, теряюсь среди обгоняющей меня яркой толпы людей, тону, отчаянно верчу головой, пытаясь удержать равновесие и зацепиться взглядом за высокую спортивную фигуру самого красивого на свете парня, который в этот сложный вечер по неизвестной причине предпочел меня своим друзьям и подругам, и не нахожу…

– Эй! Птичка! – он улыбается, спрятав руки за спину, не зовет меня, скорее окликает, но я сама лечу к нему навстречу и впиваюсь дрогнувшими пальцами в дерево ограждения.

– Илья! А я думала, ты ушел!

Он удивляется, сильно. Не говорит ничего, но я замечаю его изменившееся настроение по потемневшему взгляду, обрисовавшимся скулам и вновь ставшими жесткими губам.

– Иди сюда, – говорит отрывисто, требуя подъехать к бортику вплотную. – И глаза закрой!

Я подъезжаю и закрываю, стараюсь, чтобы слезы отчаяния, едва не пролившиеся из глаз от страха, что я осталась одна, так и не появились в глазах. Закрываю и чувствую…

– Ой, Илья! Что это?

– Шапка! – руки вновь касаются меня и укутывают теплом шею. – И шарф. Тебе, Воробышек!

– З-зачем? Не надо…

– Надо, не спорь! Подарок, к празднику. Могу я сделать тебе подарок? Ты ведь подарила мне шарф? По-моему, – Люков отстраняется от меня и окидывает внимательным колючим взглядом, – тебе идет.

Я чувствую, что шапка и шарф мягкие и теплые, почти невесомые, но рассмотреть подарок удается только у раздевалки. Накинув мне на плечи куртку, Люков останавливается у широкого зеркала и поворачивает меня к нему лицом.

– Я думаю, ты красавица, птичка, – как-то тихо говорит, взяв сзади за плечи.

Он улыбается. Осторожно. А я смотрю на свое отражение – на невысокую девчонку в светло-голубой шапке с крупными белыми снежинками и белоснежным песцовым помпоном, с румяными щеками и покрасневшим носом, с кудряшками, упавшими на плечи, с царапинами на щеках, в очках, – перевожу взгляд на красивого парня, замершего за моей спиной, и выдыхаю, не в силах сдержать улыбки: шутник!

– Это точно! – поворачиваюсь к Люкову и ловлю его руки, а поймав, крепко прижимаю к себе. – Спасибо тебе, Илья! За все! Большое-большое!

Мне хочется еще много чего сказать ему, но разве так запросто подберешь слова? И я только смотрю на него, впитывая в себя немигающий взгляд темных глаз.

Нас прерывает негромкий телефонный звонок. Я неохотно отпускаю от себя горячие ладони Люкова и отступаю, а он, чертыхнувшись, поднимает трубку.

– Да, Кира… Хорошо… Пусть все уберут и оставят в квартире человека. Дайте мой номер телефона: если будут гости, пусть сразу звонят мне, никаких разговоров, я сам разберусь. От Большого Босса?.. Когда?.. У нашей общей знакомой Алисы Семеновны слишком длинный язык и слабые нервы, видно еще с того самого времени, когда она учила вас с Боссом в начальной школе. Да, Кира Юрьевна, я в курсе ваших «родственных» связей. Это не его дело, вы не должны ему ничего объяснять. И да, я знаю, что засранец, и что за окном праздничный вечер. И что вы самая лучшая. И все же, как насчет моей просьбы?.. Отлично, спасибо. Да, такой вариант вполне подойдет.

Мы выходим с Люковым на улицу, и я впервые замечаю, какая красивая нынче ночь, будто и не выбегала отсюда много раз, сломя голову, после вечерних смен. Витрины торгового центра ярко освещены, украшены праздничной символикой и подвижной рекламой. Перед входом в кинотеатр толпятся многочисленные группки молодых людей. Мы проходим мимо них к уличной парковке, и я невольно засматриваюсь на сонные зимние деревца, опутанные разноцветными огоньками гирлянд, точно сверкающей сказочной паутиной…

– Саня! Женя! Мы здесь!

Мужской окрик раздается где-то сбоку, и адресован совсем не мне, но я все равно сбиваюсь с шага, позволив краскам вечера вмиг потускнеть от проступившего перед глазами образа Игоря.

– Все нормально, Воробышек?

– Да, Илья, – я пробую вернуть на лицо беспечность. – Все хорошо. Наверно, мне просто пора домой.

– Да, птичка, тебе точно не мешает отдохнуть.

Уже довольно поздно, я отняла у Люкова слишком много личного времени и сил, он распахивает передо мной дверь своей белоснежной «Ауди», предлагает забраться внутрь, и я замечаю вслух, дождавшись, пока он окажется рядом и заведет двигатель:

– Тебе тоже, Илья. Тоже не мешает отдохнуть, ведь ты с дороги.

– Не мешает, – просто соглашается он.

В машине тепло и уютно, рядом со мной самый надежный водитель, и я, вновь ощутив опускающееся на плечи спокойствие, легко отвлекаюсь на замелькавшие за стеклом автомобиля дорожные фонари, заснеженные улицы и теплые окна домов. Таращусь в окно не знаю сколько времени, пока наконец не замечаю, что мы давно оставили позади мое общежитие, дом Люкова и едем, взвивая колесами дорожную поземку, по загородной трассе.

– Люков, у тебя сегодня был сложный день, ты вовсе не должен со мной возиться. Ты мне ничего не должен, слышишь?

– Поздно, Воробышек, – бросает он в ответ одними губами. – Уже слишком поздно. – Тверже обхватывает пальцами руль и коротко оглядывается на меня. – Не бойся, мы просто переночуем в тихом и спокойном месте. В частной гостинице – ведь это не страшно? Не стоит тебе сегодня возвращаться в общежитие.

– Нет, конечно. Просто…

– Просто не думай о нем, хорошо?

– Я и не думала.

– Вот и отлично.

– Я думала о тебе. О том, что ты не был дома несколько дней, и вот из-за меня снова уезжаешь в ночь. И я не боюсь, Илья, ты же знаешь.

– Да, знаю. Я помню, Воробышек.

«…Ответь, птичка, я хочу знать. Воробышек? Только честно.

– Я не знаю. Просто чувствую себя спокойно возле тебя, вот и все.

– Возле меня? Вопрос был о моей машине.

– Илья, перестань…»

Он смотрит перед собой на дорогу, а я смотрю на его прямой профиль, скрытый сейчас тенью ночного сумрака, и совсем не хочу отводить глаз. Он помнит мои слова-признание, оброненные в такой же поздний вечер, но сегодня это почему-то уже не смущает меня. Я смотрю и не могу поверить, что он рядом. Что, если бы он не вернулся сегодня, если бы я никогда не встретила этого невероятного парня в огромном городе, длинный день закончился бы для меня дорогой в Гордеевск в компании Игоря и беспросветным завтра.

«Белый Терем» оказывается не просто гостиницей, а двухэтажным частным домом отдыха – небольшим и уютным, со сторожкой у ворот и высокой бревенчатой оградой, за которой в этот праздничный вечер слышится людской гомон, и где машинами занята практически вся парковка.

Время позднее, но в «Тереме», похоже, в эту рождественскую ночь никто не собирается спать, и, когда мы с Люковым, оставив машину, направляемся по заснеженной аллейке к освещенному крыльцу здания, в макушку Илье неожиданно прилетает снежок. Едва он останавливается и оборачивается, о плечо разбивается еще один.

– Эй! Что за… Черт!

Мальчишки. Трое. Лет десяти. Спрятались за ближайшим, навернутым дворником сугробом, и пока их родители отвлеклись на дружеские посиделки в зимней беседке в компании шашлыка и музыки, устроили припозднившимся гостям Дома отдыха настоящий прицельный обстрел.

Это выходит само собой, мне столько раз доставалось от младших братьев, что, когда снежок задевает помпон, сбивает шапку набок и ссыпается в капюшон, я стремительно приседаю и загребаю ладонями снег. Дернув оторопевшего Илью за рукав куртки, кричу, вскакивая и посылая некрепкий снежок за сугроб.

– Это не черт, Люков! Это война! По снежным троллям – пли!

Илья легко попадает в мальчишку, в отличие от меня. Ссыпает снежок за шиворот еще одного, не вовремя показавшегося из засады, вызвав у последнего взрыв восторженного негодования, но я тоже не стою без дела и стойко держу оборону нашего маленького отряда.

– Сдавайтесь, гоблины! Вы окружены! Мы вас победим! – кричит самый маленький мальчуган и с довольным хрюком запускает в нас пару метких снежков, ныряя за сугроб.

– Кто?! – Люков изумленно вскидывает брови, отряхивая грудь от снега. – Гоблины?!

Я смеюсь и поправляю шапку:

– Кажется, Илья, нас с тобой только что причислили к отряду нелюдей.

Я знаю, он намеренно закрывает меня собой и позволяет мальцам «расстрелять» его.

– Ах, так? – недовольно рычит, наклоняясь и набирая в ладони горсти снега. – Гоблины не сдаются! Никогда! Ну, держитесь, мелкие тролли, и молитесь, как бы не растаять! Потому что сейчас самый меткий на свете гоблин задаст вам жару!

– Полундра! – визжат мальчишки, а я сама не замечая того, хохочу, когда, уворачиваясь от летящего в меня снежка, вдруг сажусь в сугроб.

– Дети! Вы с ума сошли? А ну прекратите немедленно!.. Толя! Да иди же сюда, в конце концов! Уйми их!

Высокая полная женщина, выбежав из беседки, хватает двоих мальчишек за шиворот и, как котят, прижимает к себе, пока невысокий щуплый мужичок, значительно уступающий даме в росте, за ухо вытаскивает из-за снежного укрытия третьего.

– Извините! Ради бога, извините наших мальчиков, – щебечет покаянно дама, – виноваты, не досмотрели! Не хотелось их спать укладывать – нам в пять утра в город возвращаться, – думали, пусть побегают, порезвятся себе вволю на природе: здесь же воздух какой, да и Рождество на носу! Отоспаться всегда успеют! А они, негодники, вон что учудили! В людей снежками! Эх, дайте только до ваших задниц добраться, пожалеете у меня, что мать не послушали и спать не легли. Распустил вас отец! Толя?!

– Все хорошо, не переживайте, – успокаивает женщину Люков, вынимая меня из сугроба и вертя перед собой на предмет возможных повреждений, – люди целы и, кажется, вполне здоровы. Славные у вас тролли.

– Кто? – успевший принять на грудь хмельное мужичок отчаянно старается придать взгляду трезвую заинтересованность, тараща на нас изумленные глаза. – Какие еще тролли?

– Пап, это мы! Мы тролли, а они – гоблины! Скажи, классно?! – ловкий мальчонка выскальзывает из нетвердой отцовской хватки и гордо утирает варежкой нос, сверкая улыбкой поверх утыканного сосульками шарфа. – Они хотели пробраться к вам в зимний домик и взять в плен маму! А мы с Юркой и Мишкой их победили!

– З-зачем, сын? – неожиданно грустно спрашивает мужчина, и его счастье, что жена не слышит этих слов, вовсю распекая понурившихся сыновей. – Разве ты не знаешь, что нашей маме сам черт не страшен?

– … сказала! Посмотрите, на кого вы похожи? Юра, я же просила тебя побыть за старшего! Марш в беседку под присмотр! Толя, за мной! Извините нас еще раз, молодые люди.

– Пойдем, Воробышек, – Люков приобнимает меня за плечи и уводит от нескучной семейки по аллее в сторону крыльца, а я слышу за спиной властный женский голос:

– Ты слышал, папуль, как он ее назвал? Я тоже хочу быть птичкой! Ну, хотя бы ласточкой!

* * *

– Здравствуйте! Рады видеть вас в «Белом Тереме». Конечно, Кира Юрьевна звонила и предупредила, что вы приедете, так что номер за вами зарезервирован, не волнуйтесь. Обычно в это время года у нас яблоку упасть негде: Рождество – семейный праздник, а у нас культурная программа, замечательная кухня, вокруг сосновый бор… сами понимаете, пользуемся спросом… Так что, только из уважения к Кире Юрьевне и не посмели отказать. Вот, проходите сюда, пожалуйста. Надеюсь, вы останетесь довольны нашим обслуживанием.

– Что это? – первым войдя в предложенный номер, Люков останавливается посреди маленькой уютной спальни и хмуро оглядывается на администратора – молодого мужчину лет тридцати. – Я просил номер с двумя отдельными спальнями или же два одноместных. Не думаю, что Кира меня не поняла, так может, дело в вас?

Мужчина – профессионал своего дела, капризы клиентов ему видеть не впервой, и он стойко выдерживает колкий взгляд Люкова.

– Не думаю, – отвечает с невозмутимым спокойствием, надев на лицо вежливую улыбку. – Пожелание Киры Юрьевны было весьма четким и озвучено лично мне: предоставить на сегодняшнюю, а, если понадобится, и последующие ночи номер для молодоженов. Да, этот номер не самый дорогой, – скорее, эконом-класса, – но на данный момент единственный свободный из всех номеров в отеле… Возможно, завтра нам и удастся помочь вам, подыскав что-либо более комфортное, но, увы, на сегодня в «Белом Тереме» мест нет.

– Могу я видеть управляющего? – не сдается Люков, приближаясь к мужчине.

– Конечно, он перед вами. Но я уже ответил вам, а вот владельца требовать не советую, – словно предупреждая возможный вопрос, говорит мужчина, – все полномочия у меня, так что рад был помочь.

Люков неожиданно расслабляется в лице, растягивая губы в кривой ухмылке:

– Как же я сразу не догадался? Неужели и этот чудо-терем принадлежит Градову?

– Заметьте, не я это сказал! – на всякий случай уточняет администратор (он же – управляющий), и оставляет нас одних, аккуратно притворив за собой дверь, а я слышу в образовавшейся тишине короткое:

– Кира… Зараза! – И следом, на выдохе, уже куда более спокойное. – Ладно, Воробышек, сейчас что-нибудь придумаем. Должны же быть в этом чертовом городе свободные гостиницы!

Он сбрасывает с плеч куртку, достает телефон и набирает номер. Отходит к окну, говорит с кем-то, требовательно озвучивая просьбу.

– Илья, не надо. Уже поздно, не нужно никому звонить, слышишь? – я подхожу к нему со спины, касаясь пальцами локтя. – Ты устал, не надо никуда ехать. Я не хочу, чтобы из-за меня ты носился по городу, решая проблему ночлега. Это не твоя вина, что ты оказался здесь.

Он не поворачивается, но застывает под моей рукой. Прервав разговор, медленно опускает телефонную трубку на подоконник.

– Я знаю, о чем ты думаешь, птичка, – устало говорит, дав тишине комнаты время соединить нас. – Твоей вины в том тоже нет. Возможно, идея приехать сюда и не была самой лучшей из всех, пришедших мне в голову, но я не оставлю тебя в этом месте одну и не верну в общежитие. Нам обоим хватит на сегодня сюрпризов.

Это неожиданные слова, впервые за вечер озвучившие его мысли. Я слышу в них усталость, сдержанную твердость и ответственность за меня. За тот непростой момент, свидетелем которого он стал, и понимаю, что одному Богу известно, почему он ведет себя так со мной. С той, что своим появлением привнесла в его жизнь столько проблем.

Мне становится неуютно от их груза, лежащего на чужих плечах, и еще более неловко от того, что я собираюсь сказать ему.

– Я вовсе не предлагаю тебе уехать, Илья. Просто сегодня лучше этого места нам не найти.

Вот теперь он напрягается по-настоящему. Мышцы плеча каменеют под моими пальцами, спина разворачивается от медленного вздоха. Я тут же отпускаю его, отдергиваю руку от теплой ткани джемпера, вобравшей тепло его горячего тела, давая Илье возможность не чувствовать меня. Не сожалеть еще больше о сегодняшнем дне, о том, что коснулось его так неприятно и неожиданно.

Тишина в комнате вязкая и плотная, почти как застывшие в воздухе туманной дымкой пыльные кристаллы воды. Она обтекает нас, оплетает, вьется невидимыми нитями, связывая руки и сковывая дыхание, выдавая с головой малейшие интонации голоса. Сейчас голоса Люкова, оцарапавшего эту тишину тихой хрипотцой.

– Тогда как же нам быть, Воробышек?

– Мы переночуем здесь. Ты и я. Ты сказал, что это не страшно.

Он смотрит перед собой в чуть подернувшееся морозцем стекло, за которым в свете молодой луны застыл лес, проводит рукой по растрепавшимся на ветру волосам, с силой сжимая затылок.

– Сказал. Но ты же видишь, здесь только одна кровать…

– Она… она широкая.

– … и одна напуганная девчонка.

– Не одна, Люков, она с тобой.

– Не думаю, что она захочет сегодня делить ее со мной.

– Девчонка делила. Все это было уже, Илья. Просто еще одна ночь, просто еще одна комната. Просто отдых, так нужный и тебе и мне.

Он поворачивается и отходит от окна. Подойдя к фигурному креслу, одиноко приткнувшемуся у стены, поднимает сброшенную было куртку. Возвращается за телефоном…

– Илья… – кажется, я двигаюсь за ним, как тень.

– Все нормально, Воробышек. Оставайся здесь и поспи, номер вполне уютный. Я буду рядом, обещаю. Переночую в машине, так что не переживай.

Мне сложно признаться, но остаться одной после чудесного вечера, что он подарил, равносильно оказаться выброшенной на берег рыбешкой, и все же мои страхи – ничто перед осознанием того, что он поступает неправильно. Что это не честно, что так нельзя, что это мне, а вовсе не Люкову, Бог знает сколько времени проведшему со мной, сейчас должно быть холодно и неуютно, и негде спать.

Не знаю, надеюсь ли я на ответ – он ничего не должен мне, – и мой вопрос, взволнованный и как-то неожиданно по-женски прозвучавший – с досадой и разочарованием, – догоняет его у самых дверей:

– Илья, почему?

Почему ты бежишь от меня, когда столько времени был мне хорошим другом?

И он отвечает тихо. Медленно отпустив ручку входной двери, повернувшись вполоборота, чтобы поднять на меня свои невозможно темные глаза.

– Потому что я не смогу, птичка. Так, как было… Не смогу.

Потому что даже человеческому участию и сочувствию отмерена мера.

В тишине комнаты слова Ильи разбиваются о мое ожидание, словно о стену звонкое стекло, осыпая меня осколками. Он не сможет так, как было. Не сможет там, где я… После Игоря. Потому что знает, потому что видел…

Я сдергиваю шапку и впиваюсь рукой в шарф, внезапно вонзившийся в шею тугой лентой, точно свернутое кольцом тело змеи. Мир сереет вокруг, и я выдыхаю ставшими вдруг непослушными губами:

– Думаешь… Думаешь, я сама виновата, да? Сама спровоцировала Игоря на ненавистную мне близость? Сама захотела, чтобы меня вот так…

– Что?.. О Господи! Нет, Воробышек, – Люков шагает навстречу, но поздно, я уже трусливо пячусь назад, поменявшись в лице. – Конечно, нет!

– Сама захотела быть послушной куклой – бездушной и неотзывчивой? Думаешь, сама?..

Пальцы Ильи касаются моего плеча, но до стены два шага, и расстояние вновь разделяет нас.

– Думаешь, мне греет сердце понимание, что я, быть может, никогда… никогда не смогу нормально… ни с кем?

– Нет, – твердо отвечает Люков, застыв на месте, – успокойся, птичка, я так не думаю. И никогда не стану думать, ты знаешь.

– Нет, – я упрямо качаю головой. – Не знаю.

– Знаешь, – осторожно настаивает парень, – иначе не подпустила бы к себе так близко. Воробышек, услышь меня, – он делает еще одну попытку приблизиться, и на этот раз я позволяю ему, – это не твоя вина, что тебе случилось встретить на своем пути ублюдка. Перестань корить себя, ты должна забыть все и жить дальше. Ты… замечательная девушка.

– Не могу, – он так близко, что с моих губ, поднявшихся ему навстречу, срывается лишь шепот.

– Сможешь. Близость может быть очень приятной, Воробышек, и когда-нибудь ты это узнаешь. Она может быть короткой и яркой, как вспышка, ни к чему не обязывающим удовольствием, а может быть очень желанной, опаляющей не только тело, но и душу. И всегда для близости нужно обоюдное желание, иначе близость превращается в ад…

– Да. Для одного, я знаю.

– Нет, – очень серьезно отвечает Люков, – для двоих, птичка.

– Но почему?

– Потому что неразделенное желание – тоже мука, Воробышек, сильная, сродни неутоленной жажде. Сопротивляться ему очень больно. И чем желание сильнее, тем мука болезненней. Испив скупой глоток, ты только распалишь жажду больше, ничего не получив взамен. Ящер не получил то, что хотел, птичка. Ты смогла наказать его.

– Не знаю. Наверно, – я неуверенно бормочу, удивляясь словам Ильи, той неожиданной горечи, что неприкрыто прозвучала в них. Получил ли Грег, что хотел?.. Я всегда считала, что да. О душе я позволяла ему только мечтать.

Рука Люкова упирается в стену над моим плечом, губы жестко смыкаются… я смотрю на него, на его сосредоточенное лицо и понимаю, что он никогда бы не прибегнул к обману, как поступил Игорь. Хотя такие парни, как Илья, вряд ли когда-нибудь в своей жизни вообще получают отказ. Во всяком случае, те девушки, которых я видела рядом с ним, все были счастливы привлечь его внимание.

Я неожиданно вспоминаю момент нашей короткой борьбы, когда застала Илью в алкогольном дурмане, всего в синяках, и то, как легко он отпустил меня, едва я попросила об этом. Вопрос сам собой слетает с языка, очень личный, мгновенно вызвавший на щеки румянец стыда, но Люков много чего сегодня позволяет мне, и я решаюсь задать его.

– Илья, скажи, а ты… У тебя было когда-нибудь, чтобы ты хотел, а тебя нет? Откуда ты можешь знать, каково это – желать без взаимности?

Он медлит с ответом, все это время удерживая мой взгляд, заставляя чувствовать непонятное напряжение, исходящее от его горячего тела, сейчас такого близкого, вновь заслонившего меня от всех страхов сегодняшнего дня… и все же признается:

– Нет, птичка, никогда.

– Вот видишь… – я совсем не удивляюсь, совсем, – не стоило и думать иначе. Но Илья вдруг добавляет к сказанному несколько негромких слов:

– Никогда, до встречи с тобой. Поверь мне, это больно – хотеть женщину, теперь я знаю.

* * *

Она смотрит на меня, почти успокоившись, и вдруг изумленно распахивает глаза. Стремительно отшатывается, как от чумного…

– Женя… – Я делаю к ней шаг, протягиваю руку, но воробышек продолжает пятиться назад, спотыкаясь о нехитрую мебель. – Женя, успокойся! – прошу, вновь замирая на месте, глядя, как птичка беспомощно шарит рукой по шее.

– Но ты сказал, что не сможешь. Не сможешь быть рядом. Не сможешь, как было. Ты сказал…

– Сказал, – соглашаюсь я, пытаясь дать воробышку хоть какую-то опору. – Потому что я хочу тебя, Женя, так сильно, что твоя близость приносит боль, но это моя проблема, и я не собираюсь тебя ни к чему принуждать.

– Но как же, Илья… – шепчет она предавшим ее голосом. – Как ты можешь хотеть после всего, что видел? После того, что я рассказала тебе?.. Как ты можешь? Пусть раньше, когда рядом была Ирина, чтобы досадить ей, но теперь?.. Ты… ты из жалости так говоришь, да?

Глупая, глупая птичка воробышек!

У меня перехватывает дыхание от таких слов девчонки. Но, черт! Я сам виноват: нашел время для признания! И сейчас, пытаясь сгладить сложный момент между нами, я отворачиваюсь от нее, от ее распахнутых серых глаз, чтобы хоть немного ослабить ту нить притяжения, что с невероятной силой влечет к ней, и говорю как можно суше:

– Раздевайся и ложись спать, воробышек, – должен же этот чертов день когда-нибудь закончиться! Я выйду…

– Илья…

– …в ванную комнату. А после устроюсь на полу. Ничего, – предупреждаю ее новый вопрос, почти сорвавшийся с языка, – не замерзну, не переживай, я привычный.

И ухожу, отчаянно желая дать телу почувствовать наконец так необходимый ему сейчас остужающий холод жестких струй воды и освободить его, пусть на короткое время, от вконец измучивших мук желания.

* * *

Это неправда. Это не может быть правдой – то, что сказал Илья. Не может! Пусть и прозвучало так искренне, что напрочь огорошило меня. Это просто нелепость, просто участие, сочувствие, жалость, да что угодно, но не влечение к женщине само по себе, вовсе нет! Во всяком случае не то, что приносит боль, не то, о котором он говорил.

Да, я встала на его пути – навязалась с учебой, попалась так глупо сначала с Яковом, потом с отцом. Затем заслонила собой от Ирины… Могла ли я внезапно оказаться той, на которой свет сошелся клином? После всех ярких подруг Ильи?.. Нет, не верю. Да и не о чувствах он говорил, я пока еще не сошла с ума. Я – просто еще одна девушка, одна из многих, приблизившаяся к Люкову слишком близко. Оказавшаяся в его личном пространстве, привлекшая временное внимание проблемная девчонка, с которой почти удалось то, что удавалось со всеми… Почти, если бы не ее проблемы, вставшие преградой на пути к удовольствию. Женщина, с которой не удалось, и к которой не пропало желание. Желание, разбуженное страстью к другой.

Да, он хотел меня и был готов к близости, я чувствовала это в доме его отца. До сих пор хотел ту, через которую не получилось просто перешагнуть и отпустить, как других. Забыть уже на утро. Это куда ближе к истине, куда ближе к тому, что можно назвать желанием, – назойливым, быть может, неутоленным, но могу ли я за то пенять ему? Тому, кто сам вызывает во мне столько чувств, что впору бежать от них сломя голову. Бежать от парня, рядом с которым мне так спокойно, словно я напрочь отрешена от мира со всеми его бедами. К которому меня тянет точно магнитом. Рядом с которым… Да, я должна признаться себе! Рядом с которым я хочу быть больше всего на свете, и которому никогда не признаюсь в том.

И все же, как он может меня хотеть? Измятую чужими руками, с исцарапанным лицом и измученными губами, представшую перед ним в таком неприглядном свете? Как? Ту, из-за которой пострадал его дом? Из-за которой он едва не пострадал сам! Это жалость, это сочувствие и все, что можно считать человечностью, это минутное притяжение, – ведь я давно поняла, что Люков вовсе не ледяная глыба.

Господи! – я вновь вспоминаю все, произошедшее с нами, и закрываю лицо руками. – Какая ужасная ситуация! И как ужасно, что мое прошлое сегодня коснулось Ильи.

В комнате достаточно тепло, однако меня все равно бьет непроходящая дрожь. Я стягиваю джинсы, но остаюсь в свитере и послушно забираюсь в постель – похоже, слушаться и доверять Люкову уже входит у меня в привычку.

Постель большая и холодная, не уютная, чужая. Я ложусь на самый край и укрываюсь одеялом до подбородка, желая по минимуму ощутить себя ее частью. Жду Люкова, не смыкая глаз, так и не выключив свет, и не прикрываю глаза даже тогда, когда он выходит из ванной комнаты и подходит к кровати. На мгновение склоняется надо мной, обдав запахом мужского геля и свежести, сдергивает подушку, свернутый в валик плед, еще один и расстилает себе на полу походную постель вблизи от меня. Щелкнув выключателем, раздвигает шторы – так, чтобы снежная ночь осветила комнату, и, не раздеваясь, ложится на пол, оставшись в джемпере и джинсах, забросив руки за голову.

И замирает, не выдает себя в тишине ни одним движением. И лишь спустя длинный выдох…

– Спокойной ночи, Воробышек.

И мой прервавшийся вздох…

– Спокойной, Илья.

И вновь тишина. И густая полутьма ночи, в которой мы долго лежим молча без сна, думая каждый о своем.

Я знаю, что он не спит. Его спокойное дыхание едва слышно, но ему не обмануть меня. Я поворачиваюсь на бок, затем на живот и чуть сползаю с края кровати, желая видеть хотя бы тень Люкова.

– Илья… – окликаю шепотом парня, упирая подбородок в подушку. – Ты спишь?

– Нет, – тихо отвечает он, подтверждая мою догадку. – Так же, как ты. Что случилось, птичка? Тебя что-то беспокоит?

– Нет, – дергаю я подбородком, пусть он этого и не видит, и тут же признаюсь: – То есть, да…

– Что? – бесцветно интересуется Люков.

– Собственная глупость. Илья, извини, я так глупо повела себя, когда ты сказал, что… когда я спросила тебя… Как маленькая, честное слово!

– Ну, не такая уж ты и взрослая.

– Но и далеко не подросток же, чтобы так шарахаться от слов на ровном месте! Глупо.

– Нет. Это мне не стоило говорить. Не знаю, что на меня нашло, – он шумно вздыхает. – Спи, Воробышек, уже поздно, я не собираюсь набрасываться на тебя.

– Знаю. Просто я хотела…

– Что? – Я чувствую, как Люков напрягается, поворачивая лицо в мою сторону. – Что же ты хотела, птичка? Кристальную слезу единорога? Или звезду с неба? Сегодня до неприличия звездная ночь, пожалуй, я мог бы попробовать.

Улыбка сама собой трогает мои губы: он все еще пытается приободрить меня.

– Сегодня я не стану загадывать желание, Илья.

– Почему?

– Потому что глупо желать большего, чем ты для меня сделал.

– Жаль, – серьезно отвечает Люков, снова направляя взгляд в окно, где светит заметно пополневшее с нашей прошлой встречи ночное светило. – Веришь, так и чешутся руки ухватить эту проклятую луну за хвост.

Он опускает руку на бедро полусогнутой ноги. Сдернув плед, чертыхается, недобро помянув градовский отель.

– Я хотела объяснить, о завтрашнем дне…

– Я говорил, птичка. Тебе не стоит больше бояться Ящера. Просто забудь о нем.

Просто забудь… Если бы это было так легко! Но…

Как он может так чувствовать меня? Буквально угадывая то, о чем я думаю? Разве так бывает? Но Люков удивительный, и я не могу не сказать ему об этом, выудив из водоворота мыслей самую неожиданную.

– Ты удивительный человек, Илья. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. И сердце у тебя вовсе не с желудь размером, – это Донг в сердцах сказал, – а большое и отзывчивое.

Он вновь молчит и смотрит на меня, а я… Я, подавшись вперед, высвободив руку из-под одеяла, черчу пальцами непонятные узоры на ковре, все крепче прикипая к парню взглядом.

– Не знаю, смогу ли я забыть Игоря. Позволит ли он мне забыть о себе, но, Илья, я очень тебя прошу, не связывайся с ним. Грег злопамятный, он не привык к унижению, не привык получать отпор.

– Все когда-нибудь бывает в первый раз, птичка. Если понадобится, я закреплю за Ящером это знание.

– Бывает, – соглашаюсь я. – Да, я теперь знаю, что даже такого, как он, можно остановить, и все же… Я не хочу, чтобы у него появился хоть малейший шанс навредить тебе. Я так испугалась, когда ты вернулся, я видела, каким он бывает жестоким…

– Воробышек…

– Возможно, я в конце концов сдамся, – я говорила, Игорю под силу причинить вред моей семье, он не остановится ни перед чем, – но я никогда не соглашусь быть… никогда не буду с ним по доброй воле. Понимаешь?

Я протягиваю руку, нахожу его ладонь и вплетаю в нее свои пальцы. Новая неожиданная мысль вместе с пробуждающимся в моем теле теплом всплывает из водоворота на поверхность, и я признаюсь:

– Знаешь, а ведь я купила елку и новогодние игрушки, я помню, ты хотел. Только, кажется, их разбили.

– Воробышек, что ты делаешь? – шепотом спрашивает Люков, безвольно встречая мое прикосновение.

– Не знаю.

– Женя…

– Илья…

– Ты понимаешь, что я не смогу остановиться?

– Не останавливайся…

Люков осторожно высвобождает ладонь из моих пальцев и садится на полу, уронив волосы на лицо.

– Черт! Птичка, – шепчет с досадой, – это выше моих сил! Все же мне лучше уйти! – Стремительно поднявшись, бросает подушку и плед в кресло, направляясь к двери. – Ты спи. Я вернусь за тобой утром.

Вот так – коротко оборвав нити, уходит светлой тенью в ночь, оставляя меня одну, а я понимаю, что не хочу отпускать его. Не могу! Потому что это тоже выше моих сил – остаться без него. Потому что все, что я думала о нем, думала о себе – все ерунда! Глупость! Тлен! Ничто! Пыль перед откровением, накрывшим меня с головой. Пониманием, что только он сейчас важен для меня, только его близость, только его руки, только его тепло.

Только это наше общее с ним мгновение.

Глупая, глупая птичка воробышек! Что же ты наделала?!

Я вскакиваю с кровати, путаюсь в одеяле и падаю на пол. Поднявшись на ноги, отбрасываю одеяло прочь и нагоняю Люкова уже в прихожей. Вцепившись в предплечья, приникаю лбом к широкой мужской спине и выдыхаю, взмаливаюсь, останавливая, но мне плевать:

– Не уходи! Да! Люков, слышишь, да! Пожалуйста… Не оставляй меня.

Он замирает под моими руками, а я крепче прижимаюсь к нему.

– Помоги узнать, как это – быть с тем, кто хочет тебя, и кого хочешь ты. Кого очень хочешь! Если ты сможешь ко мне прикасаться после Игоря.

Он вновь словно статуя – напряженный, твердый, и только сбившееся дыхание выдает его. Я отпускаю руки, обхожу его и заглядываю в лицо, скрытое сейчас от меня полумраком ночи.

– Илья, не молчи. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Я все равно тебя не отпущу, не отпущу, слышишь!

Он не молчит, напрасно мое зашедшееся в волнении сердце пропускает удар, он просит, опустив голову, жарко выдохнув в мой лоб:

– Да, не отпускай. Дотронься до меня еще раз, птичка. Ради бога, сделай это!

Сделай это! – мягкий шепот опаляет меня, и я с радостью встречаю овеявшее душу тепло. Прикасаюсь к Люкову, подступаю еще ближе, медленно поднимая ладони вдоль рук к широким плечам.

– Нет, не так! Мало! – он сдергивает через голову джемпер и отшвыривает его в сторону, снова замирая в ожидании моего прикосновения.

Какие сильные у него руки. И плечи. Он весь словно соткан из мышц – живое воплощение силы и красоты. Должно быть, именно такими испокон веков создавала природа лучших своих детей. Я опускаю руки на горячую, потрясающе упругую обнаженную кожу и веду ладони вдоль гладких мышц, отмечая вниманием каждую выпуклость, каждую впадинку, чувствуя в душе нарастающий трепет от безумно смелого прикосновения. Прикосновения женщины к мужчине. К своему мужчине.

Странная мысль, неожиданная, но сегодня я позволяю себе безоглядно верить ей. Я действительно трогаю, ласкаю своего мужчину. Впервые в жизни не стесняясь себя и проснувшегося желания. Глажу его грудь, спускаюсь к животу и провожу пальцами по рельефному прессу. Увожу ладони за спину Люкова, приникая щекой к крепкой груди. Трусь о нее как кошка – осторожно, пытливо, с наслаждением впитывая в себя эту нечаянную радость – быть к нему так близко.

Он тут же обнимает меня в ответ, замыкая на мне руки. Утыкается губами в макушку.

– Же-еня… – пробует мое имя на вкус, шевеля дыханием волосы, перекатывая его на языке так бережно, будто в чаше ладони хрустальные шарики: – Женя…

– Теперь ты, – наверно, я сошла с ума, но я тоже хочу гораздо большего. И я одним движением уверенных рук стягиваю с себя свитер и бросаю под ноги, оставшись в одном белье. Не колеблясь ни секунды, прошу парня, отыскав в рассеявшейся полутьме прихожей колючие глаза. – Ты, Илья! Сейчас. Дотронься до меня.

Он не расцепляет рук, но прижимает меня крепче, и я целую его в ключицу, в шею, заставляю с силой втянуть в себя воздух.

– Пожалуйста.

– Я боюсь обидеть тебя, птичка, – ласковые пальцы зарываются в мои волосы, шершавые подушечки оглаживают щеку, висок. – Как, подскажи?

– Вот так, – я беру мужскую ладонь и опускаю себе на грудь, подаюсь на остром вздохе навстречу новому прикосновению. – Подожди! – завожу руки за спину, желая расстегнуть застежку бюстгальтера и сбросить с себя досадную помеху, мешающую коже впитать желанную ласку… но он останавливает меня.

– Нет, – ловит руки, опуская к бокам, поворачивает к себе спиной, скользя осторожными пальцами по обнаженным плечам. – Не надо, Воробышек. Я сам.

Не знаю, скольких женщин ему довелось раздеть, сейчас я не хочу об этом думать, но он долго играет с нашим общим желанием, трогая, перебирая пряди моих волос, опуская ладони вдоль спины до самых ямочек на пояснице. Оглаживая талию, касаясь живота, возвращаясь к плечам, – познавая меня так же внимательно, как я его минуту назад.

Вот пальцы скользнули к лопаткам, замерли на секунду, и деталь моего белья исчезла где-то у стены, освободив грудь. Вот медленно огладили позвонки, отвели на плечо волосы, подбираясь к затылку и обнажая шею. Теплые губы прошептали за ухом, прежде чем коснуться кожи и лишить дыхания, так тихо, почти сливаясь с тишиной комнаты, и все же позволяя услышать. Понять, как сильно он меня хочет.

– Женя…

И вновь кольцо сильных рук и губы на пульсирующем виске. И мое третье по счету «да» за сегодняшний вечер. И подкосившиеся колени, когда его ладони наконец накрывают в долгожданной ласке грудь.

* * *

– Да… – шепчет она протяжно, и на ее шепот откликается каждый натянутый нерв моего тела, сводя с ума звенящей дрожью плещущегося в нем желания.

Птичка. В моих руках. По своей воле. Расслабленная и одновременно возбужденная. Обнаженная, теплая, близкая. Опьяненная одной со мной страстью. Искренняя в своем выборе. Настоящая.

Ее ладонь тянется к моему лицу, а я тянусь к раскрытым на вздохе губам. Ловлю их осторожно, сдерживая себя на остатках самообладания, помня о том, что сегодня напугало ее, но едва касаюсь обветренной кожи, едва чувствую сладкий вкус удовольствия, проникший в кровь… со стоном выпиваю девчонку до дна, теряя голову. Приникаю к ней, как к единственному источнику утоления снедающей меня жажды, готовый проклясть себя за несдержанность, когда внезапно понимаю, что птичка отвечает мне тем же.

С не меньшей страстью припадает к моему рту, с не меньшей силой обнимает руками спину, прижимая к себе. Отзываясь, увлекая, позволяя двигаться дальше.

Руки скользят по бедрам, и черные бикини воробышка уже на ее красивых щиколотках, а мои губы мнут мягкий живот. Она оказывается на узком комоде у стены прихожей раньше, чем я успеваю сообразить, что сделал. Откидывает голову, разводит колени, притягивая меня к себе, а я внезапно понимаю, что поступаю сейчас с ней ничем не лучше урода Ящера, готовый немедленно ворваться в ее податливое тело. Взять девчонку у гребаной стены в чужой прихожей гребаного отеля.

Черт! Как в дешевом рейтинговом кино для взрослых. С одной лишь разницей: все, что в эту ночь происходит между нами, – отнюдь не инсценировка чувств, не короткая схватка желаний, все куда серьезнее.

Я останавливаюсь, тяжело дыша, нависая над плечом птички. Не в силах отступить и вместе с тем боясь ранить. Испортить все к черту своей порывистостью!

– Нет! – неожиданно твердо говорит она. – Не смей! Только ты… Только ты сейчас, слышишь! Его для меня не существует! – и вновь эти сумасшедшие губы на моей коже и смелые пальцы, отыскавшие ремень джинсов. И голос моей нежной девочки, утонувший в глубоком поцелуе. – Я хочу тебя, Илья…

Хочу тебя…

Два ключевых слова, сорвавшие последние оковы с моего желания. Сулящие телу освобождение от боли, заставившие сердце в ответ на них удариться о ребра с двойной силой, пламенем сказанного напрочь лишив дыхания.

Да, только я. Только для тебя. Только с тобой.

Не сейчас – всегда.

Господи, воробышек, как же долго я ждал! Кажется, века. Слышал голоса многих, был со многими, а отозвался лишь на шепот залетевшей в душу сероглазой золотоволосой птички.

Я вхожу в нее медленно, на прерывистом вдохе, держа раскрытыми губами ее губы и закрыв глаза. Выпивая ее первый стон удовольствия до последней капли, новым толчком побуждая еще больше раскрыться для меня.

Да, моя девочка, вот так встречай меня. Неизменно горячей и отзывчивой. Стонущей. Оплавляющейся свечным воском в моих руках.

– О-ох! – выдыхает она, прочерчивая напряженными ноготками кожу на спине, сжимая вокруг моих бедер колени, и я тут же прячу в изгибе ее открытой шеи довольный рык. – Ты… большой, Люков.

– Птичка… – на миг замираю от такого признания, не зная, что сказать и что ожидать от девчонки, но она уже скользит пальчиками к затылку, зарываясь ими в мои волосы, шепчет, притягивая меня к себе, опаляя жарким дыханием ухо.

– Большой. Мне нравится…

Ах ты, хитрая плутовка! До самых кончиков мизинцев ног настоящая женщина, пусть и не ведающая о том. Я нахожу мягкие губы и вновь заставляю птичку ответить мне протяжным стоном. С трудом оторвавшись от нее, честно предупреждаю, осторожно прикусывая нежную кожу на запрокинутом подбородке, жадной рукой прогибая ее под талией к себе.

– Воробышек, осторожней. После таких признаний я не продержусь долго. Ты и так сводишь меня с ума. Ты невозможно…

– Я тоже… – тонкие ноготки ложатся на лопатки, соскальзывая вниз, сердце девчонки гулко бьется о мою грудь, – тоже не продержусь… Ох, Илья!

– Что? О Господи! – Я чувствую, как птичка сжимает меня, задерживает вздох… и отпускает себя, тихонько вскрикнув, нанизывая на бьющееся во мне желание волны своего удовольствия. И задыхаюсь сам, растворяясь в ней, встречая хриплым стоном раскроивший меня надвое цветной мир. Целую девчонку, крепко прижимая к себе, чувствуя переполняющую сердце радость от нашего общего с ней финиша встретившихся желаний.

Вот теперь она моя. До последней клеточки, вся и неделимо. Только бы подобрать слова. Только бы успокоить и уверить, что никогда больше Ящер не коснется ее даже взглядом и не встретится на пути. Только бы не испугать напором.

Черт! Как же много этих «только»! И как больно ранит сердце ее неверие!

Но как тепло ласкает душу блестящий взгляд.

«Помоги узнать, как это – быть с тем, кто хочет тебя, и кого хочешь ты. Кого очень хочешь!»

Птичка-птичка, невеличка, надеюсь, ты простишь мне мой голод. Потому что я едва насытился. И потому, что не могу отказать тебе в любой просьбе.

– Воробышек, – я отрываю от нее губы, спускаю руки по плечам и приподнимаю в осторожной ласке упругую грудь, наполнившую мою ладонь, – ты чудо! – Провожу большими пальцами по соскам, вновь прерываясь в дыхании от эмоций, так и не отпустивших меня, склоняю голову и играю с грудью губами, вызывая в птичке ответный трепет. Сжимаю гладкие ягодицы, оглаживаю разведенные для меня бедра, пока не чувствую, что готов войти в нее снова.

Однако же я оценил ее смелость, и продолжим мы уже не здесь.

– Илья, я не против, но мой копчик помнит, что где-то в номере есть кровать, – словно подслушав мои мысли, улыбается Воробышек, и я на руках уношу свою девочку в комнату, не позволив ее босым аккуратным ступням коснуться пола. Опустив на постель, сам ложусь рядом, укрываю нас одеялом и долго просто смотрю на нее, не в силах отвести взгляд от рассыпанных на подушке волос и точно фарфоровых в лунном свете плеч.

Рассветная девчонка, такая хрупкая и такая живая. Манящая, как родник с ключевой водой. Пробуждающая телесную жажду одним только взглядом. Дарящая чувство покоя и непреходящее желание быть рядом. Доверчиво и так щедро раскрывшаяся для меня. Отпустившая себя на волю.

«Я хочу тебя, Илья!»

Больше я не намерен спешить, какой бы силы голод ни владел мной и каким бы призывным блеском ни горели сейчас в сумраке ее серые глаза. Я хочу насладиться близостью с ней. Хочу, чтобы птичка позволила мне пройти каждый шаг на пути к удовольствию, позволила снова познать ее, принимая для себя эту ночь, неожиданно ставшую нашей. Принимая мое неостывшее к ней желание.

Или смогла остановить, если на то ее воля.

Край одеяла ползет вниз, к самым ногам, я приподнимаюсь на локте и, нависнув над птичкой, накрываю пальцами ее мягкие, чуть припухшие губы. Глядя девчонке в глаза, очертив линию скул, спускаю пальцы в неторопливой ласке вдоль шеи к груди… к животу… ниже… Задерживаю их там, в развилке стройных ног, встречая легким поцелуем ее участившееся дыхание и собственную влагу…

Не оттолкнула.

И вновь поцелуй – мягкий, успокаивающий, тягучий: верь мне, девочка моя, просто верь. Пусть я пока не найду слов, ты должна чувствовать, что я схожу с ума, касаясь тебя. Теряю голову, вдыхая один с тобой воздух. Пропадаю. И она верит. Все это время она лежит без движения, позволяя мне смотреть на нее, трогать, исследовать атлас кожи там, где она особенно теплая.

Я сгибаю ногу птички в колене, тяну край простыни и вытираю тканью ее гладкие бедра, дрогнувшие, но все же послушно открывшиеся для меня. Плевать, что утром подумают горничные, это только начало нашей ночи. Толкаю в нее пальцы, поймав губами короткий вздох, прислоняюсь лбом к виску, пробуя на вкус ее кожу, лаская языком маленькое аккуратное ушко.

– Ммм… Илья, щекотно! – прикрыв глаза, улыбается воробышек, прогибается податливо, касаясь ладонью моего лица.

– Где, здесь? – я тут же осторожно прикусываю зубами мочку ее уха. – Или здесь? – ловлю губами мизинец. – А может быть, здесь? – спрашиваю, сжимая руку меж разведенных ног, глубже проникая в нее. – Здесь щекотно, воробышек? Если да, то ты крайне чувствительная для птички. Мне нравится.

Воробышек замирает и распахивает глаза, а я понимаю, что невольно смутил ее. Представляю, как жаркий румянец ползет по нежным щекам и, не сдержавшись, вновь целую ее, теперь уже настойчиво требуя ответа. Добившись того, что губы птички сами смыкаются на моих, веду языком по ее щеке, зарываясь носом в волосы. Не забывая ласкать ее.

– Я не успел сказать тебе, – шепчу в пылающее девичье ушко, – ты невозможно сладкая, птичка. Как французская булочка. Я ведь говорил, что люблю сладкое?

– Нет, не говорил, – часто дышит девчонка, – но догадаться не трудно. Что, такая же сдобная и пышная?

Ее колени сгибаются и подрагивают, и я понимаю, что скоро она позовет меня.

– Нет, – спускаю губы к шее, забывшись, оставляя на фарфоровой коже свой след. Касаюсь языком твердой горошины соска. – Такая же свежая и вкусная. Ароматная… Черт, Женя, – уткнувшись лбом в ее лоб, прижимаю девчонку к себе, сбившись в дыхании от ее пальцев, скользнувших на мои плечи, – я так…

Но она опережает меня.

– … хочу тебя. Илья, пожалуйста! – запрокинув голову, шепчет в ночь, приглашая, жадно приникая к моему рту, и я накрываю ее тело своим.

* * *

Он так и не отпустил меня после всего. Лег на спину, притянул к себе и позволил моей ноге свободно лежать на его бедре, а мне – прижаться щекой к его груди и слушать стихающее биение сильного сердца, чувствуя кожей спокойные движения его пальцев, время от времени пробегающие по моим позвонкам, перебирающие у шеи волосы.

Мне тоже сложно сдержать себя, и даже в таком покое я глажу его твердую рельефную грудь, отлитую точно из живого камня, очерчиваю ноготком линию крепкого плеча.

– Ты оказался прав, Люков, – нахожу нужным сказать, благодарно касаясь горячей кожи обласканными губами, – это было приятно. Очень. Спасибо тебе. Поверить не могу, что я сама… Что ты захотел со мной, после всего, что видел… Ты понимаешь?

Я вскидываю голову и смотрю в темные глаза.

– Да, Воробышек.

Не разрывая взгляда, опускаю подбородок ему на грудь, тянусь ладонью к уже колючей щеке.

– Как мне жаль, что я не встретила тебя раньше. Что Игорь, а не ты стал первым. Ты должен знать, Илья: я ни о чем не жалею и очень счастлива, что узнала тебя в своей жизни. Что бы нам ни принесло завтра, я благодарна тебе за эту ночь. За то, что ты не отвернулся.

Трудные слова, возможно, лишние, но они много значат для меня, и я рада, что моей смелости хватает на то, чтобы сказать их Люкову. Если каждой девушке достается столько внимания от него, как сегодня досталось мне, то не удивительно, что они спешат вернуть его парню сторицей.

И все же мне почему-то хочется верить, что Люков такой не со всеми.

Он не отвечает, он только крепче привлекает меня к груди и согревает теплом своего горячего тела, зарываясь губами в волосы на макушке. Гладит спину, давая почувствовать, что я не одна и что сегодня для него желанна. Ловит мою руку в свою, разворачивает ладонью к себе и проводит большим пальцем по выступающей на запястье пульсирующей жилке…

– У тебя такие тонкие запястья. И кожа почти прозрачная. Ты очень хрупкая, птичка, и очень ранимая.

– Вовсе нет…

– Да. Тебя нельзя давать в обиду.

– Нет, ты ошибаешься, Илья. Не такая уж я и хрупкая. Неужели, – прерываюсь на вздохе, когда раскрытые губы Люкова, опалив кожу мягким прикосновением, скользят по запястью, – все действительно так печально?

– Ммм… Печально, птичка. Уж поверь мне. А еще ты мечтательница и фантазерка, и тебе никогда не стать инженером-физиком. Ты – сказочница.

Я чувствую на коже его улыбку и улыбаюсь в ответ: почему бы хоть раз в жизни не признать очевидное?

– Ох, это правда. Не стать. Но я не слабая. Пожалуйста, Люков, скажи, что это не так! Иначе все мои старания в этом городе – просто разлетевшийся дым.

– Нет. Конечно, не так, – соглашается парень. – Ты очень сильная, птичка. И очень смелая.

– Спасибо, – благодарно выдыхаю в ответ, а Люков уже целует меня в ложбинку локтя, опрокидывает на подушку и игриво рычит в шею, нависая сверху:

– И очень вкусная! Так и хочется съесть!

Я не выдерживаю и смеюсь, вновь ежусь от щекочущего кожу дыхания. Порываюсь встать, но сильные руки легко удерживают меня в своем кольце.

– Илья, мне надо в ванную! – шутя толкаю парня в грудь. – Перестань! Вот если бы не знала, каким вниманием ты пользуешься у девушек, честное слово, списала бы все на замашки собственника!

– Женя…

Его голос вновь серьезен, а пальцы неохотно отпускают мои плечи. Я сажусь в постели, тяну на себя простыню, но Люков тут же сдергивает ее с меня. Едва я повторяю попытку спрятаться под атласным полотном от его взгляда, – от снежной ночи мрак в комнате рассеялся, глаза давно привыкли к сумраку, и я понимаю, что, если встану, он не отпустит взглядом мою голую фигуру, – как он вновь обнажает меня.

– Илья, я не могу, – я взмаливаюсь, с улыбкой глядя на упрямого парня. Я знаю, моя запоздалая стыдливость после нашей близости для него, должно быть, выглядит странной, и все же меня страшно смущает тот факт, что мне придется пройти в костюме Евы через всю комнату под его пристальным взглядом.

Глупо, понимаю, но только я собираюсь вывернуться из вновь поймавших меня рук и схватить плед, как Люков тихо просит, пустив ласкающей хрипотцой под кожу горячую дрожь, поцеловав так, что я не могу отказать ему:

– Мне будет приятно, Воробышек. Ну, что тебе стоит? Или я поспешил назвать тебя смелой?

* * *

В ванной комнате горят светильники, и девчонка, что стоит сейчас перед большим зеркалом в полный рост, взлохмаченная и зацелованная, в их рассеянном мягком свете выглядит неприлично счастливой.

– Господи! Неужели это я? – я поднимаю руку и касаюсь ярких припухших губ. С улыбкой провожу пальцами по щеке, новым взглядом изучая густые царапины, оставленные злой щетиной Игоря, больше не чувствуя боли от них. Не чувствуя грязи на себе, не чувствуя беспомощности и стыда от своей обнаженности, только приятную истому и легкую радость, проступающую сквозь поры кожи, словно подсвечивающий меня изнутри теплый свет.

Он тоже оставил на мне следы – мой невозможный Люков. На левой груди, у ореола соска, у подбородка на шее – темнеют полумесяцем розовые пятнышки его внимания. Пристального, но осторожного, неожиданно нежного – я помню, как бережно он касался меня губами. Я трогаю эти пятнышки, чувствуя себя немыслимо глупой от того, что хочу сохранить их. В отличие от ненавистного внимания Игоря и синюшного осадка на коже, хочу запомнить, какой может быть настоящая близость мужчины и женщины. Когда мгновение, желание и шаги навстречу одни на двоих.

Я включаю воду, поднимаю волосы на макушку небрежным узлом и становлюсь под душ, смывая с внутренней стороны бедер следы моего с Люковым удовольствия, – как опрометчиво было с нашей стороны так забыться! И как странно, что это сейчас ничуть не тревожит меня. Ополаскиваю кожу гелем и заворачиваюсь в махровый халат, любезно предоставленный постояльцам администрацией отеля. Ступив на пол, оборачиваюсь к зеркалу и вновь ловлю себя на том, что улыбаюсь. Даже тогда, когда смущающее воспоминание о смелых пальцах, раздвигающих мои ноги, входящих в меня под пристальным взглядом колючих глаз, всплывает в памяти.

– Илья? – я распахиваю дверь и упираюсь носом в крепкую грудь парня.

– Тебя долго не было, Воробышек.

– Долго? – растерянно бормочу, поднимая на Люкова глаза. – Всего каких-то десять минут.

– Долгие десять минут, за которые я успел подумать, что сероглазая птичка обо мне забыла.

Он улыбается, и я отвечаю ему тем же, радуясь покою в его глазах. Любуясь чертами его лица – спокойными и красивыми. Думая, как же красят Илью эти дерзкие ямочки на щеках, к которым так хочется прикоснуться и которые невозможно забыть.

– Привет, Воробышек.

– Привет, Люков.

Нас окружает ночь – тихая, спокойная, с приятными звуками наступившего праздника. Где-то на улице гости смехом празднуют пришедшее Рождество, затягивают песню, но долетающие в комнату звуки едва ли способны разуверить, что в этот миг мы во Вселенной одни. Я смотрю на Илью, на то, как он затаил дыхание, остановив на мне взгляд, на сильные руки с обозначившимися мышцами, упирающиеся в дверной проем по обе стороны от меня, на длинные пряди волос, упавшие на лоб… и шагаю к нему навстречу. Сама. Привстав на цыпочки, тянусь губами к его обманчиво твердым губам, вскидываю руки и обнимаю свою любовь за шею со всем расцветшим во мне чувством, на которое способна.

И он встречает меня. Прижимает к себе крепко-крепко, впиваясь в губы, отрывая от пола. Легко подхватив на руки, уносит в комнату, кладет на постель, а сам садится рядом. Нависает сверху, медленно распахивая полы моего халата. Вдоволь насмотревшись на меня в темноте, говорит с многообещающей улыбкой, опуская ладони на голую грудь:

– Надеялась спрятаться от Серого Волка, птичка? Не выйдет.

* * *

Она вновь готова принять меня. Просто чудо, сколько в Воробышке живой чувственности и желания. Она гладит горячими ладошками ключицы, сидя на моих бедрах, целует плечо, а я в тысячный раз задыхаюсь от ее ласки. Теряю голову от шелеста ее дыхания, от ощущения мягких губ на своей коже, от серого хмеля глаз… От того, как она сейчас от меня близко.

Непослушный рассудку шепот срывается с губ вместе с выдохом.

– Женя, я хочу тебя…

Я обхватываю ладонями лицо птички и скольжу ртом вдоль линии ее скул. Запрокинув подбородок, спускаюсь к нежному горлу. Прижимаю девчонку к себе, прогибая стройную спину в талии, сдерживаясь из последних сил, чтобы не войти в нее.

– Я знаю, – игриво выдыхает плутовка мне в лицо. – Знаю… – кусает за мочку уха, приучая к новой ласке, целует в висок, подбираясь ладошками слишком близко к напряженному паху. Дразняще царапает ноготками кожу, полным желания голосом заставляя сердце плавиться в беснующемся пламени. Вынуждая тело замереть в предвкушении долгожданного прикосновения.

– Я знаю, что хочешь. Я чувствую.

– Смелая, да?! – я ловлю сводящие меня с ума запястья, опрокидываю девчонку на постель и закидываю ее руки над головой. Прижимаюсь к ней, доказывая, как она права. – Чувствуешь? – трусь об ее бедра, вдыхая у шеи птички пьянящий запах. – Знаешь?.. – спускаю губы к груди, до последнего удерживая ее взгляд. – Сейчас посмотрим, насколько ты смелая!

Ее грудь куда совершеннее, чем я мог представить, не зря Ящера потряхивало от одной мысли о том, что я касался воробышка. Я ненавижу его, но понимаю: мне тоже навечно уготована участь быть ревнивцем. Я пробую ртом ее приятную тяжесть, прихватываю губами соски, обводя языком широкие ореолы. Опускаю голову к животу, пробуя каждый сантиметр шелковой кожи на вкус, навсегда стирая из памяти птички прикосновения меченого ублюдка. Скольжу руками вдоль податливого тела, жадно оглаживая бока, играю зубами и языком с сережкой в пупке, в какой-то миг снова заставив девчонку отпустить на выдохе короткий смешок.

Но едва моя ладонь проникает между ног птички и требовательно раздвигает их, раскрывая ее навстречу моему голоду, она затихает, сжав мои плечи.

– Илья, не надо… – сбивчиво шепчет, зарывая пальцы в волосы, сгибая и сводя колени, и я, чувствуя ее смятение, тут же поднимаюсь к губам.

– Поздно, моя девочка! Ну, чего испугалась? Все хорошо… – успокаиваю воробышка долгим поцелуем, чтобы после, заручившись согласием расслабившегося тела, вновь продолжить ласкать ее.

Время – давно за полночь, наша постель неприлично смята, и птичка, обнаженная и открытая, с разметавшимися волосами, в сбитых простынях при свете луны видится мне самой красивой и желанной. Я целую ее колени, раскрываю бедра… И дарю моей рассветной ту ласку, которую привык получать сам. Впервые в жизни чувствуя потребность познать женщину по-настоящему.

– Ох! – выдыхает воробышек, выгибается навстречу моим губам, громким вздохом встречая приникающий к ней поцелуй. – Люков, ты… с-сошел с ума!.. – потрясенно шепчет и тут же наполняет ночь рваным дыханием, все смелее отдаваясь на волю зарождающемуся удовольствию и ласкающему ее рту.

– О да-а… – закрывает глаза, запрокидывая голову, сжимает ладони в кулачки, и я спешу оторваться от нее, чтобы накрыть ее тело своим.

– О нет, воробышек! – говорю, глубоко проникая в нее, и, лишь ударившись с первым долгожданным толчком, встретив ее задернутый поволокой взгляд, не сдерживаю хриплого стона. – А вот теперь, моя хорошая, «да»…

* * *

Она спит. Прижавшись спиной к моей груди, доверчиво накрыв мою руку, покоящуюся на ее животе, своей ладонью. Мы так ничего и не сказали друг другу: я просто обнял птичку, притянул к себе и позволил уснуть, перебирая пальцами ее волнистые волосы. Не спеша поднимая их с плеч вверх по прядке, открывая своим осторожным губам нежную шею.

У воробышка красивая линия плеч, тонкая гибкая талия, а попа… – странно, но то, на что я сейчас смотрю, то, что доверчиво прижимается к моему паху, греясь в его тепле, задницей не обзовешь, только таким, непривычным для меня словом, – попа у моего воробышка перевернутым сердечком, упругая и в то же время мягкая, с ямочками над ягодицами, с такой гладкой кожей, что так и напрашивается на ласку.

Я осторожно освобождаю свою ладонь из захвата и касаюсь ее. Как вор крадусь пальцами по коже, перебегая с ягодиц на внутреннюю часть бедра. Уткнувшись подбородком в затылок птички, закрыв глаза, отдаюсь чувству покоя и тлеющего удовольствия…

– Ты… неугомонный, Люков, – урчит она довольной кошкой, подставляя плечо, а затем и шею для поцелуя. – Сумасшедший… – шепчет в короткий вздох, когда я, не выдержав пытки так и не стихшего желания, снова наполняющего меня томительной болью и жаждой исцеления, толкаю ногу сонного воробышка вверх и вхожу в нее сзади, положив ладонь на живот и крепко прижав к себе… – Совершенно невозможный…

А после она вновь засыпает – быстро и тихо, легко позволив вытереть себя и убаюкать у груди. У нас обоих был трудный день, усталость наконец смаривает меня, но что-то в калейдоскопе сегодняшних событий, лентой мелькнувших перед глазами, какая-то неясная деталь, затертая встречей с Ящером, упрямо удерживает сознание от того, чтобы вконец отдаться на волю сна.

«Смотри, какая девочка, куколка! А ты, херов ёбарь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать… Видел бы ты, что я ей покупал, под ноги псиной стелился. Никого так не обхаживал, как ее… А она не взяла, побрезговала от Игорька-то колечко принять. Сбежала…»

Она только что уснула, это жестоко вновь будить ее, но внезапное желание одарить птичку просто нестерпимо, и я покидаю постель на минуту, чтобы найти свою куртку, а в ней золотой подарок Байгали. Воробышек даже не слышит, когда я надеваю аккуратные часики на ее безвольное запястье…

Утром. Я попытаюсь объяснить все воробышку утром. А сейчас мне тоже пора спать.

Да, иди ко мне, моя девочка, вот так.

* * *

Как же не хочется, чтобы эта волшебная ночь заканчивалась. Я открываю глаза и смотрю в окно, за которым по-прежнему тихо и темно, но где уже вот-вот готов родиться рассвет.

Как это странно. Странно и удивительно все, что с нами с Ильей произошло.

Люков крепко спит, притянув меня на грудь, согревая в эту зимнюю ночь теплом своего горячего тела. Положив широкую ладонь на мою ягодицу, другую руку закинув за голову. Ммм… я трусь лбом о его подбородок, приподнимаюсь и касаюсь губами щеки, чуть тронутой щетиной: мой невозможный, замечательный Люков. Такой уютный, очень нежный и дарящий. Самый лучший на свете парень!

Сколько же продлится наша связь?.. День? Два? Неделю?.. Хотя больше дня, это ясно. И все же, сколько?.. Прежде чем он забудет меня, как забывал других, устав от моих проблем?.. Смогу ли я – влюбленная птичка воробышек, оказавшись в числе позабытых Ильей девушек, достойно встретить завтрашнее холодное равнодушие парня, не потеряв себя?..

Меня тянет к нему. Сильно. Должно быть, Игорь чувствовал ко мне нечто подобное, и это ужасно. Потому что унять желание быть рядом невозможно, а навязывать себя – малодушно.

Я целую его плечо, глажу грудь, пользуясь крепким сном и покровом ночи.

– Я справлюсь, Люков. Даже теперь, когда точно знаю, что могла бы быть счастлива с тобой. Могла бы, если бы ты… – Я отстраняюсь, тянусь к Илье рукой и отбрасываю со лба спутанные пряди волос, кажущиеся сейчас непривычно темными. – Если бы ты смог полюбить меня. Если бы смог довольствоваться мной одной.

Я вспоминаю теплые слова Люкова, его откровенные ласки, проникающую под кожу будоражащую хрипотцу, и стихнувший было внизу живота жар, при одной только мысли о том, что вытворяли со мной его твердые губы, разгорается вновь. Наполняет грудь приятной тяжестью вкушенной истомы, заставляя сердце забиться чаще. Заставляя почувствовать голод женщины, знающей, что такое настоящее удовлетворение.

И все же это удивительно, как близость с одним мужчиной искалечила меня, а с другим – исцелила. Я смогу. Я смогу жить дальше, сохранив это все для себя в памяти, не разбившись о завтрашние равнодушие и ревность. Мне просто надо уехать. Туда, где я буду одна, где смогу сберечь себя, не распавшись на кусочки. Люков очень помог мне, и он не предавал. Он ничего не обещал, он меня лечил. Со всей нежностью, на которую оказался способен.

Люков… моя нежная, безответная любовь.

Я не могу сдержаться и осторожно касаюсь губами его губ, вдыхаю у шеи его запах – не можжевельника, другой, запах гостиничного геля, и все равно на коже Люкова – самый лучший. Встаю с кровати, стараясь не побеспокоить его, и тихо одеваюсь, пройдя на цыпочках в прихожую, с трудом отыскав свои вещи и очки в темноте.

Да, так будет лучше. Для меня и для Ильи. А о том, что я ни о чем не жалею, я ему сказала.

Что-то царапает кожу на руке, зацепившись за ткань свитера, пропадая в туннеле рукава куртки, как будто часы, но странно, я не помню, чтобы надевала их вчерашним утром. Покажется же! Я натягиваю шапку, шарф и еще раз возвращаюсь в комнату, чтобы посмотреть на спящего парня.

– Прощай, Илья, – произношу одними губами и, как мышь в подпол, ухожу из номера, надеясь успеть напроситься в ранние попутчики к семье обстрелявших нас вечером мальчишек.

* * *

– Что с Гордеевском, Кира? Я уже переговорил с Егором, но хочу услышать от тебя в двух словах. Проблем с полицией нет?

– Нет, ребята Егора Федоровича все замяли. Этот парень – Игорь – в очень плохом состоянии. Если честно, Рома, на нем живого места нет, но жить будет. Еще у двоих его друзей состояние средней тяжести. Скажи спасибо, что Борис успел вовремя. А ведь мог не успеть: мальчишка как с цепи сорвался.

– Это я, старый дурак, мог не успеть! Надо было сразу Егору звонить, а не рыскать полночи по следу. Что с бумагами? Ты заверила подписи?

– Да, как всегда. Бизнес семьи Ящеренко теперь твой. Михаилу с семьей озвучен срок в два дня убраться из города. Поздравляю, если поздравления здесь уместны.

– К черту бизнес, Кира! Я сказал Егору, пусть забирает все.

– Рома, ты же знаешь, Егор Федорович против тебя никогда не пойдет. Откуда ему знать, что у тебя на уме, и с какими намерениями ты завтра проснешься. Смирись. Босс у нас ты, не он.

– Ладно, Кира, после обсудим. Как Илья?

– Сходит с ума. Рома, я переживаю. Бои в клубе стали ежедневными, но это цветочки. Его друг сказал мне, что он вновь связался с Шаманом и намерен к нему лететь.

– А что наша девочка?

– Ее нет в городе. В Гордеевске тоже. К ее семье мальчишка подходить запретил. Рома, надо срочно подключать Донга!

– Бесполезно, Кира. Донг видел мальчишку.

– И что же?

– Ничего. Мало мне проблемного Яшки в доме, так теперь у меня еще и полоумный китаец завелся. Все время стенает о каком-то золотом драконе и его рассветной, молится не пойми каким богам, и всерьез вознамерился отсечь себе тесаком язык.

– Рома, тогда, может, все-таки я попробую вмешаться? Вдруг он меня послушает. Разреши.

– Не трожь его, Кира! Я, кажется, сказал! Твое дело наблюдать и решать мои вопросы! Мальчишке просто нужно время, – думаю, он допустил ошибку. Какую – не знаю, но обязательно разберусь. В конце концов, я его отец!

– Я удивляюсь твоей выдержке, Босс. Так что же делать-то? Лично я не могу больше на это смотреть. Я только и жду, что однажды он не сможет остановиться и кого-нибудь прибьет в этом своем чертовом круге! А теперь, зная, насколько он готов поднять ставки…

– Кира, выкупай билеты на рейс в Астану. Все! И следи, чтобы никаких неожиданных сюрпризов с бронью. Будь я проклят, если выпущу его из города!..

* * *

– Роман Сергеевич, это Юра, частное агентство розыска «Полис». Борис сказал, я могу напрямую звонить вам.

– Слушаю, Юра.

– Мы нашли девушку.

– Хорошо. Где?

– Село Боровое, пять часов езды от Гордеевска, северное направление. Она вот уже недели две как гостит у тетки. Жива, здорова, ни с кем из местных жителей не общается, держится уединенно. В течение данного отрезка времени вышеозначенный населенный пункт не покидала.

– Ясно. Что ее семья?

– Все спокойно. Только мать сегодня отлучилась к дочери, благодаря чему мы и вышли на Евгению. Наши ребята по-прежнему ведут круглосуточное наблюдение за домом. Из семьи Ящеренко никто в городе замечен не был.

– Что сын?

– Его машина по-прежнему подолгу стоит у дома.

– Помни, Юра, все, что от тебя требуется, – это держаться на расстоянии. Никаких контактов, ясно?

– Вас понял, Роман Сергеевич.

* * *

– Ну! Не мнись, Борис, говори уже, что хотел?

– Роман Сергеевич, с вами просит встречи Вардан Антипов, – он у нас под Глебом. Это по поводу вчерашней перестрелки у клуба «Бансай».

– Перетопчется. Хватит с него и тебя. Итак?

– Он уступает вашему сыну клуб, черный сбыт, но просит оставить за ним рынок и заправки в этом районе. Просит замолвить в полиции слово за своих людей.

– Боря, передай этой блядской шушере, что если бы с моего сына упал хоть один волос…

– Роман Сергеевич, вы же знаете, как обстоят дела. Вас уважают в городе, но Илья нарывается. Группировка Вардана не самая слабая, им не нравится, что на них давит какой-то сопляк. К тому же, часть людей Вардана после вчерашнего готова отколоться к мальчишке. Это ничем хорошим не закончится. Нам пока удается держать ситуацию под контролем, но…

– Борька!

– А?

– Заткнись, сучий гад! Сам знаю, и без тебя тошно. А Вардану передай, если, не дай Бог, с моим мальчиком случится непоправимое…

– Роман Сергеевич…

– Я достану любого, клянусь! Отомщу! До последнего колена не пощажу! Че-ерт…

* * *

– Он улетел. Еще вчера утром.

– Кира…

– Рома, клянусь, я не знала! Я не могу два месяца держать бронь! Только неделю как сняла, и тут… У меня никаких с ним контактов! Он как сухарь, понимаешь?! Словно подобрался весь перед прыжком. Ни выпивки, ни девок, – один мордобой. Думала, он отсыпается после боя или вновь уехал в тот город, в свой Гордеевск, а он улетел. Как узнала, тут думала и задушу дурака Рыжего! Не посмотрю, что единственный сын у родителей.

– Говори!

– Мальчишка, Бампер, упомянул какого-то Матвея по прозвищу Байгали… Или его зовут так, я толком не поняла. Так вот, этот Матвей ничего не должен знать о поездке Ильи к Шаману. Рома, ты понимаешь, что это значит? Нужно срочно найти этого Байгали, где бы и кто бы он ни был! Это наш шанс!

– Черта с два это наш шанс, Кира! Наш шанс – девчонка, и тянуть с ним дольше некуда. Оформляй билеты на самолет на меня и ребят Бориса в Астану. Я в курсе, кто такой Байгали. Кажется, пришло время встретиться с этим степным волком и помериться клыками. Я пока еще тоже чего-то стою.

* * *

Аккуратные золотые часы на ажурном браслете с двумя белыми жемчужинками на часовой головке, ловко перехватившие мое запястье… Тонкие, изящные и очень красивые. Я увидела их уже дома в Гордеевске, куда уехала к маме, после того как, заехав в общежитие, наскоро собрала вещи и оставила Таньке записку, что больше не вернусь к учебе. Часы, надеть которые мне на руку мог только один человек – Илья.

Прошло два месяца с тех пор, как я трусливо сбежала от него в рождественскую ночь, а я так и не смогла ответить себе ни на один вопрос. Почему надел, и почему я не вернула?.. Почему ношу дорогую вещь, не снимая, каждую ночь прижимая к щеке, отворачиваясь от косых взглядов старой тетушки, запретив себе даже думать о том, для кого они предназначались и почему оказались на мне. Запретив себе честно ответить, чем я такой подарок заслужила.

– Женька, ты на кой черт в такую глушь цацку дорогую нацепила? Снимай, поломаешь еще! Все равно ведь печь гребешь! И по селу нечего перед алкашней красотой светить, мало ли что! Вон, Васька Васильев тебя и без этой цацки замуж возьмет. Уж все гляделки, прощелыга, поверх забора на тебя проглядел!

– Да я аккуратно, теть Галь, тут золы немного совсем, не испачкаю. А на улице их под курткой и кофтой не видно. Да и время смотреть удобно: ваши-то часы всегда отстают, а у меня точные.

– Ну да, точные! Что тебе с них, спутник в небо запускать, что ли? Или корову Маньку к побудке строить?.. Скажешь тоже… Вот красивые – это да. Небось, подарок чей?

– Теть Галь, снова вы…

– А что я-то? Что я?.. Ты расскажи старой дуре сказку, я и послушаю. Раздули с мамкой секрет!

– Не могу. Правда, не могу. Да и не знает мама ничего, зря вы так, теть Галь. Я лучше в сенях приберусь, хорошо? Смотрите, как на улице потеплело, самое время после зимы окна мыть…

Бегство не спасло меня. Напрасно я надеялась, что вдали от Ильи мне будет легче справиться со своими чувствами, легче успокоить сердце. Напрасно надеялась уговорить себя жить без него. Я скучаю по нему. Так сильно скучаю, что зову каждую ночь в свои сны. И он приходит. Тихо становится рядом и разрешает обнять себя, прижаться к груди, и в который раз попросить у него прощения за собственные малодушие и трусость. За то, что оставила, не попрощавшись. Что не сказала, насколько важным и родным человеком он стал для меня. Почему так? Не знаю. Но чувство вины не покидает меня с той самой ночи, как я ушла.

А теперь, когда я знаю, что наша близость оставила свой след… Когда чувствую, как частичка Люкова растет во мне, приучая к себе, настраивая организм слышать ее… Когда думаю, что смогла сохранить в себе часть нашей волшебной ночи… Я так боюсь разочаровать его. И боюсь разочароваться сама, если он отвернется. И все же это маловероятно: Люков доказал, что человечности и участия в нем хватит и на десятерых. Но как найти в себе смелость вновь увидеть его?.. Взглянуть в темные глаза и не отвести взгляд. Как найти силы не поцеловать, не прижаться к сильной груди, не обнять, не сказать, что люблю его? Не признаться, как сильно ждала, даже не надеясь на верность. Не понимая себя. Не принимая никого рядом с ним, умирая от одной только мысли о том, что он близок с другой, и оттого так отчаянно тоскуя.

Я знаю: я смогу не переступить черту, не стану привязывать, но и скрывать не стану, это не честно по отношению к Илье. Пусть я и сама приняла решение. А если вдруг увижу равнодушие в колючих глазах…. Приму, и все равно постараюсь стать самой счастливой на свете. Потому что он был в моей жизни и потому что навсегда останется со мной.

Мне надо так мало, но я должна думать, как буду жить дальше. Как буду кормить себя и… и своего ребенка. Ради него я готова вернуться к танцам, пусть не сейчас, но все же… Как странно звучит – я мама. Однако, всякий раз, когда я произношу про себя эти слова, меня охватывает тихая, но такая всеохватная радость, что я глупо улыбаюсь, пряча от бабушкиной сестры глаза. Ей пока рано знать. Пока рано. А Илья?.. Господи, как же хочется взглянуть на него хотя бы глазком. Пусть издали и пусть на одно короткое мгновение. То мгновение, которое случай так и не подарил мне, когда я вернулась к дому на набережной спустя три дня в надежде увидеть его, а после – ехала к тетке ночным рейсом, представляя его с другой, собирая по кусочкам рассыпающееся от боли сердце.

Сегодня я беспокойно спала. Сегодня мне вновь снилось, что Илья зовет меня. Сегодня я первый раз за все время решилась позвонить ему. Наверно, я схожу с ума, но отключенный номер выбил почву у меня из-под ног.

– Женька! И куда это ты собралась на ночь глядя? Мать, вроде, сама к выходным обещалась быть.

– Нужно мне, теть Галь. Очень! Я туда и обратно. Маме не звоните, не беспокойте пока. Не знаю, когда вернусь.

– Ага, значит к ухажеру своему в город намылилась, да? От которого сбежала? Не к тому ли, что о твоем сюрпризе ни сном ни духом? Что о тебе за два месяца и не вспомнил?

Только я растерянно застываю у порога, поднимая на тетку глаза, как она уже обнимает меня за плечи, прижимая к себе.

– Я тебе уеду, немощь ходячая! Я тебе уеду! Только неделю, как блевать перестала, в себя пришла, а уже вперед паровоза мчится! Нечего тебе с пузом по тарантайкам гасать! Надо будет – сам найдет! А не найдет – так и хрен с ним, слышь! Вон, за Ваську просватаем! А нет, так я и сама еще при силе, да и Антонина с Валентиной тоже. Ты, Женька, не переживай, это я так ворчу, а на деле выкормим. Что поделать, если у вас, у современных девок, ума нет!

– …Тетя Галя, ну что вы такое говорите…

– А то и говорю, что знаю! Чего уж теперь!

– И давно знаете? Ведь не видно совсем.

– И что? – тетка отрывается от меня, суетливо поправляя на голове косынку. – Зато слышно, как тебя с утра подбрасывает! Ты что, девонька, думаешь, если своих детей бог не дал, так баба сразу сухарь ржаной?.. Я же вас, деток Антонининых, как своих люблю! Сердце за вас болит: за тебя, за мамку, за мальчишек. А ты молчать вздумала, пожадничала мне, старой, новость-то сказать.

– Простите, теть Галь! – я обнимаю тетушку в ответ, но от намерения ехать в город не отступаю. – Мне, правда, очень нужно. – Целую женщину в щеку и выхожу на крыльцо, чтобы уже через секунду удивленно застыть на нем с ней вместе, глядя, как по улице в нашу сторону несутся два черных джипа и тормозят у ворот, выпуская из недр затемненных кабин незнакомых людей, и среди них вдруг неожиданно…

– Мама?!.. А что ты делаешь в машине Романа Сергеевича?!

* * *

– Доченька, с тобой все хорошо?

Я смотрю на маму, на ее беспокойный взгляд, ощупывающий меня с ног до головы, и киваю:

– Д-да.

– А почему ты с сумкой? – Простоволосая, в наскоро наброшенном на плечи стареньком плаще, в легких туфлях и почти без макияжа, мама выглядит непривычно растерянной и взъерошенной. – Женечка, что происходит? – она коротко оглядывается за плечо на нагоняющего ее Большого Босса и недовольно хмурится. – Этот мужчина, он что, заставляет тебя ехать с ним?! Он звонил тебе?! Пожалуйста, скажи мне!

А вот Градова не узнать. За те два месяца, что мы не виделись, отец Ильи заметно изменился и выглядит сейчас в соответствии со своим прозвищем – собранным и налитым силой человеком, несмотря на тени, остро обозначившие черты его все еще привлекательного лица. На котором не осталось и следа той болезненной усталости, что бросилась в глаза при нашей первой встрече, только хмурая печать ответственности на твердых губах и неожиданно мягкий блеск карих глаз, остановившихся на маме.

– Прошу тебя, Валентина, дай мне возможность самому объясниться с Женей. Ты все не так поняла… – И уже мне, приблизившись, все так же мягко:

– Здравствуй, Женя. Рад тебя видеть, девочка.

– Здравствуйте, Роман Сергеевич. Я вас тоже.

На мужчине дорогой костюм с белоснежной рубашкой, шелковый шарф и пальто, от него за версту разит силой и надежностью, он слишком «другой», слишком тверд для привычного нам круга людей, чтобы не напугать маму. Его рука касается ее локтя…

– Валюша, позволь…

… и она тут же вздрагивает. Стремительно поворачивается к нему лицом, заслоняя меня собой:

– Роман Сергеевич, уважаемый, давайте обойдемся без фамильярности. Несколько часов пути ничего не меняют: я все еще вижу вас первый раз в жизни и не имею чести быть с вами на «ты». Пожалуйста, не мешайте мне говорить с дочерью!

Он уступает ей в шаге, но не в намерении. Отпускает локоть, вскидывая ладонь.

– Ну, что ты, Валюша, и в мыслях не было! Просто разговор. Хотя я лично абсолютно уверен, что не последний. А насчет чести… буду крайне рад, если ты окажешь ее мне, называя Ромой.

Я вижу, как мама теряется от самоуверенности Большого Босса, приблизившегося к ней непозволительно близко, и растерянно поднимает на высокого мужчину удивленный взгляд, убирая от лица растрепанные ветром рыжеватые пряди волос.

– Окажу вам?… Да… да как вам не стыдно, уважаемый! Сначала мать переполошили, следом за ней детей, затем меня сорвали с работы! Всю дорогу пугали возможными неприятностями, связанными с вашим сыном, смотрели так, как будто… как будто у меня третий глаз на лбу открылся, или я зверушка какая цирковая, а теперь издеваетесь?!.. Почему я вообще должна вам верить? И зачем только привезла сюда! Женечка…

Родная рука ложится на мое плечо, но я не слышу мамин голос. В миг, когда мама упоминает об Илье, я чувствую, как твердый пласт земли под моими ногами, вздрогнув, идет трещинами и рассыпается комьями вслед за обрушивающимся в бездну миром.

– Что с ним? – я шагаю к мужчине и с трудом нахожу непослушными пальцами его твердый локоть. – Ради Бога, Роман Сергеевич, не молчите, скажите! – растягиваю другой рукой ворот куртки, освобождая для вдоха сжавшееся от волнения горло. – С Ильей что-то случилось?!

И мужчина, словно почувствовав слабость в моих ногах, тут же подхватывает меня под плечи.

– Да, Женя, случилось, – отвечает взволнованно, возвращая взгляду серьезность. – Девочка моя, умоляю, если мой сын тебе не безразличен, сделай что-нибудь! Иначе Илья убьет себя, а я не смогу ему помешать!

День ветреный, солнечный, но воздух вдруг становится таким вязким и липким, что мне с трудом удается вдохнуть его.

– Где он?

– Где-то под Астаной. Через пару часов я буду знать точно. Улетел вчера утренним рейсом, оставив другу документы на свой клуб «Альтарэс». Если мы поторопимся, мы будем на месте уже поздним вечером и, дай-то Бог, успеем вовремя.

– Подождите, я не поняла… В Казахстане?!

– Да.

– Но… но почему он там? Зачем?

– Подпольные бои без правил, девочка. Игры для серьезных людей с очень большими деньгами. Не всегда честные, но всегда азартные. Илья улетел, чтобы принять в подобной игре участие.

– Подпольные бои?.. – я чувствую, как моя кровь застывает в жилах, а тело наливается холодом от правды, горящей в глазах мужчины. – Но ведь Илья совсем не азартен, я знаю. Зачем ему это нужно?

Лицо Большого Босса меняется. Теперь он всматривается в меня так цепко, что от его прямого взгляда становится больно.

– Ответь мне, Женя, он первый ушел или ты?

И я не могу соврать этим темным глазам или уйти от ответа.

– Я.

– Я так и думал. Почему?.. – Он хмурит брови, но тут же раздраженно вздыхает: – Впрочем, не отвечай, сам знаю. В конце концов, я и есть то чудовище, что приложило руку ко всему сегодняшнему кошмару.

– Вы не сказали…

– Скорее, не добавил. Женя, Илья – хороший боец, самый лучший. Я не знаю, что между вами произошло, что послужило причиной того, что вы не вместе, – это не мое дело, – но, глядя, как он жил последние месяцы, во что превратилась его жизнь… Боюсь, мой мальчик сознательно решил испытать судьбу. Его поездка в Астану – чистой воды самоубийство. Если не вмешаться, ему не дадут уйти живым. Ты понимаешь?.. Да он и сам не уйдет, если не погасить в нем желание выйти в круг, а это под силу только тебе.

– Мне? – холод от слов отца Ильи насквозь пропитал тело и обездвижил ноги, но сердце бьется так сильно, что я почти задыхаюсь. – Роман Сергеевич, вы правда думаете, я смогу?

– Уверен, Женя, – тихо отвечает мужчина. – Участие Ильи в нелегальном турнире – вызов. Личный способ моего сына справиться с болью, что разрывает сердце. Скажи, – он вдруг склоняет голову и крепче впивается пальцами в мои плечи, – ты ведь любишь его, девочка? Да?

Неожиданный вопрос, откровенный, личный, но Босс напрасно замирает в хмуром ожидании. Признание дается так легко, словно давно просилось слететь с губ. Ни капли не смущая, наоборот, заставляя меня смело встретить пытливый взгляд карих глаз.

– Да, Роман Сергеевич. Очень!

– Вот и хорошо. Потому что я наконец-то разгадал причину сумасшествия сына, и теперь точно знаю, что тебе удастся вернуть его. И мне вернуть, и себе.

Я с удивлением смотрю на мужчину, устало вздыхающего полной грудью.

– Причину?

– Да, Женя, причину. Он любит тебя, мой Илья, верь мне. Всем сердцем любит и думает, что его чувства не взаимны.

Голос мамы доносится до меня, словно из-под ватного одеяла. В ушах шумит и, если бы не мамины руки, подхватившие под спину, я бы, кажется, не удержалась на ногах.

– Какой ужас! Женечка, доченька, это что, все правда? – щеку овевает родной голос, но я сейчас едва ли способна реагировать на него, так меня поразили слова, сказанные отцом Ильи. – Вот то, что этот… этот Роман Сергеевич сказал о своем сыне? Правда?!.. Это ведь он, да? Тот парень, с которым… Он что, связан с криминалом?

– Мать, ты чего? Не нагнетай! Мы же говорили тебе, что кент, с которым Женька жила, – классный! Знаешь, как он отделал Грега – в лепешку! Мудака еле отскребли от стены, говорят, урод даже обоссался от страха, еще и дружкам нехило перепало на запасных. Думаешь, сдался бы ему Ящер, если бы не наша Женька?..

– И не жадный он! Сразу было видно, что у них серьезно! Вон, как сеструха у него дома хозяйничала – как у себя, а вы с бабкой заныли в один голос: «мать-одиночка, мать-одиночка! Залетела! Кар-кар! Как теперь одна воспитывать буде…» Ай, ма, ты что?! С ума сошла?! Больно же!

Затрещина, доставшая брата, в повиснувшей тишине выходит такой неожиданно-громкой, что даже меня приводит в чувство. Ванька с Данькой, притихшие и поникшие под сердитым взглядом нашей мамы… А они-то откуда здесь взялись?!.. Неужели Роман Сергеевич для надежности всю мою семью из Гордеевска привез?

– А ну, трепло-пехота, марш отсюда в дом, живо! И чтоб не высовывались мне, – нашли момент вылезти! Это же надо, воспитала обалдуев на свою голову! Вы еще по местному радио новость растрещите! Не видите, что ли, и так соседи на заборе висят! Ну, чего встали? Сдулись с ветром и чтоб духу мне…

– Э-э, Валюша, ты бы полегче с мальчишками.

Лицо мамы горит смущением и гневом, рука упирается в висок, а серый взгляд привычно сверлит нашкодивших братьев. Она с досадой поджимает губы, запахивает на груди распахнувшийся было плащ, и в этот момент я в который раз жалею ее, ведь ей одной приходится воспитывать таких, в сущности, уже взрослых сыновей.

– Рома, помолчи! – резче, чем можно ожидать от нее, отвечает мама. – Лучше дай ремень! Веришь, сил моих больше нет на этих дуралеев смотреть! Когда же они уже вырастут и поумнеют, наконец!.. Ох, что это? – она неожиданно вздрагивает и теряет всю грозность взгляда, когда Градов осторожно разворачивает ее за плечо к себе, протягивая навстречу руку.

– Ремень, как ты просила.

– Ремень? – в голос мамы вкрадывается какое-то странное удивление. Она поднимает на мужчину глаза и недоверчиво склоняет голову, словно по-новому оценивая его, пока я взглядом прошу мальчишек все же уйти в дом тетушки. – А с тебя штаны не спадут? – замечает с нервным смешком. – Как-то много потрясений, знаешь ли, для одного дня. Еще одно, связанное с тобой, точно будет перебором. – Она неуверенно оглядывается, смиряя тон. – Мог бы и у водителя взять, все равно человек за рулем сидит.

– Не мог, – разводит руками Градов, показывая взглядом, что брюки все еще на нем. – Это мне на тебя впечатление произвести надо, а не водителю. И потом, Валюша, у меня ремень куда крепче, можешь проверить: из кожи аллигатора. Для воспитательных целей самое оно. А вот про потрясение – это ты верно заметила. – Теперь он смотрит на меня. – До сих пор в себя прийти не могу. Неужели то, что я услышал от мальчишек – правда?

– Рома, – голос мамы вдруг становится слишком усталым и вместе с тем настороженным, вмиг растеряв всю возможную заинтересованность мужчиной, – только попробуй моей дочери что-то сказать по этому поводу нехорошее, слышишь? Трижды подумай над словами. Она не виновата, а я тебя предупредила!

Эти двое ведут странную перебранку, не отрывая друг от друга глаз, и мне внезапно становится неловко и стыдно за то, что я стала невольной причиной этого разговора и заставила стольких людей нервничать. Что заставила отца Ильи в поисках меня мчаться за тридевять земель от родного города, обыскав Гордеевск. Что заставила маму, в который уже раз, переживать очередное беспокойство за дочь, как будто ей мальчишек мало!

– Мам, не нужно, все хорошо. Роман Сергеевич имеет право знать. – Она обнимает меня и закрывает собой, но я мягко отстраняю ее. – Я уже приняла решение, и мне не важно, одобрит его кто-то или нет.

– Женя, девочка моя, скажи, что я не ослышался и все понял верно? Вы что, с Ильей ждете ребенка?

Я смотрю на Большого Босса, на то, как он странно замер в ожидании ответа, впившись рукой в лацкан черного строгого пальто, и выше поднимаю подбородок.

– Не ослышались, – говорю, глядя в лицо мужчине. – Хотя не совсем так. Я жду ребенка, Илье об этом ничего не известно.

– Не важно! – вдруг отмахивается Большой Босс. Шагнув ко мне, крепко обнимает, прижимая к себе, целует в макушку и громко командует водителю: – Едем, Юра! Борис, в машину! Прямо в аэропорт! Женя?.. – Мужчина с надеждой заглядывает в мое лицо. – Я знаю, что не могу просить тебя, а тем более настаивать, и все же… Он мой сын, понимаешь?

Понимаю ли я? Да я, кажется, умру, если не увижу Илью. Даже если его отец ошибся в его чувствах ко мне, я должна убедиться, что он жив!

– Конечно, Роман Сергеевич. Я еду с вами! Если нужен паспорт, он у меня с собой!

– Решим на месте! Спасибо тебе, девочка. А теперь живо прощайся с родней и забирайся ко мне в машину вместе с…

– Значит, так! – мама решительно вклинивается между нами, преграждая мужчине путь. – Не знаю, кто ты у нас такой, – строго говорит, упираясь в Градова взглядом, – но я ее одну не пущу! Слышишь? Тем более в таком состоянии и черт знает куда! Мало ли, что она согласна – это другая страна!

– …с мамой!.. Валюша, радость моя, – руки Градова осторожно опускаются на женские плечи, – ну как ты могла подумать, что я оставлю тебя без внимания, тем более сейчас, когда оказалось, что нас столько связывает. Конечно, ты едешь с нами!

– Ро… Роман Сергеевич, немедленно прекратите эти свои вольности! – маме удается выскользнуть из рук Босса и оттеснить меня на шаг. – Пусть без отчества, но я для вас – Валентина!

– А мне казалось, Валюша, мы перешли на «ты».

– Это вышло случайно. И не совсем уместно. И вообще…

Я беру маму под руку и внезапно ловлю себя на мысли, что ей очень идет смущение. Особенно сейчас, когда она отчаянно старается спрятать его за хмурым взглядом и серьезно поджатыми, как у надменной девчонки, губами.

– Вообще не уместно или только сейчас? – с пониманием подмигивает мне мужчина и тут же отдает распоряжение: – Борис, подключай ребят сразу за Гордеевском, пусть везут нас в аэропорт. И попроси Киру в срочном порядке оформить на женщин все необходимые документы и решить вопрос с таможней по поводу нашего груза.

– Да, Валюша, прошу вот сюда вместе с Женечкой… Умница! Ну, успокоилась? Хорошо. Ты мне так и не ответила на вопрос: сейчас не уместно или вообще?..

– Что? – кажется, напор Большого Босса совершенно огорошил маму. Она садится, послушная его руке, в огромный салон черного джипа и позволяет мужчине поправить на своих стройных коленях полу распахнувшегося плаща.

– Кто у нас строгий? Друг или есть муж?

– Нет. Мужа нет.

– Правда?.. – вскидывает бровь Градов, властным жестом руки отдавая команду мужчине (видимо, охраннику) покинуть салон автомобиля и перебраться в соседнюю машину, освободив для него место рядом с водителем. – Нет, я знал, конечно, но хотел убедиться сам.

– Да, – как-то тихо и с опаской отвечает мама.

– Ну, и чего так грустно, Валюш?.. – Градов садится в джип и дает команду трогаться с места. – Не расстраивайся, – пристегиваясь, оборачивается за плечо, поправляя на груди строгий ворот пальто, – это же все временно.

– Что значит – временно? – настораживается мама, с ходом машины подавшись вперед, а я вдруг понимаю, что все-таки мне не кажется, и отец Ильи беззастенчиво заигрывает с ней.

– Потому что в скором времени будешь!

* * *

Из-за метеоусловий перелет в Астану затянулся, и мы приземляемся в аэропорту на час позже означенного в расписании времени прилета. С Боссом десять человек охраны, нас провожают к кортежу из шести машин во главе с белым «Мерседесом», в который усаживаются сам Роман Сергеевич и два охранника…

– Девочки, лучше бы вам не ехать со мной. Чужой город, не дай Бог, что случится…

…и везут через всю столицу в неизвестном направлении.

Астана неимоверно красива – высока, современна, многолюдна, расцвечена огнями, но все мои мысли заняты лишь Ильей и тем, что с ним, и где он сейчас находится. Я равнодушно смотрю в окно на мелькающий за ним городской пейзаж, на широкую серую ленту дороги, в то время как маму, похоже, наше путешествие все больше повергает в шок.

– Женька, куда мы с тобой попали, а? Это же почти на другом конце света! – тихонько восклицает она, робко скосив взгляд на водителя-казаха, и плотнее придвигается ко мне. Я тут же склоняю голову на ее плечо и беру маму за руку.

– Мамочка, прости меня! Прости! – шепчу, глядя, как мы все дальше уезжаем за границу города. Баюкаю в ладони, глажу ее пальцы, пытаясь успокоить, пока машина, наконец, не останавливается возле ворот очень богатого с виду белокаменного особняка, обнесенного белым «кружевным» забором.

– Пожалуйста, – вежливо кивает водитель на дверь, – вы можете выйти.

– Ну, спасибо!

Мама решительно вытаскивает меня за руку из автомобиля, но тут же растерянно замирает при виде большого скопления мужчин, выстроившихся полукругом у входа в дом. Встретивших наше появление любопытными взглядами.

– Валентина! Евгения! Пройдите к Роману Сергеевичу, – знакомый «шкаф» Борис провожает нас к Боссу и прячет в тени его охраны.

– Ну что ты, Валюша, взъерошилась? – словно почувствовав охватившее маму беспокойство, говорит Градов и, отвернувшись от помощников, обнимает ее за плечи. – Ты не смотри, что здесь людно – так надо. Никто вас с Женечкой не тронет, вы же со мной.

– Ох, Рома… – только и выдыхает мама, зябко кутаясь в старенький плащ. Народ вокруг собрался серьезный, напряжение так и витает в воздухе, и она даже не возражает, когда Босс, расстегнув пальто, по-хозяйски притягивает ее к себе сильной рукой, стараясь укрыть от гуляющего холодного ветра.

– Потерпи, Валюша. Сейчас поприветствуем хозяина и зайдем в дом.

– Роман Сергеевич, неужели Илья здесь? – я тут же спешу спросить, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди в немедленной потребности заставить тело куда-то бежать, но Градов отрицательно качает головой.

– Нет, Женя, Ильи здесь нет. Зато есть тот, кто точно может нам помочь. А вот и он, – уточняет, когда невысокий мужчина в бархатной тюбетейке и темном парчовом бешмете, наброшенном поверх строгого костюма, выходит из дверей дома и, оглядевшись, направляется к нам, взмахом ладони приказывая многочисленной охране оставаться на месте.

У мужчины худощавая фигура, осторожная походка и острый взгляд черных глаз. Он цепко впивается ими в Градова, пока неспешно спускается с парадных ступеней крыльца, минует мраморную аллею и останавливается напротив Большого Босса, усмехаясь в короткую бороду уголками тонких губ. Его не старое еще лицо испещрено морщинами, тело под одеждой не отличается крепостью, но блуждающая на губах усмешка даже мне не дает усомниться в том, что перед нами под маской хозяина дома застыл хищник в человеческом обличье.

Он еще раз окидывает взглядом отца Ильи и замечает:

– Мне нравится эта старая как мир привычка беречь у груди своих женщин. Она достойна поступка бая.

Перевес сил не в нашу пользу, охрана Градова заметно напрягается, поглядывая по сторонам, но сам Босс ничем не выдает беспокойства, и я уговариваю себя не нервничать понапрасну, глядя, как уверенно лежит его рука на родном для меня плече.

– Да, – ничуть не смущается он наличию мамы под своим боком. – Не радует вас нынче весна теплом. Шалит. В такую погоду в самый раз гостя в дом приглашать, за стол усаживать, а не держать на холодном ветру.

– Так это смотря какого гостя и смотря за какой стол, – находится с ответом незнакомец, хитро сощурив глаз на прозвучавший упрек. – Иной-то гость, прикинувшись овцой, и у хозяина не постесняется баранью ногу стащить.

– А ты не корми гостя пустыми разговорами, глядишь, и не оголодает. Иной человек и в простой надежде на помощь к теплому порогу прибиться рад.

Черноглазый по-птичьи склоняет голову к плечу, задумчиво оглаживая ладонью жесткую бороду.

– Твоя правда, – согласно кивает и к нашему с мамой облегчению протягивает Градову руку для приветствия. – Пустой разговор – что еда без соли. Ну, здравствуй, Роман!

И Босс тепло отвечает:

– Здравствуй, Матвей!

– Как долетели?

– Спасибо, хорошо. Как видишь – целы и невредимы, и все твоими молитвами. Если и в просьбе моей не откажешь, видит Бог, сполна отплачу за доброту твою.

Мужчины долго не разжимают рукопожатие, изучая друг друга взглядами, а я, позабыв обо всем, жду, когда же кто-нибудь из них заговорит об Илье.

– Удивил ты меня, Роман, и сын твой удивил: так обвести Байгали вокруг пальца! – прогнав с лица улыбку, наконец произносит Матвей, и я вся обращаюсь в слух. – И ведь, паршивец, не заикнулся о тебе ни разу!

– М-да, нечем мне перед тобой похвастаться. По всем статьям я виноват. Так что скажешь, Байгали?.. Поможешь? Или на свои силы рассчитывать?

– Не дома ты, Большой Босс, чтобы в одиночку в незнакомом лесу рукава закатывать да сучья рубить. Боюсь, не справишься. Шаман – сошка мелкая против тебя, ну так и ты не на своей земле стоишь. А в чужой степи да на чужой тропе не то, что заяц – матерый волк в капкан угодить может!

– Так как, Байгали?

– Помогу. Все же сыну твоему я не просто друг, а отец названный. И не смотри так ревниво! Знай я раньше, чей он сын – жилы бы из тебя вытянул, что такого парня едва не загубил! Я ведь его в преемники хотел. В зятья. Дочь у меня подросла – Гулька. Красавица! Глаз на него положила, но разве ее за то винить можно?..

Я так и застываю с заполошенно бьющимся сердцем, а мужчина договаривает:

– Такой джигит, эх… Цена мне – линялый тымак[3], если не помогу!

Он улыбается хмуро поджавшему губы Боссу и показывает широким жестом на дверь.

– Прошу в дом, гости дорогие! Женщин к столу – обогреться с дороги, а нам бы с тобой, Роман, с глазу на глаз поговорить не мешает, раз уж свидеться выпал случай. Ни к чему ребят напрягать, вон как встопорщились молодцы!

– Поговорим, Матвей, – соглашается Босс и дает отмашку обступившей нас охране отойти к машинам. – Идем в дом, Валюша, вы с Женечкой совсем замерзли, – мягко подталкивает под спину маму, на которой, кажется, и лица нет – настолько происходящее этим днем все еще ошеломляет ее.

У Босса очень теплый тон и внимательный взгляд, он ведет нас к дому, приобняв за плечи, показывая всем свое расположение, но даже я сбиваюсь с шага, когда черноглазый Матвей, поднявшись по ступеням крыльца и собственноручно распахнув перед нами массивные входные двери, вдруг обращается к маме, приглашая переступить порог:

– Госпожа Градова?

– Черта с два! – она спотыкается и говорит это очень быстро и тихо, схватившись рукой за ворот плаща, но все равно сказанное ею звучит невежливо, и мама, глядя, как удивленно замер у дверей хозяин, тут же пытается исправить ситуацию:

– Госпожа Воробышек! То есть, не госпожа, – теряется, покраснев, как помидор. – Просто Воробышек.

Теперь озадачен мужчина, хитрая улыбка покинула лицо, но его рука все так же поднята в приглашающем жесте, и мама, буркнув извинения, скрывается внутри дома, оставив за Боссом право легко отмахнуться на ее слова и пожать плечами:

– Не обращай внимания, Матвей. Это у нас игры такие – брачные. В птички! – И снова поймав маму за плечо, когда хозяин отвлекается на своих людей: – Поверь мне, Валюша, это Восток. Лучше, если тебя здесь будут воспринимать, как мою женщину. Да и мне спокойнее, пока вы тут без меня с Женечкой…

– Чт-то?

– Ну, не упрямься. Давай помогу снять плащ. И чего разнервничалась, спрашивается?

– Сумасшествие какое-то… – как-то потерянно отвечает мама, послушно отдаваясь рукам Босса. – Рома, – поднимает к мужчине все еще смущенное лицо, – кажется, я не одета для такого дома. Я ведь с работы.

– Не бери в голову, Валентина, это мне переживать нужно, не тебе. Скажут люди, что я жадный, – поясняет на ее удивленный взгляд, – а я не жадный, правда, Валь! Вот совсем! Дай только сил с нашими детьми разобраться. Так что выше голову и чувствуй себя королевой, – тебе по положению положено!

Я тоже раздеваюсь, едва ли замечая богатое убранство дома, выдержанное в светло-золотых тонах. Сбрасываю с головы капюшон, поправляю волосы…

– Рад тебя видеть в своем доме, Кунсулу! Так вот ты какая… – оказывается рядом Матвей, но я не сразу понимаю, что слова мужчины обращены ко мне, поэтому ответная улыбка получается откровенно натянутой.

– Роман Сергеевич! – обращаюсь к Градову, пользуясь тем, что он сам провожает нас с мамой в парадную столовую, прежде чем уединиться с хозяином в его кабинете. – Я так боюсь, что будет поздно, и Илья пострадает! Что же мы тянем? Ведь это, – обвожу рукой вокруг, – совсем не важно!

Но он возражает мне, разрешив беспокойству проявиться в голосе:

– Ты ошибаешься, Женя. Здесь свои обычаи, и это нельзя не учесть. Гостеприимность хозяина многое говорит о его расположении и желании помочь. К тому же, мы должны набраться терпения – Байгали нужно время созвать своих людей. Бои начнутся с приходом ночи, а мы, к сожалению, до сих пор так и не выяснили место проведения турнира…

У меня покалывает щеки и грудь, подводит живот, ноги совсем непослушны, но в доме неожиданно людно, и Босс, притянув меня к себе за плечи, с отеческой заботой просит держаться ради Ильи и мамы.

– Пожалуйста, девочка. Если с тобой что-то случится, я никогда себе не прощу, что привез тебя сюда. Но ты – моя последняя надежда!

Мне почти все равно, что он может оказаться неправ в своих ожиданиях относительно чувств своего сына ко мне. Главное сейчас – найти Илью, и я заставляю себя улыбнуться мужчине, возвращая ему и себе уверенность.

– Все хорошо, Роман Сергеевич. Не беспокойтесь, конечно, мы с мамой подождем вас.

У Байгали красавица жена и не менее красивая дочь. Они встречают нас довольно прохладно, как встречают незнакомых, невзначай навязанных для общения людей. Беседу за столом в отсутствие хозяина и его главного гостя поддерживают трое из присутствующих женщин – то ли сестры, а то ли тетушки Матвея, – к счастью, не требуя от нас особого внимания, не вовлекая в разговор, позволяя нам с мамой молча цедить горячий чай с молоком и довольствоваться, несмотря на полный угощений стол, лишь кусками сыра и вкусной лепешки.

Разговор ведется вокруг Анаргуль – дочери Матвея, – ее успехов в учебе, красоты, нарядов и прочих атрибутов юной любимицы. Женщины без устали восхваляют девчонку, сулят ей выгодное замужество, упоминают о тайной симпатии, а она не спускает с меня цепких глаз. Когда я, в очередной раз поймав на себе чуть раскосый высокомерный взгляд, не без раздражения поправляю очки, она, взметнув косами, привстав над столом и под громкий тетушкин «Ох!» поймав крепкой рукой мое запястье, требовательно говорит, показывая взглядом на тонкий золотой браслет.

– Откуда это у тебя?

И я, сама того не ожидая, отвечаю вдруг холодно и почти зло:

– Руку убери. Не то откушу.

Эта девочка – Анаргуль – обласкана вниманием, с ней нельзя говорить подобным тоном, и она совершенно по-детски теряется, повернувшись к матери.

– Мама! – громко восклицает и разом сникает. А я встаю из-за стола, больше не в силах выносить эту компанию незнакомых мне людей и слушать неинтересный разговор, наверняка переступая черту допустимого приличия.

– Гуля, сядь!

– Спасибо за чудесный ужин! Извините нас, Зарина, но мы с дочерью, пожалуй, выйдем подышать свежим воздухом. Это все перелет виноват, смена климата и перепады давления! – моя мама тоже знает, когда вмешаться, и я с облегчением и благодарностью ловлю ее руку. Не глядя на поджавшую губы Анаргуль, плюхнувшуюся под материнский окрик на стул, в свою очередь благодарю хозяйку:

– Спасибо вам за гостеприимство, и правда, все было очень вкусно.

Когда час спустя хозяин с Боссом находят нас с мамой в теплой беседке за домом, Байгали без стеснения говорит:

– Не обращай внимания на мою Анаргуль, Кунсулу. Понравился ей Илья – видный джигит, дрогнуло девичье сердце. А тут я еще масла в огонь подлил, рассказав о невесте. А подарок от всей души, не сомневайся! Горсти золота парень отмел, а на часиках этих остановился. Как увидел, так и загорелся взгляд! Да я и сам вижу, что не прогадали мы с подарком.

– О невесте? – я чувствую, как мой голос внезапно предает меня, а к сердцу подкрадывается холод. – У Ильи… есть невеста?

– Шутница ты, дочка, однако, – коротко смеется Матвей. – Есть! Как две капли воды похожи вы с ней! Сам не ожидал, что мальчишка так скоро определится. В последнюю нашу встречу Гульку свою за него сватал, – буду честен, с радостью бы отдал, – а он так старика удивил. Отказал, надо же! Самому Байгали отказал, слышишь, Роман! Не увидишь меня, говорит, если будешь с родством в душу лезть, и все тут! И фотографию любимой Кунсулу под нос, чтобы пасть свою волчью, значит, зря не разевал.

– Ф-фотографию? Мою? – я так удивлена, что и не знаю, что сказать. Кусаю губы, не представляя, откуда у Ильи мог оказаться мой снимок.

– А ты чего стесняешься, Женя? – поднимает густую бровь Большой Босс. – Ведь в новогоднюю ночь признались еще!

– Как в новогоднюю? – теперь очередь удивляться маме. – Женя?

– Это было недоразумение… Я обронила случайно, когда встретила Михаила, а Илья не стал говорить.

– Случайно – поутру двумя ногами в один сапог влезть, Кунсулу, – вновь называет меня непонятным словом Матвей. – А джигита случайно женить – плевком солнце достать, так же невозможно. То, что у тебя на руке – свадебный подарок моего названого сына своей невесте. Его выбор и его решение. Не случайное, уж поверь старому Байгали. А вот то, что сегодня с Ильей происходит, даже недоразумением не назовешь. Почему так, мне понять сложно.

Я не знаю, что и думать. Если мужчина прав, и отец Ильи не ошибся… Почему не сказал? Почему не нашел? Ведь смог бы, если захотел…

Понимание настигает меня ударом молнии. Огорошивает похлеще ушата ледяной воды. Бросает из воды в полымя, вновь побуждая сорваться с места и бежать, нестись в опустившуюся на город ночь сломя голову. Ведь я чувствовала, каким нежным он был со мной, знала в душе, что не мог он быть таким с другими! Должна была понять, когда пришел! Когда после Игоря не отвернулся! Когда так целовал, что от счастья заходилась криком душа!

Почему же мы промолчали оба?!

– Потому что пообещал, – говорю я потерянно вслух. – Я попросила, а он пообещал, что никто и никогда не заставит меня любить его против моей воли.

* * *

– Четыре боя, Люк. Четыре боя с лучшими бойцами моих друзей и, если ты выстоишь, как заявляешь… Если продержишься на ногах первые три, до встречи с моим новым бойцом – Сагитом, – я заплачу тебе с общака вдвое больше твоей прошлой доли. А если не устоишь…

– Если я не сдохну, Айдар, ты заплатишь мне половину. В противном случае – моя доля достанется тебе.

Руки Шамана мерно катают в пальцах черные бусины чёток, пока узкий взгляд сверлит мое лицо.

– А ты стал дерзок, мальчишка. И без гаранта. Я бы на твоем месте, пастушок, попридержал норов. Не думай, что на собак Байгали не найдется пары голодных волков, а на расплодившееся стадо – нового пастуха. Жаден к богатствам степи отец твой названый стал, а ты с него дурной пример берешь. Заносишься. Нехорошо.

– Я беру свое, Айдар. Если ты опустил мое в свой карман – не сетуй на чужую жадность, с себя спрашивай. Матвей в любом случае, как гарант, получит с моей доли часть денег, здесь мы с тобой прежде ударим по рукам. Не советую играть на «сыновних» чувствах. Я доброту старика помню, а сам обид не забываю.

– Я выставлю против тебя сразу Сагита и Алима, не побоишься? Баи сегодня собрались серьезные, а ты, пастушок, дерзишь не в меру. Проучить бы тебя не мешало, а нам интерес поднять. Так как?

Я поднимаю глаза на замерших за плечом Шамана Алима и нового, незнакомого мне бойца – крупного парня лет тридцати, в ответ на мой взгляд набычившего широкие плечи и нервно заигравшего на скулах желваками.

– Этот бой будет стоить тебе, Шаман, и твоим баям общака.

– Если выживешь.

– Если выживу.

Айдар долго смотрит на меня, откинувшись в кресле. Отложив четки на стол, оглаживает толстыми пальцами бороду, щуря глаза, покусывая губы. Я – желанная добыча, сумма за каждый бой со мной заявлена немалая (в этот раз я сам выдвигаю условия и не намерен щадить ни себя, ни чужие кошельки) и все равно среди желающих испытать своих бойцов Шаман самолично отобрал лучших. При любом исходе боев он как организатор получит половину, но за озвученное им желание придется платить и ему самому…

Он долго думает, пока я отпускаю насмешку в широкое, искаженное сомнением лицо: да, это вызов нам обоим, но если уж ты решил испытать чужое мужество, найди смелость проявить свое. Шаман слишком любит деньги, чтобы все потерять и, все же, я не сомневаюсь, что бай согласится: слово брошено, дело за личной неприязнью и несведенными счетами. А мне сейчас все равно.

– Хорошо, Люк. Если ты не сдохнешь, ты заберешь все. Но для тебя бой с Алимом и Сагитом из четырех будет последним. Каким бы ты ни пришел к нему, хоть ползком на коленях, я все равно вздерну тебя на ноги и отдам своим джигитам. Не думай, щенок, что ты увернешься после того, как мы с тобой при свидетелях ударим по рукам. Я сегодня намерен поставить на своих ребят большие деньги и увидеть результат. И я бы сейчас не скалился на твоем месте. Возможно, именно мое слово и моя рука будут последними, в чьей воле окажется твоя жизнь.

Он нервничает, вновь в бороде покусывая губы. За мою смерть, случись таковая в бою, ему придется дорого заплатить, – Байгали спросит за названого сына. Но Шаман готов рискнуть, заручившись моим словом и согласием, данным приглашенным баям. Слишком манят его риск и азарт. Слишком сильно желание ослабить власть Матвея. Слишком много в предстоящей схватке личного между нами тремя.

– Не переживай, Айдар. Я буду очень стараться проиграть, но твоим ребятам придется попотеть. Я не отдам свою жизнь дешево. А насчет щенка… – Я встаю с кресла и приближаюсь к Шаману на шаг. Нависаю над сидящим баем, заставляя его охрану вцепиться мне в руки. Давая повод возненавидеть меня еще больше. Заводя себя, давая себе то, что мне сейчас так нужно, – ярость. Полностью включаясь в игру. – Это был последний раз, когда ты обманулся на мой счет, Шаман. Ты только что признал за мной право ставить тебе условия и оскаливать клыки. В следующий раз они располосуют тебе горло. Не вынуждай меня закончить наш спор прямо сейчас.

* * *

Ярко освещенный бойцовский круг. Напряженное дыхание соперника на расстоянии вытянутой руки, сдержанное волнение разгоряченной толпы на периферии зрения и такой знакомый звук глухих хлопков и ударов. И боль, что не приносит облегчения…

Она все еще недостаточно сильна для того, чтобы разломать тело на куски и, наконец, освободить меня. Ну же! Я не отпускаю ее, позволяя взрезать меня. Я хочу этой чертовой боли, чтобы забыться! Чтобы тело ныло и болело так же, как душа! Но Бог Удачи сегодня играет в странные игры, и тело снова предает меня, раз за разом окунаясь в приступы холодной стремительной ярости, не позволяя тому, что сушит меня изнутри, усмирить его.

Твою мать! Я заканчиваю второй бой в надежде, что третий соперник окажется куда проворнее валяющейся у ног бессознательной туши, вскидываю руку и скалю Шаману все еще целые зубы:

– Второй за мной, волчара!

* * *

Минуты ожидания тянутся так медленно, что, кажется, наступившая ночь давно слилась с вечностью, стерев воспоминания о прошлом дне. Лицо Романа Сергеевича в косом луче уличного фонаря отдает пепельной серостью, губы так плотно сжаты, что видна лишь темная линия, разрезавшая рот, и я понимаю, что ему сейчас ничуть не легче, чем мне.

– Ну что, Матвей? – Байгали стремительно распахивает дверь беседки, и мы с Боссом дружно подаемся навстречу показавшемуся мужчине. – Есть что-нибудь об Илье?

– Хвала Аллаху! Нашли, Роман! – хозяин дома взметает руки к небу. – Он в двух часах езды от Астаны, на территории завода младшего Касым-бая! Ребята Давида будут там с минуты на минуту, Рахмана и Мусы – подтянутся минут через двадцать. Пока пройдут бои новичков, пока примут первые ставки, должны успеть.

– Что наша охрана?

– Прикроет тыл. Ничего не поделаешь, придется действовать чужими руками, иначе потеряем время.

– Так доверяешь?

Матвей застывает на месте, хищно кусает губы и вдруг коротко щурит на Босса черные глаза, цепляясь пальцами, как крючьями за жесткую бороду:

– Вот и проверим верность отары пастуху. Если что – загрызу паршивых шакалов! А теперь в дорогу!

За домом Байгали разбитый на аллеи и парадные зоны сад, с беседками и фонтанами, за садом – небольшая вертолетная площадка. Когда мы с мамой и мужчинами выходим на нее, пилот, сидящий за штурвалом стальной машины, уже привел вертолет в рабочий режим, и теперь машет нам и хозяину из кабины рукой в приветственном жесте.

– Женя, как ты себя чувствуешь? – с опаской спрашивает Большой Босс, глядя, как решительно я семеню за ним. Его брови хмурятся, он останавливается и берет меня за плечи. – Не много ли для тебя на сегодня полетов, девочка?.. – Спрашивает с тревогой в голосе, склонив ко мне голову. – Мне важно было, чтобы сын узнал, что ты рядом, но, думаю, будет ошибкой взять тебя с собой. Кто знает, чем обернется наша встреча с местными баями, да и Матвей подтвердит Илье, что ты прилетела. Оставайся-ка ты здесь.

Очень убедительно и по-отечески. Я верю, что Большой Босс сейчас искренен, как никогда, только вот я не намерена уступать ему, пусть не надеется. Я выдавливаю из себя подобие улыбки и даже вполне уверенно задираю подбородок.

– Я чувствую себя отлично, Роман Сергеевич, во всяком случае физически. Не беспокойтесь на мой счет. Раз уж я здесь, я полечу с вами дальше. Я и так слишком долгое время была в стороне, хватит.

– Валюша! – Босс поворачивается к маме, лицо которой от переживаний за сегодняшний день растеряло все краски и отдает сейчас бледностью. – Извини дурака за дочь! Клянусь, с головы Жени не упадет и волосинки! А вот тебе, думаю, лучше остаться в доме Матвея. Хоть отдохнешь по-человечески, все же сегодня я вел себя с тобой совершенно по-свински!

Я знаю, когда с мамой спорить бесполезно, а потому молчу – Роману Сергеевичу придется самому узнать характер понравившейся ему женщины. Лопасти вертолета усиливают вращение, и мама придерживает у виска взметнувшиеся под порывом ветра длинные пряди волос.

– Шутишь? – хмуро смотрит на Градова фирменным серым взглядом «А ну быстро признавайтесь, шалопаи, что еще натворили в школе?», давая понять, насколько несвоевременно сейчас его предложение увести меня с ее родительских глаз. – Давай, Рома, я сама буду решать, что и как для меня лучше! – только и говорит, упрямо направляясь к Байгали, ожидающему нас у ступенек в кабину вертолета.

Для мамы, как и для меня, полет на вертолете сродни экзотике: у нас обеих захватывает дух, закрываются глаза, и подводит животы от быстрого взлета. Мы обе молчим, хотя в какой-то момент, когда вертолет, набрав высоту, делает в развороте крен, я почти уверена, что мама отпускает вслух редкое, но сильное ругательство.

Все развивается словно события какого-то боевика – зрелищно и стремительно. Вертолет пересекает расцвеченный огнями ночной город, разрезает молчаливое небо над спящими полями и лентами дорог, и аккуратно приземляется на площадке незнакомого особняка. Суетливые люди тут же обступают нас, осыпают Байгали и Босса заискивающими улыбками и рукопожатиями и провожают к выстроенному на изготовку кортежу машин, что уже через пару минут срывается с места на бешеной скорости, доставляя нас к ряду заводских зданий, окруженных по периметру высоким бетонным забором.

В этот ночной час здесь неожиданно многолюдно и странно молчаливо. Едва мы выходим из машины, как от одной из групп отделяется мужчина лет тридцати пяти и торопливым шагом устремляется навстречу Матвею.

– Клянусь, Матвей, я ничего не знал! – только и успевает сказать, прежде чем лишается голоса и останавливается, напоровшись на черный взгляд.

– Я говорил тебе, Касым, когда ты был еще зеленым щенком и побирался по миру, уважать расклады баев и чтить слово старших?

– Говорил, Матвей.

– Говорил, что всякая божья тварь помнит добро и только шакал теряет память?

– Говорил.

– Так с каких же пор, Касым, ты не хозяин своей памяти? С каких пор начал водить дружбу с Шаманом за моей спиной?.. Или ты думал, старому пастуху не уследить за молодым стадом, а черной козе не под силу вспороть блудливой овце брюхо?!.. Помнится, твой отец подобных мыслей не допускал, – праведный был бай.

– Матвей…

– Для тебя, щенок – Байгали!

На мужчину жалко смотреть, его обступают человек двадцать и замирают в послушном ожидании слов Матвея.

– Прости, Байгали!

Он понуро оглядывается и, кажется, в искреннем сожалении намеревается преклонить колени.

– Ладно-ладно, сынок, не время сейчас! – Рука Матвея неожиданно мягко ложится на шею растерянного мужчины. – Будет тебе! Скотина – и та спотыкается, а ты человек, мог ошибиться. После поговорим. Где Айдар?

– Внутри.

– О нас знает?

– Нет. Клянусь, Байгали, нет! – поспешно отвечает Касым на пристальный взгляд Матвея, облегченно разворачивая плечи. – Давид бы меня раньше тебя достал!

– Молодец, Давид, – довольно кивает мужчина и отвешивает барский поклон в толпу. – Да будет полон дом твой детьми и богатством, а дастархан – живой беседой и вкусной едой! Веди, Касым, – коротко командует повинившемуся баю, шагая сквозь строй расступившихся перед ним мужчин, – да джигитам своим накажи быть начеку: пришло время решить вопрос с Шаманом.

Босс не намерен брать нас с мамой с собой, я это чувствую, а потому согласно киваю на предложение отца Ильи подождать в машине, пока он будет решать вопросы с Матвеем, и послушно сажусь в салон. Ни к чему ему еще додуматься запереть нас. Но как только его высокая фигура скрывается из виду, я целую маму в щеку и выскальзываю на улицу, оставив за дверью «Мерседеса» ее возмущенный вскрик.

– Пожалуйста, мамочка, ты только не волнуйся! Я быстро! Посмотрю и вернусь!

Освещенный тусклыми фонарями заводской двор, несколько десятков дорогих авто с редкими скучающими водителями внутри и паренек-охранник на входе, примерно моих лет, оставленный на посту, видимо, старшими товарищами, озаботившимися прибытием таких важных персон, как Байгали и Большой Босс. Все довольно страшно и неуютно, но беспокойство за Люкова сильнее меня, и я бегом пересекаю широкий двор и уверенно проскальзываю сквозь мальчишку, огорошив последнего новостью, что перед ним ни много ни мало – названная дочь самого Байгали! Отметив про себя его присмиревший взгляд, как привычную реакцию на присутствие на подобных мероприятиях женщин. Спускаюсь по ступеням, распахиваю тяжелую массивную дверь и застываю на входе в большой ангар, в середине которого, вокруг ярко освещенного круга колышется затаившая дыхание толпа людей…

Я вижу его сразу, и непослушные ноги тут же едва не предают меня.

Мой невозможный Люков! На ринге! Один против двоих бойцов! Я никогда не присутствовала на подобных боях, но мне не нужно быть специалистом, чтобы оценить несправедливую расстановку сил и всю серьезность развернувшегося передо мной действия. Я так давно не видела его – кажется, целую вечность! – и сейчас прикипаю к Илье жадным взглядом, толкая вперед, словно налитое свинцом, непослушное тело. Не мое, чужое. Такое же нереальное и эфемерное, как вставшая перед глазами картина неравной драки.

Он остриг свои светлые волосы и стал, кажется, еще сильнее. Свободные серые штаны туго перетянуты на гибкой талии темным поясом-кушаком, на широких плечах и спине следы от множества ударов…

– Это его четвертый бой… Четвертый бой! Господи, – убито вздыхает рядом знакомый голос. – Что же я наделал! Будь я вечно проклят, но только пусть мой сын останется цел! И жив! – сипло добавляет, когда Илья жестко встречает плечом нацеленный в него удар и пропускает еще один – скользящий удар ногой в бедро от второго соперника.

Мы встречаемся с Градовым в этом незнакомом зале как два случайно притянутых друг к другу родных человека, связанные общей бедой. Случайно находим плечами друг друга, и я забываю, что ослушалась его, а он – что оставил меня в машине.

– Илья сошел с ума… – потерянно шепчу, впиваясь пальцами в руку Босса. – Пожалуйста, Роман Сергеевич, нужно немедленно прекратить это!

– Я не могу остановить бой, Женя, это дело чести всех сторон. Мне не простят этого здешние баи, поставившие на бой деньги, – но мне плевать на них! Мне не простит вмешательства сам Илья. Слишком поздно я принял сына в свою жизнь, чтобы полагаться на его доверие.

– Но как же так… – изумляюсь я, холодея сердцем. – Его ведь могут покалечить!

– Он дал согласие на бой, Женя. Сам. Нам остается только надеяться, что Илья не решил свести счеты с жизнью, в противном случае он должен справиться.

Удар, еще удар, и я вновь выпадаю в нереальность, в которой два крепких парня, сотканные из одних только мускулов и кожи, пытаются загнать Люкова в угол.

– Что он делает? Что делает?! Они же пробуют его, а он почти не сопротивляется? Все! Я не могу на это смотреть, я прерываю бой и к чертовой матери всех!

– Нельзя, Роман, – до меня, как сквозь вату, доносится уверенный голос Матвея, раздавшийся вдруг за нашими спинами. – Слово джигита закон! Ты лучше посмотри на него. На его лицо. Он же играется с ними, сучий волчонок! Вот как сейчас! – замечает мужчина, когда Илья, стремительно развернув корпус, ударом ноги отбрасывает одного соперника на мат, а другого достает в голову сжатой в кулак рукой, снова оказавшись в боевой стойке в центре круга. – У него едва задета бровь и подбородок – и это все. Все, Роман! Играет, я твоего щенка знаю!

Не знаю, что видит Матвей, думаю, Босс тоже сейчас едва ли солидарен с ним. Мы вновь застываем накренившимися вперед статуями, со вскинутыми к груди руками и забываем о дыхании, когда две темные фигуры обступают Илью, успешно нанося ему боковые удары.

Он отступает в сторону и вдруг спотыкается, припав на колено, только чудом избежав прямого попадания летящей ступни в голову.

– Илья! – я больше не могу молчать и так сильно кричу, что гул, стоящий в ангаре, враз смолкает, дав моему звенящему голосу прорезать на миг образовавшуюся тишину. – Пожалуйста, миленький! – я не знаю, что сказать и просто реву. Расталкиваю руками чьи-то спины, плечи, пробираясь к тому, без кого жизнь просто закончится для меня. – Я так тебя люблю, слышишь! Очень-очень! Пожалуйста, не дай им себя убить!

Он не смотрит на меня, он не видит меня, но что-то в нем неуловимо меняется. Больше он не играет. Он просто быстро и четко расправляется с теми, кто почти загнал его в угол.

Вот теперь я вижу бой – страшный, стремительный и тихий. Тот бой, которого, должно быть, ждут от него все здесь присутствующие, – настолько тесно сужается кольцо вокруг бойцов, и затихает в предвкушении близкой и невероятной то ли победы, а то ли расправы зал.

Люков – словно отточенный смертельный клинок – летящий и безжалостный. Каждое его движение почти неуловимо глазу, тело налито стремительной силой, и я ловлю себя на мысли, что обычный человек не может быть таким совершенным воином. Не может вот так враз оставить одного соперника лежать бездыханным на полу, а уже через мгновение занести руку над другим для последнего в этой изначально неравной схватке удара.

– Илья, стой! – я срываюсь с места, сбрасываю с себя чужие руки и вылетаю в круг, не слыша за спиной изумленный окрик Босса. Просто не желая его слышать!

– Осторожно, Женя! Что ты делаешь?! Его опасно трогать в таком состоянии!

Он стоит над поверженным противником, припав на одно колено, и целится сжатой в кулак рукой в разбитое в кровь лицо. Я вижу его холодный профиль, лишенный каких бы то ни было эмоций, кроме решимости, подбегаю к Илье, падаю на колени и обнимаю под каменной грудью, крепко прижимаясь щекой к твердой спине.

– Люков, не смей! Не смей, слышишь!

Его тело так сильно натянуто, что почти ощутимо звенит под моими руками. Под упругой кожей перекатывается шальная сила, отзываясь в мышцах стальной дрожью. Я чувствую, что в этот миг Илье по плечу сокрушить мир. Разнести в пыль, не оставить камня на камне, пусть даже и разбившись о мир самому. Но я не хочу, чтобы он погиб, я так его люблю, и я делаю то, что могу и на что способна. Я приникаю щекой, губами, лбом к его спине и глажу, глажу грудь, плечи, шею… Шепчу, задыхаясь от отчаяния, наплевав на прямые взгляды стольких людей:

– Илья, миленький, не надо! Оставь его, пожалуйста! Вернись ко мне! Вернись…

Я чувствую, как сталь отпускает его. Не уходит совсем, но уступает моему голосу и рукам, скрываясь до поры в сильном теле. Возвращая окаменевшим было мышцам жизнь. Слова даются ему с какой-то внутренней болью, словно горло давно иссохло и разучилось говорить, и оттого только сильнее проникают в сердце.

– В-воробышек… ты.

И я еще сильнее даю ему почувствовать свою ласку, притягивая к себе.

– Да, я нашла тебя!

Он разжимает сжатые в кулак пальцы и опускает руку, справляясь с бьющей его изнутри дрожью. Часто и глубоко дышит, усмиряя отпущенное дыхание, поднимает голову, все еще замерев над соперником.

– Я думал, что сошел с ума… Воробышек! – вдруг выдыхает с такой надеждой, что у меня, кажется, щемит сама душа. И снова мои руки гладят его, касаясь затылка и жесткого ежика волос.

– Я здесь, глупый. Здесь! Ну, посмотри, что ты с собой сделал, – слезы застилают глаза, закрывая от взгляда вспухшие кровоподтеки на плечах, но я провожу по коже осторожными пальцами, желая унять, забрать себе хоть чуточку его боли. – Зачем, Илья? Зачем?!.. – твержу, как заведенная, не понимая подобного выбора. – Ты же мог умереть в этой жестокости!

И он отвечает, не оставляя сомнений в правдивости своего признания. Вставая на ноги и поднимая меня за собой.

– Я хотел.

– Нет!

– Да, Воробышек. Думал, что не нужен тебе.

Я не забыла, какая широкая и ровная у него спина, насколько он выше меня. Я все еще не вижу его лица и таких любимых колючих глаз, но чувствую Люкова в своих руках, и эта долгожданная близость наполняет меня надеждой на наше будущее и, вместе с тем, пугает страхом потерять. Я провожу ладонью вдоль его позвоночника, – успокаивая, возвращая себе, поднимаю вторую ладонь на лопатку… и вновь обхватываю руками под грудью, приникая к нему лбом.

– Никогда не говори… Я так сильно тебя люблю, что своими словами ты приносишь мне боль! Пожалуйста, Илья, – громко всхлипываю, не в силах сдержать в голосе твердость. – Не смей так говорить, слышишь!.. И прости меня, прости, если сможешь!

Он накрывает мои руки сильными горячими ладонями, отрывает от себя и медленно подносит к лицу. Я чувствую, как он касается их губами и затаиваю дыхание, не в силах что-то сказать, кроме повинного и слишком запоздалого:

– Прости, Илья.

Как же мне вымолить у тебя прощение? Как же загладить вину, что не поняла! Что убежала! Какими словами выразить ту тоску, что разъедала без тебя сердце?.. Жесткий ком подкатывает к горлу, а Люков уже оборачивается и крепко прижимает к своей груди, закрывая ото всех широкими плечами. Шепчет, целуя в висок:

– Ты пришла. Сама. Как же я скучал по тебе, птичка! Как же я скучал!..

Он так искренен в своей тихой радости, так сильно обнимает, что дар речи просто отказывает мне, и я послушно растворяюсь в долгожданном объятии.

– Никогда не оставляй меня, воробышек, никогда! Это слишком больно – жить без тебя. Невозможно больно!

– Ну, что ты такое говоришь, Илья!

– Я знаю, моя девочка, что говорю. Поверь мне, знаю.

И я не хочу, но верю ему.

– Я не могла подумать. Ведь ты всегда был таким гордым, а я… я была простой серенькой птичкой. Я просто пыталась выжить и не разбить себе сердце.

– Не разбила?

– Нет, – я улыбаюсь в его шею, зная, что Люков почувствует кожей мою улыбку. – Я сбежала, но оставила свое сердце тебе.

Илья горько смеется, зарываясь пальцами в мои волосы, поднимая к себе мой подбородок и наконец-то заглядывая в лицо. Затягивая меня в такие любимые и искрящиеся, колючие омуты темных глаз.

– Ты никогда не была простой, воробышек. И серенькой тоже. Ты всегда была искренней и настоящей. Желанной. Я не мог забыть тебя с нашей первой встречи. К черту гордость! Я такой дурак, но я боялся тебя обидеть! Если бы я сегодня не сдох, я бы приполз к тебе на коленях. Я бы отдал за тебя свою жизнь.

– Что ты, глупый! Замолчи! – Он вновь пугает меня признанием, и я обнимаю ладонями родное лицо, глажу счесанную в драке щеку, касаясь пальцами разбитых губ. Осторожно целую их, замирая на вдохе под новым пристальным взглядом.

– Женя…

– Илья…

Я знаю, чего он хочет. Я сама хочу того же, но здесь слишком много свидетелей нашей встречи – чужих, незнакомых, не интересных мне людей, чтобы веселить их дальше, обнажая перед ними в свете софитов свои чувства.

– Пожалуйста, давай уйдем отсюда! – оглядевшись, шепчу Люкову. – Ты устал. Зачем они тебе?

Он соглашается. Ступает за мной к краю круга, но останавливается, когда один из его недавних соперников, тот, которого он пощадил, окликает его, пытаясь встать на колени.

– Люк!.. Это был достойный бой одного лучшего бойца и недостойный двоих. Я больше никогда не выйду против тебя и никогда не подниму руки, что бы ни сделал Шаман.

И Люков отвечает ему – коротко и жестко, едва повернув голову и удостоив взглядом:

– Значит, будешь жить, Алим. – А после обнимает меня и уводит прочь, оставив в круге вместо себя Байгали, хищно заявившего в толпу:

– Эй, Айдар! Самое время предъявить справедливым баям общак, и показаться самому. Не дело это – заставлять ждать молодого джигита, когда его чествует такая красавица. И прибери бойцов, у старого пастуха к тебе разговор есть.

* * *

– Моя девочка… – в глазах мамы стоят слезы. Она давно уже в зале и видела бой Ильи – изумление все еще читается на ее лице, когда я нахожу ее взглядом и спешу подойти. – Если бы я знала, что здесь творится, я бы никогда не позволила Роману Сергеевичу привести нас сюда. Какой ужас! Этот парень… Ты действительно любишь его? Так сильно?!

Я чувствую руку Люкова, сжавшую мое плечо, и придвигаюсь к нему ближе.

– Да, мам. Очень люблю!

– Но, доченька, – теряется мама, хмуря брови, окидывая Илью изумленным взглядом, – он же опасен, я видела. Он еще опаснее, чем… – она все же не произносит ненавистное имя из моей прошлой жизни, и только я, ее дочь, понимаю, чего ей это стоит, как велико ее беспокойство обо мне.

– Валюша, давай обо всем после поговорим, – неожиданно приходит на помощь Градов, обнимая маму за плечи. – Не место сейчас, да и не время. Пойдем в машину, сейчас ты просто смущаешь Женю.

– Да, – отступает она, виновато скользнув по щеке ладонью. Сама смутившись уже от того, как уверенно ее дочь обнимает полуголого парня, отмеченного следами битв, на ее глазах. – Ты прав, Рома, потом. Просто это все так неожиданно, я и подумать не могла. Думала, моя девочка обожглась, ошиблась, а тут он. Такой… такой…

Я знаю, моя мама еще полюбит Илью, непременно полюбит, поэтому просто целую ее в щеку и возвращаюсь в объятия Люкова.

– Валентина, поверь слову отца – Илья очень умный парень, рассудительный и деловой. Тебе не о чем беспокоиться. Все остальное заживет до свадьбы.

– Но я не понимаю, почему? – теперь ее взгляд обращен на Большого Босса. – Почему, если ты знал, если все знали, что моя дочь – невеста, почему моя девочка…

– Валентина, следи за словами! – Градов мягко придвигает маму к себе, став невольным отражением нас с Ильей. – Все новости только из уст твоей дочери. Все остальное – не нашего с тобой ума дело!

– О чем они говорят, птичка? – губы Люкова шевелят дыханием волосы у виска, и я чувствую, как его рука, сбросив с разбитых костяшек боксерский бинт, пробирается под расстегнутую куртку, забирается под ткань тонкого свитера и ложится на кожу. Мягко царапает живот горячими подушечками пальцев, пока я замираю от забытого ощущения – проявления нежности моего мужчины.

Я понимаю, о чем мама ведет речь, о чем ее просит Градов, но не готова признаться Илье, не сейчас, когда я только вернула его себе и когда он слишком наэлектризован прошедшим боем, чтобы услышать новость, а потому прошу парня:

– Давай потом… потом спросим их, о чем.

За нашими спинами что-то происходит, люди быстро покидают заводское помещение, не стесняясь на ходу поздравлять победителя, и Люков, оглянувшись, вдруг передает меня Боссу, снова для всех становясь отстраненно-холодным. Смотрит в глаза отца.

– Присмотри за ней, я знаю, ты сможешь.

– Не стоит, сын, – Градов мягко прижимает меня к себе, оценивая обстановку за своей спиной в душном зале ангара. – Матвей справится.

– Знаю. Но это не только его разговор, но и мой тоже. Старые счеты – тяжесть в ногах, как говорит Байгали. Пришло время разрешить их и забрать свое. Не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь.

– Хорошо, – невозмутимо соглашается Босс, а я не могу поверить в такую странную покладистость мужчины, что еще несколько часов назад в поисках сына пересек тысячи километров суши. Что привлек в свое мероприятие нас с мамой и стольких людей, а теперь вот так запросто отпускает его от себя. – Будь осторожен, мы будем ждать тебя в машине.

– Илья! – я ловлю руку Люкова, не в силах так скоро расстаться с ним, но он тут же на глазах у всех целует меня в раскрытую ладонь, не стесняясь своего порыва. Только для меня впуская в глаза мягкость.

– Не надейся соскучиться, моя птичка. Больше никогда.

Но я скучаю. Я ужасно скучаю по нему. По моему несносному Люкову! Все невыносимо долгие минуты ожидания в машине, пока он находится рядом со своим названым отцом. И я надеюсь, он скучает по мне тоже, потому что, когда он возвращается ко мне, когда мужчины выходят из ангара и знакомая высокая фигура, что так дорога моему зашедшемуся в радости сердцу, отделяется от охраны Байгали и безошибочно находит меня в одной из машин, когда уводит за руку из-под носа Босса и мамы, пересаживая в черный внедорожник и увозит в ночь от всех глаз… когда он останавливает машину на обочине дороги и притягивает меня к себе, отыскивая жадными губами мои губы, шепча: «Только ты, воробышек! Как же долго я ждал!», я разрешаю Люкову исследовать его владения и наконец сделать то, что нам обоим так хочется.

А после мы молчим и смеемся, говорим друг другу глупости и просто смотрим в глаза, пока он греет руками мои голые ноги, так и не спустив со своих бедер.

– Ты остриг волосы… – Я провожу рукой по светлому жесткому ежику, чувствуя губы Ильи на своей груди. – Знаешь, я когда впервые увидела их, не поверила своим глазам. У тебя очень красивые волосы, Илья, пожалуйста, отрасти их для меня.

– Да. Все что захочешь, птичка.

– Сегодня, когда ты дрался, Матвей сказал, что ты играешь, почему?

– Байгали так сказал? – рука Люкова сжимает мое колено и ползет на внутреннюю сторону бедра, туда, где сейчас так горячо. Лаская открыто и без стыда, с истовым желанием, проникая в меня, заставляя выгнуться ей навстречу на коротком вздохе. Пальцы другой руки зарываются в волосы, откидывают голову назад, открывая шею нежным, но таким ненасытным губам.

– О-ох…

– Да-а…

– Илья, ты не ответил…

– Мм, какая же ты сладкая, моя девочка… Когда-то, когда я был сопливым восьмилетним мальчишкой и жил в интернате, мой учитель кунфу любил наказывать своих учеников ударами по лицу. И это не были просто пощечины, от этих ударов звенела голова, текли слезы и закипала от стыда и унижения кровь. Очень нескоро, но я научился избегать их, а после и вовсе не допускать. Когда я стал старше и однажды смог победить учителя, я поклялся, что больше никто и никогда не ударит меня в лицо… если только я сам не позволю. Сегодня я хотел, – он вновь толкается в меня, а я падаю лбом на его плечо и крепко обнимаю за шею, – но эта клятва выше меня, птичка. Когда-то я имел неосторожность рассказать о ней Матвею, с тех пор он меряет мои бои степенью кулачных отметин на лице.

– Я больше никогда, никогда не хочу испытывать страх за тебя, Илья! Никогда! Я знаю, что прошу многого, но это всегда будет со мной, понимаешь?

– Женька! Женечка, я виноват! – он вдруг так целует меня, так крепко прижимает к себе, что на глаза невольно наворачиваются слезы. – Я дурак, но я не мог сам справиться. Не исчезай из моей жизни, никогда! Теперь, когда я знаю, что ошибался, я все равно найду тебя, найду!

Мы любим друг друга вот так – запросто и без удобств, до скорого рассвета, и когда он наконец наступает, когда горизонт над бескрайней степью прожигает огненно-пурпурная полоса восходящего солнца, Люков тихо шепчет в мой висок, давно набросив на мои плечи свою куртку и пригрев на широкой груди:

– Вот и рассвет, птичка. Наш по-настоящему первый рассвет. Ты не исчезла, ты все-таки вернулась ко мне.

* * *

Большой Босс нанимает чартерный рейс, и мы все возвращаемся в свой город в этот же, новый для нас с Ильей, день. На прощание Матвей крепко целует меня в щеку и отвечает на мой взгляд, полный сомнения, добрым укором, в третий раз настаивая на обещании не забывать его самого и не обходить стороной его гостеприимный дом.

– Не отвечай сейчас, Кунсулу, но помни, что я всегда рад видеть вас с Люком у себя в гостях. Тебе нечего делить с моей Анаргуль. Как бы ревниво Гулька не косилась, мой названый сын никогда не посмотрит на нее так, как на тебя, а что же я буду за отец такой, если закрою глаза на счастье единственной дочери…

– Что значит «Кунсулу», Илья? – спрашиваю я Люкова, когда Астана скрывается в плотных ватных облаках под нами, а мы вновь принадлежим только друг другу.

– Это значит «Солнечная». Но для меня, воробышек, ты всегда будешь моей рассветной птичкой.

* * *

В этот раз все по-другому. Я просыпаюсь в своем доме, в своей постели и впервые за эти тоскливые месяцы одиночества вдыхаю воздух полной грудью, улыбаясь наступившему утру.

Она осталась со мной, моя золотоволосая девочка. Я просто не отпустил ее от себя, а она не стала сопротивляться, доверившись моим загребущим рукам, своровавшим ее у привычного для нее мира.

Я просыпаюсь, и мое сердце пропускает бездонный удар и еще один, пока я в панике осматриваюсь по сторонам, не обнаружив воробышка рядом с собой. И только когда я слышу ее нежный голос, разливающийся по квартире тихим журчащим ручейком, ко мне возвращается мгновенно утраченная было способность дышать…

Моя птичка! Рядом! А значит, я могу жить дальше.

На кухне тихо работает телевизор, косой солнечный луч прокрался сквозь задернутые гардины и падает на девчонку, золотя ее кудряшки, лежащие на плечах. Она стоит у стола, в моей футболке и тонких носках, мурлычет под нос знакомую песенку и творит какое-то одной ей ведомое волшебство с горкой муки. Ее пальцы все в белом порошке, даже на щеке виднеется след от муки… Я отхожу от порога кухни, где замер, на время любуясь птичкой, подхожу к ней и прижимаюсь грудью к стройной спине, с удовольствием впитывая в себя пробежавшую по телу дрожь узнавания. С голодом запускаю руки под футболку и медленно провожу ладонями по голым теплым бедрам к маленькому кружевному бикини.

От моего прикосновения и ожидания у птички перехватывает дыхание, но я продолжаю исследовать ее. Мне интересно каждый раз открывать эту девушку – мою девушку – заново.

Я склоняю голову и провожу губами за ухом, жарко выдыхая в ее затылок слова утреннего приветствия. Шепчу, как я за эти несколько часов сна успел соскучиться по своей девочке. Стягиваю шелковую резинку вниз и скольжу пальцами к низу живота…

– Опрокинься на меня, – прошу, притягивая ее к себе и сжимая обнажившуюся в широком разрезе горловины грудь.

– Илья, подожди! У меня же руки в муке! – пробует протестовать она, но под нежным натиском моих пальцев послушно прогибает спину и прижимается к моей груди плечами и затылком.

– Мне все равно. Умница, птичка! Подними ногу, да, вот так… Не спрашивай! – прерываю поцелуем в шею так и не слетевший с ее приоткрытых губ вопрос, оглаживаю колено и опираю его о стол, раскрывая воробышка для себя так, как мне того хочется.

– Илья, – то ли вновь протестует, а то ли уже требует она, и я скольжу пальцами между ее ног, ласкаю губами ее нежную кожу за аккуратным ушком, возвращаюсь и снова скольжу, будоража в ней и в себе урчащее зверем неутоленное желание.

Она дышит все чаще, задерживает дыхание и снова отпускает. Наплевав на муку, впивается пальцами в мои бедра…

– Илья, – отрывисто шепчет с полустоном, и я понимаю ее без слов, хотя и отвечаю:

– Да, моя хорошая. Сейчас.

Я разворачиваю птичку к себе лицом и усаживаю на стол. Сдернув с точеной ноги белье, снимаю с девчонки футболку, освобождая своему взгляду и рукам доступ к влекущему меня телу. Опустив глаза, медленно провожу большими пальцами по груди, спускаю руки на бедра. Скольжу ладонями по гладкой коже, раздвигая ноги… Опустившись перед ней, целую колени.

Моя птичка. Только моя! Клянусь, я сделаю все в этой жизни, чтобы ты была счастливой!

А сейчас я обнажен, и она может видеть мое желание.

Я вхожу в нее быстро и до конца. Она тут же обхватывает меня ногами и отдает губы для требовательного поцелуя. Отвечает на каждое мое уверенное движение едва слышным горячим стоном. Даже в любви моя девочка нежна, как летний цветок.

– Да, моя сладкая, повтори еще раз…

– Илья… Мой невозможный… Мой…

– Да, птичка, только твой…

Когда все заканчивается, я долго прижимаю ее к себе, не в силах отпустить. Приникнув губами ко лбу, впитываю тепло атласной кожи. У меня давно все плечи и спина в муке, да и воробышек выглядит слегка припорошенной.

– Ну вот, – смеется она в ответ на улыбку, почувствовав кожей движение моих губ, – называется, приготовила для именинника завтрак.

– От такого завтрака, воробышек, я не откажусь никогда. Что это, если не утоление голода?.. Постой! – я отрываюсь от нее, заглядывая в глаза. – Ты сказала «для именинника»? Женька, с чего ты взяла?

Она вдруг смущается, неуверенной рукой поправляет волосы, отворачивается, но я ловлю пальцами ее подбородок, поднимая к себе.

– Твой отец… Роман Сергеевич с утра позвонил маме и попросил ее отправить на мой телефон сообщение для тебя. Он поздравляет тебя с днем рождения и просит нас навестить его вечером. Илья! – ее серый взгляд вдруг зажигается искренней радостью. – Он написал, что дарит тебе Валдая! Что уже оформил все необходимые документы и просит простить его!.. Почему ты молчишь? Ты ведь хотел этого!

– Что еще? – я не хочу, но чувствую, как мой голос стынет. Если чертов старик думает, что откупится после всего щедрым подарком… Хотя к чему эта поза? За воробышка я должен ему несметно больше. Черт! – Воробышек?

Она удивляется, но птичка не мастер умалчивать и скрывать, а потому нехотя сознается под моим прямым взглядом:

– Еще Роман Сергеевич написал, что вместе с Валдаем дарит твоей… твоей невесте Сантьяго. Но ведь это не может быть правдой?

– Что именно, Жень? – я вновь привлекаю ее к себе, поднимая бровь. – Что Большой Босс дарит тебе молодого жеребца элитных кровей, грозящего уже через пару лет превратиться в роскошного скакуна, или то, что у меня есть невеста?

Воробышек тоже хорошо владеет мимикой, и я с радостью засчитываю за нами ничью.

– А разве у тебя есть невеста, Люков?

– Есть. Когда узнал, сам удивился, а потом уже поздно было открещиваться – увяз по уши! Сероглазая девчонка, аппетитная как булочка!

– Да-а? – она игриво опускает ресницы, поднимая руки на мои плечи. – А она об этом знает? Та, которая как булочка.

– Уверен, что догадывается, – целую я мягкие губы. – Хочешь, покажу фотографию, что стащил из ее дома? Она у меня красавица.

– Так уж и красавица? – птичка в сомнении ведет голым плечом.

– Именно!

Воробышек вздыхает, а я играю с ее волосами. Отвожу волнистые пряди от лица, пропуская их сквозь пальцы. Глажу сбитыми костяшками нежную щеку своей девочки.

– Какой ты самоуверенный, Люков, – замечает она, лаская меня теплым взглядом.

– Что есть, то есть, – соглашаюсь, вспомнив вдруг, какой удивительно чистой и наивной она показалась мне, впервые очутившись в моей квартире, и каким я себе тогда казался грязным. – Так ты ответишь «да»?

Я опускаюсь на колени, накрывая ладонью тонкое запястье, лежащее на моем плече, и наконец говорю то, что чувствую, заглядывая с надеждой в распахнувшиеся любимые глаза.

– Воробышек, я хочу тебя целиком и полностью. Рядом, на всю жизнь. Я хочу засыпать с тобой и с тобой просыпаться, любить тебя каждую минуту, с каждым биением своего сердца только сильней. Моя сказочница, я хочу быть твоим мужем.

* * *

«Мамин взгляд полон укора и неодобрения, а еще усталости. Я только что сказала ей, что остаюсь с Ильей и понадеялась на порядочность Босса, вызвавшегося самолично доставить маму домой в Гордеевск, пролистав в руке, но так и не дав ей обещанный телефонный номер Люкова.

– Значит, так официально, да? Илья Люков? – вспоминает мой промах Илья, когда мы два часа спустя лежим в его спальне, и я, воспользовавшись короткой передышкой между нашими ласками, ускользнув на миг из рук, что сводят меня с ума, оторвавшись от губ, что кружат голову, сев в кровати, пытаюсь узнать, как мама добралась домой.

Люков мягко отбирает телефон и смотрит в адресную книгу абонентов.

– Ну, наверное.

– Измени, – шепчет, прижимаясь грудью к моей спине и целуя в затылок. Крадется пальцами по плечам. – Воробышек, измени, я так хочу.

Он так нежен со мной, так невозможно ласков, что мне ничего не остается, как выгибаться под его руками урчащей кошкой.

– Ммм… Но как же мне тебя записать, Илья? – спрашиваю, накрывая на своей груди его ладонь, подставляя шею под опаляющее кожу горячее дыхание.

– Придумай, птичка, ты же у меня романтик и выдумщица. Согласен быть хоть злым Мордредом, лишь бы только твоим рыцарем.

– Скажешь тоже! – я смеюсь, почему-то краснея от воспоминаний о нашем с Ильей совместном проезде на красавце Валдае и моей шуточной речи, эмоционально произнесенной с трибуны паддока. – А я? Как я записана в твоем телефоне? – в смущении пытаюсь перевести разговор на себя. – Наверняка, «Воробышек»!

– Не угадала, – ворчит Люков, и я улыбаюсь, уклоняясь от щекочущего шею подбородка.

– А как же тогда? – спрашиваю, опрокидываясь под руками Ильи на подушку.

– Догадайся.

– Женя? – пробую как вариант.

– Нет.

– Дай посмотреть!

– Не-а…

– Ну, пожалуйста, Люков!

– Еще!

– Что?

– Попроси! Нет. Не так.

– Вот так?

– Да, уже лучше! – довольно улыбается Люков, когда я оказываюсь на нем верхом и тянусь рукой к прикроватной тумбе. – Женька, ты сводишь меня с ума… О-ох… Отдай телефон, заноза! Не то укушу! Как вампир, вот сюда!

– Еще чего! Не отдам! Теперь он мой! – я глупо радуюсь добытому трофею, поднимаю телефон над головой и, увернувшись от рук Люкова, подношу к глазам. – Сейчас узнаю все твои тайны, – грожу ему пальцем, внезапно прерываясь в дыхании. – И вампиры сюда… ммм… не кусают… Илья?

– Да? – пальцы Люкова сжимают мою талию, язык щекочет грудь, а я смотрю в экран телефона, на знакомые цифры своего номера, на надпись над ними, разом растеряв весь свой исследовательский пыл. Признаюсь растерянно:

– Я не знаю, что сказать.

– Скажи первое, что придет на ум, – великодушно разрешает он.

– Здесь написано: «Глупая смешная птичка».

Люков смеется. Громко и с удовольствием, запрокинув голову. Легко приподнимает меня над собой, целуя в живот. Опрокидывает на широкую грудь, падая вместе со мной на подушку.

– Да ты, оказывается, лгунишка у меня! Та еще обманщица! Там написано «любимая», и за ложь, мой хитрый изворотливый воробышек, тебе полагается крепко поцеловать меня…»

– …Моя сказочница, я хочу быть твоим мужем.

Я смотрю на него, на то, как серьезен его взгляд, как он замер в ожидании моего ответа, и касаюсь ладонью любимого лица.

– Илья, ты ведь знаешь, что я отвечу «да»? Что не смогу без тебя.

– Знаю.

– Что я люблю тебя.

– Да, птичка.

– Что никогда не стану ни с кем делить. Никогда и ни с кем, сколько бы лет нам ни было.

– Знаю, родная, – он встает и обнимает меня. Гладит по волосам, прижимая к себе. – Знаю и чувствую то же, что ты.

– Ну, тогда надо сказать Боссу, что твоей невесте вовсе не нужен молодой жеребец с элитной родословной. У нее уже есть один, хватит.

Каждый раз, когда я заставляю его смеяться, у меня замирает сердце от того, каким новым он предстает мне. Только для меня открываясь, только со мной теряя всю присущую ему холодность.

Снежный Кай – вовсе не снежный, а для своей Герды очень даже внимательный и горячий.

Мой Люков!

– Я надеялся, что не разочарую тебя, птичка, но такое сравнение даже мне льстит! Жеребец, говоришь?..

Он легко подхватывает меня на руки и уносит в ванную комнату. Включив душ, смывает с моих бедер следы муки, отворачивает от себя, выписывая пальцами на моей попе круги и целуя спину, и когда, наконец, наше дыхание предает нас, я легко прогибаюсь ему навстречу, разрешая любить себя так, как это умеет только он, – нежно, со всей страстью. Со своим мужчиной без стеснения и стыда.

– Илья, а ведь я даже не знаю, сколько тебе лет.

– Двадцать три. – В доме Люкова нет моих личных вещей, и он облачает меня в свою рубашку; усадив к себе на колени, сосредоточенно застегивает на мне пуговицы и закатывает рукава, делая это с видимым усердием и удовольствием. – Я совсем старик для тебя.

Да уж. Наши даты рождения разделяет три года и пять мартовских дней, но мне не хочется сейчас упоминать об этом.

– Так значит, твой отец ничего не напутал, и ты действительно сегодня именинник? – возвращаюсь я к нашему разговору.

– Значит, действительно, – Люков дарит мне мимолетный поцелуй в кончик носа. Смотрит серьезно колко-колючими глазами. – Но это ерунда, птичка, не стоящая внимания. Странно, что Босс вспомнил.

– Как это – ерунда? – я изумляюсь, поправляя пальцем очки на переносице. – И почему странно? Илья, Роман Сергеевич – твой отец и любит тебя. Знаю, он справедливо заслужил твою обиду, только те чувства, что я видела в его глазах вчера, невозможно сыграть – они были искренни! И потом, как подумаю, что, если бы не он, я бы так и не нашла тебя в городе, не увидела. Так и не сказала бы, что ты… что я…

Я смотрю на него, закусив губы. Казалось бы, чего таиться? Проще простого взять и сказать любимому человеку, что ждешь от него ребенка. Тогда почему так крепко прилип язык к небу?

– Бог с ним, с Боссом. Свой главный подарок – тебя – я получил. Воробышек? – пальцы Ильи пробираются под рубашку и ложатся на живот. Темные глаза останавливаются на моих в ожидании ответа.

– Что я люблю тебя, – выдыхаю я.

– Это правда, я чувствую, – Люков целует меня, довольно прикрыв веки, – но не вся. Да, птичка? – вновь внимательно смотрит, заставляя отчаянно краснеть под его взглядом.

– Эм, да-а…

– Так что ты собиралась сказать мне, окажись я в городе?

– Что я скучала по тебе. Очень!

Теплые пальцы наглаживают живот, лишая меня слов. Губы скользят по шее, осторожно прикусывая кожу.

– Да-а… Какая у меня честная девочка, – урчит он сытым котом, – и никаких секретов от будущего мужа. Ни единого секрета. Ни единого сговора кое с кем не очень приятным.

– Илья! Перестань! – возмущаюсь я. – Если ты догадался, так почему молчал?

– Не мог поверить, – серьезно отвечает он, – что ты решилась, сама… До сих пор не верю.

А я не верю, что он мог подумать обо мне иное.

– Я бы никогда не смогла поступить по-другому. Я не думала и минуты! Как только узнала новость, сразу решила, что он будет в моей жизни. Что он будет в нашей жизни!

Руки Люкова застывают на моей коже, а на лицо медленно наползает хмурая тень.

– Кто «он»? – произносит он как-то придушенно-хрипло, замедляясь в дыхании и напрягаясь в теле, заставляя меня в волнении заерзать на его коленях, отползая назад.

– Ребенок… Илья, я не успела приготовить торт, но у меня все же есть для тебя подарок. Только вот подарить его тебе я смогу не раньше, чем через шесть месяцев с маленьким хвостиком… Нужно время, понимаешь?

Я смотрю в его немигающие глаза и вижу, как в них снова зажигается жизнь, расцвечивая искрами потускневший было взгляд.

– Воробышек! – задыхается он, притягивая меня за плечи. – Что?! Повтори!

И я с облегчением признаюсь:

– У нас будет ребенок, Илья. Я беременна больше двух месяцев, с той самой первой нашей с тобой ночи. Прости, что так долго молчала. Не знала, как сказать, сомневалась. Не знала, хотел ли ты, чтобы так случилось.

Он продолжает молча смотреть на меня, и я запоздало интересуюсь, сообразив, наконец, что, похоже, поспешила с выводами:

– А ты что подумал?

– Что ты сама хотела меня найти, даже пойдя на сговор с Боссом.

Я смеюсь и обнимаю его за шею:

– Конечно сама, дурачок! Хотела! – целую Люкова в заалевшие от волнения щеки. – Очень хотела найти тебя, всю свою юность хотела, и вот нашла! Красивого, сильного и моего! Самого лучшего!

В этот раз он дарит удовольствие только мне, запретив касаться его. Мое сердце бешено стучит, а душа млеет в упоительной радости признания:

– Хотел ли я? Да, я надеялся, птичка, ты должна была понять. Я ни с кем до тебя не был таким беспечным. Сначала сошел с ума, а потом не хотел… Не хотел, как с другими. Это чудо любить тебя просто так. Чудо надеяться, знать, что ты моя и для меня. Что ты единственная.

День пролетает незаметно. Я все-таки готовлю для Люкова полюбившийся ему черничный пирог – почти из ничего, и даже получаю от Ильи щедрую порцию похвалы и восхищения моим кулинарным талантом.

– Женя, ты уверена, что не замерзнешь? – спрашивает он меня наверное в десятый раз, когда я отказываюсь надеть на себя предложенный Ильей свитер, собираясь вместе с ним покинуть квартиру. – Мне кажется, твой свитер недостаточно длинный и теплый. На улице холодно, и ты можешь простыть!

На мне джинсы, шерстяная водолазка с высоким узким воротом и легкая весенняя курточка-пуховик до бедра, – вполне себе пригодная одежда для мартовского вечера, который планируется провести в машине.

– Илья, если я надену твой свитер, именно тот, который ты сейчас держишь в руке, он будет болтаться на мне почти до колен. Меня же люди засмеют, а вместе со мной и тебя!

– Мне все равно. Пусть только попробуют! – отвечает он на полном серьезе, ожидая меня у порога. Несмотря на ссадину на брови и подбородке, одетый и выглядящий сейчас, как герой рекламного ролика для любящих стремительность и опасность мужчин: синие джинсы, черная кожаная куртка, черный джемпер с открытым V-образным воротом и колючий взгляд карих глаз на смуглом красивом лице. Зажигающийся теплом всякий раз, когда останавливается на мне.

– Все будет хорошо, я не замерзну, – я щелкаю у подбородка молнией куртки и, привстав на цыпочки, касаюсь губами любимых губ. – Пожалуйста, не переживай!

– Значит, тебе нужна новая куртка, птичка. И новая теплая одежда, – не унимается мой мужчина. – И вообще… Черт! Тебе же нужно молоко!

Я смеюсь. Он просто невозможен в своей заботе.

– Люков, не сходи с ума, – прошу, любуясь им. – Мне просто нужно попасть домой и забрать свои вещи. И пожалуйста, не вздумай меня носить на руках! – предупреждаю, как только мы переступаем порог квартиры, оказываемся на лестничной клетке и его руки, взметнувшись от плеч, готовятся принять странное положение. – Я вполне себе здоровая девушка! Я с тобой даже о токсикозе забыла, не то что… Илья, в чем дело?

– Токсикоз?!.. – он смотрит на меня так, словно контроль над привычным ему миром впервые ужом ускользает из рук, расползаясь под пальцами лакмусовой бумагой, – растерянно и с беспокойством. – Женя! Тебе немедленно надо на свежий воздух!

– Илья, не глупи, – уже просто хохочу я. – Мы с тобой и так направляемся на улицу!

– Кхм, точно, – хмурится Люков. – Как думаешь, может тебе будет лучше в Черехино? Там лес рядом и пруд с садом… Черт! – ругается сквозь зубы. – Снова этот чертов Босс!

Он тревожится обо мне, не на шутку переживает, и это его внимание невозможно трогает душу. Что бы он ни придумал для меня сейчас, правда всегда будет одна…

Я беру его за руки и прижимаю к себе:

– Люков, мне хорошо только там, где ты. Только рядом с тобой и нигде больше. Запомни это сегодня и навсегда.

* * *

У Ильи дела. Я понимаю это из его короткого телефонного разговора: десяти секунд молчания и отрывисто-сухого «Да, Рыжий, я в городе. Скажи, пусть ждут, скоро буду».

Мы стоим на набережной у бетонного парапета и смотрим на темную, подернутую стальной рябью воду реки, распростершейся под нами. Руки Ильи все еще обвиты вокруг меня, подбородок уткнут в макушку, а широкая грудь прижата к моей спине.

– Тебе надо уехать?

– Нет, позже, – отвечает он. – Не замерзла? – С реки дует холодный ветерок, зябко кусая за ноги, играя с прядями распущенных волос… Люков разворачивает меня к себе за плечи и мягко увлекает к машине. – Пойдем, Воробышек, погода портится, а ты в легкой куртке…

– Да, мы берем. Да, и это тоже, – отвечает он час спустя девушке-продавцу в магазине женской одежды градовского торгового центра, когда я вежливо отклоняю ее предложение примерить, вслед за выбранной для меня Люковым верхней одеждой и обувью, четвертое по счету платье.

– Илья, это не смешно, и это слишком.

– Нет, – серьезно отвечает он, скупым кивком показывая девушке отнести покупки к прилавку.

– Но я последнее даже не примерила! – Все женщины в магазине давно таращатся на Люкова, вслед за ним на меня, и мне становится немного не по себе от такого неприкрытого внимания.

– Ничего, дома примеришь.

– А что если не подойдет? – я застегиваю на себе куртку, заглядывая в невозмутимое лицо.

– Вернем.

– Илья, ну зачем?.. – хмурю я брови. – Ты сказал белье, и я согласилась исполнить твое желание в твой день рождения. Но ты совсем не должен покупать мне все это!..

Я выхожу из примерочной, и он тут же ловит меня за плечи. Прижимает к своему боку, уверенным движением давая понять приунывшим в модном салоне дамам, кому именно принадлежит его расположение.

– Люков! – последний раз пробую протестовать я, но бумажник уже раскладывается в его руке, а губы шепчут в мгновенно вспыхнувшее от прикосновения языка и губ ухо:

– Поздно, птичка. Раньше надо было думать, ты уже сказала «да».

* * *

Клуб «Бампер и Ко» привычно встречает мигающим неоном, резонирующими звуками музыки, гуляющими между пустыми коробками высоток, и забитой автомобилями и мотоциклами парковкой.

– Женя, мне нужно встретиться с компаньоном, это недолго.

– Конечно, – кивает воробышек, пряча за улыбкой проступившую в глазах грусть. – Хочешь, чтобы я тебя подождала в машине?

Хочу ли я оставить свою девочку в месте, где количество озабоченных придурков на один квадратный метр зашкаливает допустимые моралью нормы?.. Где каждый второй, завидев скучающую симпатичную девчонку, расшибется в лепешку в стремлении почесать об ее передок свои зудящие яйца, не заботясь о настроении последней?.. Где я сам в пяти метрах отсюда столько раз пользовал тех, кто ничего не имел против…

Нет уж, моя дорогая…

Я стопорю «Ауди» на своем привычном месте и открываю воробышку дверь.

– И не мечтай соскучиться, птичка. Кажется, я обещал… Пошли!

Я помогаю ей выйти из машины и увлекаю за собой к клубу. Коротко киваю на входе знакомым вышибалам, отметив взглядом нового охранника, чиркнувшего при виде меня у лица зажигалкой. К черту! Персонал всегда был заботой Бампера.

– Добрый вечер! – переступив порог зала, бормочет птичка в ответ на очередное приветствие кого-то из завсегдатаев, и я, как дурак, прижимаю девчонку спиной к себе, мимолетным движением касаясь ее щеки костяшками пальцев. Показывая тем самым всем вокруг, кому она принадлежит. Чувствуя ревность уже от того, с каким интересом и узнаванием останавливаются на ней любопытные взгляды: как же, сексуальная до жара в паху светловолосая танцовщица, здесь все еще помнят ее сумасшедше-заводной батл.

Наш путь с воробышком лежит через бар, и я внезапно замечаю знакомое лицо, как ни в чем не бывало разговаривающее у барной стойки с барменом.

– Я разве не сказал тебе, что эта территория запретна для тебя? Какого черта ты здесь делаешь, Марго?

Девушка сидит на барном стуле и медленно потягивает коктейль. Заметив меня, отставляет бокал, встает и отводит глаза.

– Стоп, Люк! Не заводись, – одергивает меня подоспевший Бампер, когда я останавливаюсь возле нее, желая прояснить ситуацию. – Марго уже уходит! Так, Марго? – обращается к девушке, недвусмысленно кивая подбородком на входную дверь.

– Нет, не так, – неуверенно возражает она. – Я ждала тебя, Илья. Уезжала, а теперь вот вернулась ненадолго, чтобы сказать…

– Зачем?.. – отрезаю я. – Мы с тобой уже все сказали друг другу, больше к сказанному добавить нечего: мы делили время, но не чувства. Ты знала, на что шла. А сейчас уходи сама, если не хочешь, чтобы я дал волю рукам.

– Это была моя ошибка, Илья. Я здесь, чтобы извиниться!

Почему ее голос не трогает меня?

– Это была твоя месть человеку, не касающемуся тебя никакой стороной, и в ней ты преуспела дважды. Я больше никогда не хочу видеть тебя и вспоминать о твоем проступке. Прощай, Марго!

Я чувствую, как рука воробышка оплетает мою талию, а сама девчонка теснее льнет ко мне.

– Пойдем, Илья, – шепчет в шею, переплетая свои пальцы с моими. – Пожалуйста, пойдем!

Ее прикосновения нежны и желанны, кожа горяча… мое напрягшееся тело тут же отвечает на них разлившимся в мышцах теплом.

Словно почувствовав, кто здесь лишний, Марго срывается с места, схватив сумку, но уже через пару шагов останавливается, наткнувшись на невидимую преграду. Оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на птичку:

– Так, значит, ты не соврала?

Мне все равно, что она имеет в виду под своим вопросом, все равно, о чем и когда был их прежний разговор, я не даю встрепенувшемуся воробышку ответить на него, – слишком мало эта темноволосая девушка-гот сегодня значит для нас – для меня и моей девочки. Слишком зол я на нее за Ящера и Яшку. Слишком много между нами осталось вот этого «слишком», как песка в глазах.

Прочь! Я готов оставить за спиной, что было вчера.

Мы заходим с птичкой и Рыжим в наш общий с ним кабинет и я, недолго думая, сбросив куртки с себя и воробышка, сажусь за стол и притягиваю девчонку к себе на колени, заставив Бампера изумленно вскинуть бровь в ответ на не свойственное мне проявление чувств.

– Кто здесь сегодня? Ребята Антипова? – спрашиваю, пододвигая к птичке коробку с дорогими конфетами, оставленную в кабинете для гостей, и обнимая за талию. – Что хотят? – убираю за аккуратное ушко кудрявую прядь волос, чтобы видеть ее мягкие, зацелованные мной до припухлости губы, откусывающие шоколад.

– Бери выше! – плюхается Рыжий задницей прямо на стол. – Сам Вардан собственной персоной! Два часа в зале ждет. Ты, мать твою, Люк, где был-то? Сказал же – «скоро»!

– Где? – я не могу удержаться и слизываю с уголка рта воробышка каплю ликера. Притянув к себе ближе, игриво кусаю за точеный подбородок. – В магазине. Выбирали туфли и платья для моей Женьки.

– Чего? В магазине?! – Бампер резко подается вперед, недоверчиво щурясь. – Ты что, Люк, мозгами двинулся? – изумленно стучит себя пальцем по лбу. – Тут такие дела творятся: третий день Глеб названивает насчет «Бансая» и своих ребят. Вот Вардана прислал по душам поговорить, – не иначе Большой Босс авторитетно яйца накрутил, а ты с какой-то девчонкой милуешься…

Я достаю его так быстро, что он не успевает и глазом моргнуть. Наклоняю к себе за мощную шею, шипя в лицо:

– Осторожнее, Рыжий! Эта девчонка, что сейчас у меня на руках, – мать моих будущих детей. Ты все понял, друг? Или тебе пару раз съездить по шее, в надежде научить вежливости?

Бампер не был бы моим другом, если бы не мог читать по губам. Он тихо ржет, разминая затылок ладонью.

– Нет, ты все же придурок, Люк! Я сразу понял, как только увидел эту малышку в своей машине, что дело не чисто. Когда ты меня с сигаретой сделал. Когда просил затарить жратвой холодильник, понял, что Илюха, кажется, влип. Когда с ума сходил, не мог понять, в чем дело. Но чтобы аж так торкнуло… не ожидал. А ты шустрая, детка! – бросает он смешок нахмурившейся птичке и протягивает руку. – И до черта хорошенькая! Давай, что ли, познакомимся, сероглазая, как люди! Будет чем Шибуева уесть!

– А ты можешь быть куда вежливее и приятнее, чем кажешься, – вздыхает воробышек, выпрямляя спину. – Евгения, – протягивает Бамперу для пожатия руку и по-королевски великодушно улыбается, когда он вдруг, приняв напыщенный вид, галантно целует ее.

– Бампер. По протоколу – Виктор, будем знакомы. Друг будущего отца твоих детей и по совместительству компаньон в делах. Для своих можно просто – Рыжий. Приятно познакомиться, Евгения.

– Взаимно! – одергивает ладошку птичка и удивленно шепчет мне на ухо, не представляя, какой вид открывается сейчас на ее нежно-фарфоровую шею и скулу сглотнувшему слюну Бамперу.

– Илья, так ты и есть тот самый таинственный «ко» в приставке, да?.. А что Виктор имел в виду, когда упомянул Босса?

Моя девочка тревожится, и уловила нить разговора. Конечно, я сглупил, взяв ее с собой, но я просто не в силах сегодня с ней расстаться. Ни на минуту. К черту дела! К черту Вардана! К черту всех! Все что я хочу, это оказаться с ней вдвоем в нашей квартире и самолично снять с воробышка всю одежду. Медленно, зубами, одну за одной, пока ее голая атласная кожа от желания не покроется мурашками, и она не разрешит любить себя до тихого, сорвавшегося с приоткрытых губ стона «Илья…».

Моя нежная фарфоровая птичка. Такая хрупкая на вид, но такая горячая внутри. Отдающая себя любви без остатка.

К черту! К чертовой матери всех!

– Чей? – ловлю я на выходе из клуба нового охранника, легко притягивая к себе за грудки крепко сбитого в мышцах парня и заглядывая в глаза. Холодно смотрю, не мигая, ясно давая понять, что чувствую дрожь азарта, подогревающего его кровь.

– Глеба, – все же сдается он, когда мои пальцы ложатся на дернувшийся кадык.

– Хорошо, – я отпускаю его, отталкивая назад к дверям. – Передай патрону, пусть спит спокойно. На ближайшее время я выхожу из игры.

– Илюха! Подожди! – догоняет нас с птичкой у машины Бампер, вручая мне толстый конверт. – На, держи! Вардан передал.

– Отлично, – я оборачиваюсь через плечо и бросаю остановившимся у входа мужчинам скупой кивок. Вновь поворачиваюсь к машине. – Чего скалишься? – интересуюсь у Рыжего, усаживая воробышка на переднее сиденье «Ауди» и поправляя на ее плечах отброшенный ветром на затылок капюшон куртки.

– Да так вот… – пожимает друг плечом, глядя на меня и закуривая сигарету. – Смотрю на тебя и удивляюсь, какой ты придурок. Ромео, мать твою!

– Зубы выбью, урод. Терпеть не могу шутников.

– Знаю, – огрызается Бампер, – потому затыкаюсь. Но девчонка хороша, – дергает подбородком, прищелкнув языком, когда я захлопываю за воробышком дверь и поворачиваюсь к нему. – Не для таких, как мы. Словно из другой жизни.

– Знаю, – теперь это уже мой ответ. – Потому и выбью, Витек, будешь пялиться. И на твою юродивость не посмотрю.

Он вновь смеется, хлопая меня по плечу.

– Да ладно, Люк! Я ж только рад, ты меня знаешь! Может хоть теперь бабы, лежа подо мной, не будут скулить о тебе.

– Говорю же – урод, – отворачиваюсь я, впрочем, не сдержав улыбку. – Чертов поршень….

– А то! Кто же спорит. Слушай, Илюха… – он останавливает меня за локоть, когда я намереваюсь обойти машину со стороны капота, чтобы сесть за руль. – Тут такое дело… – кривит рот, постукивая по стеклу пальцами.

– Что еще?

– Ирка объявилась. Вчера явилась в клуб при всей красе. Говорят, ее Яшка бросил.

– Плевать. Мне это не интересно.

– Да мне как бы тоже один хрен, просто предупредить хотел. Яшка тоже был. Как раз в тот день, когда ты улетел. Тебя спрашивал.

– Что хотел?

– Хотел сказать, что пытается спрыгнуть. Спрашивал, как до тебя достать.

– И что ты сказал?

– А как есть, так и сказал. И не скрипи зубами! Ты же не при себе был! Я сам чуть башкой не двинулся! А тут еще Кира истерику закатила…

– Ладно, Рыжий, забыли. Все?

– Да все уж! Давай, Ромео, – ржет Рыжий, отталкиваясь от машины и отступая назад. – Отчаливай!

Я сажусь за руль, завожу мотор, но, едва тронувшись с места, останавливаюсь. Приспускаю стекло двери, чтобы окликнуть Бампера:

– Рыжий, я вот что подумал…

– Да…

– Нам бы в бар аппарат для молочных коктейлей купить. Закажи на днях.

– Что? На кой черт, Люк? – морщит лоб Бампер.

– Надо, – ухожу я от ответа, замечая краем глаза, как улыбается птичка.

– А-а… – щерит рот Рыжий, поймав взглядом ее улыбку. Отступив еще на шаг, с укоризной наставляет на меня палец, а после стучит им у виска. – Говорю же – придурок!

* * *

Мне хочется вернуться домой, я взял с воробышка обещание жить со мной, но моей девочке нужны необходимые ей вещи, и я везу ее в Гордеевск, наплевав на приглашение Босса и, возможно, устроенную им по поводу моего дня рождения вечеринку.

– Пора, воробышек, познакомиться поближе с будущей тещей. Кажется, я не очень ей пришелся по душе, но сегодня готов постараться произвести нужное впечатление.

– Глупый, – смеется птичка. – Мама полюбит тебя, я знаю, – опускает ладонь на мой затылок и ласково поглаживает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть от этой ее простой ласки глаза. – Она переживает, вот и все. Слишком много я принесла ей огорчений.

– Поцелуй меня! – вдруг просит, прогнав с лица улыбку, и я, наплевав на дорогу, касаюсь ее губ своими губами.

– Все, что хочешь, воробышек! Все, что хочешь…

* * *

Мы едем очень медленно, целуясь всю дорогу, пропуская сигналящие нам в спину, пролетающие мимо автомобили. Я давно разулась, забралась с ногами на сиденье и теперь, развернувшись к Илье, обнимаю парня за шею, щекоча языком и покусывая его ухо.

– Женька, прекрати! Врежемся!

– Не-а…

– Сейчас остановлю машину и накажу!.. Сумасшедшая… – рвано вздыхает он, когда я, распахнув на нем куртку, просовываю пальцы под свитер и глажу твердую грудь и живот. Наклонившись, касаюсь шеи и груди губами. Проскользнув под рукой, спускаю губы ниже к животу…

– Женька…

– Размечтался! – вновь целую его в щеку и прижимаюсь к плечу. – Не здесь же!

– А где? – искренне удивляется он, заставив меня засмеяться от такой неожиданно мужской непосредственности.

– Дома.

– Обещаешь? – выравнивает дыхание Люков.

– Да-а…

Но меня хватает всего на несколько минут, и вот я снова урчу у его лица кошкой. Глажу жесткий ежик волос, все еще не веря, что этот парень мой.

Мой, для меня и ни для кого больше!

– Черт! Птичка, давай развернемся! Не выдержу ведь!

– Выдержишь! – показываю я на приближающийся впереди дорожный указатель с надписью «Гордеевск» и уверенно замечаю: – Ты у меня сильный.

Он улыбается мне немного грустно. Криво приподнимает уголок рта, углубляя темную ямочку на щеке, шепчет, притянув к себе и целуя в висок:

– Да, я у тебя сильный, птичка, не сомневайся. Сильный во всем, что не касается тебя.

* * *

– О! Это еще кто тут у нас такой важный нарисовался?

Бабуля распахивает дверь квартиры и прижимает руку с дымящейся поварешкой к кухонному фартуку.

– Привет, бабуль! – я отрываюсь от Ильи и целую бабушку в щеку. – Как же я рада тебя видеть, – говорю, ни капли не кривя душой, пропуская Люкова через порог. – А это мы! Твоя любимая внучка и…

– Ваш будущий любимый зять.

Я закусываю губу и прыскаю от смеха. От важного тона, выбранного Ильей, пока бабуля приходит в себя, вместо платка обмахиваясь у лица поварешкой и неловко принимая из его рук цветы.

– Так уж и любимый, – охает она, но тут же находится с ответом: – Ну, это мы еще посмотрим!

Она долго сверлит его взглядом, пока мы раздеваемся. Затем семенит за нами в комнату, теребя фартук, и наконец говорит, без стеснения подойдя к парню и заглянув в глаза:

– И где такого красавца отхватила, а, внучка? Хоро-ош! Небось от девок-то отбоя нет?

– Нет, – соглашается Люков.

– Ты мне это! Это вот… Смотри мне! – волнуется бабуля, вмиг суровея во взгляде и поднимая к лицу поварешку. – Наша Женя не потерпит! – смело наступает вперед, и я грозно подтверждаю, обнимая ее за плечи:

– Не потерплю!

Но стоит Люкову улыбнуться, как тут же все преграды к сердцу дорогого мне человека обрушиваются в пыль.

– Я знаю.

– Нет, ну как хорош, а! – меняется в лице бабушка, забыв, как строго выглядела всего мгновение назад. – Весь в нашего Санечку! Помнится, он тоже мне сразу понравился, – хороший был парень! Только простой, как рубаха, совсем без головы. Куда кому-то боязно, ему все нипочем, вот и поплатился. Но как мою Валюшу любил, как любил… Антонина Макаровна я, а ты у нас кто таков будешь?

– А я у вас, Антонина Макаровна, вскорости буду Жениным мужем. Так что прошу любить и жаловать – Илья Люков.

– Илюша, значит, – качает головой бабуля. – Хорошее имя. Жаловать-то мы тебя будем, Илюша, а вот любить… это как заслужишь! Да вы проходите, дети, не стесняйтесь. После разберемся, кто каков! А сейчас, может, поужинаете с дороги? У меня уж и готово все, – суетится хозяйкой, пока я прислушиваюсь к тишине квартиры.

– Ба! А где мама, мальчики? – спрашиваю я, осматриваясь вокруг. – Мы тут с Ильей торт привезли, думали все вместе чаю попить, познакомиться…

– Где? – поджимает губы бабушка, сминая в руках фартук. – Так уехали все, внучка. Час назад, как уехали.

– Куда? – удивляюсь, очень уж мне хочется попытать счастья второй раз и познакомить Илью с мамой и мальчиками в домашней обстановке. Да и время за окном вечернее, погода сырая и ветреная, совсем не располагающая к поездкам за пределы Гордеевска. – Почему? Мама ничего не говорила…

– А это вроде сюрприза получилось, – разводит руками бабуля. – Для всех! Мы тут с Валюшей только готовкой занялись – оладок сырных замесили да бульон поставили, а он приехал, и ну всех торопить. Айда, говорит! Собираемся вмиг и все ко мне! Даже меня с собой звал, да что мне там с ними, старой, делать-то?

– Кто? – спрашиваю я, крепче сжимая руку Ильи.

– Так Роман Сергеевич! Отец вот, женишка-то твоего! Хороший мужчина, я тебе скажу, представительный! Он мне еще в первый раз понравился, когда Валюшу привез. Вон, погляди в зале, внучка, какой букет красивый твоей матери подарил. Дорогу-ущий! Не то что этот ее милиционеришка… Тьху! Чтоб его! И вспоминать не хочу! Все покоя ей, проклятый, не дает!

Мы прощаемся с бабулей, так и не попив чаю. Выходим на улицу, садимся в машину…

– Илья, мы можем не ехать в Черехино, если ты не хочешь. Ну не съест же, в самом деле, твой отец моих родных. Да он о мальчишек зубы сломает, я уж не говорю о маме! – Я неуверенно жму плечом. – Ох, или нет.

Люков молчит, и я забираюсь ладонями под его куртку. Прижимаюсь щекой к твердой груди, чувствуя, как его руки тут же обнимают меня.

– Ну, скажи что-нибудь. Пошли его к черту, что ли…

– У него твои братья…

– Не маленькие уже…

– И твоя мать.

– И мама…

– Чертов манипулятор!

Я смеюсь и целую своего Люкова в шею. Он снова пахнет горьким апельсином и можжевельником, и я с удовольствием вдыхаю этот запах, потираясь носом о теплую кожу.

– Градов хитрый и расчетливый, верно, Илья, но он твой отец. Может, дадим ему сегодня возможность побыть им, а? Он хочет, ты же видишь.

– У него уже был шанс.

– Я знаю, он говорил мне. Говорил, что ошибся и что жалеет. Что был несправедлив к тебе.

– Ты смотри, какой разговорчивый тебе попался Босс, птичка… Даже завидно. Умеешь ты расположить к разговору людей. Больше ничего не говорил?

– Еще каялся в эгоизме.

– Говорю же, нимб и крылышки тебе к лицу.

Я толкаю его локтем в бок, и мы тихо смеемся.

– Скажешь тоже…

– Послушай, Илья, – спрашиваю после того, как он отпускает меня, снова с удовольствием нацеловав мои губы. – Ты только не подумай чего… А Большой Босс он что, всегда так любезен с женщинами? Вот как с моей мамой?

Люков вздыхает:

– Не думаю, воробышек. Скорее наоборот: слишком много всегда было охочих заполучить Градова. Пока я жил рядом с ним, я не замечал возле него ни одной женщины, хотя я мог и не знать об этой стороне его жизни.

– А что же мама Якова?

– Живет в Америке, насколько я знаю. Он давно избавился от нее.

– Странно это все.

– Что? Волнуешься? – Люков легонько щелкает меня по носу.

– Да. Мне кажется, моя мама ему нравится. Или, – я поднимаю к нему лицо, – это очередная шутка Босса?

– Я так не думаю, моя девочка, – он гладит меня по волосам. – Ничего удивительного, я его понимаю.

– Да? – удивляюсь я.

– Да, – серьезно отвечает Люков. – Ты очень похожа на свою мать. Дай время и, думаю, она так же, как ты из меня, будет вить из Босса веревки.

– Что? – я даже отодвигаюсь от Люкова, возмущенно моргая. – Я не буду, Илья! Никогда! Зачем мне?

– Будешь, – он мягко возвращает меня к себе в объятия, шепчет на ухо. – И знаешь что?

– Что? – затихаю я на его груди.

– Я тебе это позволю. И даже буду получать настоящее удовольствие. Не позволю только одного – снова уйти.

– Ох, Илья, мне так жаль…

– Ладно уж, моя жалостливая птичка. Поехали. На каждой вечеринке должен быть свой гвоздь программы. Похоже, сегодня эта злая участь выпала нам.

* * *

Но вечеринки нет. В доме Романа Сергеевича Градова не в пример прошлому разу тихо и пустынно. Лишь молчаливая охрана, беспрекословно распахнувшая перед нами ворота в поместье, и черный дворовой пес, мирно пробежавший рядом с машиной по одинокой аллее.

Дворецкий встречает нас вежливым приветствием и провожает в незнакомую мне столовую – небольшую уютную комнату в глубине дома, отделанную тонкой позолотой, светлым палисандром и камнем, очень похожим на малахит. Мы с Люковым входим в нее и останавливаемся на пороге, удивленные отсутствием большого количества лишних людей.

Только Градов. Мама. Братья.

Больше никого.

И мы.

У мальчишек ошеломлено-убитый вид. Пожалуй, я еще не видела их такими понурыми. Они сидят за богато убранным столом, трусливо втянув голову в плечи, спрятав руки под скатерть, и косятся вокруг хмурыми взглядами. Мама тоже не светится воодушевлением. Ее симпатичное, всегда с легким румянцем лицо, сейчас бело, как мел, а сложенные на коленях руки говорят о волнении. Я хорошо понимаю своих родных, их мысли и чувства, все, что они сейчас испытывают, и искренне проникаюсь сочувствием. Попасть в дом Большого Босса после нашей скромной квартиры со стертыми босыми ногами братьев половиками – все равно, что внезапно оказаться в числе почетных гостей на приеме во дворце арабского шейха. Где снуют слуги, журчат фонтаны, а броская в своей оригинальности роскошь нещадно слепит глаза. Очень непросто.

– Смотри-ка, Валюша, кто пришел! Вот и Женечка с Ильей подоспели! Как хорошо! А ты переживала, что не приедут, – восклицает Большой Босс, возвышаясь над столом, как заправская хозяйка, с фарфоровым салатником и фигурной ложкой в руке. – И как раз к ужину!

На Боссе темные брюки и белая, отутюженная словно фабричным гладильным прессом рубашка. Без галстука, по-домашнему вольно расстегнутая на груди. Он свеж и подтянут, располагающе вежлив и обходителен, неожиданно суетлив… в нем не осталось и следа того незнакомца, что встретился мне два с лишним месяца назад. Но так же, как и прежде хозяина дома в нем выдают не проявившийся уверенный разворот плеч, не блеск платиновых запонок с инкрустацией дорогими камнями в широких манжетах, а жесткий, колючий взгляд темных глаз. Сейчас открытый и мягкий, но всегда готовый сжаться в тугую иглу.

– Проходите же! Сынок, Женя, не стесняйтесь, – приглашает Босс, опуская руку маме на плечо; незаметно в успокаивающем жесте поглаживая его пальцами, – помните, что вы дома! Посидим, поговорим по-семейному, с братьями твоими, Женечка, познакомимся. Только не взыщите, мы тут с Донгом сегодня сами куховарили, так что больше получилось сытно, чем полезно. А вот торт заказали в лучшей городской кондитерской, так что именинный десерт у нас с вами будет на славу! Женечка, надеюсь, тебе можно легкий бисквит со сливками?

– Он так изменился, твой отец, – говорю я чуть позже, когда после поднятого тоста за знакомство, нам всем удается немного расслабиться, и Большой Босс занимает разговором выхлебавших безалкогольное шампанское мальчишек. – В прошлый раз он показался мне значительно старше. Он говорил, что болен, а сегодня… А сегодня, кажется, твой отец прекрасно себя чувствует.

– Нельзя верить на слово тому, кто однажды уже обманул ожидания. Поверь, птичка, он привык просчитывать каждый свой шаг. Если он сегодня умрет, а завтра воскреснет – стоит задуматься, где он выиграл и в чем использовал свой резон. Уверен, что он просто умело водил всех за нос.

Время за разговором потихоньку набирает бег, и мама оттаивает. Даже позволяет себе улыбнуться в ответ на шутку Ильи, поддернувшую мальчишек. Осторожно изучает его из-под длинных ресниц, привыкая к моему выбору. Отмечая его внимание ко мне и мое собственное спокойствие сначала настороженным, а затем одобрительным материнским взглядом.

На ней неброское серое платье под цвет глаз и легкая шелковая шаль на плечах, неожиданно сочетающаяся с изумрудной зеленью комнаты. Из украшений – серьги и тонкая золотая цепочка к ним в ансамбль с кулоном, немного старомодным и простым, в виде слезы, но придающим своей простотой маме особую женственность.

Когда Босс просит ее помочь ему на кухне, и мама встает из-за стола, я отмечаю, что она обула свои лучшие выходные туфли на высокой шпильке и понимаю, насколько ей небезразлична эта встреча с Градовым. А когда возвращается с наметившейся на губах улыбкой и вернувшимся на щеки румянцем, прихожу к выводу, что Босс не терял времени даром, и в настоящем мы имеем образовавшуюся в броне Валентины Воробышек брешь.

– Блин, сеструха! Никогда тебе не прощу! Ты что, не могла предупредить, что твой жених реально крутой чел? – шепчет сердито Данька, наклонив темную вихрастую голову в мою сторону. – Мы бы хоть морально подготовились и не выглядели сейчас, как два придурка на арене этого, как его… черт! серпентария! У меня же, блин, кеды дырявые! А если бы разуться пришлось, так вообще… Птиц, урод, мои носки новые спер!

– Сам урод! Они на моей кровати лежали! – получает затрещину от Ваньки и тут же в ответ пихает брата кулаком в бок. – Что, я виноват, что этот тип раскомандовался, а у меня как раз порвались! И вообще, что это он на нашу мать слюни пускает?

– Просто ухаживает за гостьей, – отвечаю я. – И потом, Вань, – строго замечаю, – по-твоему что, наша мама понравиться никому не может?

– Такому? – вскидывает брови Данька, громко присвистнув. Щерится криво в сторону Босса, усадившего маму на стул и склонившего к ней лицо. – Ха! Сдуй буфера и сдай назад, сеструха! Вернись на землю. А-ау! – приставляет ладонь ко рту. – Так не бывает!

У Люкова длинные быстрые руки, брат и не замечает, как оказывается оттянут за ухо к столу.

– Я тебя, Птиц, кажется, предупреждал! Еще услышу – откручу!

– Не открутишь, – нагло скалится Ванька, пока я вмешиваюсь, усаживая брата на место. – Тебе Женька не даст! – игнорирует, паршивец, мою угрозу в форме сжатого кулака. – Во-первых, у нас шок, а во-вторых, она нас любит!

– Меня она любит больше, – невозмутимо заявляет Люков, и потрясенные улыбки тут же сползают с лиц близнецов. – Так что, босота, задраили рты и вспомнили свое место приматов в эволюционной ветви, ведущей к человеку. А то выдеру и лишу карманных денег!

Последние слова Ильи даже меня заставляют удивленно открыть рот, а братья и вовсе на какой-то миг теряют дар речи.

– Что? Карманных денег? Ни черта себе! – переглянувшись, дружно восклицают, и я понимаю, что с этой самой минуты их души и сердца навечно куплены Ильей с потрохами.

– Что слышали! Надеюсь, с учебой и спортом проблем нет?

– Э-э… ну, в общем-то, н-нет.

– Вредные привычки?

– Не-а!

– Матери по дому помогаем?

– Стараемся.

– Это хорошо, – с пониманием приподнимает Люков уголок рта. – Будут проблемы, не будет денег. Не будет проблем, будут у каждого свои носки. Арифметика проста, все ясно?

Мне становится смешно, а в глазах мальчишек появляется уважение, граничащее с обожанием.

– Ясно!

– Ну, что же мы сидим?! Женя! Илья! – снова берет бразды правления в свои руки хозяин дома, наворковавшись с мамой. – Давайте еще по бокальчику! За знакомство и просто за хороший вечер! Поверить не могу, что вы все у меня в гостях! Валюша, перед десертом положена прогулка, как ты смотришь на то, чтобы немного прогуляться по саду и посмотреть на лошадей?.. Думаю, тебе и мальчикам будет интересно взглянуть на конюшню. Надеюсь, что и Илья с Женей к нам также присоединяться. А, Женечка?.. – смотрит на меня лукавым взглядом Градов. – Ты ведь помнишь Сантьяго? Санти сейчас подрос и стал такой красавец! А Валдай и вовсе показывает себя выше всяких похвал! Только и слышу от тренера, как он доволен питомцем. Через неделю, если Илья позволит, Валдай примет участие в первых соревнованиях!

Он не упоминает о своем подарке, и за это мне хочется сказать Большому Боссу спасибо. Как и Люкову за то, что этим вечером он умерил свою обиду и холодность к отцу, и держится с моими родными на удивление непринужденно, с каждой минутой все больше завоевывая симпатию мамы и братьев. Рассказывает интересные вещи о Китае, заставляя нас всех удивляться менталитету и диковинности восточного народа и его жизни. Впечатляться фактам из истории этой удивительной страны.

– Босс, где Яшка? – спрашивает Илья некоторое время спустя, когда мы все выходим на улицу, и мама отвлекается на братьев, чтобы привести в чувство их по-обезьяньи перекошенные от обилия ярких впечатлений физиономии.

Роман Сергеевич хмуро оглядывается на меня и вдруг добела сжимает рот. Смотрит на сына с ожиданием в глазах, но тот лишь крепче обхватывает мои плечи рукой, давая отцу понять, что не против моего присутствия при их разговоре.

– У себя. Ты уже знаешь, что он порвал с Ириной?

– Слышал.

– Понятно, – тяжело вздыхает Градов. – Но она здесь ни при чем. При всей моей нелюбви к этой девушке, я не могу ее винить. Их отношения давно закончились. Если и вовсе были.

– Что случилось?

– Он искал тебя. Я не знаю зачем, но догадываюсь. Видно Яшке, как и мне, было, что тебе сказать. А может, попросить прощения.

– Босс, не томи…

Градов неожиданно резко проводит рукой по волосам, сильно, почти с видимой болью выталкивая из расширившихся до предела легких воздух.

– Сынок… не мучай! – отводит злой взгляд, сцедив слова сквозь зубы, чтобы уже через мгновение взять себя в руки.

– Он на таблетках и капельнице. У него очередной срыв. В тот день, когда ты улетел, он пытался вскрыть себе вены. Сейчас с ним круглосуточно находятся Донг и врачи. Мы надеемся, что он справится, но его психическое состояние не вдохновляет.

– Ч-черт… Воробышек?

Я понимаю его без слов.

– Конечно, Илья, иди…

– Ты…

– Нет, я никуда не исчезну, обещаю. Когда ты вернешься, я буду здесь, – с мамой, братьями и Романом Сергеевичем.

– Никуда… – строго повторяет Люков. – Слышишь, птичка! Никуда!

Он возвращается в дом, даже не вспомнив о Валдае, не взглянув на отца и не заметив эмоцию неприкрытой надежды, осветившую его лицо. Не отметив шумного вздоха и поднявшихся плеч мужчины, как будто кто-то облегчил лежащую на них ношу. Не услышав горького:

– Оба мои, но такие разные… Как же я сожалею, сынок!

Мальчишки при виде конюшни и паддока приходят в шумное восхищение, галдят как сущие дети, снова приводя маму в смущение, и мне где-то становится жаль, что Илья не слышит их восторга. Той радости, что так удивляет, заражает и смешит одновременно. Того бешеного вихря живых эмоций, что владеет сейчас братьями, что так заряжает жизнью.

Мы все еще держимся с Боссом друг друга, когда Илья возвращается к нам через время. Вместе спрашиваем: «Как он?» и вместе получаем ответ: «Паскудно. Но жить будет».

* * *

«Послушник тьмы»

(Пьеса)

(Конец)

Бродяга: Я был в пути сто зим, сто долгих весен. Числа исхоженным дорогам я не знал. Его искал, а он, как в небе мглистом просинь, как вечный пилигрим, все ускользал. Теперь меж нами океан безмерен, ни обойти его скитальцу, ни свернуть. И коль сюда пролег мой бренный путь, кто знает, может, час конца отмерен?..

Скажи мне, добрый человек, зачем я здесь?

Трактирщик (Растерянно отступая): Ах, если бы я только знал…

Бродяга (Глядя исподлобья): Не знаешь?

Трактирщик (Опуская голову): Не на того ты, странник, уповаешь…

Бродяга (С горьким упреком): И все же, думаю, ответ на это есть. Ты неспроста мне дал испить вино. Горит огнем проклятое клеймо, что в самом сердце. Душу выжигает. Как странно… (Бродяга встает с камня, обращая свой взор к трактиру.) Тяжесть отпускает, и я… (Внезапно роняет из рук на землю пустой бокал, впиваясь дрогнувшими пальцами в свой ворот.)…Как будто чувствую его! Того, кого искал так много лет!

Трактирщик (Удивленно): В чем твой секрет? Я, путник, что-то не пойму…

На крыльце показывается молодой гость трактирщика. Он медленно спускается со ступеней и подходит к бродяге. Остановившись от послушника в шаге, поднимает взгляд на покрытое шрамами, иссушенное болезнью и солнцем лицо.

Гость: Он износил свою суму, и небо, наконец-то, нас венчает последней встречей… (Обращаясь к бродяге.) Думал, бесконечным окажется твой путь для нас двоих. Тот путь, что есть конца начало.

Послушник тьмы, охнув, опускается перед мужчиной на колени, касаясь изувеченными пальцами подола его дорожного платья.

Гость: Ну что ж, меня нашел ты, вот он я. Твое чутье тебя не обмануло. С дороги в сторону не отвернуло, и Бог, по-прежнему, тебе, Мирэй, судья. Я здесь стою, с тобой лицом к лицу, тот, кто тебе покорен был и верен, пока Всевышний не открыл глаза… (С сожалением.) Что по щеке твоей ползет слеза! Твой грех уж нами надвое разделен. Скиталец я, такой же, как и ты…

Бродяга: Прости, послушника, молю… И отпусти.

Гость (Опуская руку на голову склонившегося перед ним бродяги): Простивший да простит тебя и примет. А я тебя простил уже давно. Трактирщик! Эй! Подай же нам вино! И да отринет…

Разговор мужчин вдруг отходит на второй план, а на первый выступает служанка. Она медленно идет к дому по узкой тропинке сада, держа в руках корзину, доверху наполненную гроздьями винограда, и смотрит на приближающийся закат.

Филиппа: Ну вот, и подошел к концу денек. Еще немного и завечереет. И хоть на небе облака белеют, да солнце, знай себе, ползет на сон в чертог. Вот так и я, уставшая душа, на славу потрудившись, чуть дыша, ступаю за порог и на перину. Чтоб завтра снова, запрягшись в рутину, не позабыть о тяжести гроша.

Эпилог

– Эй, Птиц! Ты что, совсем страх потерял? Верни на место, не то врежу! Сказал же: голубая рубашка моя, а твоя – розовая!

– А ты зачем тогда галстук красный взял?

– А мне он больше нравится! И не красный, а бордовый! Протри глаза, двойник!

– Сейчас протру – тебе! Дам в глаз, будет бордовый, не ошибешься!.. Блин! Придурок! Ты что, садился на мою кровать?!.. Ты мне брюки помял, ты видел? Мне что, их теперь самому гладить?

– А нечего стираные шмотки с балкона ко мне на постель сваливать! Не переломишься! И вообще… разнылся тут, как девчонка!

– Ну, гад, доигрался…

Слышится шум возни, ударов, хлопнувшей о стену двери, упавшего стула и еще чего-то, судя по стуку, более мелкого, попавшего под руки братьям. И вслед за этим ожидаемо-знакомое:

– Ма-а-а-ам!..

– …И все-таки я не понимаю, к чему такая спешка? Какое «узаконить отношения»? Месяц – очень малый срок для того, чтобы как следует узнать человека. Что значит «влюбился по уши как мальчишка» и «всю жизнь только меня ждал», я что, и правда так наивно выгляжу, что способна во все это поверить?.. И потом, самые обыкновенные у меня глаза, придумал тоже сказки рассказывать. Разве такое бывает? Разве любовь возможна с бухты-барахты, вот скажи мне, дочка?..

Мы стоим с мамой в зале нашей квартиры в Гордеевске и смотрим в большое зеркало старенького трюмо, принесенного сюда из коридора. На мне туфли, потрясающей красоты белое свадебное платье и фата (купленные лично упрямцем Люковым в обход всяких правил), мы обе ужасно волнуемся, и руки мамы, завершающие последние штрихи в прическе, немного дрожат. Я смотрю на нее, на самую умную, добрую и для меня – самую красивую женщину на свете, и легко подтверждаю тезис будущего свекра:

– Бывает, мам. Ты у меня очень хорошая.

– Ну, не знаю, – вздыхает она, в смущении приподняв плечо. – Нет, он мне, конечно, нравится, – продолжает заливаться румянцем, – но, Жень, какая свадьба в моем возрасте? Он же сумасшедший, он застольем не ограничится. А все эти его партнеры с супругами… Господи, как будто мне вас мало! Нет, дочка, я все же откажу ему. Как-то это слишком нахраписто. Я к такому не привыкла.

– Ты уже отказывала.

– Не понимает.

– Мам?

– А? – вскидывает она на меня глаза.

– Прекрати истерику.

– Думаешь, у меня нервный срыв? – говорит мама почти шепотом и тут же добавляет, закрепляя на моих волосах фату последней шпилькой: – Ну вот, доченька, кажется, все!

– Думаю, ты слишком долгое время была одна, по-настоящему одна, и заслуживаешь право быть счастливой. И потом, мам, ну, какой такой возраст? Ты что себе придумала? Тебе сорок лет, у вас еще могут быть дети.

– Женька, с ума сошла? Сплюнь! – хмурится мама. – Скажешь тоже! Мне, вон, братьев твоих – охламонов бестолковых – на ноги поднимать надо, в люди выводить, и так никаких нервов на них не хватает, а ты говоришь…

– А мы все слышим! – доносится из спальни обиженный голос брата, и почти сразу же за ним в дверном проеме показывается всклокоченная темная голова Даньки, со свежей царапиной под глазом.

– Мать, соглашайся! – скалится он. – Это же все равно, что выйти замуж за космонавта! Нет, даже круче! Ты видала, сколько у Босса охраны? А тачек? У него даже «Хаммер» есть, на крокодила похож, мы видели!

– Данил, не начинай, при чем здесь это?

– А что я-то? Сама не видишь, что ли? Он на тебя запал, сразу видно. Как гоблин на Бемби! Да и Ба говорит, что мужик нормальный, просто понтовый немного, – ну так кто сегодня без недостатков? Подумаешь! А еще нам с двойником Колян уроки верховой езды обещал дать!

– Какой еще Колян? – распахивает глаза мама, а я смеюсь.

– По всей видимости, мистер Конли, мам, тренер Валдая.

– Что? Ах вы, паразиты, и когда только успели! Ох, Данька, чувствую, схлопочете вы с Ванькой у меня по шее!

– Сначала дотянись, ма! А потом грозись! Вау, сеструха! – поднимает брат вверх большой палец, прежде чем через секунду скрыться у себя в спальне. – Ты классная! Так и вижу, как твой женишок пускает слюни! О, точно! Ма, а можно я Илюхе на свадьбу слюнявчик подарю и подпишу «жених»? А то опозорит нашу Женьку.

Руки мамы тут же упираются в бока.

– А ну брысь, остряк! Поговори у меня! С табуреткой приду и достану! Ох, Женечка, – оборачивается она ко мне, вскидывая руки к груди. Смотрит с таким искренним восхищением, с каким могут смотреть на дорогого сердцу человека лишь близкие люди. – Какая же ты у меня красивая, дочка! Как фея! Господи, и когда только вырасти успела? Как жаль, что Саша тебя сейчас не видит, он тебя так любил.

Я замечаю блеснувшие в ее глазах слезы, смеюсь, чтобы не расплакаться самой, и обнимаю маму за шею.

– Мама! Мамочка! – зарываюсь носом в шелковые волосы, красиво уложенные волной, крепко-крепко прижимая к себе. – Я так тебя люблю! Так люблю! Очень-очень!

– Думаешь, видит? – всхлипывает она.

– Конечно!

– Ну! Что тут у вас? Готовы? Невский отзвонился, что уже едут! – вихрем врывается в комнату нарядная Танька, сбрасывая с рук к стене корзину с атласными лентами и сердечками. – Мы с девчонками подъезд украсили, шары надули, все этажи лентами перетянули… Короче, – вскидывает она руку в кулаке вверх, – «Но пасаран!», они не пройдут! Мы тебя, Воробышек, даже Люкову за дешевый «фиг» не отдадим!

Когда мама выходит из комнаты, чтобы успокоить расшумевшихся братьев, я ловлю помрачневшую Крюкову за руку:

– Как ты, Тань? Извини, что я так поздно узнала. До сих пор поверить не могу, что Вовка тебя бросил. Ведь все хорошо было! Может, ты что-то не так поняла?

Она на мгновение пускает во взгляд печаль, но вот уже с усилием возвращает улыбку на лицо.

– А чего не понять, Жень? Первый раз, что ли, Крюкову бросают? Посмотри на меня, – указывает пальцем на хорошенькую черноглазую девушку, с обрезанными до плеч густыми темно-каштановыми волосами, в коротком ярко-оранжевом платье и зеленых босоножках. – Я странная, резкая, угловатая, не очень умная, а еще одеваюсь, как пугало. Оказывается, его маме стыдно за меня перед родственниками. Нет, Вовка любит меня и готов вернуться, если я изменюсь – повзрослею! Если я буду не я. Но что это за чувства? И что за условия? Разве можно любить человека за то, что он кто-то другой? Не такой, каким его создала природа? А-ай, – вздыхает она, – к черту! К черту Серебрянского с его чопорными критериями! Что, на свете парней мало? Всегда найдется охочий потискать даже такое пугало, как я.

– Глупая ты, Танька! И дурочка! – мы обнимаемся, а Крюкова признается:

– Воробышек, так тоскливо без тебя в общаге, скучно. Жаль, что ты бросила универ. Но знаешь, прав Колька: этот факультет тебя бы в конечном счете добил!

– Илья хочет, чтобы осенью я поступала на гуманитарный.

– Этой осенью? – изумляется Танька, распахивая карие глаза. – А как же, – очерчивает в воздухе перед собой живот, – человек?

– Возможно, на вечерний. Говорит, что справимся.

– Сумасшедший он у тебя, Женька.

– Это точно.

– Ох, что-то я волнуюсь, – оглядывается Крюкова, обмахиваясь ладошками, – хоть бы девчонки не напортачили чего! Слова выучили, – загибает пальцы, – конфеты взяли, мелочь с пшеницей в кульки набрали… Уф, кажется, все. Как думаешь, Жень, свидетель про шампанское не забыл? Нам нужно много для парка и набережной, а еще прохожих угостить – обычай такой, чтобы счастьем с людьми поделиться. В машинах места всем хватит?

– Думаю, свою пару-свидетельницу Виктор точно в Гордеевске не оставит, – улыбаюсь я подруге. – И надеюсь, скучать не даст.

– Не понимаю, – ворчит Танька, – Люков что, не мог кого поприличнее найти? Только Бампера мне в провожатых и не хватало.

– Да ну, Тань, он симпатичный! – возражаю я. – Нахрапистый, конечно, но веселый. Я бы даже сказала – обаятельный. Не знаю, почему он тебе так не нравится? Он Илье хороший друг.

– Потому что он самоуверенный, – задирает нос Крюкова, – большой и конопатый, а я терпеть не могу наглых и рыжих!

Нам остается совсем немного времени, и я иду взглянуть на мальчишек. Помогаю маме завязать на братьях галстуки и привести в подобающий вид их лохматые головы.

– У-у-у-у! – раздается за окном отдаленно-множественный звук машинных гудков и вместе с ним у меня словно что-то обрывается внутри. И тут же поднимается к плечам новой жаркой волной – всего ночь, а я уже так соскучилась по Илье.

– У-у-у-у!

– Едут! Едут! – с криком влетает Танька. – Женька, там такая вереница из машин – хвоста не видно! Как на свадьбе у принцессы Дианы! Невский только что звонил – местная номенклатура дорогу перекрыла, чтобы Босс с сыном и со свитой к тебе проехать могли! Представляешь размах, да?! А нам еще в его поместье свадьбу гулять!.. Антонина Макаровна! – выбежав из комнаты, орет Танька на весь подъезд. – Что там ваши старушенции, готовы?! Жених уже на подходе! Смотрите с выкупом не прогадайте! Стрясите, как следует!

– Не прогадаем, милочка! – откликается бабуля. – Не пропустим к нашей Женьке! Встанем грудью! Захочет увидеть невесту – пусть сначала раскошелится!

– Женя! Же-е-ень! – улица за окном взрывается гудками, и как только все смолкает, я узнаю любимый голос Люкова: – Вор-ро-обышек!

– Ку-уда?! Не выглядывать! – командует Крюкова, преградив мне путь к окну и подбоченившись. – А пусть еще поорет! Мы девушки гордые, красивые, на фиг нам сдались какие-то слабаки! Как по мне – так слишком тихо!

Она стремительно распахивает окно и кричит в ответ:

– Тихо! Не слышно ничего! Ты что-то сказал?

– Женька! Же-е-ень! Я тебя люблю!

– Мало каши съел! Она тебя не слышит! Что?! – кривляется, приставив ладонь к уху. – Что ты пропищал, комар! Я тебе куплю?!.. Что ты ей купишь, красавчик?!

– Все! – слышу я ответ Люкова и не могу устоять на месте, приближаясь к подруге и от души улыбаясь.

– Тань, отойди…

– Еще чего! – грозит мне пальцем Крюкова, и тут же кричит в окно: – Так что же ты купишь? Давай, жених, поконкретнее!

– Все, что захочет!

– И машину?

– Да!

– И дом?

– Да!

– А электрический степлер и скоросшиватель?

– Что?

Ох, это уже перебор, но что может остановить Таньку?

– Илья! Женька говорит, что если ты не купишь ей электрический степлер и скоросшиватель, она себе другого жениха найдет! Красивее и щедрее!

– Крюкова, с ума сошла? – хохочу я, но подойти к окну в обход Таньки не могу из-за пышной юбки на платье. – Не говори ерунды…

– Ха-ха! Много ты понимаешь, подруга! – отсмеивается она в ответ. – Когда еще удастся так знатно потроллить Люкова!

– …Люблю! – слышим мы тем временем. – Женька! Воробышек! Я тебя люблю! Люблю, слышишь! И всегда буду любить! Только тебя! Буду стоять под твоим окном и кричать, как дурак, пока не впустишь! Куплю я тебе этот чертов скоросшиватель, только красивее не ищи!

– Ладно уж! – милостиво дает отмашку Танька сгрудившимся в глухую стену – оборону на пути к подъездным дверям бабулькам. – Так и быть! Дамы, впускайте! Иди уже за своей невестой, жених, пока она тут от ожидания вся не обревелась!

Наш с Ильей второй танец длится гораздо дольше первого, теперь наши чувства обнажены, а глаза куда честнее друг с другом. Музыка давно сошла на фон, крики «Горько» слились в один протяжный многоголосый гул, и далекие слова Босса о том, что его младший сын с сегодняшнего дня является его главным преемником и равноправным партнером, владеющим по его барской воле сорока девятью процентами акций основных компаний, объявлением прокатившиеся по роскошно убранному, утопающему в цветах залу богатого особняка, так и не заставляют нас разъединить губы и оторваться друг от друга.

– Птичка, – шепчет Люков мне на ухо, притянув к своей груди. – Я хочу, чтобы сегодня ночью ты станцевала для меня танец, очень похожий на тот, что подарила в день рождения.

– Мне тоже понравилось, чем все закончилось.

– Сегодня все закончится еще лучше.

– Боюсь, что я слегка округлилась с тех пор.

– Воробышек, меня это только заведет, не волнуйся.

– Тогда приготовься, Люков, это будет зрелищно, обещаю. Кстати, в прошлый раз я так и не нашла свои трусики.

– Кажется, кто-то очень впечатлительный их нечаянно порвал, но очень незаметно и аккуратно.

– Тогда сегодня кому-то очень впечатлительному придется действовать еще аккуратней, потому что сегодня на мне очень красивое белье, – белое, шелковое и почти прозрачное… Жалко такое рвать.

– Черт, воробышек, а давай сбежим? Не могу больше, я так соскучился…

– Давай!

* * *

Он держит меня за руку все время, пока я пытаюсь справиться с болью и прерывающимся дыханием.

– Женька, я тебя люблю! – опустившись на колени рядом с кушеткой, шепчет в висок, когда я оглашаю родовой зал особенно громким стоном. – Мог бы – сам родил, честное слово! Но ведь не могу!

– Вот еще что придумал, глупый… Сама справлюсь! – обещаю я в момент короткой передышки, пытаясь ободрить Люкова подобием улыбки, и ласково касаюсь пальцами напряженной, покрытой щетиной щеки, где сейчас скрыта так любимая мной дерзкая ямочка. – Справлюсь, Илья, ты ведь сам говорил, что я сильная… А-а-а! – неожиданно срываюсь на крик от особенно сильного спазма внизу живота, и тут же вижу, как мой любимый кусает губы до крови, вглядываясь в мое лицо.

– Женька…

– Так, молодой человек, не нервничаем! Отпускаем кушетку, не то она сейчас от вашей хватки пойдет трещинами, и начинаем спокойно дышать. А вот жену держим за руку покрепче!.. Вот так… А ты, моя хорошая, тужься давай, не ленись, время пришло… Ну же… Еще… Кого ждем? Не знаете?.. Эх, молодежь, чудаки да и только!… Ну! Давай же!.. Сейчас… Молодец!.. И кто это тут у нас?.. О! – руки доктора, хлопнув перчаткой по розовой кожице попки, опускают мне на живот маленькое горячее существо, зашедшееся в крике. – Поздравляю, папаша, а у нас девочка! Да какая крохотная и славная! Вся в маму!

Я роняю голову на подушку и смотрю на Люкова, на его дрогнувшие руки, протянувшиеся ко мне, закрывшиеся от облегчения глаза…

– Господи, птичка, я так боялся…

… Встречаю губами любимые губы и наконец даю волю чувствам, за эту длинную ночь скопившимся в груди.

– Жень, не плачь, ну что ты? – смеется Люков, касаясь моих волос. – Испугалась, что стала мамой?

– Нет, Илья, – отвечаю честно. – Просто подумала вдруг, как сильно я тебя люблю и как сильно боюсь потерять.

Сказала, понимая всем сердцем, что это правда. Зная, что буду любить его всю жизнь. Читая роман о своей любви в темных колючих глазах. Наблюдая, как моя любовь встает и осторожно берет на руки нашу дочь…

– Женька-Женька, а еще называла кого-то глупым.

Люков вновь улыбается широко и открыто, так, как я люблю, делая меня одной своей улыбкой безумно счастливой. И произносит первые слова – очень важные, обращенные к притихшему на его сильной широкой груди человечку:

– Ну, здравствуй, моя мышка! Пришло время познакомиться!

Благодарности

Спасибо, дорогой читатель, что прочитал роман. История закончилась, а значит, пришло время поблагодарить всех тех чудесных людей, благодаря которым она обрела жизнь сначала на просторах Рунета, а затем на страницах этой книги. Тем, кто были первыми читателями, кто видел, как менялись Женя и Илья, кто стал настоящим другом не только автору, но и героям. Кто помогал во всем и верил, что когда-нибудь «Воробышек» обязательно оживет на бумажных страницах настоящей книги. Спасибо! Я вижу, как вас много и радуюсь, что работала не зря!

Огромное спасибо за помощь в редакции Леночке Шан! Невероятно умному и тактичному человеку! (Это чудо, что однажды ты нашла меня на просторах СамИздата и решила остаться с историей.) Игорю Завалею – чья помощь в вычитке текста оказалась бесценна! Ирочке Адельгильдиной – девушке, обладающей талантом убеждения. Моей Музе Тасе Зарубиной! – энерджайзеру странички СИ и автору писем счастья. Вдохновителю на лом шаблонов Марине Чурсиной! Кристине Тереховой – модератору с самыми мягкими лапками и острыми зубками, Тане Пепплер (Голубенко), Оле, Кире, Любаше-Льдянке, Тальянте, Яну, Ире, Светлане (и не одной!), и всем Вам, дорогие и любимые мои читатели – большое спасибо!

Иллюстрация первого танца Жени и Ильи – ваш подарок на День рождения – стала для меня настоящим сюрпризом! Я благодарна Дею – молодому и талантливому художнику Рунета, так тонко прочувствовавшему и передавшему момент новогодней ночи. Спасибо, Дей!

А также благодарна издательству «АСТ» и своему редактору – Ксении Секачёвой, за то, что она нашла меня и дала возможность сказать все это. Спасибо, Ксения!

Ну и, конечно, самое нежное спасибо моим дорогим мужчинам – мужу и сыновьям, за поддержку и веру в меня. Я вас люблю!

А теперь стихи, ваши стихи, дорогие читатели, и они прекрасны!

В посвящении «Воробышку»:

Это мука – не знать ответ,

Что творится в душе твоей,

Птичка, птичка, кто даст совет,

Как не сделать тебе больней?

Я дыханьем боюсь спугнуть,

Дрожью рук намекнуть страшусь,

Как почувствовать зыбкий путь,

Я ведь только ходить учусь.

Завиток над ушком манит,

Как же взгляд от тебя отвести,

Сумасшедшее сердце гремит,

Я сейчас не в себе, прости…

Как, откуда, с какой звезды,

Почему лишь сейчас прозрел?

Как не видел твоей красоты,

Как я счастлив, что я успел!

Прикоснуться молит рука,

Губы сохнут от жажды губ,

Как жестоко – ‘нельзя пока’!

Как ужасно – ‘а вдруг не люб’!

Твой подарок на Новый год —

Танец тел, словно танец душ,

У моей души ледоход,

Сердце рвется из власти стуж!

Замирая, ищу в глазах

Только мне просиявший свет,

Лед растаял, застыв в слезах,

Это мука – не знать ответ!

Автор – Марина Чурсина (Scorpy)

* * *

Нежно-нежно, невесомо

Прикоснуться в первый раз.

Ты всегда была особой —

Не для рук и не для глаз.

Ты тогда была особой

В легком платье ярко-синем.

О тебе молил я Бога,

Той, что всех вокруг красивее.

Светлый волос мягко вьется,

В теплом взгляде пляшут искры.

Чувствуешь, как сердце бьется

Слишком сильно, слишком быстро?

Пальчики скользят по коже,

И сбивается дыхание.

Ты такая осторожная,

Ты такая нереальная.

Застывая от волнения,

Гулко сглатываю нежность —

Стань навек моим забвением,

Подари мне безмятежность.

Улыбнись тепло и ласково,

Прикоснись ко мне ладонями.

Наше «вместе» будет сказкой —

Мы сегодня это поняли.

Автор – Таня Пепплер (ака Черный Феникс)

* * *

Так нечаянно начавшись,

Как же долго длится ночь!

Незаметно отвязавшись

Зверь из клетки рвется прочь!

Столько лет молчал, свернувшись,

Затаившись до поры,

И воспрянул, вдруг коснувшись

Неожиданной искры.

Как же трудно не сломаться,

Не пустить его вразнос,

Не обидеть, не сорваться,

Не уйти в лихой занос!

Изнывая от желанья,

Прижимаюсь без стыда,

Губы пьют твое дыханье,

Птичка, умоляю – «да»!

Как же трудно оторваться,

Понимая, что моя,

Что хочу тебя касаться,

Свои чувства не тая,

Что мечтаю вновь проснуться,

Опасаясь разбудить,

И волос твоих коснуться,

И дыхание испить!

Не могу с тобой расстаться,

Взгляд не в силах разорвать,

Как хочу к губам прижаться,

Как хочу тебя обнять!

Верю, сказка не рассеется!

День подарит ночь заветная,

Только мне упрямо верится —

Ждет меня моя рассветная!

Автор – Марина Чурсина (Scorpy)

* * *

Тонкое кружево, легкое кружево

С виду – обычных слов,

Шепчет на ушко голос простуженный

Сказку нам про любовь.

Нежные фразы в пространство падают,

В пальцах дрожит синий шелк,

А за окном фейерверков радуга,

И Новый год пришел.

Кровь разжигают касания нежные,

Прячешь смущенный взгляд.

Рядом со мною ты, милая, нежная,

Как же я этому рад!

Автор – Таня Пепплер (ака Черный Феникс)

* * *

Ты – моя птичка рассветная,

Ты – мое счастье земное,

Милая, добрая, светлая —

Сердце от радости ноет.

Сам я считаюсь испорченным,

Может быть даже пропащим,

Как я боюсь тебя очень

Грязью своей испачкать.

Горло сжимается честностью,

Пальцы дрожат от желания

Спрятать в объятиях нежности

И подарить признание.

Только не бойся, хорошая,

Я ведь не он – не обижу.

Ведь мое сердце стылое

Чистой любовью дышит.

Автор – Таня Пепплер (ака Черный Феникс)

* * *

Это стихотворение посвящено красавцу Валдаю и немножко Илье. Красота!

Чутко слушаю поводья,

Шаг стелю упруго.

Я сегодня снова в паре

Не с партнером – с другом.

Месим в месиво песок,

Нам легко и здорово.

Мы с тобою в чем-то схожи,

Мы с тобою с норовом!

Мы с тобой берем барьеры —

Запросто, не мучаясь!

Мы друг другу не покажем,

Как же мы соскучились!

На колени? Я? Рехнулся?!!

Взбрыкну зло и звонко…

…Ладно, ладно, покрасуйся

Пред своей девчонкой!

Выгибая гордо шею,

Ухожу с пАддока…

Хорошо, что ты вернулся!

Жаль, что ненадолго…

Автор – Любовь Флейшер (Льдянка)

Из сообщения: Сей опус был сочинен в условиях жестокого менингита, поразившего меня на почве переутомления, перегрева и продоголодания. Является инструментом шантажа и запугивания, имеющих целью отжать немножечко проды[4], в связи с чем – не судите строго!

Янина, ты видишь, в каком я ужасном состоянии? Сжалься!!!

* * *

Мне не пишется и не общается,

Разогнала всех – сижу в одиночестве.

Расскажи мне сказку, пожалуйста!

Ну, пожалуйста, очень хочется!

В кресло влезу с ногами и чаем,

И внимательно слушать буду.

Расскажи мне сказку, пожалуйста!

Мне утешиться нужно чудом…

Нежно кружево слов сплетается,

Волшебство струится послушно…

Расскажи мне сказку, пожалуйста!

Ну, пожалуйста, – очень нужно…

Автор – Любовь Флейшер (Льдянка)

* * *

Сгущаются над птичкой облака,

И будущее выглядит тревожно…

Пускай её скорей спасет Илья —

Ждать дальше совершенно невозможно!

Автор – Любовь Флейшер (Льдянка)

* * *

Ода продомана – 1

Проды нет – затянули Автора,

Закружили дни трудовые…

Ах, Янина-Янина-Янина,

Ну когда ж у тебя выходные?

Прихожу каждый день в твой раздел я,

Обновляю упрямо страничку…

Разум прочь! Я жду и надеюсь,

Пару строк ты добавишь про Птичку!

Так узнали мы, как легкомысленно —

Безответственны люди бывают,

Сами в свадебный тур уехали —

Им все равно, что другие страдают!

* * *

Ода продомана – 2. Эгоиста и вымогателя

Раскалились щипцы, в нетерпеньи Железная Дева.

Ждет испанский сапог, затаилась дыба без движенья…

Оглядев инвентарь, понимаю – к работе готова!

Ах, Янина, прости, но мне очень нужно продолженье!

Автор – Любовь Флейшер (Льдянка)

* * *

Ода продомана (праздничная)

Стол накрыт и искрится шампанским бутылка,

Млеют сыр с шоколадом, немного подтаяв,

Фрукты в вазе друг с другом целуются пылко,

Нас радушно к себе на банкет приглашая!

Нежно скрипка играет с влюбленным роялем,

Обещая ему в той игре наслажденье,

Все томится и ждет, чудеса предвкушая,

И тревожит, и дарит свое возбужденье.

Чуть дрожат наши души, как чуткие струны,

Звезды Солнце на небе послушно сменяют,

Мы выводим на стенах священные руны,

С нетерпением с продой Янину встречая!

Автор – Марина Чурсина (Scorpy)

* * *

Ода продомана (грустная)

Что ж, на небе опять уже Солнце

Поднялось, осветив наш окопчик печальный,

Просмотрев все глаза в гущу кофе на донце,

Мы с надеждою мышкой экран обновляем!

Блин, забыли в яранге свой бубен!!!

Нечем нам пошаманить на счастье,

Что-то день к нам опять не совсем дружелюбен,

И мы знаем, кто в этом виновен отчасти…

Автор – Марина Чурсина (Scorpy)

* * *

Исполняю обещание, какая-то чукотская песня получилась, как народный эпос.

За горами, за долами,

В незабвенной стороне

Нам творит Янина сказку,

Позабыв совсем о сне.

Тихо звякают коклюшки,

Вьется слова кружево,

Чай парует, манят плюшки,

У героев Рождество.

Мы его так долго ждали,

Сочиняя встречи блюз,

Но опять не угадали,

Обманул хитрющий муз!

Ящер подлый к нам подкрался,

Своей подлостью потряс,

Но Илюшка постарался

И от Грега Женьку спас.

И теперь мы вновь страдаем,

Продолженья сказки ждем,

С рюмкой чая и не чая

Песни дружные поем.

Яна вся в средоточеньи

Вяжет, нижет кружева,

Вот ее предназначенье,

Видит Бог, что я права!

Ведь не зря таких нас разных

К ней в окопчик занесло,

Закружило, задружило,

Поселив в душе тепло.

Разорвало расстоянья,

Забеременело всех,

И исполнило желанье,

Для души, не для потех.

Лелик славненький родился,

А уж умненький такой,

С ходу в творчество включился

Вместе с мамой сразу в бой!

Парень нас не подкачает,

Все же наш он сын полка,

Яне жизнь пусть облегчает,

Вышивая книг шелка.

Потерпеть нам чуть осталось,

Долгожданный эпизод

Напряженье скинет малость

В предвкушеньи новых прод!

Автор – Марина Чурсина (Scorpy)

* * *

Какое счастье – быть в твоих руках!

Какая радость – твое сердце слышать!

Пусть небо звездное в рождественских огнях,

Горячей кожей хочется быть ближе!

Святая Тайна – дело для двоих.

Святая Ночь – награда для влюбленных.

Пьянит любовь в глазах шальных твоих…

Блажен Союз Любовью опаленных.

Автор – Светлана (swetpro65)

* * *

И снова пустота в ладони,

и светотени на асфальте.

Опять ты от меня уходишь,

хотя со мной ты не был раньше.

Зачем все эти муки, слезы?

Да разве сразу все изменишь?

Сжимаю пустоту в ладони

и отпускаю, чтоб не ранил…

Автор – Лазурит

* * *

Все словно в первый раз и не было ночей,

Когда других касались твои руки.

Ты был свободен раньше, был ничей,

Сейчас же свет погас, затихли звуки.

Мир замер…

Проснешься утром на моем плече,

Из рук кольца не выпущу тебя я.

Любимая, стесняешься зачем?

От взглядов и от слов моих так мило тая?

Сверхновой взрыв! Ты этого хотел,

Так жаждал, а еще – боялся!

Ты вместе с ней сквозь времена летел,

И в круговерти лет не потерялся.

Пришел момент тебе ее узнать и вспомнить,

Что давно ей предназначен.

Ту новость с благодарностью принять.

Воистину ваш путь для вас удачен.

Автор – Светлана (swetpro65)

* * *

За холодной стеной отчужденности,

Под надежным щитом безразличия,

Я упрятал свое одиночество,

Жил как мог, наплевав на приличия.

Под бронёю обманчивой серости,

Заперев все, что любишь, за дверцей,

Ты запряталась от жестокости,

Чтоб спасти свое нежное сердце.

Тихо тлеет огонь любви,

Прожигает защитный покров…

Мы друг друга с тобой нашли,

Чтоб друг друга спасти от оков.

Автор – Любовь Флейшер (Льдянка)

Примечания

1

Шужук – казахская национальная колбаса.

2

Курпачи – узкий тонкий ватный матрас.

3

Тымак – казакский головной убор.

4

Прода – продолжение.

Content

Яингина Логвин
Гордая птичка Воробышек

Эпилог

Благодарности

Примечания