Всеслав Зинькевич

«Несвядомая» история Белой Руси

© В. Зинькевич, 2017

© Книжный мир, 2017

Предисловие

В постсоветский период в Республике Беларусь вышло огромное количество научно-популярной литературы, излагающей антирусскую версию белорусской истории. Авторы этих работ считают себя «свядомыми» (сознательными) белорусами/литвинами, призвание которых состоит в просвещении тёмных народных масс, считающих русскую культуру своей и испытывающих по отношению к России братские чувства. Пытаясь сконструировать новую белорусскую (литвинскую) идентичность, современные местечковые националисты прибегают к нехитрому приёму, опробованному их предшественниками в начале XX века: объявляют часть литовской и польской истории «славными страницами истории Беларуси», а литовских князей и польских мятежников – «белорусскими героями».

Конструирование «свядомой» истории щедро оплачивается западными некоммерческими фондами, а потому книжные магазины белорусских городов завалены литературой, в которой «великими белорусами» называются, к примеру, литовский князь Миндовг и польский мятежник Тадеуш Костюшко. Несмотря на свою вопиющую антинаучность, «свядомые» конструкции постепенно внедряются в сознание граждан Беларуси. Абсурдность русофобской мифологии компенсируется напористой националистической пропагандой, транслируемой через негосударственные СМИ.

Так, в марте 2016 года крупнейшее в РБ информационное агентство TUT.BY сообщило, что к ним в редакцию обратился отец пятилетнего мальчика с жалобой на то, что в одном из гомельских детских садов ребёнку регулярно предлагают сфотографироваться в русской военной форме. Вот слова возмущённого отца, которые приводит TUT.BY: «Такое ощущение, что из детей готовят защитников России, а не Беларуси. Но история Беларуси богата своими героями. Вместо московских витязей можно сфотографировать детей в образе воинов ВКЛ (доспехи отличаются), вместо российских гусар использовать изображения крылатых гусар ВКЛ и Речи Посполитой, которые долгое время были самой сильной армией Европы. Сейчас Беларусь – суверенное государство со своей армией. Зачем же детям прививать любовь к истории чужой страны, а не своей?»[1] Выходит, что в сознании родителя Великое княжество Литовское и Речь Посполитая – это «свои» государства, а Россия – «чужое». И эти представления он, несомненно, передаст своему чаду…

Помимо жалоб в редакции негосударственных СМИ, одурманенные «свядомой» пропагандой граждане РБ применяют и куда менее безобидные способы борьбы с общерусской историей. Например, 30 марта 2015 года в городе Кобрине Брестской области на памятнике и бюсте Александра Васильевича Суворова появились провокационные таблички с надписью: «Я – русский оккупант! Я участвовал только в захватнических войнах. Я сжигал белорусские сёла, а их жителей обращал в своих рабов… Мои руки по локоть в крови ваших предков!»[2] Ранее, в декабре 2014 года, неизвестные вандалы разбили мраморную плиту памятника русскому генерал-майору, герою Отечественной войны 1812 года Якову Петровичу Кульневу[3]. Осквернение данного монумента стало закономерным итогом проведённой местечковыми националистами кампании по дискредитации подвига русских героев Отечественной войны и героизации сражавшихся на стороне Наполеона польских шляхтичей.

Пример соседней Украины показывает, что переписывание общерусской истории и «война с памятниками» могут привести восточнославянскую республику к серьёзным социальным потрясениям. Для того чтобы не допустить в Беларуси повторения «украинского сценария», необходимо вести активную научно-просветительскую деятельность, направленную на популяризацию в белорусском обществе истинной, а не «свядомой» истории Белой Руси.

Данная книга является, пожалуй, первым научно-популярным исследованием, излагающим историю Белоруссии без националистических искажений и передёргиваний. Автор опирается исключительно на достоверные исторические источники, работы авторитетных учёных (прежде всего белорусских) и базовые законы логики. То есть на всё то, чего так недостаёт «свядомым» авторам. По этой причине наша работа получила название ««Несвядомая» история Белой Руси».

Глава 1

Этногенез белорусов и древнерусский период белорусской истории

Особый «состав крови» как главный аргумент сторонников самостийности

Этногенез белорусов начиная с первой четверти XX века является не столько научным вопросом, сколько основанием для политических спекуляций со стороны местечковых националистов, пытающихся обособить белорусов от остальных русских. Тема особого «состава крови» у жителей Белоруссии красной нитью проходит через все работы самостийных учёных и публицистов.

В начале XX века белорусские национал-сепаратисты называли белорусов «чистокровными» славянами, противопоставляя их «нечистокровным» великорусам и украинцам. Так, известный «свядомый» историк Митрофан Довнар-Запольский в своей книге «История Белоруссии» (1925 г.) писал: «Белорусское племя сохранило наибольшую чистоту славянского типа, и в этом смысле белорусы, подобно полякам, являются наиболее чистым славянским племенем. В историческом прошлом Белоруссии нет никаких элементов скрещивания, потому что никакие народы в массе не поселялись в этой стороне. В этом смысле белорусы в сильной мере отличаются от украинцев и великороссов. Хотя Северная Украина является также местом исконного поселения славян, однако она была страной нередкого отлива и прилива чужеродного народа, что в сильной мере способствовало изменению славянского типа украинцев. В нём очень много примесей тюркской крови, остатков печенегов, чёрных клобуков, торков, половцев и, наконец, татар. Здесь впоследствии в массе развились польские колонизации. Великорусское же племя явилось в сильнейшей мере результатом скрещивания славянского племени с финнами и тюрками»[4].

Такой же позиции придерживался другой корифей белорусской самостийной историографии – Всеволод Игнатовский: «Если сравнить белоруса с великорусом или украинцем, то выйдет, что он есть представитель самого чистого этнографического типа восточнославянского русского племени. Это объясняется обстоятельствами его предыдущей исторической жизни. Из истории Белоруссии мы видим, что белорусское племя на протяжении всей своей жизни не сливалось с народностями других рас. Не так было с великорусами и украинцами: они жили при таких условиях, что им невозможно было сберечь свой древний этнографический тип… Много веков и великорусы, и украинцы прожили под турко-монгольским господством и их этнографическим влиянием. На севере и северо-востоке русские племена в своём расселении встречались с финно-монголами. Великорусские племена сливались с финнами и русифицировали их… Что касается белорусов, то мы знаем, что турко-монгольская лавина до них не докатилась, а финно-монгольские племена не были их соседями»[5] («Краткий очерк истории Белоруссии», 1926 г.).

Этногенетическая обособленность белорусов от остальных русских подчёркивалась не только самостийными историками, но и другими участниками белорусского националистического движения. Например, поэт Максим Богданович в статье, написанной в 1915 году, отмечал: «Белорусы не впитывали в себя целого моря финских элементов и не подвергались воздействию татарщины, как великорусы. В противоположность им, они не порывали с началами, выработанными в предыдущий период русской жизни, а развивались на старом корне»[6].

Если отцы-основатели белорусского самостийного проекта считали белорусов самыми «славянистыми» из славян, то их последователи усилили этногенетическое дистанцирование белорусов от великорусов при помощи теории балтского происхождения белорусского этноса, в рамках которой белорусы объявлялись либо балтами, либо славянами, имеющими балтский субстрат.

Впервые идея балтского происхождения белорусов была озвучена белорусским коллаборационистом времён Великой Отечественной войны Витовтом Тумашом, писавшим в эмиграции исторические сочинения под псевдонимом Симон Брага. В 1950 году Тумаш издал брошюру «Балтский элемент при появлении современного белорусского народа», в которой он вслед за своими предшественниками подчёркивал: «Те славянские племена, из которых позже возник народ русский, своей экспансией охватили на севере пространства, заселённые плотной массой племён семьи финской, а на юго-востоке – татаро-монгольской… Ненамного преувеличивал некогда известный российский историк Покровский, когда говорил, что сегодняшние русские имеют у себя не менее 90 % неславянских элементов». При этом белорусы, по мысли Тумаша, также не являлись чистокровными славянами: «В своей предназначенной историческим ходом событий экспансии на север белорусские племена встретили балтские народы, через века инфильтровали их и в конце концов слились с ними биологически, отдав им попутно свой славянский язык… Безусловно, сегодня сложно точно сказать, насколько большая доля этого балтского элемента вошла в состав сегодняшнего белорусского народа, но неоспоримым фактом является то, что [балтский элемент] наложил своё клеймо на наш национальный характер, нашу психику… Присутствие балтского элемента в нашей биологической субстанции поясняет не только антропологическую, но и духовно-психологическую нашу близость к современным нашим балтским соседям… Наши пращуры всегда лучше понимали и сживались с соседними балтскими племенами, нежели с московскими «славянами»»[7].

В постсоветский период теория балтского происхождения белорусов приобрела крайне радикальные формы и стала мейнстримом в среде националистической интеллигенции. Свидетельства балтского происхождения белорусского этноса «свядомые» авторы ищут буквально во всём. Порой поиски балтских корней приобретают совершенно гротескные формы. Так, Георгий Давидюк пишет: «Весьма схожи у белорусов и балтов архитектура жилья и надворных построек. Национальная одежда белорусов и балтов тоже имеет много общего. Широко распространённую у этих народов вплоть до XX века обувь – лапти – белорусы заимствовали от балтов, ибо славяне до прихода на эту территорию такой обуви не знали»[8]. Забавно, что коллега Давидюка по самостийному мифотворчеству, Вадим Деружинский, использует те же самые лапти как аргумент для обоснования финского происхождения великорусов: «В российских фильмах жизнь древних финно-угров подаётся как жизнь «славян». Правда, одеты эти «славяне» почему-то в финскую одежду и финскую национальную обувь – лапти, которую ни один славянский (или славяноязычный) народ не носил»[9].

Для того чтобы прояснить суть современной балтской теории, взятой на вооружение белорусскими националистами, позволим себе привести ещё одну цитату из работы Деружинского (авторская орфография сохранена): «Современный беларуский этнос является фактически соединением этноса литвинов (изначально ятвягов и дайновов Западной и Центральной Беларуси) и этноса кривичей Восточной Беларуси (или «белорусцев», как их называли московиты)… Вполне справедливо можно полагать, что нынешний этнос беларусов на 60–70 % состоит из потомков литвинов и только на 20–30 % из беларусов – продукта смешения этносов ятвягов и кривичей. Причём и ятвяги-литвины, и кривичи-беларусы – исконно балты, а вовсе не славяне… Литвины-беларусы родственны только с мазурами Польши и лужицкими сербами. Беларусы – западные балты, а русские и восточные украинцы – славянизированные финны»[10]. Отметим, что кардинальная смена этногенетической парадигмы (были белорусы чистокровными славянами – стали балтами) никак не поколебала характерный для местечковых националистов тезис о том, что белорусы и поляки – родственные народы.

Этногенетические изыскания самостийных учёных и публицистов изначально преследовали лишь одну цель – вычленить белорусов из русской массы. По своему недоумию местечковые интеллектуалы всерьёз полагали, что «черепомерка» – надежный инструмент для доказательства национальной субъектности. Это хорошо видно по высказыванию крупного националистического деятеля начала XX века Вацлава Ластовского: «О том, что сегодняшняя «Великороссия» не славянский край, свидетельствует не только неславянский тип великорусов (поставьте рядом минчанина и пензенца и сравните две совсем разные расы людей!), но и неславянские имена рек и озёр. Даже «матушка Волга» носит не славянское, а финно-монгольское имя!

Интересное сравнение: пруссаки, эта мешанина немцев, пруссов (литвинов) и славян, выдают себя за «истинных немцев» и кричат о своём немецком призвании.

Великорусы, эта мешанина варягов, кривичей, украинцев, на 999/1000 финнов и татар, выдают себя за «истинных славян» и кричат о своём славянском призвании (сравните пожелание Пушкина, чтоб все славянские ручьи слились в русском (московском) море)»[11].

То есть, по логике пана Ластовского, баварцы, саксонцы, швабы и другие немецкие субэтносы не должны были объединяться под властью Пруссии, поскольку в жилах пруссаков течёт «смешанная» кровь.

Слева – уроженец Северной Франции актёр Пьер Ришар, справа – уроженец Южной Франции, коренной француз, биатлонист Мартен Фуркад. Как сказал бы пан Ластовский, «две совсем разные расы людей!»

Примитивный расизм белорусских «будителей» начала XX века характерен и для сегодняшних «свядомых» белорусов, которые очень любят искать во внешности великорусов финские или татарские черты, якобы доказывающие невозможность для белорусских и российских граждан жить в рамках одного политического пространства. При этом местечковым националистам даже не приходит в голову, что, например, во Франции коренные жители севера и юга страны очень сильно отличаются друг от друга по фенотипу, однако это не мешает им быть частями одной нации.

Мы не разделяем примордиалистских взглядов «свядомой» интеллигенции и считаем основными маркерами национальной идентичности родной язык и культуру. Как прекрасно написал поэт Александр Городницкий, «родство по слову порождает слово, родство по крови порождает кровь». Однако мы не можем не обратить внимания на то, что генетические исследования демонстрируют несостоятельность теории балтского происхождения белорусов.

Что говорят учёные о «составе крови»

Как известно, человек наследует ДНК обоих биологических родителей, однако гены не наследуются целиком, происходит рекомбинация – фрагменты генов из поколения в поколение перемешиваются и замещают друг друга, образуя новые комбинации. Исключение составляют два участка ДНК, которые мы получаем от отца и от матери: Y-хромосома и митохондриальная ДНК (мтДНК) соответственно. При этом названные однородительские маркеры со временем подвергаются неизбежным точечным мутациям. Это даёт возможность увидеть небольшие отличия в генетическом коде представителей различных популяций.

Изучение накопившихся в Y-хромосоме и мтДНК современных людей мутаций позволило генетикам в 1990-х годах выделить отдельные гаплогруппы – генеалогические группы, имеющие несколько общих мутаций. Каждая гаплогруппа имеет определенную географическую привязку и своё буквенно-цифровое обозначение.

При изучении генофондов Европейского континента наиболее информативны гаплогруппы Y-хромосомы, поскольку распределение гаплогрупп мтДНК у европейских этносов более-менее единообразно и требуются специальные усилия, чтобы выявить различия между популяциями. По Y-хромосоме, напротив, межэтнические различия проявляются весьма отчётливо.

Таблица частотности гаплогрупп по странам[12]

Генетическое своеобразие славян определяется сочетанием следующих гаплогрупп Y-хромосомы: R1a и І2а. Частотность первой из них в большинстве славянских выборок (включая Республику Беларусь) составляет порядка 40–50 % и более, частотность второй – порядка 10–20 %. Столь высокая концентрация обеих гаплогрупп одновременно не зафиксирована больше ни у одной этнической общности, включая балтов, от которых славян чётко отделяет гаплогруппа I2а.

Как видно из таблицы, для жителей Республики Беларусь, Российской Федерации и Украины характерна очень высокая концентрация «славянских» гаплогрупп R1a и І2а. Первая составляет в РБ 51 %, в РФ 46 %, на Украине 45 %, вторая – в РБ 17,5 %, в РФ 10,5 %, на Украине 13 %. Для сравнения в таблице указана частотность гаплогрупп в Латвии и Литве.

В исследовании, проведённом ведущим российским геногеографом Олегом Балановским и его белорусским коллегой Олегом Тегако, сделан однозначный вывод: «По наиболее генетически информативным маркерам Y-хромосомы белорусы обнаруживают высокое сходство с восточными славянами и большинством западных славян, но генетически далеки от балтов. Причём удалённость от балтов одинаково велика и для северных, и для южных белорусов». Помимо изучения Y-хромосомы, Балановский и Тегако провели картографический анализ генофонда белорусов и пришли к следующему заключению: «Белорусы входят в генетическое пространство русского генофонда, близкого к генофонду всех восточных славян. Причём белорусские популяции расположены ближе к средним русским показателям, чем многие русские популяции (особенно на севере и востоке русского ареала). В целом, русский генофонд наиболее полно представляет генофонд всех восточных славян, а белорусский генофонд – малую часть его изменчивости»[13].

Выводы генетиков подтверждаются анализом фенотипа жителей трёх восточнославянских государств. Так, греческий антрополог и известный блогер Dienekes Pontikos провёл исследование внешности легкоатлетов из ряда европейских стран и составил портреты типичных европейцев. Ожидаемо оказалось, что белорус, великорус и украинец похожи друг на друга, как родные братья.

Как видим, серьёзные исследования «состава крови» недвусмысленно говорят о славянском происхождении белорусов. «Свядомый» миф о том, что белорусы – балты, не имеет под собой научных оснований. При этом балтские этносы всё-таки жили на территории Белоруссии, однако с течением времени они без остатка растворились в славянском море. Рассмотрим, как это произошло.

Происхождение и расселение славян

Прежде всего следует разобраться с тем, как произошло рождение славянского этноса и где находилась его прародина.

Как установлено исторической наукой, славяне принадлежат к древней индоевропейской общности, включающей в себя германские, романские, кельтские, балтские, иранские, индийские («арийские») и другие народы, расселившиеся к 1000 году до н. э. на огромном пространстве от Атлантического океана до Индийского и от Ледовитого океана до Средиземного моря. Отметим, что сегодня индоевропейцы – это исключительно языковая общность, в генетическом плане индоевропейские народы весьма далеки друг от друга.

Распад некогда единого индоевропейского языка был многоактным процессом, растянувшимся на тысячелетия. На первом этапе обособились и стали развиваться как самобытные этноязыковые образования анатолийцы, затем индоарии, иранцы, армяне, греки, фракийцы и тохары. Языки же индоевропейских племен, заселивших центральную часть Европы, оформились в самостоятельные относительно поздно.

Этноязыковую общность, существовавшую в Центральной Европе во II тысячелетии до н. э., принято называть древнеевропейской. Этой этноязыковой общности соответствует археологическая культура среднеевропейской общности полей погребальных урн. Со временем из среды древнеевропейцев (или среднеевропейцев) вышли кельты, италики, иллирийцы, германцы, балты и славяне.

Становление славянской этнической общности и её языка началось в I тысячелетии до н. э., этот процесс представлял собой эволюцию диалектов древнеевропейского языка в самостоятельный праславянский язык. С большой долей вероятности можно сказать, что во второй половине I тысячелетия до н. э. праславянский язык уже развивался обособленно от других индоевропейских языков.

В XX веке в исторической науке обозначились два основных подхода к определению славянской прародины: одни исследователи полагали, что первичной областью расселения славян являлось Среднее Поднепровье, другие считали, что славянская прародина размещалась западнее, на Висле, и доходила до Одера. Академик Борис Рыбаков решал вопрос о прародине славян путём объединения обоих указанных подходов: по его мнению, славяне изначально жили на пространстве от Среднего Днепра до Одера. Схожую позицию занимал чешский историк-славист Любор Нидерле.

На наш взгляд, наиболее обоснованной представляется точка зрения известного археолога Валентина Седова, который утверждал, что первому этапу развития славян соответствует археологическая культура подклёшевых погребений, датированная 400–100 годами до н. э. Её первоначальной территорией были бассейны среднего и верхнего течения Вислы и притока Одера Варты. Во II веке до н. э. ареал культуры подклёшевых погребений расширился до среднего течения Одера на западе и до окраинных регионов Волыни и Припятского Полесья на востоке. Седов пишет, что наиболее восточными памятниками указанной культуры являются могильники Млынище близ Владимира-Волынского и Дрогичин недалеко от Пинска[14]. Примечательно, что Любор Нидерле также считал южную Белоруссию частью славянской прародины: по его мнению, славяне изначально проживали в районе среднего течения Березины, а также по течению Сожа и Ипути[15].

Следующий этап в истории славян ознаменовался тесными контактами с кельтами, в результате чего культура подклёшевых погребений трансформировалась в пшеворскую. Кельтский субстрат оказал мощное воздействие на развитие пшеворской культуры, наследие кельтов проявилось в керамическом производстве, металлургии, кузнечном деле и погребальной обрядности.

Во II–III веках значительные массы пшеворского населения из Висло-Одерского региона переместились в лесостепные районы междуречья Днестра и Днепра, заселенные в то время сарматскими и позднескифскими племенами, принадлежавшими к иранской языковой группе. В то же самое время к Чёрному морю двумя потоками продвинулись восточногерманские племена – готы и гепиды. В итоге в Северном Причерноморье сложилась полиэтничная Черняховская культура, в состав которой вошли скифо-сарматы, славяне и германцы. В области территориального смешения славянского населения со скифо-сарматским сформировалось раннеславянское племенное объединение, известное в исторических источниках как анты.

Таким образом, в первые века нашей эры славяне заселяли территории двух археологических культур: пшеворской, занимавшей земли сегодняшних Польши, Западной Украины и Южной (или Юго-Западной) Белоруссии, и Черняховской, располагавшейся на Западной и Центральной Украине.

Изложенная концепция славянского расселения находит подтверждение в исторических источниках. Так, остготский историк Иордан в своём трактате «О происхождении и деяниях гетов» (вторая половина VI века) пишет: «От истока реки Вислы на неизмеримых пространствах основалось многолюдное племя венедов. Хотя названия их изменяются теперь в зависимости от различных племён и местностей, однако главным образом они именуются склавинами и антами. Склавины живут от города Новиетуна и озера, которое именуется Мурсианским, до Данастра, а на севере до Вислы. Место городов занимают у них болота и леса. Анты же, храбрейшие из них, живя на изгибе Понта, простираются от Данастра до Данапра. Реки эти отстоят друг от друга на много дневных походов». Несмотря на то, что точное местонахождение города с кельтским названием Новиетун и Мурсианского озера до сих пор не установлено, из текста Иордана понятно, что венеды (так древние авторы называли славян) изначально жили на Висле, а затем одна их часть, склавины, расселилась от Днестра (Данастра) на юге до Вислы на севере, а другая часть, анты, заняла междуречье Днестра и Днепра (Данапра). Очевидно, под склавинами имелось в виду пшеворское население, а под антами – черняховцы, расположение этих двух культур в общих чертах соответствует изложенной Иорданом схеме расселения венедов.

Заселение славянами территории Белоруссии

Период с IV по VII век вошёл в историю Европы как эпоха Великого переселения народов. На это время приходится пик миграционных процессов, охвативших практически весь континент и радикально изменивших его этнокультурный и политический облик. Вовлечённые в процесс переселения, славяне продвинулись из своей Висло-Одерской прародины на Восточно-Европейскую равнину и Балканский полуостров, наметив тем самым будущее разделение славян на западных, восточных и южных.

Можно выделить несколько причин, заставивших значительную часть славянства покинуть территорию первоначального проживания. Уже сам факт того, что славяне за относительно короткое время смогли не только расселиться на огромных пространствах Восточной и Юго-Восточной Европы, но и прочно укрепиться на новых местах среди других народов и в последующем ассимилировать их, позволяет сделать вывод, что славян было очень много и в границах их прародины возникла высокая плотность населения. Перенаселённость вполне могла привести славян в движение. Кроме того, в конце IV века в Центральной Европе серьёзно ухудшились климатические условия: наступило резкое похолодание, увеличилось количество осадков, повысился уровень рек и озёр, поднялись грунтовые воды, разрослись болота. Многие поселения в Висло-Одерском регионе оказались затопленными или сильно подтопленными, а пашни – непригодными для сельскохозяйственной деятельности. Это заставило славян искать более благоприятные для жизни земли. Также в качестве причины славянской миграции часто называют давление со стороны соседних народов, прежде всего германских.

Так или иначе, в середине I тысячелетия н. э. начинается массовое расселение славян на территории Белоруссии, которую до этого занимали разрозненные балтские племена: ятвяги, дайнова, лотва, латыгола и голядь. Согласно исторической концепции местечковых националистов, смешение славян с ранним населением Восточно-Европейской равнины привело к «зарождению новых народов – белорусов, украинцев и русских»[16]. Произошло это по следующим формулам: славяне + балты = белорусы, славяне + скифо-сарматы = украинцы, славяне + финно-угры = русские. Как мы уже отмечали, наиболее радикальные самостийники славянскую составляющую восточнославянских этносов полностью отрицают, в результате чего белорусы оказываются балтами, а великорусы – финно-уграми; украинцев, впрочем, белорусские радикалы считают братьями (особенно после «Евромайдана») и скифо-сарматами публично не называют.

Однако упрощённые конструкции «свядомых» историков не выдерживают соприкосновения с научными фактами. До середины I тысячелетия н. э. балты заселяли область от юго-восточных берегов Балтики до верхнего и среднего течения Оки, т. е. балтский регион включал в себя значительную часть земель будущей Великороссии.

Древнерусская летопись датирует пребывание балтского племени голядь в районе подмосковной реки Протвы 1147 годом. В этом году черниговский князь Святослав Ольгович по приказу суздальского князя Юрия Долгорукого совершил военный поход на проживавших в Подмосковье балтов («…и шед Святославъ и взя люди Голядь, верхъ Поротве»). Кроме того, с той же подмосковной голядью, скорее всего, связано отмеченное летописями событие 1248 года: «И Михаиле Ярославичъ московский убьенъ бысть от Литвы на Поротве». Московский князь Михаил Хоробрит погиб в сражении с «Литвой на Протве», под которой, очевидно, понимались потомки голяди. На основе топонимов и гидронимов, производных от этнонима «голядь», исследователи очерчивают довольно широкий регион расселения этого племени – от верховьев Клязьмы на севере до верховьев Жиздры на юге и от верхнего течения Днепра на западе до окрестностей Москвы на востоке. Исходя из этого, можно сделать вывод, что голядь занимала немалую часть великорусской территории и довольно долго оставалась не до конца ассимилированной.

Как видим, если следовать логике «свядомых» интеллектуалов, в белорусы следует записать большое количество тех самых «москалей», которых так не любят указанные интеллектуалы, или в крайнем случае – объявить коренных жителей Смоленской, Калужской и Московской областей отдельным от других русских народом, поскольку, например, славяне, заселявшие новгородские земли, ассимилировали не балтов, а финно-угров.

В действительности подавляющее большинство балтского и финно-угорского населения, проживавшего на Восточно-Европейской равнине, довольно быстро растворилось в славянской этнокультурной среде. Этому в значительной степени способствовал тот факт, что культурное развитие и балтов, и финно-угров протекало в замедленном темпе, им не были знакомы плоды римской цивилизации, которыми пользовались славяне, жившие по соседству с Римской империей. Славянами был освоен и внедрён в жизнь целый комплекс предметов, которых не знали их восточные соседи. В качестве главного свидетельства прихода славянского населения в лесную зону Восточной Европы археологи называют появление там начиная с V века изделий провинциальноримского происхождения: конского снаряжения, пинцетов из бронзы и железа (они использовались как туалетные щипчики, медицинский инструмент и орудие мастеров-ювелиров), железных серпов, жерновов для ручных мельниц. Кроме того, славяне принесли с собой зерновые культуры – рожь и овёс, неизвестные балтам и финно-уграм. Имея значительный перевес в уровне материальной культуры, а также численное превосходство, славянское население без труда смогло ассимилировать автохтонов Восточно-Европейской равнины.

Примечательно, что в Повести временных лет (древнерусском летописном своде начала XII века, составленном монахом Киево-Печерского монастыря Нестором) фактически отсутствуют сведения о взаимоотношениях пришлых славян с местным балтским населением на территории Белоруссии. И это при том, что в летописи довольно много внимания уделено этнографии стран Европы, особенно соседей Руси. Данное обстоятельство можно объяснить лишь тем, что к началу XII века балты, проживавшие на территории Белоруссии, полностью сошли с исторической арены.

Начальным этапом славянизации балтского ареала Белоруссии следует считать тушемлинскую культуру, существовавшую в V–VІІ веках и пришедшую на смену днепро-двинской культуре и культуре штрихованной керамики, которые имели балтскую атрибуцию. Территория тушемлинской культуры включала Смоленское Поднепровье, Полоцко-Витебское Подвинье и смежные с ним земли верхних течений Вилии, Немана и Березины.

В составе носителей тушемлинских древностей присутствовали две этнические группы – балты и славяне. Некоторые «свядомые» историки упорно оспаривают славянскую составляющую тушемлинской культуры, однако ещё советскими археологами на территории Смоленщины и Северной Белоруссии было найдено большое количество браслетообразных височных колец, датированных серединой и третьей четвертью I тысячелетия н. э. Такие кольца были излюбленным женским украшением значительной части раннесредневековых славян. Они подвешивались к головной повязке или вплетались в волосы и свешивались у висков обычно с обеих сторон головы. В восточном направлении ареал браслетообразных височных украшений простирался далеко за пределы ареала тушемлинской культуры: аналогичные украшения обнаруживаются в памятниках междуречья Волги и Оки. В этой связи есть все основания относить часть носителей тушемлинских древностей к славянской этнической общности.

На рубеже VII и VIII веков в Смоленском Поднепровье и Полоцко-Витебском Подвинье получают распространение длинные курганы, именуемые в исторической литературе смоленско-полоцкими. Становление культуры длинных курганов на Смоленщине и в Северной Белоруссии объясняется инфильтрацией в данный регион жителей псковских земель, где длинные курганы появились двумя-тремя веками ранее. Таким образом, общий ареал длинных курганов охватывал три древнерусские исторические области – Псковскую, Полоцкую и Смоленскую. Племенное объединение, жившее на этой территории, именовалось кривичами.

Кривичи, наряду с дреговичами и радимичами, были предками белорусов. При этом кривичи проживали также на территории Великороссии и, соответственно, приняли участие в формировании великорусской народности. Повесть временных лет даёт следующую информацию о расселении кривичей: «Иже сѣдять на верхъ Волгы, и на вѣрхъ Двины и на вѣрхъ Днѣпра, ихъ же и городъ есть Смолѣнескъ; туда бо сѣдять кривичи». Исходя из этого абсурдной представляется концепция Вацлава Ластовского, который отождествлял белорусов с кривичами и даже предлагал переименовать Белоруссию в Кривию. Помимо участия кривичей в этногенезе великорусов, против концепции Ластовского свидетельствует тот факт, что кривичи занимали только северную часть территории Белоруссии, южнобелорусское население формировалось на основе дреговичей и радимичей.

В последнее время в белорусской националистической историографии и публицистике предпринимаются попытки обосновать идею о балтской этнической атрибуции кривичского племенного объединения. При этом местечковые националисты, как всегда, руководствуются принципом «если факты противоречат моей теории, тем хуже для фактов». В Повести временных лет полочане (локальная кривичская группировка, жившая на территории Северной Белоруссии) прямо отнесены к славянской этнической общности. В летописном рассказе о расселении славян на Восточно-Европейской равнине говорится: «Такоже и тѣ же словѣне, пришедше, сѣдоша по Днепру и наркошася поляне, а друзии деревляне, зане сѣдоша в лѣсѣхъ, а друзии сѣдоша межи Припѣтью и Двиною и наркошася дреговичи, и инии сѣдоша на Двинѣ и нарекошася полочане, рѣчькы ради, яже втечеть въ Двину, именемь Полота, от сея прозвашася полочанѣ (здесь и далее курсив наш. – Прим. авт.). Словѣне же сѣдоша около озера Илмера, и прозвашася своимъ именемъ, и сдѣлаша городъ и нарекоша й Новъгородъ. А друзии же сѣдоша на Деснѣ, и по Семи, и по Сулѣ и наркошася сѣверо. И тако разидеся словенескъ языкъ». Как видим, полочане однозначно причислены автором летописи к славянам.

О славянской принадлежности кривичей ясно свидетельствует и сам их этноним, имеющий чисто славянскую природу и стоящий в ряду других славянских этнонимов с суффиксом – ичи: радимичи, дреговичи, вятичи и т. д. Типологически этноним «кривичи» имеет очевидный патронимический характер (потомки Крива), и в этом плане он аналогичен таким славянским племенным названиям, как «радимичи» (потомки Радима) и «вятичи» (потомки Вятко). Балтская этнонимия не знает суффикса – ичи и патронимических этнонимов.

Также следует обратить внимание на то, что в латышском языке Россия именуется словом «Krievija», а русские – «krievi». Белорусов латыши называют «baltkrievi» (baits – белый). То есть имя племени кривичей балты перенесли на всё население Руси, что свидетельствует об этнокультурном единстве кривичей с другими восточнославянскими племенными объединениями, из которых сложилась древнерусская народность. К этнонимам балтских языков следует относиться предельно внимательно, поскольку данные языки являются одними из самых архаичных среди индоевропейских, а балты – древнейшие соседи славян.

Любопытно, что на Пелопонесском полуострове зафиксирован топоним «Kryvitsani», который, очевидно, связан со славянским этнонимом «кривичи». Не случайно византийский император Константин Багрянородный практически тождественной пелопонесскому «Kryvitsani» формой именовал восточноевропейских кривичей. По всей видимости, в ходе бурных событий эпохи славянского расселения одна часть кривичей оказалась в Восточной Европе, а другая – на юге Греции.

Другим племенным объединением, принявшим участие в этногенезе белорусов, были дреговичи. Повесть временных лет помещает их между Припятью и Западной Двиной: «а друзии сѣдоша межи Припѣтью и Двиною и наркошася дреговичи». Назвав эти реки, летописец, безусловно, указал не точные границы земли дреговичей, а лишь примерное место их расселения. Не подлежит сомнению, что бассейн Западной Двины принадлежал кривичам. Реальной же северной границей дреговичских поселений была линия, проходящая через Борисов и Заславль. То есть дреговичи занимали Центральную и бо́льшую часть Южной Белоруссии.

Как убедительно доказал Валентин Седов, дреговичи выделились из среды дулебов, праславянского племенного образования, занявшего территорию от верхнего течения Западного Буга до поречья Днепра. Помимо дреговичей из дулебов вышли также волыняне, поляне и древляне. Интересно, что все указанные новообразования, кроме волынян, получили свои названия от характера местностей, где они обитали: название полян образовано от слова «поле», древлян – от слова «древо», а дреговичей – от белорусского слова «дрыгва» (трясина).

Известно, что в VІІ-ІХ веках часть дреговичей жила в Македонии, к западу от Солуни (эта ветвь дреговичей именуется в византийских источниках другувитами). Академик Евфимий Карский высказал предположение, что македонские дреговичи были одними из тех славян, на язык которых уроженцы Солуни Кирилл и Мефодий перевели первые богослужебные славянские книги. «Ведь святые братья, просветители славян, естественнее всего на первых порах должны были писать на том славянском языке, который был знаком им с детства»[17], – отмечал Карский. Учитывая то, что дреговичи получили своё название от болотистой местности Припятского Полесья, расселение данного племени на Балканах, несомненно, происходило с территории Белоруссии. Следует отметить, что проживание представителей крупных племенных образований в различных, порой весьма удалённых друг от друга регионах славянского мира – вполне распространённое явление. Помимо уже упомянутых кривичей в Восточной Европе и Греции, можно вспомнить ободритов на Дунае и в Полабье, сербов балканских и сербов лужицких, хорватов в Прикарпатье и Хорватии, полян Малой Польши и полян киевских, словен на Ладоге и в Словении.

Третьим славянским племенем, жившим на территории Белоруссии, были радимичи. Они заняли юго-восток Белоруссии, а именно междуречье Днепра и Сожа (Днепр отделял радимичей от дреговичей). Повесть временных лет говорит об этом племенном объединении следующее: «Радимичи бо и вятичи от ляховъ. Бяста бо два брата в лясѣхъ: Радимъ, а другый Вятко, и, пришедша, сѣдоста: Радимъ на Съжю, и прозвашася радимичи, а Вятко сѣде своимъ родомъ по Оцѣ, от него прозвашася вятичи». Видимо, память о недавнем прибытии радимичей и вятичей на реки Сож и Оку во времена летописца (начало XII века) была ещё так свежа, что он счёл нужным рассказать даже предание об их родоначальниках – Радиме и Вятко.

Примечательно, что радимичи и вятичи названы в летописи не русскими племенами, а ляшскими (т. е. западнославянскими). Евфимий Карский предположил, что оба эти племени жили когда-то к западу от дреговичей, в непосредственном соседстве с ляшскими племенами. Такого же мнения придерживался Любор Нидерле. Как бы то ни было, неоспоримым является тот факт, что радимичи, вошедшие в состав белорусского (суб)этноса, и вятичи, составившие этническую основу великорусов, имели общее происхождение.

Несмотря на то, что кривичи, дреговичи и радимичи впоследствии составили белорусскую народность, в домонгольский период истории Руси не просматривалось никаких предпосылок для слияния северных и южных славянских племён будущей Белоруссии в некую самостоятельную страну. Изначально полоцкие кривичи относились к северной конфедерации восточнославянских земель во главе с Новгородом и поддерживали связи с другими кривичскими группировками. С дреговичами и радимичами, тяготевшими к киевскому центру, они соперничали за сопредельные земли. В дальнейшем все три племенных объединения были интегрированы в древнерусскую народность.

Рождение Руси

Кривичи, дреговичи, радимичи, поляне, древляне, вятичи, ильменские словене и другие восточнославянские племенные объединения представляли собой политические образования, у которых со временем появились свои вожди, старейшины и ополчения. Можно сказать, что восточнославянские племена к IX веку вошли в предгосударственное состояние, то есть к этому времени в восточнославянских землях сложились условия для образования государства (были построены крупные города, начала развиваться торговля, возникло имущественное неравенство и т. д.), однако ещё не появился слой профессиональных управленцев, готовых осуществлять базовые государственные функции.

Положение восточных славян осложнялось тем, что их северные земли входили в зону варяжской дани, а южные – в зону дани Хазарскому каганату. Территория Белоруссии в этом плане была разделена на две части: жившие на севере кривичи платили дань варягам (летописец сообщал об этом так: «Имаху дань варязи, приходяще изъ заморья, на чюди, и на словѣнехъ, и на меряхъ и на всѣхъ кривичахъ»), жившие на юго-востоке радимичи – хазарам. Дреговичи в связи с этими сюжетами не упоминаются; возможно, они принадлежали к тем немногим восточнославянским племенным объединениям, которые не находились в зависимости от соседних народов.

Начало русской государственности Повесть временных лет связывает с призванием в Новгород варягов во главе с Рюриком; в этом судьбоносном для Руси событии самое непосредственное участие приняли предки белорусов – кривичи. По словам летописца, в 862 году славянские и финно-угорские племена изгнали варягов за море, не дав им дани, и начали «сами собой владеть». После этого между ними вспыхнула усобица: «…не было среди них правды, и встал род на род». В том же году новгородские словене, кривичи, чудь и весь отправили посольство за море, к варягам-руси, чтобы сказать им хрестоматийные слова: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». На этот призыв откликнулся варяг Рюрик, которому суждено было стать родоначальником княжеской – а впоследствии царской – династии Рюриковичей. Варяжский князь пришёл на земли восточных славян со своими родичами и дружиной, одному из своих мужей он пожаловал кривичский город Полоцк, первое летописное упоминание о котором датируется как раз 862 годом.

Обратим внимание на то, что вместе с новгородскими словенами и кривичами в призвании варягов участвовали финно-угры – чудь и весь. Как писал выдающийся русский историк Николай Карамзин, «новгородцы и кривичи были тогда, кажется, союзниками финских племён, вместе с ними плативших дань варягам: имев несколько лет одну долю и повинуясь законам одного народа, они тем скорее могли утвердить дружескую связь между собою»[18].

Об этническом происхождении Рюрика (и варягов вообще) историки спорят по сей день. По наиболее распространённой версии, он был скандинавом, однако некоторые учёные считают его славянином из Южной Прибалтики. Однако даже если пришлый варяг имел скандинавские корни, его род очень быстро славянизировался: уже внук Рюрика носил бесспорно славянское имя Святослав.

После смерти Рюрика в Новгороде стал править Олег – то ли его родственник, то ли приближённый дружинник. На попечение Олега был оставлен малолетний сын Рюрика – Игорь. На долю Олега, прозванного летописцем «Вещим», выпало объединение под одной властью двух политических центров восточных славян – Новгорода и Киева. Повесть временных лет сообщает, что в 882 году Олег собрал большое войско, состоящее из варягов, новгородских словен, кривичей и финно-угорских племён, и двинулся на Киев, где в тот момент княжили варяги Аскольд и Дир. Очевидно, северный князь не хотел кровопролитного сражения, а потому прибег к хитрости. Оставив позади своё войско, Олег вместе с юным Игорем и немногими дружинниками приплыл в Киев, скрыл вооружённых ратников в ладьях и велел объявить киевским правителям, что варяжские купцы, направляющиеся из Новгорода в Византию, хотят видеть их как друзей и соотечественников. Аскольд и Дир, не подозревая обмана, вышли к Олегу и в тот же момент были окружены его воинами. Преемник Рюрика сказал: «Вы не князья и не знатного рода, но я князь», и, показав Игоря, добавил: «Вот сын Рюриков». После этого Аскольд и Дир были убиты. Заняв Киев, Олег сделал его столицей своего государства и объявил «матерью городов русских».

Включение Новгорода и Киева в единое политическое образование, ставшее именоваться Русью, создало ту территориальную ось, вокруг которой со временем объединились все восточнославянские племена. Повесть временных лет сообщает, что в 883 году Олег покорил древлян, а в следующем году – северян. 885 годом датировано летописное известие следующего содержания: «Послал Олег к радимичам, спрашивая: «Кому даёте дань?» Они ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но давайте мне». И дали радимичи Олегу столько, сколько хазарам давали. И овладел Олег древлянами, полянами, радимичами, а с уличами и тиверцами воевал». Дреговичи вошли в состав государства Рюриковичей, скорее всего, в период правления княгини Ольги (945–959 гг.), жены сына Рюрика, поскольку в 949 году византийский император Константин Багрянородный упоминает дреговичей-другувитов в качестве данников киевского правителя.

Объединив под своей властью большую часть восточнославянских племенных союзов, а также некоторые финно-угорские племена, Олег в 907 году двинулся в поход на византийскую столицу – город Константинополь (Царьград). Его войско состояло из «множества варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мери, и полян, и северян, и древлян, и радимичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи». То есть в походе участвовали и предки белорусов – кривичи и радимичи.

В летописи говорится, что столица Византии сдалась, когда воины Олега поставили корабли на колёса и подошли к Константинополю со стороны суши. Летописец упоминает также о щите, прибитом русским князем к воротам Царьграда в знак победы. На это обстоятельство в XIX веке обратит внимание A.C. Пушкин в своём стихотворении «Песнь о вещем Олеге»: «Победой прославлено имя твоё; // Твой щит на вратах Цареграда».

Русско-византийская война 907 года завершилась мирными переговорами, в ходе которых Византия обязалась заплатить по 12 гривен каждому русскому воину, а также «даяти углады [дань] на руские городы: пѣрвое на Киевъ, таже и на Черниговъ, и на Переяславлъ, и на Полътескъ, и на Ростовъ и на Любечь и на прочая городы; по тѣмь бо городомъ сѣдяху князья, подъ Ольгом сущее» (Повесть временных лет). Как видим, Полоцк (Полътескъ), наряду с Киевом и Ростовом, причислен к «русским городам», а его князь обозначен как подвластный Олегу.

Справедливости ради следует отметить, что в первые годы существования Древнерусского государства некоторые племенные объединения ненадолго выходили из-под власти великого киевского князя. Это произошло, например, с радимичами. Повесть временныхлет рассказывает, что в 984 году состоялся новый поход на радимичскую землю киевских войск. Воевода великого князя Владимира Святославовича по прозвищу Волчий Хвост разбил радимичей в битве на реке Пещани, и те вновь оказались в составе Руси.

Со временем восточнославянские племена консолидировались в единую древнерусскую народность, и племенной сепаратизм остался в прошлом. Этой консолидации способствовал целый ряд факторов.

Формирование единого самосознания ужителей Древней Руси было связано прежде всего с осознанием себя подданными династии Рюриковичей, представители которой пользовались исключительным правом на политическую власть в любой части Древнерусского государства. Такой династический характер формирования идентичности был типичен для Средневековья: аналогичным образом самосознание поляков и чехов дифференцировалось из общей этнической основы, разделённой на владения Пястов и Пржемысловичей, а венгерский и болгарский этносы, наоборот, консолидировались из разных компонентов под властью потомков соответственно Арпада и Крума.

Помимо династии Рюриковичей важным институтом, консолидировавшим восточнославянские племена, была великокняжеская дружина – организация воинов-профессионалов, противостоящая племенным ополчениям предшествующей поры. Дружинное сословие объединяло людей разного этнического происхождения, в него входили выходцы из всех восточнославянских племенных образований, а также представители балтских, финно-угорских, скандинавских и тюркских племён. Древнерусская дружина была первым крупным надплеменным образованием, сформировавшимся из разноэтничного населения, и, соответственно, дружинная культура была первым шагом на пути к созданию общерусской культуры. Дружина требовала частой ротации и пополнялась выходцами из различных племенных образований. Прослужив по несколько лет в единой культурной среде, дружинники возвращались в свои родные места уже не кривичами, дреговичами, вятичами или мерей, а русскими.

Великокняжеская дружина в X – первой половине XI века была основным элементом государственного управления на Руси. Дружина принимала участие в осуществлении полюдья – сбора дани с восточнославянских племён, подвластных киевскому князю. Русское полюдье довольно подробно описано в трактате византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (середина X века): «Зимний и суровый образ жизни этих самых русов таков. Когда наступает ноябрь, князья их тотчас выходят со всеми русами из Киева и отправляются в полюдье, то есть круговой обход, а именно – в славянские земли древлян, дреговичей, кривичей, северян и остальных славян, платящих дань русам. Прокармливаясь там в течение целой зимы, они в апреле, когда растает лёд на Днепре, возвращаются в Киев, собирают и оснащают свои корабли и отправляются в Византию».

Существенную роль в становлении древнерусской народности сыграли многочисленные города и их обитатели. Древнерусские города с момента их основания оказывались весьма пёстрыми в этническом отношении, что способствовало стиранию межплеменных различий. Так, в конце X веке, когда киевский князь Владимир Святославич для защиты южных рубежей Руси «…нача ставити городы по Десне, и по Востри, и по Трубежеви, и по Суле, и по Стугне», для их строительства и проживания в них были собраны жители многих областей Руси: «И поча нарубати муже лучшие от словенъ, и от кривичъ, и от чюди, и от вятичъ, и от сихъ насели грады».

На всей территории Древней Руси имела место единообразная материальная культура. К примеру, металлическое убранство костюма горожанок не обнаруживало каких-либо региональных различий. Височные кольца, изготовленные городскими ремесленниками в разных стилях и технике, получили широкое распространение во всех городах Руси и из городов нередко поступали в сельские округи. Бронзовые браслеты и перстни из древнерусских городов составляли несколько типов, но все они в равной степени имели хождение по всему восточнославянскому ареалу. Ювелирные изделия, выполненные в сложной технике (зернь, скань, чернь, эмаль), также распространялись по всей Русской земле.

Огромное значение для цементирования древнерусской народности имело Крещение Руси. Церковь внесла неоценимый вклад в развитие просвещения, в создание литературных ценностей, произведений изобразительного искусства и архитектуры.

С принятием христианства связано становление литературного языка, который имел хождение на всей территории Древней Руси. Население, принявшее христианскую религию, в той или иной мере соприкасалось со старославянским языком, на котором была написана древнерусская литература и совершалось отправление церковных обрядов. При этом имело место сложное взаимодействие между письменным языком и разговорной речью. Постепенно разговорный язык впитывал в себя элементы письменного языка, что способствовало формированию языкового единства на Руси.

Одним из лучших русских литераторов Средневековья был туровский епископ Кирилл. Написанные Кириллом поучения, торжественные слова и молитвы многократно переписывались во всех без исключения княжествах Древней Руси. Как отмечал академик Карский, произведения Кирилла Туровского по своему языку ничем не отличались от сочинений других русских писателей того времени.

О высокой оценке современниками произведений Кирилла Туровского свидетельствуют строки из его жития: ««Съй бе блаженный Кирил рождение и въспитание града Турова, в Рустей стране тако нарицаема, богату родителю сын… Прийдете днесь, братие, похвалим своего святителя, глаголюще ему: Радуйся, святителю честный и учителю нашь, другий Златоуст, иже нам в Руси паче всех восиа, радуйся, святителю, иже пресветлым учением своим конца рускыа просветив».

Таким образом, государственные институты и культура Древней Руси стали тем плавильным тиглем, который преобразовал конгломерат разношёрстных восточнославянских племён, а также славянизированных балтов и финно-угров в единое этнокультурное сообщество – Русь. Границы Руси в период её рождения включали территории сегодняшних Российской Федерации, Республики Беларусь и Украины. Яркой иллюстрацией единства Русской земли поверх нынешних границ между восточнославянскими государствами является тот факт, что княжившая в Киеве Ольга была уроженкой Пскова и основательницей Витебска. Символом духовного единства восточных славян в древнерусский период можно считать строительство Софийских соборов в Киеве, Новгороде и Полоцке. Как заявил Патриарх Московский и всея Руси Кирилл во время Первосвятительского визита в Беларусь, «София Киевская, София Новгородская, София Полоцкая – это как бы маяки, с одной стороны, освещающие наше общее пространство, а с другой стороны, как крепостные стены – свидетельствующие о единстве этого духовного пространства, о его силе и о его способности защищать свою самобытность. Сегодня сквозь толщу веков эти храмы напоминают нам завет предков о братстве, единстве, взаимопомощи, несмотря ни на какую политическую конъюнктуру. Всё вторично – первична наша общность, из неё должна вырастать политика»[19].

Образование полоцкой ветви династии Рюриковичей

Белорусские историки националистического направления традиционно считают Полоцкое княжество суверенным государством и указывают в качестве одного из главных признаков полоцкой «незалежнасці» наличие у полочан «собственной княжеской династии», берущей начало от князя Изяслава Владимировича. Изяславичи якобы были обособлены от остальных князей Древней Руси и вели самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику. Рассмотрим, насколько данная концепция соответствует историческим фактам.

Повесть временных лет рассказывает, что в 980 году произошёл конфликт между новгородским князем Владимиром и полоцким князем Рогволодом. Причиной конфликта стало то, что дочь Рогволода, Рогнеда, отказала посватавшемуся к ней Владимиру, поскольку желала выйти замуж за его брата – киевского князя Ярополка. Вот как сию «мыльную оперу» описал древнерусский летописец: «И послал [Владимир] к Рогволоду в Полоцк сказать: «Хочу дочь твою взять в жёны». Тот же спросил у дочери своей: «Хочешь ли за Владимира?» Она ответила: «Не хочу разуть Владимира[20], но хочу за Ярополка». Этот Рогволод пришёл из-за моря и держал власть свою в Полоцке, а Тур держал власть в Турове, по нему и прозвались туровцы. И пришли отроки Владимира и поведали ему всю речь Рогнеды – дочери полоцкого князя Рогволода. Владимир же собрал много воинов – варягов, славян, чуди и кривичей – и пошёл на Рогволода. А в это время собирались уже вести Рогнеду за Ярополка. И напал Владимир на Полоцк и убил Рогволода и двух его сыновей, а дочь его Рогнеду взял в жёны».

Если не считать легендарного Радима, то Рогволод, Тур и Рогнеда – первые названные летописью исторические персонажи в западных землях Руси. Вероятно, сопоставлением Рогволода и Тура автор хотел подчеркнуть их одинаковый статус – оба были правителями крупных земель Древней Руси. Оба, согласно летописи, «пришли из-за моря» и, соответственно, были варяжского происхождения. По мнению белорусского историка Эдуарда Загорульского, Рогволод и Тур правили в Полоцке и Турове как назначенные туда киевским князем наместники. «Такое назначение, скорей всего, было сделано Святославом, о чём, впрочем, прямо говорится в Московском летописном своде конца XV века. По свидетельству этой летописи, Рогволод оказался в Полоцке «во дни Святослава Игоревича». Заметим, что Святослав княжил перед этим почти 30 лет. У него было только три сына, и потому во многие земли обширного государства были направлены наместниками верные ему люди. Такими, вероятно, являлись Рогволод и Тур»[21], – пишет Загорульский.

Несмотря на то, что Рогволод и Рогнеда были родом из тех варягов, которые пришли на восточнославянские земли вместе с Рюриком, самостийные историки считают их белорусами. Некоторые «свядомые» авторы доходят в своих рассуждениях о «белорусскости» полоцкого наместника и его дочери до полного абсурда. Белорусский историк Александр Гронский приводит весьма показательный фрагмент выездной лекции для молодёжи одного из «свядомых» специалистов по средневековой истории: «Исследователь утверждал, что все европейские средневековые монархи были белорусами. Логика объяснений была следующей. Рогнеда, дочь полоцкого князя Рогволода, была белоруской. Все подозрения о том, что Рогволод был варягом, лектором просто отметались по принципу того, что это русификаторские выдумки тех, кто хочет лишить гордых белорусов их подлинной истории. Так вот, Рогнеду (под именем Гориславы) насильно взял в жёны князь Владимир, который позже стал великим князем киевским. Поскольку, как утверждал лектор, у древних белорусов родство велось по материнской линии, то дети Владимира и Рогнеды были белорусами. В том числе и Ярослав Мудрый. Итак, белорус Ярослав Мудрый стал великим князем киевским. Он выдал своих дочерей замуж за европейских монархов. Одну за венгерского короля, другую – за шведского, а третью – за французского. Таким образом, жёнами европейских королей стали белоруски, а их дети – будущие монархи – тоже являлись белорусами, т. к. они были рождены от белорусских матерей. Лектора даже не смутило то, что Ярослав Мудрый был «белорусом» по женской линии, но его жена была шведской принцессой. Следовательно, их дети, по логике белорусского учёного, должны были быть шведами. Но почему-то они стали белорусами»[22].

Помимо «белоруса Ярослава Мудрого» Рогнеда родила Владимиру «белоруса Изяслава», которого местечковые националисты считают основоположником «полоцкой княжеской династии». Изяслав, действительно, княжил в Полоцке, однако туда его направил отец – Владимир Святославич, который сделал девятерых своих сыновей наместниками в разных землях Руси.

Изяслав вполне мог занять великокняжеский киевский престол после Владимира, если бы не умер в весьма раннем возрасте, ещё до кончины отца. Тот факт, что Изяславу не довелось стать великим князем, предопределил потерю его потомками юридического права на киевский престол. Дело в том, что при князе Владимире на Руси был установлен особый порядок наследования власти и распределения княжений, в соответствии с которым киевский престол после смерти великого князя переходил к его братьям в порядке старшинства, и только после того, как младший из братьев отправлялся в мир иной, трон занимал сын старшего брата. Сыновья Владимира в порядке старшинства занимали все княжения Древнерусского государства: вторым по важности (после киевского) было новгородское княжение, его занимал старший из братьев великого князя, младший брат княжил в наименее важном и значимом княжестве. Когда старший брат умирал, его место занимал следующий по старшинству князь, а все остальные переходили на освободившиеся более почётные княжения (они как бы поднимались на одну ступеньку по лестнице, а потому такая система распределения княжений получила название лествичной). Если один из братьев великого киевского князя умирал, так и не достигнув старшинства, его потомки навсегда лишались права княжить в стольном граде Киеве. Область, находившаяся под властью данного князя, выпадала из лествичной системы, и ему наследовали собственные дети и внуки. Первым из данной системы выпало Полоцкое княжество, позже то же самое произошло с рядом других древнерусских земель.

Таким образом, Изяслав Владимирович выступил основателем не новой династии (как утверждают «свядомые» историки), а лишь одной из региональных ветвей династии Рюриковичей.

Изяслав умер в 1001 году, прожив приблизительно 25 лет. Никоновская летопись даёт ему следующую характеристику: «Бысть жа сий князь тих и кроток, и смирен, и милостив, и любя зело и почитая священнический чин иноческий, и прилежаще прочитанию божественных писаний, и отвращаяся от суетных глумлений, и слезен, и умилен, и долготерпелив». Изяславу наследовал его старший сын Всеслав, однако он ушёл из жизни ещё в юношеском возрасте. Преемником Всеслава стал его младший брат Брячислав.

Печать Изяслава с родовым знаком – трезубцем с крестообразным средним зубцом.

Брячислав Изяславич

Брячислав получил известность в связи с его нападением на Новгород и последующей битвой с киевским князем Ярославом, приходившимся ему дядей.

В 1021 году полоцкий князь совершил удачный военный поход на Новгород, захватил имущество новгородцев и с пленными горожанами оправился назад с Полоцк. Однако на реке Судоме его поджидал с войском Ярослав, который, узнав о нападении на Новгород, тотчас отправился навстречу Изяславу. В битве на Судоме Брячислав потерпел поражение и бежал в Полоцк. Пленные новгородцы были освобождены и вернулись домой.

Разбив Брячислава, Ярослав не пошёл на Полоцк, а пригласил полоцкого князя к себе на переговоры, где предложил ему: «Буде же со мною за один». Брячислав согласился и получил за это два города – Витебск и Усвят. После этого, как отмечается в летописи, «воеваша Брячислав с великим Ярославом (т. е. в союзе с ним. – Прим. авт.) вся дни живота своего». Летописец не уточнил, какие именно совместные войны вели Ярослав и Брячислав. Эдуард Загорульский предполагает, что полоцкий князь принял участие в ряде походов Ярослава против литовцев в 1040 году. «Полоцкое княжество соседствовало с литовскими племенами, и есть основания предполагать, что это соседство не всегда было мирным, – пишет Загорульский. – Не случайно с именем Брячислава связывают основание крепости Браслав на западных границах княжества, получившей своё название по имени полоцкого князя»[23].

В истории с передачей Брячиславу двух городов представляет интерес то обстоятельство, что великий киевский князь выступил в роли верховного арбитра в споре Полоцка и Новгорода, которые являлись составными частями древнерусской державы и подчинялись ему. Этот факт свидетельствует о политическом единстве Руси в XI веке.

Всеслав Брячиславич

После смерти Брячислава на княжеский стол в Полоцке сел его сын Всеслав, одна из самых ярких фигур полоцкой истории. Древнерусские книжники никогда не были к нему равнодушны. Уже в первом сообщении о занятии им полоцкого престола автор Повести временных лет, нарушив стиль и манеру хронологического описания важнейших событий, счёл необходимым предварить рассказ о деятельности Всеслава в качестве князя некоторыми штрихами к его портрету. По словам летописца, Всеслава «мать родила с помощью волхвования. Когда мать родила его, у него на голове оказалось язвено, и сказали волхвы матери его: «Это язвено навяжи на него, пусть носит его до конца дней своих». И носил его на себе Всеслав до дня последнего своего, оттого и немилостив он был на кровопролитие». Сложно сказать, что за «язвено» имел в виду летописец. Возможно, речь шла о какой-то язве или большом родимом пятне.

В первые годы своего правления Всеслав был союзником сыновей киевского князя Ярослава (Изяслава, Святослава, Всеволода). Так, в 1060 году Ярославичи вместе с полоцким князем совершили удачный поход на торков – тюркоязычных кочевников, обитавших в причерноморских степях.

Однако в 1065 году Всеслав неожиданно напал на Псков, а в следующем году – на Новгород. Последний был взят и разграблен, Всеслав снял даже колокола с главной новгородской святыни – Софийского собора (возможно, они были нужны для только что построенного собора Святой Софии в Полоцке). Этими действиями Всеслав, по словам летописца, «начал междоусобную войну».

Зимой 1067 года великий киевский князь Изяслав и его братья, черниговский князь Святослав и переяславский князь Всеволод, двинулись на Полотчину. Первым полоцким городом, который оказался на их пути, был Минск. Жители Минска, очевидно ожидая скорого прихода Всеслава с войском, решили обороняться «затворишася вь градѣ». Однако минчане не смогли устоять против войск великого князя и его братьев.

Всеслав, узнав, что Минск находится в руках Ярославичей, поспешил на помощь. Битва произошла 3 марта 1067 года на Немиге – небольшой речке, истоки которой находились в районе современной Грушевки в Минске. «И была сеча жестокая, – записал летописец, – и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав и Всеволод, Всеслав же бежал».

Следует отметить, что лучшие люди Руси того времени относились к междоусобицам русских князей крайне отрицательно. В «Слове о полку Игореве», написанном неизвестным автором предположительно в конце XII века, подчёркивается братоубийственный характер битвы Ярославичей с Всеславом: «На Немиге снопы стелют головами, молотят цепами булатными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. У Немиги кровавые берега не добром были посеяны – посеяны костьми русских сынов». Как видим, все павшие на поле брани воины – и полочане, и киевляне, и черниговцы, и переяславцы – были для автора «русскими сынами», представителями одного народа. Призывая южнорусских и западнорусских князей прекратить братоубийственную вражду, автор «Слова» восклицает: «Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю Русьскую, на жизнь Всеславлю!» Под «жизнью Всеславлю» автор понимал владения полоцкого князя Всеслава, которые мыслились как часть «земли Русской».

Летопись не рассказывает, что было дальше, после взятия Минска и победы Ярославичей над Всеславом. Неизвестно, разъехались ли южнорусские князья по домам или остались на Полотчине. Что стало с Всеславом и Полоцком? Ничего об этом неизвестно. Известно лишь, что противостояние продолжилось летом.

Повесть временных лет сообщает, что в том же году южнорусские князья стояли лагерем под Оршей. Ярославичи не желали вступать в битву с полочанами, а потому попросили Всеслава, который стоял с войском на другом берегу Днепра, переплыть к ним в шатёр для переговоров, поклявшись путём крестоцелования, что ничего с ним не сделают. Всеслав, взяв с собой двух сыновей, исполнил просьбу своих двоюродных дядей, после чего был вероломно схвачен и увезён в Киев, где его вместе с сыновьями заточили в тюрьму.

На следующий год Ярославичи потерпели жестокое поражение от половцев на реке Альте. Когда весть об этом достигла Киева, киевляне потребовали от своего князя Изяслава выдать им оружие и коней для борьбы с половцами. Перепуганный князь колебался. Тогда низы двинулись к темнице, где томился Всеслав, взломали стены и освободили его. Узнав об этом, Изяслав бежал за помощью в Польшу к своему родственнику – королю Болеславу. 15 сентября 1068 года восставшие киевские низы, вопреки правилу престолонаследия, провозгласили великим князем Всеслава. Таким образом представитель полоцкой ветви Рюриковичей всё-таки занял великокняжеский престол, несмотря на то, что не имел на это законных оснований.

Всеслав княжил в Киеве семь с половиной месяцев. Об этом периоде его деятельности летописи хранят полное молчание. Можно предположить, что всё связанное с пребыванием Всеслава на великокняжеском престоле, было изъято при редактировании летописей по требованию последующих киевских князей.

По этой причине большой интерес представляют сведения о Всеславе, почерпнутые из «Слова о полку Игореве», хоть они и облечены в образную поэтическую форму: «Всеслав князь людей судил, князьям города рядил, а сам в ночь волком рыскал: из Киева дорыскивал до петухов в Тмутаракань». В словах «Всеслав князь людей судил» историки видят намёк на какие-то реформы, проведённые князем в сфере судопроизводства. Реформы могли касаться прежде всего «людей», т. е. простого люда. Это нововведение, возможно, заключалось в том, что князь сам осуществлял судопроизводство, не передоверяя его тиунам. Выражение «из Киева дорыскивал до петухов в Тмутаракань» рассматривается как указание на организованный Всеславом поход в далёкую Тмутаракань на Таманском полуострове.

Пропустив период правления Всеслава в Киеве, автор Повести временных лет сразу переходит к рассказу о возвращении прежнего князя, Изяслава. Возвращался он не один, а с польским войском короля Болеслава. Киевляне приготовились к бою, расположившись лагерем под Белгородом. Видя превосходящие силы противника, Всеслав проявил малодушие – оставил киевское войско и под покровом ночи сбежал в Полоцк.

В 1916 году великий русский писатель и поэт Иван Бунин напишет стихотворение, в котором изобразит князя Всеслава тоскующим по киевскому престолу:

Князь Всеслав в железы был закован,

В яму брошен братскою рукой:

Князю был жестокий уготован

Жребий, по жестокости людской.

Русь, его призвав к великой чести,

В Киев из темницы извела.

Да не в час он сел на княжьем месте:

Лишь копьём дотронулся Стола.

Что ж теперь, дорогами глухими,

Воровскими в Полоцк убежав,

Что теперь, вдали от мира, в схиме,

Вспоминает тёмный князь Всеслав?

Только звон твой утренний, София,

Только голос Киева! – Долга

Ночь зимою в Полоцке… Другие

Избы в нём, и церкви, и снега…

Далеко до света, – чуть сереют

Мёрзлые окошечки… Но вот

Слышит князь: опять зовут и млеют

Звоны как бы ангельских высот!

В Полоцке звонят, а он иное

Слышит в тонкой грёзе… Что года

Горестей, изгнанья! Неземное

Сердцем он запомнил навсегда.

Вернуться в Киев Всеславу не довелось. Более того, великий киевский князь Изяслав, движимый уязвлённым самолюбием, организовал поход на Полоцк и изгнал оттуда Всеслава, посадив на полоцкий стол своего сына Мстислава, а когда тот умер, на его место сел другой сын великого князя – Святополк. Всеслав же после этого оказался далеко на севере, у финно-угорского племени водь, и оттуда пытался овладеть Новгородом, однако потерпел поражение и попал к новгородцам в плен. Оказавшись вскоре на свободе, он вновь собрал войско и в 1071 году изгнал из Полоцка Святополка.

Спустя пару лет Изяслав и Всеслав помирились и проявили обоюдное стремление к союзу. В 1073 году Всеслав сосватал своего сына Глеба за дочь Ярополка Изяславича – Анастасию, внучку киевского князя. Этим актом был заключён политический союз.

В конце 70-х годов XI века в борьбу с полоцким князем вступил Владимир Мономах, являвшийся в то время сначала смоленским, а затем черниговским князем. Он совершил несколько походов на Полотчину, последний из которых состоялся в 1084–1085 годах. С 1085 года и до смерти Всеслава в 1101 году Полоцкое княжество существовало без войн, а Полоцк получил возможность дальнейшего развития в качестве экономического и культурного центра Руси.

Составляя исторический портрет князя Всеслава, Эдуард Загорульский отмечает: «Ни один исторический деятель Западной Руси не был столь популярен, как Всеслав. Его слава и известность вышли далеко за пределы Полоцкого княжества, а сам он приобрёл черты общерусского героя»[24]. Действительно, полоцкий князь изображён в «Слове о полку Игореве» храбрым воином, обладающим способностью перевоплощаться в волка; он также стал прототипом одного из героев русских былин – Волха Всеславьевича.

Загорульский объясняет это так: «Своей необыкновенной популярностью Всеслав, конечно, был обязан не только и не столько личным качествам, сколько обстоятельствам, сделавшим его киевским князем. Именно ореол народного избранника сделал его общерусским, почти былинным героем… Избрание Всеслава киевским князем в трагическое для Руси и Киева время после поражения от половцев нельзя рассматривать как случайное. Уже тогда в народном понимании он, скорее всего, сумел прославить своё имя военными победами… Думается, что славу ему составили победы над соседней Литвой, успехи в овладении подвинскими землями»[25]. Как считает учёный, именно с деятельностью Всеслава следует связывать выход Полоцкого княжества к берегам Балтики, чьи народы платили дань полочанам вплоть до начала XIII века.

Всеслав Брячиславич. Изображение из Радзивилловской летописи.

Полоцкое княжество после Всеслава

После смерти Всеслава Полоцкая земля была разделена между его сыновьями, которых было шестеро: Борис, Давыд, Глеб, Роман, Святослав и Ростислав. Со временем они тоже стали наделять «волостями» своих детей. В результате Полоцкое княжество, подобно другим русским землям, разделилось на удельные княжения.

В 1103 году Давыд принял участие в совместном походе русских князей против половцев. Поход оказался успешным, князья вернулись домой с «полоном великим, и со славою, и с победою великою».

Однако в 1125–1127 годах полоцкие князья, желая расширить свои владения, совершили ряд нападений на земли великого киевского князя Мстислава. Для того чтобы наказать полоцких князей, Мстислав в 1128 году собрал огромное войско и направил его на Полоцк, где тогда княжил Давыд. Посланные киевским князем войска без труда взяли Логойск и Заславль и подошли к Полоцку. Здесь их ждала неожиданность. Полоцкое вече посчитало виновником войны своего князя Давыда, после чего полочане выгнали князя вместе с его сыновьями из города и направили послов к Мстиславу в Киев. С собой они привезли Рогволода Борисовича, чтобы киевский князь дал согласие на занятие им полоцкого стола. Мстислав «сотвори волю их». Таким образом, главным результатом похода войск великого князя в Полоцкую землю было изгнание самими полочанами одного князя и утверждение в Киеве другого.

Эдуард Загорульский отмечает: «Судя по итогам событий 1128 года, можно утверждать, что поход киевских князей на Полоцк не преследовал цели лишить Полоцкое княжество той степени самостоятельности, какой располагали другие земли Руси. Нет никаких данных и о территориальных потерях Полоцка. Итогом событий 1128 года стали перемены, произошедшие на полоцком княжеском столе: киевский князь не поддержал Давыда Всеславича, несмотря на то, что в прошлом он был его близким союзником. События 1128 года ещё раз показали, что Полоцкая земля была частью Руси и Киеву было небезразлично, что в ней происходит»[26].

В 1129 году великий князь Мстислав решил организовать совместный поход Руси против половцев. О своём решении он оповестил русских князей и предложил им прибыть на совет в Киев или прислать своих представителей. Полоцкие князья ответили Мстиславу отказом: «Ты с Боняком Шолудяком (так звали половецкого хана. – Прим. авт.) здравствуйте оба и управляйтесь сами, а мы имеем дома что делать». Совершив успешный поход против кочевников, Мстислав не оставил без последствий отказ полоцких князей и сразу же после возвращения из похода, посоветовавшись с другими русскими князьями, направил в Полоцк воевод, которым было поручено объявить полочанам, что их князья отказались защищать Русскую землю от неприятелей, а потому их следует серьёзно наказать. Важно отметить, что Мстислав приказал своим воеводам ни городов, ни людей не трогать и «крови русской не проливать», а привезти в Киев на суд лишь одних полоцких князей.

И в этот раз полочане добровольно отказались от своих нерадивых правителей. В Киев были привезены Давыд, Ростислав, Святослав и «два Рогволодовича» с жёнами и детьми. Устроенный Мстиславом суд постановил сослать полоцких князей в Византию. На трёх суднах, с сопроводительным письмом к императору Иоанну, зятю Мстислава, они были отправлены в Царьград. По прибытии полоцкие князья были посланы византийским императором в войско, которое вело борьбу с сарацинами (арабами). Там изгнанники проявили себя наилучшим образом.

После высылки полоцких князей Мстислав направил в Полоцк своего сына Изяслава, который до этого правил в Курске. Однако в 1132 году полоцкий стол снова занял представитель местной ветви династии Рюриковичей – Василько Святославич.

Общерусская жизнь в удельный период

После смерти в 1132 году киевского князя Мстислава политическое единство Руси ослабело, наступил удельный период русской истории, во время которого княжества приобрели существенную самостоятельность в политической и экономической сферах. При этом Киев продолжал считаться старшим столом Руси и оставался объектом притязаний наиболее могущественных русских князей.

Удельный период был естественным этапом развития Древнерусского государства, и он вовсе не предполагал распада Руси на отдельные государственные образования. Белорусский историк Яков Трещенок отмечает: «Никакого «распада» Руси не было, как не было единого централизованного государства, невозможного в ту эпоху. В ІХ-ХІІІ веках у восточных славян была своеобразная архаичная федерация, иерархическая структура из отельных земель. Роль великого княжения то вырастала, то умалялась в зависимости от исторической ситуации. Она имела тенденцию к ослаблению по мере укрепления феодальных порядков и возвышения местных центров, к переходу верховного контроля над страной от великого князя к коалициям сильнейших князей. Но на Руси, постоянно сталкивавшейся с внешними угрозами, этот процесс до конца не доходил. Наряду с центробежными всегда существовали центростремительные силы»[27].

Полоцкие князья были самым непосредственным образом вовлечены в общерусскую жизнь. Так, в 1203 году киевский князь Роман Мстиславич составил проект государственного устройства, по которому в случае смерти киевского князя его преемник должен был выбираться шестью крупнейшими русскими князьями, в числе которых назывался и полоцкий.

В «Житии и хождении игумена Даниила из Русской земли» (XII век) автор рассказывает о том, что, будучи в Святых местах, он молился обо всех русских князьях из рода Рюриковичей: «И о сем похвалю благаго бога, яко сподоби мя худаго имена князей рускых написати в лаврѣ у святаго Савы; и нынѣ поминаются имена их во октении, с женами и с дѣтьми их. Се же имена их: Михаил Святополкъ, Василие Владимеръ, Давидь Святославич, Михаилъ Олегъ, Панъкратие Святославич, Глѣбъ Менский». Как видим, минский князь Глеб назван игуменом Даниилом в числе прочих русских князей.

Иностранные авторы также считали полоцкого князя одним из русских правителей. В «Хронике Ливонии», составленной немецким летописцем Генрихом Латвийским в XIII веке, дано такое описание битвы русско-половецких войск с монголо-татарами на реке Калке: «И прошёл по всей Руссии призыв биться с татарами, и выступили короли со всей Руссии против татар, но не хватило у них сил для битвы и бежали они пред врагами. И пал великий король Мстислав из Киева с сорока тысячами воинов, что были при нём. Другой же король, Мстислав Галицкий, спасся бегством. Из остальных королей пало в этой битве около пятидесяти. И гнались за ними татары шесть дней и перебили у них более ста тысяч человек (а точное число их знает один Бог), прочие же бежали. Тогда король смоленский, король полоцкий и некоторые другие русские короли отправили послов в Ригу просить о мире. И возобновлён был мир, во всём такой же, какой заключён был уже ранее». То есть поражение коалиции русских князей от татар настолько ослабило Русь, что «русской король» из Полоцка вынужден был заключить мир со своим западным врагом – Орденом меченосцев.

Местечковые националисты часто спекулируют на том, что русские князья вели войны не только с внешними врагами, но и между собой. Междоусобицы русских князей трактуются самостийными историками Беларуси как межгосударственные конфликты. Примерно то же самое делают украинские самостийники, которые обычно в качестве примера межнациональных конфликтов «украинцев» и «москалей» приводят взятие Киева ростово-суздальским князем Юрием Долгоруким, а затем его сыном Андреем Боголюбским. При этом «свидомых» украинцев не смущает даже тот факт, что главным союзником Юрия Долгорукого в борьбе за Киев был галицкий князь Владимирко, а под знамёнами Андрея Боголюбского против киевского князя Мстислава сражались волынские, переяславские и новгород-северские полки, то есть дружины из тех княжеств, которые находились на территории современной Украины. Белорусские самостийные историки при всём желании не могут в полной мере перенять парадигму своих коллег с Украины: полоцкие князья чаще всего конфликтовали с южнорусскими правителями (как бы «украинцами»), а задача историков-националистов состоит в том, чтобы вбить клин между белорусами и великорусами, изобразить «извечную вражду» именно этих частей русского народа. Как же «свядомые» интеллектуалы вышли из столь затруднительного положения? Они объявили, что во время межкняжеских вооружённых конфликтов независимая полоцкая (белорусская) держава отбивалась от имперских притязаний «империи Рюриковичей» (данный термин ассоциируется скорее с Россией, нежели с Украиной).

Однако, как справедливо отмечает Яков Трещенок, «нелепо представлять междукняжеские вооружённые усобицы в виде межгосударственных войн Нового времени. Это типологически разные явления. Усобицы были домашней внутренней обыденностью и чётко противопоставлялись летописцами внешним столкновениям с иноплеменниками»[28]. Личные интересы князей разросшейся династии Рюриковичей нередко вступали в противоречие. Военные конфликты между русскими князьями вспыхивали из-за территориальных споров, а также из-за споров о принадлежности Киева, который даже в удельный период сохранял символический статус первого престола Руси. То есть в период междоусобиц одни русские князья во главе своих дружин воевали против других русских князей за контроль над русскими городами.

Важно отметить, что князья полоцкой ветки династии Рюриковичей воевали друг с другом значительно чаще, чем с Киевом или другими княжествами Руси, причём зачастую они привлекали к своим внутренним разборкам князей из других русских земель. Например, в 1104 году полоцкий князь Давыд Всеславич вместе с дружинами южнорусских князей осаждал в Минске своего брата Глеба, а в 1158 году Рогволод Борисович, представитель полоцкой ветви Рюриковичей, при помощи полков черниговского князя Святослава Ольговича выгнал из Друцка своего ближайшего родственника Глеба Ростиславича и забрал себе этот удел Полоцкого княжества.

Этнокультурное единство Руси в удельный период получило отражение в «Слове о погибели Русской земли», написанном в первой половине XIII века. Из содержания данного произведения следует, что отдельные русские княжества со своими столицами и князьями составляли одну страну – Русь, населённую русским народом. В «Слове» дано чёткое описание границ Русской земли: «Отселе до угоръ и до ляховъ, до чаховъ, от чахов до ятвязи и от ятвязи до литвы, до немець, от немець до корелы, от корелы до Устьюга, где тамо бяху тоймици погании, и за Дышючимъ моремъ; от моря до болгаръ, от болгарь до буртасъ, от буртасъ до чермисъ, от чермисъ до моръдви». Исходя из этого описания, Русская земля находилась в следующих пределах: на западе она соседствовала с землями венгров, поляков, чехов, ятвягов, литовцев и проживавших в Прибалтике немцев, на востоке – с землями волжских булгар, буртасов, черемисов (марийцев) и мордвы и на севере – с землями карелов и Белым (Дышащим) морем. Очевидно, что вся территория современной Беларуси включена в эти границы.

Подводя итог рассмотрению исторического развития Древней Руси, дореволюционный русский историк Николай Петров писал: «После смутного и тревожного времени разделения Руси на уделы, княжеских междоусобий и упадка Киева на двух противоположных концах Русской земли, на юго-западе в Галицко-Волынской земле и на севере в земле Суздальско-Владимирской, образуются два ядра русской государственной жизни, которые притягивают к себе соседние мелкие уделы и земли, и, наконец, ясно обрисовывается преобладающее, господствующее значение Суздальской земли, стремившейся к объединению и сплочению уже всех русских земель в одно прочное государственное целое»[29].

Воспринимая Владимиро-Суздальское княжество в качестве главной политической силы конца XII – начала XIII века, Полоцк стремился углубить связи с Северо-Восточной Русью. Неслучайно дочь полоцкого князя Всеслава Васильковича была выдана замуж за одного из владимирских князей – Ярополка, внука Юрия Долгорукого. Полочане участвовали в инициированных владимирским князем Андреем Боголюбским походах на Новгород и Киев. Причём то, что Андрей Боголюбский, по словам летописца, «полотьским князем пойти повеле всем», свидетельствует о зависимости Полоцка от правителя Северо-Восточной Руси.

Объединению всех русских земель под властью владимирского князя помешало обрушившееся на Русь татаро-монгольское нашествие и образование Великого княжества Литовского, которое подчинило себе земли Западной Руси.

Евфросиния Полоцкая и её крест

Символом древнерусского этапа в истории Белой Руси является преподобная Евфросиния – внучка полоцкого князя Всеслава Брячиславича, жившая в XII веке. Как гласит легенда, своей красотой и умом она превосходила всех своих современниц. Женихи искали руки княжны, однако она отказывалась выходить замуж. Родители хотели выдать её замуж насильно, но Евфросиния, узнав об этом, тайно покинула семью и убежала в монастырь, во главе которого стояла её тётка. Несмотря на просьбы родителей вернуться домой, Евфросиния осталась в монастыре и через некоторое время приняла постриг, после чего стала трудиться над переписыванием книг. Монастырь, в котором жила и работала Евфросиния, постепенно стал крупным религиозным и культурным центром, откуда книги расходились по всей Русской земле. В зрелом возрасте полоцкая монахиня совершила паломничество в Иерусалим, где в 1167 году окончила свой земной путь. Церковное почитание Евфросинии началось почти сразу после её кончины. Сегодня мощи преподобной покоятся в построенном ею Спасо-Евфросиниевском монастыре в Полоцке.

Евфросиния Полоцкая воспринималась и современниками, и потомками как общерусская просветительница. «Из корене благородна благородством и многими добротами плод процвела еси, возрастит лоза по всей земли Русской и в Полотсте граде, осеняющи и вином веселия напояющи, Евфросиние, присно молящих ти ся», – написано в одном из канонов, составленных после прославления Евфросинии в лике святых. В том же каноне чётко отражена позиция полоцкой монахини по поводу братоубийственных междоусобиц князей из рода Рюриковичей: «Князем сродником, друг на други дерзающим подъяти меч, возбранила еси, яко оружием обоюдоострым, пресекающим, словом Божиим устрашающим»[30].

В наши дни образ Евфросинии пытаются прибрать к рукам местечковые националисты, в том числе весьма радикальные. Так, крест с двумя перекладинами разной длины, представляющий собой изображение напрестольного креста, который был изготовлен по заказу Евфросинии, является центральным элементом эмблемы крайне русофобского движения «Молодой фронт». «Свядомый» историк Владимир Орлов в одной из своих книг называет сей «крыж» символом «древней государственности белорусов»[31].

Слева – крест Евфросинии, справа – эмблема «Молодого фронта».

Между тем напрестольный крест Евфросинии Полоцкой всегда был святыней общерусского значения. Его изготовил мастер Лазарь Богша (уроженец Юго-Западной Руси) для Спасо-Преображенской церкви основанного Евфросинией женского монастыря. Крест был сделан из кипариса, покрыт золотыми и серебряными пластинами и украшен различными драгоценными камнями; внутри него, в специальных гнёздах, хранились привезённые из Византии реликвии, в числе которых была частица креста Иисуса Христа. За свою более чем восьмивековую историю крест Евфросинии не раз перемещался из одной русской обители в другую: сначала его перевезли из Полоцка в Смоленск, затем – в Москву, на своё изначальное место крест вернулся лишь по распоряжению Ивана Грозного. С той поры, как король польский и великий князь литовский Стефан Баторий передал здание Спасо-Преображенской церкви в распоряжение иезуитского коллегиума, полочане хранили святыню в Софийском соборе, пресекая многочисленные попытки иезуитов забрать её себе. В 1841 году по инициативе полоцкого епископа Василия (Лужинского) состоялось принесение креста в Москву и Санкт-Петербург. В соборной церкви Зимнего дворца древнерусскую реликвию осмотрел император Николай I. После пребывания в столице крест вернулся в Полоцк и был торжественно перенесён из Софийского собора в храм Спаса, для которого он и был изготовлен. В 20-х годах XX века большевики отобрали у церкви шедевр Лазаря Богши, сделав его экспонатом исторического музея. После Великой Отечественной войны крест Евфросинии бесследно исчез, и сегодня он входит в число самых ценных пропавших произведений искусства.

Спасо-Евфросиньевский женский монастырь. Фото С.М. Прокудина-Горского, 1912 год.

Таким образом, крест Евфросинии Полоцкой является священным символом для сторонников единства Великой, Малой и Белой Руси, а уж никак не местечковых националистов, ненавидящих общерусского наследие белорусов.

Глава 2

Белорусские земли в составе Великого княжества Литовского

Литовский период истории Белоруссии является весьма противоречивым. С одной стороны, нахождение Западной Руси в составе Великого княжества Литовского (ВКЛ) определило своеобразие населяющего её народа. С другой – наследие ВКЛ стало национальным фетишом для местечковых националистов, которые видят в этом государстве «древнюю великую Беларусь».

В своеобразном «свядомом» катехизисе «Што трэба ведаць кажнаму беларусу» один из отцов-основателей местечкового национализма Вацлав Ластовский, абсолютно игнорируя исторические факты (равно как и принцип историзма), переиначил название с «Вялікага княства Літоўскага» на «Вялікае княства Беларускае»[32]. И это неудивительно, учитывая, что из литовского периода выводятся две основополагающие «свядомые» мифологемы: об извечной борьбе белорусов с Москвой и о принадлежности Белоруссии к Европе, а Москвы – к Азии. Вместе с тем существенно занижается роль собственно литовского элемента в истории ВКЛ, который выступает незначительным придатком белорусского стержня. Естественным спутником подобной псевдоисторической конструкции является отрицание общерусского единства и искусственное деление общей для Руси истории на «украинскую», «белорусскую» и «московскую». Из этого следует, в частности, то, что войны между ВКЛ и Москвой – белорусско-российские.

В 1990-е годы книжные прилавки Беларуси были завалены псевдоисторической макулатурой, которая пропагандировала идеи литвинизма. На фото книга историка-дилетанта, создателя современной литвинской мифологии Николая Ермаловича с говорящим названием «Белорусское государство Великое княжество Литовское».

Квинтэссенцией подобного подхода является мифология литвинизма, которая будет подробно разобрана в рамках данной главы. Согласно литвинской концепции белорусской истории, этноним «белорусы» является искусственным и навязанным Москвой с целью русификации. Истинный же этноним белорусов – «литвины». Это объясняет, почему в исторических источниках Великое княжество именовалось Литовским, а не Белорусским. Литовцев при этом именуют жмудинами или летувисами, нескромно намекая им на боковое место у тамбура.

Возникновение ВКЛ

Древнерусские источники, равно как и многие западноевропейские, говорят об отсутствии какого бы то ни было государственного строя у древних литовцев. Как сказано в «Слове о погибели Русской земли» (первая половина XIII века), «литва из болота на свет не выникываху». Иного мнения придерживался Генрих Латвийский, который писал (речь идёт о событиях 1207 года): «Литовцы, помня обо всех, кто были у них убиты два года тому назад рижанами и семигаллами, послали по всей Литве собирать большое войско». Сбор войска на немалой территории невозможен без наличия какой-либо формы организации общества, и очевидно, что общинной организации здесь недостаточно. Подобные примеры сбора «всех людей» можно найти и в других частях балтской этнической территории. Исходя из этого представляется вероятным наличие у литовцев племенной конфедерации во главе с нобилитетом.

Охарактеризовать политическое устройство Литвы в начале XIII века мы можем благодаря Галицко-Волынской летописи, оставившей нам информацию о русско-литовском договоре 1219 года:

«Божиимъ повелениемь прислаша князи Литовьскии к великой княгини Романовѣ и Данилови и Василкови, миръ дающе. Быху же имена литовьскихъ князей, се старыпии: Живинъбудъ, Давъятъ, Довъспрункъ, братъ его Мидогъ, братъ Довъяловъ Виликаилъ. А жемотьскыи князи: Ерьдивилъ, Выкынтъ, а Рушьковичевъ – Кинтибуть, Вонибут, Бутовить, Вижѣикъ, и сынъ его Вишлий, Китений. Пликосова, а се Булевичи – Вишимут, егоже уби Миндого тъ, и жену его поялъ, и братью его побилъ, Едивила, Спрудѣйка, А се князи из Дяволтвы: Юдьки, Пукѣикъ, Бикши, Ликиикъ. Си же вси миръ даша князю Данилови и Василку, и бѣ земля покойна. Ляхом же не престающимъ пакостящимъ, и приведе на ня литву, и воеваша ляхы, и много убиства створиша в нихъ».

Из этого фрагмента видно, что:

1) Существует прообраз великокняжеской власти в лице «старших» князей (соответственно, «младшие» – их вассалы);

2) Великокняжеская власть непрочна и опирается на власть «младших» князей, о чём говорит само их упоминание в договоре.

Со временем великокняжеская власть всё больше укреплялась. Миндовг, сын знатного человека, правил после Живинбуда, имел города, военную силу и вынужден был сражаться с другими нобилями за объединение литовских земель. Галицко-Волынская летопись сообщает о том, что Миндовг истребил Булевичей, подчинил Рушковичей и князей жемайтийских. Характеризуя политику Миндовга, древнерусский летописец писал: «Минъдовгъ. самодръжец быв всеи земли Литовьскои… быс князящю емоу в земьли Литовьскои, и нача избивати братью свою и сыновцы своі, а дроугия выгна изь земли и нача княжити един въ всей земли Литовьскои». С 1240-х годов начинается литовская экспансия на Русь, первыми попадают под власть литовцев земли Чёрной Руси – современная территория белорусского Понеманья.

С экспансией литовцев на русские земли связано множество споров в исторической науке, прежде всего из-за позиции «свядомых» исследователей, стремящихся искусственно «обелорусить» Великое княжество Литовское. После распада СССР наследие ВКЛ подверглось ожесточенному «переделу» между историками Литвы и Беларуси.

Позиция националистической части белорусской историографии выражена, к примеру, в монографии историка Алеся Кравцевича «Создание Великого княжества Литовского». В ней представлен ряд весьма спорных утверждений, которые ранее отвергались исторической наукой:

●  Новогрудская земля не подвергалась завоеванию литовцами, Миндовг был приглашён править в Новогрудок местным боярством;

●  после вокняжения в Новогрудке Миндовг объявил его своей столицей и начал собирать вокруг него литовские и белорусские земли;

●  литовский князь действовал в интересах белорусского населения;

●  белорусские земли стали ядром формирования Великого княжества Литовского.

Подобные теории нашли в белорусской исторической науке благодатную почву и начали восприниматься как неоспоримая истина. Но проблема в том, что такие исторические конструкции не находят подтверждения в летописных источниках и зачастую противоречат им.

Летописи не упоминают ни о каком соглашении между Миндовгом и новогрудским боярством, однако сообщают о множестве военных походов литовцев на русские города. Например, в 1245 году Полоцк не смог отбить нападение Литвы, и после этого похода на полоцком престоле оказались литовские князья; в 1263 году литовцы вели жёсткую борьбу с брянским князем Романом за Поднепровье. Есть сведения о завоевании и Новогрудской земли. В послании папы римского Миндовгу, датируемом 1255 годом, сказано: «От тебя стало известно нам, что ты, с неутомимой энергией сражаясь против королевства Руси (Галицко-Волынского княжества. – Прим. авт.) и его обитателей, подчинил своей власти некоторые земли этого королевства»[33]. К тому времени под властью Миндовга находились исключительно Новогрудская и, по некоторым предположениям, Гродненская земли. Отметим также, что первое упоминание Новогрудка под властью Литвы датировано 1248 годом. Таким образом, принимая во внимание отсутствие сведений о переговорах и договорах Миндовга с новогрудским боярством, можно констатировать, что Чёрная Русь была присоединена насильно. Факт ведения переговоров с новогрудским боярства представляется весьма сомнительным ещё и потому, что Литва разговаривала с позиции силы с такими русскими городами, как Полоцк, Брянск и Смоленск, чей политический вес был несоизмеримо бо́льшим. Почему же литовцы должны были договариваться со слабым периферийным Новогрудским княжеством, чей сюзерен, Галицко-Волынское княжество, подвергался в то время нападениям татар?

В связи с этим возникают сомнения относительно того, что именно белорусское Понеманье было центром формирования Великого княжества Литовского. Очевидно, что к концу первой трети XIII столетия литовская государственность уже более-менее сформировалась. Окончательная централизация произошла при великом князе Миндовге. Ливонская рифмованная хроника называет отца Миндовга «ein könig gros» («великий король»), самого Миндовга – «богатым королём», имеющим собственный «бург» (укреплённое городище) с большим войском. Он же упоминается в русско-литовском договоре 1219 года в числе «старших» князей.

Миндовг

Нет никаких оснований полагать, что высший слой Западной Руси играл значимую роль в формировании литовского государства или заставлял литовских князей считаться со своими интересами. Последние исследования боярства Миндовга со всей ясностью показывают, что его окружали почти исключительно литовцы: единственным русским был беглый рязанский князь-братоубийца Остафий Константинович. Остальные известные нам бояре – литовцы. Источники XVII века говорят ещё об одном русском человеке, входившем в окружение Миндовга, – Андрее Кияне, но современные исследователи считают это известие поздней вставкой.

Ещё один примечательный факт: Миндовг, начав править в Новогрудке, не принял православную веру, оставшись язычником. Между тем доподлинно известно, что русское общество того времени не принимало добровольно князей-язычников, отказывавшихся от крещения. Характерный пример – псковский князь Довмонт, от которого псковитяне потребовали принятия православия перед его восшествием на престол. Первое время не принимал православной веры и сын Миндовга Войшелк. Ипатьевская летопись описывает чудовищные зверства, чинимые Войшелком в Новогрудке: «Воишелк же нача княжити в Новегороде в поганьстве боуда, и нача проливати крови много, оубивашет бо на всяк день по три по четыре, которого же день не оубивашет кого печаловашет тогда, коли же оубивашет кого, тогда весел бяшет». Столь жёсткая репрессивная политика не укладывается в представление о том, что литовские князья считались с русским боярством.

Вызывает сомнение и утверждение о том, что Новогрудок являлся первой столицей Великого княжества Литовского и вокруг него происходило формирование государства. Источники свидетельствуют о том, что Миндовг не особо дорожил Новогрудком, воспринимал земли Чёрной Руси как провинцию, а иногда и как разменную монету. Роль Новогрудка «возвысили» хронисты ХVІ-ХVII века, которые исходили из собственных политических соображений (впервые о «столичности» Новогрудка упомянуто в «Хронике Быховца», написанной в 1520-х годах).

Новогрудок Миндовг использовал в качестве залога в переговорах со своим главным противником – галицко-волынским князем Романом Даниловичем. В 1254 году город, вместе со Слонимом и Волковыском, был передан Роману во владение. Вот как об этом пишет летопись: «Потом же Воишелкь створи миръ с Даниломъ и выда дщерь Миндогдову за Шварна, сестру свою, и приде (в) Холмъ к Данилу, оставивъ княжение свое, и восприемь мнискии чинъ, и вдасть Романови, сынови королеву, Новогородъкъ от Миндога и от себе, и Вослонимъ, и Волковыескь, и все городы». Не правда ли, было бы странно, если б во время мирных переговоров одна из сторон отдавала в залог свою столицу?

Любопытно сопоставить уступку Новогрудка галицко-волынскому князю с передачей Миндовгом отдельных земель Ливонскому ордену. Передача периферийных территорий в ленное управление для урегулирования конфликтов была характерным для литовского князя дипломатическим ходом. После своей коронации в 1253 году Миндовг передал Ордену в лен западные территории Литовского государства: часть Жемайтии, половину Дайнавы и всю Надровию. Выполнение данных договорённостей было осложнено тем, что жемайты подняли восстание и оказали упорное сопротивление Ордену. Целью восстания был возврат в состав Литвы, поскольку жемайты считали её своей родиной. Переход под власть немцев понижал их статус и отрывал от остальных литовцев. Когда же Новогрудок возвратился под власть галицко-волынских князей, никаких пролитовских восстаний отмечено не было: по-видимому, русское население Понеманья было удовлетворено тем, что перешло под власть единокровных и единоверных властителей.

Вообще, вопрос о столице ВКЛ является весьма сложным. Ещё в XV веке определённого города, который можно было бы назвать столицей государства, не существовало, потому что великокняжеская резиденция находилась то в Вильне, то в Троках (но всегда в пределах литовской этнической территории).

Адомас Варнас «Коронация Миндовга»

Таким образом, «белорусоцентричная» версия начального этапа истории ВКЛ не выглядит убедительной и обоснованной. Объединение Литвы и Чёрной Руси было произведено путём захвата, а не договорённости литовского князя Миндовга с высшим слоем Новогрудка. Центром формирования Великого княжества Литовского было не белорусское Понеманье, а юго-восточная часть современной Литвы. Высший слой государства изначально был исключительно литовским в этническом плане, русское влияние было небольшим. Первую столицу ВКЛ определить весьма затруднительно, но с уверенностью можно сказать о том, что это не Новогрудок. Известия о «столичности» Новогрудка почерпнуты белорусской националистической историографией из поздних письменных источников ХVІ-ХVII веков.

«Белорусы – это литвины!»: разбор одной фальсификации

В соответствии с литвинской теорией белорусы – это литвины, а Белоруссия – это Литва. Термины «белорусы» и «Белоруссия» гордым литвинам навязал кровавый российский царизм. Литовцы – это жмудины или летувисы.

На самом деле литвинизм построен на произвольном жонглировании историческими терминами. Как отмечает белорусская исследовательница Любовь Левшун, термин «литвин» имеет несколько значений: как этноним, политоним и идеологема (нас интересуют два первых значения).

1) «Литвин» как этническое понятие

Как этноним термин «литвин» обозначает предков современных литовцев, проживавших в Аукштайтии (Литва традиционно делится на Аукштайтию – «высокую землю», от литовского aukśtas – «высокий», и Жемайтию – «нижнюю землю», от литовского żemas – «нижний»). Из древнерусских летописей известно племя литва. В Повести временных лет сказано: «А вот другие народы, дающие дань Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нарова, ливы, – эти говорят на своих языках, они – от колена Иафета и живут в северных странах». То есть литва (предки аукштайтов) стоит в ряду языческих и некрещеных племён, которые платят дань Руси. В это время предки белорусов составляли неотъемлемую часть русского этнокультурного пространства и уже были крещены, как и все остальные восточнославянские племена.

Литовцы же были крещены последними в Европе – в 1387 году. Вот что об этом сообщает польский хронист Ян Длугош в своей «Истории Польши»: «Этот огонь, почитавшийся варварами как вечный и сохранявшийся в Вильно, главном городе и столице народа, где жрец, называвшийся на их языке «знич», берёг его и питал усердным подкладыванием дров (а также давал ответы молящимся, вопрошавшим божество о будущем ходе вещей, будто бы получая их от Бога), король Владислав (Ягайло, находившийся на польском престоле с 1386 по 1434 год. – Прим. авт.) распорядился потушить на глазах у варваров. Капище и жертвенник, на котором совершалось заклание жертв, король также приказал разрушить; сверх того, он повелел вырубить рощи в лесах, почитавшиеся священными, и сломать в них ограды; а ужей и гадов, которые имелись в каждом доме в качестве домашних богов, перебить и уничтожить. При этом варвары только плачем и стенаниями провожали ниспровержение и гибель своих ложных богов и божеств, не осмеливаясь роптать на повеление короля.

Когда же были сломаны и уничтожены идолы и литовцы воочию убедились в ложности своих богов и поняли, что были до того времени жертвами обмана, всё литовское племя и народ согласились, отрекшись от древнего заблуждения, охотно и с покорной преданностью принять христианскую веру».

Далее Длугош пишет о происхождении литовцев и их языке:

«Хотя и мало известно, ибо никто из писателей не сохранил об этом сведений, каким образом, откуда и когда литовские (аукштайты. – Прим. авт.) и самагитские (жемайты. – Прим. авт.) племена пришли в те северные области, в которых они теперь обитают, а также от какого племени они ведут свой род и начало, однако правдоподобным кажется предположение, которое ведёт к заключению (имея в виду как звуковой состав языка, так и сходные обороты речи), что литовцы и самагитты — латинского происхождения; и если они и не произошли от римлян, то, во всяком случае, от какого-то племени латинского имени…

Вместе с жёнами, скотом и домочадцами литовцы пришли на обширные и пустынные пространства, доступные одним зверям, почти постоянно подверженные жгучим морозам и называемые у писателей «пущи», в северную страну, которую они по отчему и древнему имени [Италия] назвали Литалией (ныне она, вследствие некоторого изменения, называется поляками и русскими Литва)…

Первоначально называясь литалами, по прошествии времени от других народов получили они название литванов – путём прибавления «в» и замены «л» на «н». Будучи изгнаны из Италии междоусобными войнами и смутами, они заняли обширные пустоши между Польшей, Русью, Ливонией и Пруссией – области, в течение большей части года скованные зимней стужей.

Там они основали сначала город Вильно, который и до сего дня является столицей племени, назвав его по имени князя Вилия, под водительством которого они покинули Италию и вступили в эти земли, а рекам, протекающим около города, Вилии и Вильне, дали названия по имени того же князя.

Они жили первоначально свободно, по собственным законам, ибо соседи не вмешивались в их дела, пока, размножась, не возросли числом и не опустошили нижнюю землю, обращённую к Пруссии, на их языке соответственно называемую Самагиттия (что значит «нижняя земля»), а также и землю, смежную с Польшей, которую они назвали «Яроцонами».

Русские, и прежде всего киевские князья, обеспокоенные продвижением литовцев (так как последние заняли леса, состоявшие во владении русских), принудили литовцев платить дань, однако жалкую и скромную, только в знак своей власти и господства; и литовцы платили много лет дань корой дубовых ветвей, ибо нельзя было взимать с них большего, вследствие бесплодия земли.

Язык у них латинский, отличающийся лишь незначительными различиями, так как он, вследствие общения с соседними племенами, уже склонился к свойствам русских слов»[34].

Жемайтия (Жмудь) на карте современной Литовской Республики. Составляет около 35 % территории современной Литвы.

В данном отрывке польский хронист воспроизводит средневековую литовскую легенду о якобы римском происхождении литовского племени. Известный мемуарист-этнограф XVI века Михалон Литвин писал: «Мы, литвины, происходим от италийцев, и в наших жилах течёт италийская кровь. У нас – римские обычаи и обряды, у нас – собственный, наполовину латинский язык, который отличается от русинского языка (то есть от западнорусского или старобелорусского, на котором написаны Статуты ВКЛ. – Прим. авт.)»[35]. Такого же мнения придерживались Матвей Меховский, Матей Стрыйковский и многие другие летописцы. Здесь же отметим то, что Длугош говорит о единстве происхождения литовцев (аукштайтов) и самагитов (жемайтов) – двух ветвей, на которые делится сегодня литовский этнос.

А вот отрывок документа из материалов Тевтонского ордена, который использовался на арбитражном процессе 1412 года:

«А также, что замок Виллена (hus Willune) прусские братья завоевали 11 лет тому назад от неверных и врагов нашей веры литовцев (Littowen), которые назывались аукштайтами (Austenten), а предводителями у них были Сурмин, Матейко и Гаштольд. А также, что вышеуказанные предводители, у которых был отвоёван замок Виллена, как уже писалось, были литовцами, и их род и теперь зовётся литовками и литовцами, и живут они в Литве, в Кульве вблизи Вилькомира (czu Colwa bi Wilkenberg), a не в Жемайтской (Samayten) земле. Также, что и замок Виллена до его завоевания прусскими братьями, как уже говорилось, удерживался и обеспечивался литовцами, которые назывались и теперь себя называют аукштайтами (Awstayten), а не жемайтами (Samayten)»[36].

Приведём также характерное свидетельство Матея Стрыйковского, первого историографа Великого княжества Литовского (1582 год):

«Литва тогда и старые пруссы, жемайты, курляндцы, латыши, ятвяги, из одного народа, с помощью одинаковых обычаев, как бытовых, так и военных, всегда выполняли церемонии в честь своих одинаковых богов или использовали языческие обряды.

*Боги литовские, жемайтские, самбийские, латышские и прусские*

А вот главные боги, которые имели эти народы:

1. Окопирнос, бог неба и земли.

2. Свайтестикс, бог света.

3. Аушлавис, бог немощных, больных и здоровых.

4. Атримпос, бог моря, прудов, водоёмов и озер.

5. Протримпос, бог рек и всех текущих вод…»[37].

Как видим, Стрыйковский ставит литву в один ряд с другими балтскими племенами (жемайтами, пруссами, латышами, самбийцами) и приводит примеры их общих богов.

Примечательным нам представляется рассказ французского поэта Гильельма де Машо, участвовавшего в крестовом походе на Литву в 1329 году:

«[Король Иоанн отправился] через лёд в Литву.

Там он крестил один город,

где проживало свыше шести тысяч неверующих.

Имя того города – Медвегалис.

Не думай, что это – сказка!

Ибо король занял ещё четыре замка,

из которых управляется этот край,

именно Сиздите, замок Гедимина,

Гегуже и Аукаймис; так каждый их житель,

мужчина или женщина, погубили свою душу и тело,

и никто там не остался в живых,

хотя этого не хотел татарский хан,

которому Литва платит дань»[38].

Упомянутые в стихотворении крепости расположены в Жемайтии, которая воспринимается французом как неотъемлемая часть Литвы.

О том, что балтское племя литва – предки аукштайтов, свидетельствует и археология. Археологам известна культура восточнолитовских курганов, чья восточная граница практически совпадает с современной границей между Литовской Республикой и Республикой Беларусь. Этническая атрибуция населения указанной археологической культуры не вызывает сомнений: это то самое племя, которое фигурирует в древнерусских летописях под именем «литва» и занимает территорию, соответствующую ареалу расселения аукштайтов.

Топонимы Беларуси, оканчивающиеся на -ишки

Любопытно, что восточная граница культуры восточнолитовских курганов совпадает не только с современной белорусско-литовской границей, но и с границей топонимов, оканчивающихся на -ишки (типично литовские топонимы). Географические наименования, оканчивающиеся на -ишки, расположены тоненькой полоской вдоль границы Литвы и Беларуси.

Местоположение Литвы хорошо иллюстрирует Ипатьевская летопись. В записи за 1263 год говорится, что Войшелк, сын Миндовга, заложил Лавришевский монастырь на Немане «между Литвой и Новогрудком». К тому времени Новогрудок входил в состав Великого княжества Литовского, но этнически это была русская земля, подчинённая литовцам. Собственно Литва располагалась на территории современной Литовской Республики и чуть-чуть заходила на северо-запад современной Беларуси. Впоследствии за землёй Новогрудчины закрепились наименования Чёрная Русь и Чёрная Россия.

Пограничный город Гродно, расположенный к западу от Новогрудка, относит к Руси немецкий хронист XIV века Виганд Марбургский, описывая поход 1364 года: «Маршалек созывает войско иностранцев для обложения Гродна, намереваясь идти также против русинов»[39].

Таким образом, современное белорусское Понеманье – русская земля, Чёрная Русь, а не мифическая «древняя Литва» или что-то иное в этом роде. Литовцы занимали некоторые земли современной Беларуси на северо-западе, однако основным ареалом их проживания была территория нынешней Литовской Республики. Это опровергает псевдоисторическую теорию местечковых националистов о том, что «древняя Литва располагалась между Минском и Новогрудком». Автором этой теории был исследователь-дилетант из Минского пединститута Микола Ермолович. Критически к этой теории относятся даже некоторые белорусские историки националистической ориентации. Например, Олег Дернович пишет: «Ермолович просто взял пограничные точки топонимов «Литва», да и то не все, и обвёл их. Поэтому у него и получилось, что историческая Литва – это где-то рядом с Минском. Но подобные топонимы возникают именно на пограничной территории, а не на основной! В академической среде концепция Ермоловича непопулярна. Здесь много сторонников его идей вы не найдёте»[40].

Если проанализировать исторические источники Тевтонского ордена, одного из главных врагов Великого княжества Литовского, то всякие сомнения насчёт того, кто же такие литвины в этническом отношении, отпадают. Приведём некоторые выдержки из произведений основных авторов ХІII-ХІV веков.

Генрих Латвийский «Хроника Ливонии» (XIII век)[41]

«Литовцы же, разграбив всю окрестную область, ночью собрались все вместе в деревне Анно и рано утром ушли из страны, забрав с собой женщин, малых детей и большую добычу. В самую ночь Рождества Господня ливы, отправив гонцов, сообщили епископу, что литовское войско вступает в Ливонию, а потом гонцы, следуя один за другим, стали доносить об избиении и пленении людей, опустошении храмов и обо всём том вреде, какой причинили язычники вновь основанной церкви… По возвращении епископа в Ливонию с его пилигримами пришли к нему семигаллы (жемайты. – Прим. авт.) из Мезиотэ просить помощи против литовцев. И сказал епископ: «Если вы захотите креститься и принять законы христианства, то мы окажем вам помощь и примем вас в братское общение с нами». И сказали те: «Мы не смеем креститься из-за дикости других семигаллов и литовцев, разве только ты пошлёшь к нам в замок своих людей и этим защитишь нас от нападков; оставшись с нами, они могут и совершить над нами таинство крещения и научить нас законам христианским»».

Комментарий: из приведенного отрывка видно, что литовцы – родственники жемайтов (семигаллов), балты-язычники.

Пётр из Дусбурга «Хроника земли Прусской» (завершена в 1326 году)[42]:

«Пруссы не имели понятия о Боге. Поскольку они были глупцами, то разумом не могли постичь Его, а так как письменности у них не было, то не могли созерцать Его и в Писании. В самом начале они весьма дивились тому, что кто-то, отсутствуя, мог пояснить свои намерения буквами. И вот, поскольку они не знали Бога, то случилось, что в заблуждении своём они всю природу почитали вместо Бога, а именно солнце, луну и звёзды, гром, птиц, также четвероногих, вплоть до жабы. Были у них также священные леса, поля и реки, так что они не смели в них рубить деревья, или пахать, или ловить рыбу. Было же посредине этого погрязшего в пороке народа, а именно в Надровии (ныне территория Калининградской области. – Прим. авт.), одно место, называемое Ромов, ведущее название своё от Рима, в котором жил некто по имени Криве, кого они почитали как папу, ибо как господин папа правит вселенской церковью христиан, так и по его [Криве] воле или повелению управлялись не только вышеупомянутые язычники, но и литвины и прочие народы земли Ливонской… Ныне же литвины и прочие язычники этих мест сжигают упомянутую жертву в каком-то священном месте согласно их обряду, но прежде чем сжечь коней, их загоняют настолько, что они едва могут стоять на ногах».

«Во всем подобное этому видение узрел один деревенский молотильщик, человек простой, бесхитростный и богобоязненный, в земле Прусской. Когда он стоял у ворот своего дома, то ясно увидел в воздухе братьев, сражающихся с_литвинами, и позвал к себе челядь свою и сказал: «Разве вы не видите, как братья Господа нашего сражаются с язычниками?»».

«В это время мощная рать пруссов, судовов и литвинов вторглась в землю Самбийскую и, поставив литвинов с одним камнемётом с одной стороны, а остальных с другим – с другой, восемь дней, ежедневно штурмуя, осаждали замок Вилов… В этой жесточайшей битве многие язычники были убиты и смертельно ранены; но вышеупомянутый Генрих, выстрелив из баллисты, пронзил стрелой и убил одного знатного и власть имущего человека, вождя литвинов, а с другой стороны выстрелил в одного мастера, который, чтобы починить камнемёт, поднялся на верх его, и стрелой пригвоздил ему руку к камнемёту; увидев это, испуганные язычники сняли осаду».

Комментарий: то есть литвины – такие же язычники, как пруссы и другие балтские племена. Очевидно, что это предки современных литовцев. Предки белорусов в те годы были крещены уже несколько столетий.

«В то время один литвин по имени Пелусе, обиженный господином своим, одним корольком, который будто бы был вторым после короля литвинов в королевстве своём, пришёл к братьям в землю Самбии <…> В тот же год и в то же время Иесбуто, литвин, с 500 доблестными мужами вошёл в Польшу и помимо многого зла, которое там сотворил, забрал с собой огромную добычу, состоящую как из людей, так и из прочего. Этот Иесбуто хотя и был с язычниками, однако в глубине души любил братьев <…> Пукувер, король Литвы, также в том году, сына своего Витеня с большим войском послал на Польшу в землю Брестскую, и он нанёс там большой ущерб убийством и пленением людей, огнём и мечом. <…> В год от Рождества Христова 1301 один литвин по имени Драйко, житель замка Оукайм, печалясь, что так долго находится в заблуждении диавольского обмана, и желая, отринув почитание идолов, начать служение Богу живому и истинному, тайно послал сына своего Пинно к брату Вольраду <…> Спустя несколько лет после этого один литвин по имени Спудо, старший над замком Путеникка, ревнитель веры и христиан, повелел брату Вольцу, вышеупомянутому комтуру, прийти со своим войском, ибо он хотел выдать ему вышеупомянутый замок».

Комментарий: имена литвинов – явно старинные языческие имена болтов. Несмотря на германизацию имён хронистом, нетрудно понять, что это не имена восточных славян.

Предков белорусов Пётр из Дусбурга именует не иначе как «рутены» (то есть русские). Например, говоря о событиях 1324 года, он пишет: «В том же году господин папа Иоанн XXII по предложению брата Фридриха, Ордена братьев миноритов, архиепископа Риги и тамошних горожан послал в пределы Ливонии двух легатов, а именно Бартоломея, епископа электенского, и Бернарда, аббата монастыря Святого Теофреда, епископата Ле Пюи, Ордена святого Бенедикта, чтобы они крестили короля литвинов и рутенов».

К 1324 году под властью Гедимина находились, помимо территории современной Литовской Республики, некоторые белорусские земли. Как видим, литвины и рутены – два отдельных народа, которыми правит Гедимин. Кто же это, если не предки современных литовцев и белорусов? Местечковые националисты вразумительного ответа на этот вопрос не дадут.

Герман Вартбергский «Ливонская хроника» (составлена около 1372 года)[43]

«Он (магистр Эрнст. – Прим. авт.) предпринял большой поход в страну литовцев в Кернове (Кернаве – древняя столица литовцев в Аукштайтии. – Прим. авт.), и литовцы, преследуя, убили его 5 марта 1278 года вместе с 71 братом у Ашерадена; точно так же (убили) и Эйларда Обергенскаго, начальника ревельской земли, вместе с его людьми, далее – рыцарей Тизенгаузена и Генриха Врангеля со многими другими жителями и пилигримами».

«В том же году прусские братья опустошали с войском в продолжение целой недели землю языческих литовцев. На девятый день, в Сретение, была дана при речке Стребене битва, в которой пало более 10 000 литовцев и русских, призванных на помощь из различных мест, как то: Лантмара (Владимира. – Прим. авт.), Брейзика (Бреста. – Прим. авт.), Витебска, Смоленска и Полоцка».

Комментарий: Герман Вартбергский рисует нам ту же картину, что и Пётр из Дусбурга. Литовцы – балты-язычники, а восточные славяне – русские. Русские города, как видно из приведённого отрывка, располагаются на территории современной Республики Беларусь и Российской Федерации.

«В [1370] году, в субботу после Reminiscere (9 марта), гольдингенский командор вместе с курляндцами напал на Литовскую землю, которую он опустошил, а именно: Плутен, Малове, Варнен и Меденикен по направленно к так называемому Плудденскому озеру, причем он переночевал в Верзевене и увёл с собой 320 человек обоего пола».

Комментарий: не все перечисленные топонимы идентифицированы историками, однако известно, что Варнен – городок к востоку от Клайпеды, а Меденикен – Мидинганы в Литве.

Виганд Марбургский «Новая прусская хроника» (составлена около 1394 года)[44]

«Некоторое время тому назад говорилось, что королём в Плоскове (Полоцке. – Прим. авт.) был сын Альдгарда. Рутены же и помыслить не могли, чтобы королём их был язычник, и изгнали его. Впоследствии Скиргал с великим войском вторгся в Руссию, намереваясь силой взять Плоское; но рутены обороняли город, и потому Скиргал направил послов к ливонскому магистру, обращаясь к нему за помощью и обещая дать небольшую землю в вечное владение ордену и прося поспешить, ибо рутены, несмотря на множество нападавших, оказывали ему мощное сопротивление».

Комментарий: очевидно, что предки белорусов – «рутены» (русские). Характерно и неприязненное отношение полочан к литовцам-язычникам.

2) «Литвин» как политическое понятие

Как политоним термин «литвин» обозначал всех подданных Великого княжества Литовского вне зависимости от их этнической и конфессиональной принадлежности. На этом часто спекулируют местечковые националисты. Проводя аналогии, можно сказать, что политоним «литвин» – аналог современных терминов «россиянин», «казахстанец», «латвиец». Разумеется, применение политонима «россиянин» не предполагает того, что, к примеру, татарин является славянином или «истинным русским». Это очевидно для всех здравомыслящих людей. Однако местечковые националисты игнорируют эту прописную истину и причудливым образом смешивают этноним с политонимом.

В письменной традиции Московской Руси XVI–XVII веков термин «литвин» употреблялся в отношении всех подданных великого князя литовского, независимо от их происхождения. Приведём пример: «И апреля в 11 день литвин шляхтич Семён Судовской пытан, и с пытки говорил те же речи, что и в роспросе сказывал»[45]. Очевидно, что этот шляхтич – русский (русин) по своему этническому происхождению и самосознанию. То же самое относится к термину «литовский язык», который применялся московскими писцами в отношении западнорусского литературного языка. Называя западнорусский язык «литовским», москвитяне указывали на то, что эта русская литературная традиция распространена в Великом княжестве Литовском и несколько отличается от московской литературной традиции (в частности лексикой, так как в западнорусском языке было много полонизмов).

Литвинами москвитяне называли выходцев не только с территории современной Беларуси, но и с территории Украины: «В нынешнем, государь, 131-м году декабря 6 день приехали в Путивль из Литовской земли, из Лубен, 2 чорных старца, сказалися монастыря Преображенья Господа Бога Спаса нашего»[46]. Этот документ датируется 1622 годом, и речь в нём идёт о городке Лубны (ныне Полтавская область Украины). Данная территория ещё со времён Люблинской унии входила в состав Короны Польской, а не Великого княжества Литовского, но в сознании московских людей эти территории оставались Литвой. Ещё пример: «Севский воевода Михаил Еропкин в отписке, полученной в Розряде 29 марта, доносил: «марта в 15 д. переехал на твоё государево… имя в Севеск из Новагородка-Северскаго литвин»[47]. Новгород-Северский – город в нынешней Черниговской области Украины. Если исходить из логики местечковых националистов, Украина – тоже Литва, а украинцы – литвины. Полагаем, украинским «свідомим громадянам» такой расклад не понравится.

Характерен пример русского (восточнославянского) первопечатника Франциска Скорины, издавшего в 1517 году «Библию русскую». В известных нам документальных свидетельствах о его жизни и деятельности он 7 раз назван русином («господин Франциск, сын покойного господина Луки Скорины из Полоцка, русин…») и лишь один раз литвином – когда шло перечисление студентов из разных концов Европы: «Матей из Семниклош, Андрей из Зинты, Иоанн из Горав, Томаш из Подляшья, Франциск из Полоцка, литвин»[48].

«Библия русская» Франциска Скорины. Прага, 1517 год.

«Свядомые» интеллектуалы часто говорят, что русин – это обозначение православных людей. Однако анализ исторических источников опровергает эту теорию. Если русин – это православный, то как быть с протестантами Симоном Будным и Василием Тяпинским? Первый издал в 1562 году «Катехизис… для простых людей языка русского». Второй прямо заявлял, что он «не итальянец, не немец, не доктор и не может считаться попом», он обычный «русин… своей Руси услугуючи»[49]. То есть протестант Тяпинский чётко обозначил своё русское этническое самосознание.

«Катехизис» Симона Будного «для простых людей языка русского». Несвиж, 1562 год.

Жители Московской Руси имели такое же самосознание, как русские жители ВКЛ. Так, тверской купец Афанасий Никитин в «Хождении за три моря» называет себя русином: «А в том в Чюнере ханъ у меня взял жеребца, а увядал, что яз не бесерменянин – русинъ»[50]. В повести о взятии Казани Иваном IV Грозным, написанной в 1564–1566 годах, мы читаем: «Рустей же силе велице суще и всегда казанцев прогоняху, биюще: на единаго бо казанца сто русинов, а на два двѣсте <…> Како бо можаху битися казанцы с такими рускими силами многими, яко быти на единаго казанца русинов 50! <…> И воина же русина, приведшаго царя, и други его, сребром и златом ис казны своея понемалу одаривъ и свѣтлая портища подавъ имъ, и паки отпусти их на сѣчю казанцевъ»[51].

Вне всяких сомнений, в источниках есть упоминания и о «русской вере» (православии), и сам термин «русин» используется для обозначения конфессиональной принадлежности, однако конфессионим является производным от этнонима, а не наоборот. Иначе выходит полный абсурд: придётся признать существование «православного языка» (непонятно, где же в таком случае «буддистский» или «протестантский» языки).

Об общерусском единстве неоднократно упоминали иностранные авторы, которые видели ситуацию со стороны. К примеру, австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн в своём знаменитом труде «Записки о Московии» (1549 г.) писал: «Из государей, которые ныне правят Руссией, первый – великий князь московский, которому принадлежит бо́льшая её часть, вторым является великий князь литовский, третьим – король польский, сейчас владеющий как Польшей, так и Литвой»[52]. В первой трети XVI века Великому княжеству Литовскому принадлежали восточнославянские территории Белоруссии, Подляшья, Волыни, Среднего Поднепровья и части Подолья. Корона Польская владела Червонной Русью, Холмщиной и другой частью Подолья с городом Каменцом. Остальные области давно канувшего в Лету Древнерусского государства находились под скипетром московского великого князя (Северная и Северо-Восточная Русь, Северщина, Смоленщина и другие земли).

Сигизмунд Герберштейн

Под словом «Руссия» Герберштейн понимал следующую территорию: «Руссия граничит с Сарматскими горами (Карпатами. – Прим. авт.) неподалеку от Кракова, а раньше простиралась вдоль реки Тираса, что на языке тамошних жителей именуется Днестром, до Понта Эвксинского (Чёрного моря. – Прим. авт.) и реки Борисфена (Днепра. – Прим. авт.)…»[53] В состав Руссии австриец включал также Среднее Поднепровье с Черкассами и Киевом, «некогда столицей Руссии», Северскую область, междуречье Оки и Волги и земли вплоть до Русского Севера. Кроме того, автор указал, что Литва и Жемайтия (области проживания этнических литовцев) расположены «среди русских»[54]. И добавлял при этом: «Весьма многие подданные этих областей, даже в столице Вильне, являются русскими». Очевидно, здесь речь идёт не о подданных московского государя, а о жителях Западной и Юго-Западной Руси (нынешних Беларуси и Украины).

Согласно Герберштейну, русские территории Московии, ВКЛ и Польши связывает не только общая политическая история ІХ-ХІІІ веков, но и единство корней. Сразу после описания политического разделения русских земель между московской и польско-литовской монархиями сказано: «О происхождении своём им известно только то, что сообщают их летописи… Этот народ славянский от колена Иафетова»[55]. Далее идёт описание русской истории. Следовательно, в начале XVI века восточнославянское население осознавало общность своего происхождения и истории. По крайней мере, внимательный глаз имперского посланника видел именно это. Необходимо добавить, что Герберштейн получал информацию и от московских подданных, и от подданных Великого княжества Литовского и Короны Польской, поэтому мог делать выводы самостоятельно.

Сведения Герберштейна не противоречат информации из других источников. Так, в «Трактате о двух Сарматиях» (1517 г.) польский хронист Матвей Меховский писал: «Сверх того заметим, что весь этот четвероязычный народ (литовцы. – Прим. авт.) по вере подчиняется римской церкви, а в других окрестных провинциях, в Новгороде, Пскове, Полоцке, Смоленске и затем к югу за Киев, живут все русские, говорят по-русски или по-славянски, держатся греческого обряда и подчиняются патриарху константинопольскому»[56].

Войны между Московской державой и Литвой являлись борьбой за объединение всех русских земель под одной властью. Великое княжество Литовское не являлось исключительно литовским государством: до начала XVII века делопроизводство в стране велось на западнорусском литературном языке, большинство шляхетских родов происходило из древних русских фамилий (Острожские, Сапеги, Ходкевичи, Огинские и многие другие), и до полонизации и окатоличивания они являлись носителями русского самосознания и исповедовали православие. Основную массу населения составляли русские (предки белорусов и украинцев), из девяти воеводств Литвы в первой половине XVI века шесть являлись русскими (Волынское, Киевское, Полоцкое, Новогрудское, Витебское и Подляшское).

Примечательно описание Сигизмундом Герберштейном битвы при Ведроши, состоявшейся в 1500 году. В «Записках о Московии» предводитель литовского войска Константин Острожский назван «русским герцогом», при этом московские воины именуются и московитами, и русскими[57]. О мятежном князе Михаиле Глинском Герберштейн писал так: «Межтем Михаил Глинский, происходивший из знатного рода и семейства русских государей, который некогда при Александре пользовался большой властью, бежал к великому князю московскому»[58]. Видный представитель рода Глинских вёл свою родословную от знатного киевского рода, осевшего в Великом княжестве Литовском при Витовте.

Нельзя обойти стороной проблему иностранного наименования русского государства. Иностранцы, беря пример с поляков, часто называли Московскую Русь Московией, а её жителей – московитами. Однако самоназвание подданных великого князя московского чётко отражено в «Записках» Герберштейна: «Народ этот, говорящий на славянском языке, исповедующий обряд и веру Христову по греческому обычаю, называющий себя на родном языке Russi, а по-латыни именуемый Rhuteni, столь умножился, что либо изгнал живущие среди него иные племена, либо заставил их жить на свой лад, так что все они называются теперь одним и тем же общим именем «русские» (Rhuteni)»[59].

Ошибку западноевропейцев в этнониме жителей Великороссии отмечал французский путешественник XVII века Жак Маржерет: «Ошибочно называть их московитами, а не русскими, как делаем не только мы, живущие в отдалении, но и более близкие их соседи. Сами они, когда их спрашивают, какой они нации, отвечают: русские, а если их спрашивают, откуда, они отвечают: из Москвы, Вологды, Рязани или других городов»[60]. Он же добавлял: «Нужно также знать, что есть две России, именно: та, что носит титул империи, которую поляки называют Белая Русь, и другая – Чёрная Русь, которой владеет Польское королевство и которая примыкает к Подолии»[61]. Стоит пояснить, что иногда иностранные авторы называли Белой Русью Московское государство, а Чёрной Русью считали русские земли, находящиеся под властью Великого княжества Литовского и Королевства Польского. К XVIII веку значение данных терминов поменялось: Белой Русью стали называться земли Восточной и Центральной Белоруссии, а Чёрной Русью – территория верхнего течения Немана. При этом наблюдалась устойчивая тенденция к распространению названия «Белая Русь» на всю территорию нынешней Беларуси.

Также нелишним будет упомянуть свидетельство католического историка Цезаря Барония, который писал в 1602 году: «Московия получила своё название по названию реки, на которой находится её столица, но она есть частью Руссии»[62]. Под «Руссией» понималось общее для всех русских (восточных славян) этнокультурное пространство.

Таким образом, в начале XVI века термин «Русь» (в различных вариациях: «Руссия», «Россия», «Русская земля» и т. д.) обозначал разделённую между Польшей, Литвой и Москвой территорию расселения восточных славян, а этнонимом «русские» назывались все восточные славяне, расселённые от Карпат до восточных окраин Московской державы. Термины «московит» и «литвин» обозначали подданство, однако под «литвинами» в узком смысле слова понимались этнические литовцы.

Чьё государство ВКЛ?

Итак, перед нами встаёт главный вопрос: кому же принадлежит «право собственности» на ВКЛ? Местечковые националисты дают простой ответ: конечно же, современной Республике Беларусь. Именно из Великого княжества Литовского они выводят историю белорусской государственности, начисто игнорируя древнерусский период (в этом их отличие от украинских братьев по разуму: те видят в Древней Руси «украинскую державу»).

Начнём с того, что повторим установленный выше факт: Великое княжество Литовское образовалось благодаря захвату западнорусских земель литовцами, а не путём каких-либо мифических договорённостей. Элита государства, по крайней мере в начальный период, была практически полностью литовской по своему этническому составу. Среди всех правителей ВКЛ, а впоследствии и Речи Посполитой, нет ни одного (!) белоруса (точнее, предка белорусов, поскольку белорусы тогда ещё не оформились в отдельный (суб)этнос). Единственный восточный славянин на литовском троне – Михаил Корибут Вишневецкий, происходивший с Волыни. При этом показательно, что он начисто утратил русское самосознание и ополячился.

Пожалуй, самыми забавными действиями местечковых националистов по «обелорусиванию» ВКЛ являются их тщетные попытки доказать славянскую этимологию имён великих князей литовских. На самом деле происхождение имён правителей ВКЛ, безусловно, литовское.

В русских летописях, немецких и польских хрониках имена литовцев переделывались на свой лад (так же, как скандинавы, к примеру, называли русского князя Владимира Вальдемаром или поляки называют Джорджа Вашингтона Ежи). Однако очевидно, что сами литовцы употребляли собственные наименования.

Любопытно, что у современных литовцев сохранились древние литовские имена, а у белорусов – древнерусские. Половина Литвы носит имена Витаутас, Альгирдас, Миндаугас, а половина Беларуси – Владимир, Ярослав, Святослав.

Теперь зададимся вопросом: если великие князья и большая часть элиты ВКЛ – литовцы, а большинство населения – русские, то чьё же это государство? Очевидно, литовское, созданное путём завоевания русских земель. Действительно, русское культурное влияние было велико, поскольку литовцы стояли на более низкой ступени развития, нежели предки белорусов и украинцев: в отличие от литовцев, русские были крещены, имели письменность, высокую культуру, развитые города. Однако это было влиянием подвластных на власть имущих.

Исторические источники свидетельствуют именно о подчинении русских земель литовцам. Процитируем уже знакомую нам «Ливонскую хронику» Германа Вартбергского: «Далее, они (литовцы. – Прим. авт.) потребовали, чтобы орден для защиты их от нападения татар был переведён в пустыни между татарами и русскими и чтоб орден не удерживал за собой никакого права на русских, но чтобы вся Россия целиком принадлежала литовцам». То есть этнически литовская знать относилась к русским (восточным славянам) как к подчинённым и боролась за свою власть над ними.

Приведём также фрагмент договора 1340 года, заключённого литовскими князьями с польским королём Казимиром и мазовецкими князьями: «Аже пойдет оугорьскый король на литву, польскому королеви помагати, аже пойдет на русь што литвы слушает, королеви не помагати… аже пойдут на русь што короля слушает, литовьским князем не помагати» (перевод: «Если пойдёт венгерский король на Литву, польский король должен помогать Литве. Но если венгерский король пойдёт на Русь, подчинённую Литве, то польский король не должен вмешиваться… Если нападут на Русь, подчинённую польскому королю, литовские князья не должны помогать Польше»)[63]. «Русь што литвы слушает» – это западнорусские (белорусские) земли, подчиненные великому князю литовскому. «Русь што короля слушает» – это Галиция.

Чтобы лучше уяснить, что собой представляло Великое княжество Литовское в этнокультурном отношении, следует рассмотреть Гражданскую войну, которая разгорелась в этом государстве в 1432–1438 годах.

В 1385 году между Великим княжеством Литовским и Польшей была заключена Кревская уния. По условиям договора Ягайло получал, помимо титула великого князя литовского, польскую корону и при этом был обязан крестить литовцев по католическому обряду. В 1413 году была заключена Городельская уния, в соответствии с которой в ВКЛ вводилось польское административно-территориальное деление, а литовские бояре-католики получали права польской шляхты. Русская православная знать по итогам уний с Польшей была существенно ограничена в правах. В конце XIV – начале XV века русское влияние в ВКЛ ослабляется, а польское, напротив, усиливается. Кревская уния поставила крест на перспективе превращения ВКЛ в русское (или русско-литовское) государство. Литовский народ крестили по латинскому обряду, что не могло не привести к проникновению полонизма в этнокультурную жизнь Великого княжества Литовского.

Однако русская знать не сразу смирилась со своей участью. В 1430 году умер, не оставив наследников, князь Витовт, правивший ВКЛ 38 лет. Единственная дочь Витовта, Софья, была замужем за великим князем московским, следовательно Литву мог возглавить её сын – Василий II Тёмный. Но он был православным и не желал переходить в католичество, что являлось обязательным требованием для великого князя литовского. Знать ВКЛ, в нарушение Городельской унии (без дозволения короля польского), провозгласила своим великим князем православного Гедиминовича – Свидригайло Ольгердовича. Тот начал проводить решительный курс на самостоятельность Литвы от Польши, предоставил равные права католикам и православным и потребовал себе королевскую корону, которую хотел получить ещё Витовт (незадолго до смерти её перехватили поляки, не желавшие усиления литовского монарха).

Свидригайло Ольгердович

В 1432 году католическая знать попыталась устроить государственный переворот, напав на Свидригайло и его свиту в Ошмянах. Однако Свидригайло удалось бежать в Полоцк, оплот западнорусской православной партии. Провозглашённый великим князем католик Сигизмунд Кейстутович подписал с Короной Польской кабальные договорённости, передал полякам Подляшье и Волынь, а также согласился на инкорпорацию ВКЛ в состав Польши после своей смерти.

В развернувшейся кровопролитной Гражданской войне, которая продлилась до 1438 года, сторону Сигизмунда Кейстутовича приняли в основном литовские этнические области (Аукштайтия и Жемайтия), сторону Свидригайло Ольгердовича – Русь (в том числе земли современной Беларуси). И хотя победа в этом конфликте досталась Сигизмунду, сопротивление русской православной знати стало важной вехой в борьбе Западной Руси за свои права.

Рассмотрим вкратце, как описывают ту войну летописи.

Слуцкая летопись (первая четверть XVI века)[64]

«И прииде Швитригаило на Полтеск и на Смоленескь, и князи рустии, бояре посадиша князя Швитрогаила на великое княженье Руское. На ту же осень собра силу многу князь великии Швитрогало, и князь великии тверьскии Борись Александрьвичь дасть ему брата своего, княза Ярослава, со всеею силою своею, и поиде на Литву, и не дошедь до Вилни за 6 миль и сташа в Ошмене (Ошмяны – город в 52 км от Вильнюса, ныне часть Беларуси. – Прим. авт.), и ту стояше неделю… Тое жь зимы у другии ряд князь великии Швитригаило собра силу многу рускую и поиде на Литву, и повоеваша Литовьскои земли множество, и пожгоша, и во полонь повели. На лето жь собра силу многу рускую, и мештера лифляньски со всею силою своею прииде к Швитригаилу на помочь, и князь великии тверьски даль ему свою силу и поидоша в Литовьскую землю. За полъторы мили от Вилни ночеваль в Рудомине (деревня Рудамина в 13 км к югу от Вильнюса, ныне часть Литовской Республики. – Прим. авт.) и поиде к городу. Не доходя Троковь (современный Тракай в Литовской Республике. – Прим. авт.) поверне на Старыи Трокы, а под Троки стоял на спасов день, а стояль 4 дни, и отиде от Троков искати великаго князя Жидимонта (Сигизмунда Кейстутовича. – Прим. авт.) и рати литовьскои. И стояша во Воитяшках (город Эйшишкес в 70 км к юго-западу от Вильнюса, ныне часть Литовской Республики. – Прим. авт.) 4 дни, и взя град Крев (Крево – ныне агрогородок в Беларуси в 80 км от Вильнюса. – Прим. авт.) мурованы и сожже, а люди много посекоша и в полонь повели, а оттоле поиде к Молодечну (ныне город в Беларуси в 120 км от Вильнюса. – Прим. авт.)».

Комментарий: то есть Свидригайло с русским войском идёт на литовцев в направлении современной Литвы. Литва – это территория Аукштайтии и современное белорусско-литовское приграничье, которое в те годы было этнически литовским («Ошмяны», к примеру, – литовский топоним, от слова Aśmenys – «острие»).

Летопись Рачинского (конец XVI века)[65]

«И прышла до него весть, што литва идеть у погоню, и князь великии Швитрыгаило послал на литву князя Михаила, воеводу киевского, и иных князеи много руских, и побили пана Петра Монкгирдовича гэтмана и всю литву, а иных жывых поимали. И оттоль пошол Швитрыгаило к Жеславлю (ныне город Заславль, расположенный в 12 км к северо-западу от Минска, был занят литовцами. – Прим. авт.), и за один день Жеславль взяли, и место выжгли, а людеи много в полон повели, и много лиха поделали Великому князству Литовскому, и пошли у свою землю Рускую. И прышол к Борысову (город в 52 км к северо-востоку от Минска. – Прим. авт.), и там поимали князя Михаила Ивановича Полочанского на рецэ Березыни и послали его к Витебъску, и там велели его втопити, а поимали его невинного человека. A потом мистр ифлянтскии пошол у свою землю, а князь Швитрыгаило великии к Лукомлю (ныне город в Витебской области. – Прим. авт.) пошол. И там воиско свое роспустил, князеи и бояр, а сам за ся пошол до Киева. На тую же осень князь великии Жыкгимонт, собравшы силу великую, литву и ляхи, и пошол на Рускую землю, и стал подо Мстиславлем месеца сентябра шостогонадцать дня, и стоял под городом чотыры недели, и города не взявшы опят вернулся y свою землю».

«Хроника литовская и жмойтская» (XVII век)[66]

«Жигимонт поднесен на князство Литовское. Так теды панове литовские, вырозумевши волю кроля Ягейла, зараз послали до Жигимонта Кестутовича, котрый скоро притягнул до Литвы. Выехали против ему панове литовские, и так зараз Жигимонт з своим войском ударил на Швидригайла, на той час в Ошмянех мешкаючого, але его в том перестерегл Монивид, воевода троцкий. A так Швидригайло утекл спешно и от жоны на Русь, там же был от своей руси принятый вдячне, а Жигимонт жону его руску, дочку князя тверского, поимал в Ошмянех. A так всю Литву, Вилно, Троки, и иншие замки, также землю Жомойтскую снадно осел и опановал, и того ж часу поднесен был на князство Литовское. A Швидригайло Полоцко, Смоленск, Киев, и Русь всю опановал».

«Швидригало Литву сплюндровал. Року 1443. Швидригайло, маючи войско листанское и велми много руси московской, вторгнул до Литвы, бурил, палил, стинал люд, а князь Феодор Дмитровичь, Корибут Збаразский и князь о с з другой стороны Волынь и Подолье, которое было до Полщи послущное, воевали. A Швидригайло место Виленское и обои Троки, Крево, Молодечно, Лиду и Ешишка зо всеми волостями окрутне звоевал и выпалил, а потом Петра Монскирдовича, гетмана Жигимонтового, поразил и войско литовское розгромил».

Комментарий: мы видим, что термины «Русь» и «русские» применяются ко всем восточным славянам (предкам современных белорусов, украинцев и русских-великороссов): и к киевлянам, и к полочанам, и к витеблянам, и к смолянам, и к тверичам, и к москвичам.

Состоявшееся в 1569 году подписание Люблинской унии, предполагавшей объединение Великого княжества Литовского и Польского королевства в единое государство – Речь Посполитую, стало логичным завершением курса, который политическая элита ВКЛ приняла в 1385 году в Крево. С конца XIV века обозначился устойчивый дрейф в сторону формирования польско-литовского государства на польско-католической культурной основе, а не на русской православной. Вместе с тем литовский период истории Белоруссии – неотъемлемая часть белорусского этногенеза и, вне всякого сомнения, важнейшая веха в развитии белорусской (западнорусской) культуры. Русское православное население ВКЛ, не смирившись со своим второразрядным положением в государстве, в котором оно составляло подавляющее большинство, вело упорную борьбу за свои права, за свою этнокультурную особость. И эта борьба не закончилась с поражением Свидригайло в 1438 году, она продолжилась в последующие столетия.

Глава 3

Белорусские земли в составе Речи Посполитой

Было ли в Речи Посполитой что-то белорусское?

Двухсотлетнее нахождение белорусских земель в составе Речи Посполитой является, пожалуй, самой печальной страницей в истории Белоруссии.

Начнём с конца. В 1795 году в результате третьего раздела Речи Посполитой земли Белоруссии окончательно были объединены под скипетром русской монархии. В кругах местечковых националистов принято считать это событие «ликвидацией белорусской государственности». Однако зададимся вопросом: осталось ли хоть что-нибудь белорусское в Речи Посполитой к моменту её разделов?

С самого начала истории нового государства отчётливо проявилось ущемлённое положение Литвы. По результатам Люблинской унии 1569 года польская корона аннексировала Подляшье, Волынь, Киевщину, Подолье. В общем сейме Речи Посполитой литовские представители составляли меньшинство: 20 % в Сенате и 28 % в Посольской избе[67]. Из горожан ВКЛ в заседаниях сейма имели право участвовать только жители Вильны и – с 1661 года – Могилёва, в то время как из горожан Короны – жители Варшавы, Кракова, Гданьска, Львова, Каменца-Подольского. Кроме того, по условиям неравноправной унии Литва лишалась самостоятельной внешней политики и фактически стала пешкой в польской игре.

Ко времени разделов Великое княжество Литовское уже не имело каких-либо элементов самостоятельной государственности, и выглядело в глазах всего европейского сообщества польской провинцией. Чтобы не быть голословными, процитируем классическую энциклопедию «Британника» 1771 года издания: «Литва – провинция Польши, граничащая с Жемайтией, Ливонией и частью России на севере, другой частью России на востоке, Волынью и Полесьем на юге и Пруссией и Подляшьем на западе»[68]. Возьмём более раннее европейское издание – «Thesaurus Linguae Latinae Compendiarius» 1752 года. Там дано точно такое же определение: «Литва – провинция Польши»[69]. Сошлёмся также на издание, вышедшее в самой Речи Посполитой. Классическая польская энциклопедия «Zbiór potrzebniejszych wiadomości porządkiem alfabetu ułóżonych» 1781 года сообщает: «Литва, Великое княжество Литовское, провинция короны Польской, некогда отдельное государство, имевшее своих собственных князей»[70].

Начиная с XVII века государство всё чаще именовалось Речью Посполитой Польской, в том числе в международных договорах. Например, в договоре с Россией 1768 года фигурирует именно это наименование – Traktat wieczysty między Imperium całej Rosji i Rzecząpospolitą Polską[71]. И это далеко не единичный случай[72]. Таким образом, польский национальный характер Речи Посполитой был закреплён в правовых документах.

Трактат между Россией и Речью Посполитой Польской, 1768 год.

Конституция, принятая 3 мая 1791 года, превращала Речь Посполитую в унитарное государство. Государственным языком провозглашался польский, государственной религией – католицизм. Даже далёкий от каких-либо пророссийских симпатий белорусский историк Валентин Голубев вынужден констатировать: «Конституция 3 мая была довольно демократической для Европы, но она вела бы к уничтожению белорусов как нации. Но если бы я был поляком, то гордился бы этим документом»[73].

Может быть, в Речи Посполитой была широко распространена «беларуская мова»? Вовсе нет. Западнорусский (или старобелорусский) литературный язык был окончательно вытеснен из делопроизводства во второй половине XVII века, а согласно постановлению всеобщей конфедерации сословий Речи Посполитой от 29 августа 1696 года он был законодательно запрещён для составления актов. Его место занял польский[74].

За весь XVIII век не вышло ни единой (!) книги на западнорусском литературном языке. Между тем период существования Речи Посполитой стал «золотым веком» для литовского языка, который в Средние века не имел письменности. В XVII веке литовский язык был введён в великокняжеское делопроизводство, на нём писались грамоты Владислава Вазы[75].В XVIII веке в ВКЛ было издано аж 167 книг на литовском языке[76]. Тираж литовских букварей, изданных типографией Верховной школы Литвы в 1776–1790 годах, составил 15108 экземпляров, польских – 24467, западнорусских (старобелорусских) – ноль[77]. В 1737 году в типографии Виленской иезуитской академии, которая станет впоследствии Виленским университетом, была издана литовская грамматика с примечательным названием «Совокупность языков Литвы, описанная по грамматическим законам главного диалекта этого княжества»[78]. На литовском языке издавались воззвания Тадеуша Костюшко[79], на нём был написан второй вариант Конституции 3 мая[80]. Никаких западнорусских аналогов этому не было. Статут ВКЛ не издавался на западнорусском языке с начала XVII века, и последнее его издание в Речи Посполитой (вышедшее в 1744 году) – польскоязычное. К моменту воссоединения с Россией западнорусский письменный язык уже был мёртв. Устный язык стал «мовой попа да хлопа» – именно так презрительно называли белорусскую речь польские паны.

Стоит обратить внимание на любопытную лингвистическую карту Европы, изданную в Нюрнберге в 1741 году, – «Synopsys universae philologiae el harmonia linguarum totius orbis». Её автор – немецкий лингвист Готфрид Хенсель (1687–1765), описавший серией карт все известные тогдашней науке языки мира. На очертания той или иной местности на карте нанесены первые строки из христианской молитвы «Отче наш» на соответствующих языках. На участке карты, относящемся к территории ВКЛ, написано: «Tewe musu…» (лит. «Отче наш»). И это при том, что бо́льшая часть населения Великого княжества Литовского – русские (предки белорусов и украинцев). С сожалением следует констатировать, что в ХVII-ХVIII веках белорусы выпали из культурной жизни Европы, а точнее, были выбиты из неё целенаправленной политикой властей Речи Посполитой.

Воззвание Тадеуша Костюшко на литовском языке

Лингвистическая карта Европы, 1741 год.

К моменту разделов от (бело)русской культуры не осталось ровным счётом ничего. Если бы Речь Посполитая не была ликвидирована, то о белорусах столетия спустя напоминали бы лишь музейные экспонаты. Такая участь постигла, к примеру, германизированных полабских славян.

В конце XVIII века белорусские земли были захудалой польской провинцией, где высшее сословие считало себя поляками, говорило на польском языке, принадлежало к польской культуре, ходило в римско-католические храмы.

Итак, зададим себе простую логическую задачку. Есть страна X, в которой живут народы А, В и С. На языках народов А и В издаются основные законы страны, пишутся грамматики, их употребляют в политической жизни, на них издают книги, а язык народа С не употребляется вообще нигде (несмотря на то, что столетием ранее на языке народа С писались законы, издавались книги, на нём говорили высшие слои общества). Вопрос: является ли государство X государством народа С или же это государство народов А и В? Ответ очевиден.

Польское восстание 1794 года и белорусы

Ничто так красочно не свидетельствует о национальном характере Речи Посполитой, как восстание 1794 года под руководством Тадеуша Костюшко. Этот мятеж был организован патриотами Речи Посполитой, но был ли этот патриотизм хоть чуть-чуть белорусским?

Вокруг личности Костюшко наплетено множество мифов. В учебной и научно-популярной литературе общепринятой является его характеристика в качестве «национального героя Польши, Литвы, Беларуси и США». Как у этих четырёх стран вообще могут быть общие герои, трудно себе представить. Это всё равно что называть Ататюрка «национальным героем Турции, Армении, Греции, России и Азербайджана». Действительно, Костюшко родился на землях современной Республики Беларусь – в фольварке Меречевщина Ивацевичского района Брестской области и происходил из древнего русского рода с Волыни. Однако на этом его связь с восточным славянством заканчивается. Костюшко считал себя поляком, являлся горячим патриотом Польши и никак не отождествлял себя с белорусами. Более того, писал о них в третьем лице и мечтал полонизировать. Дадим слово польскому историку Янушу Тазбиру: «В мае 1789 года он (Костюшко. – Прим. авт.) писал в письме своему соседу (и послу трокскому на Четырёхлетний сейм) Михаилу Залевскому, что усмирение русинов невозможно без успокоения их фанатизма, это можно осуществить «верным и наимягчайшим способом», а именно «объединяя их праздники все с нашими, пусть один будет календарь, также надо сделать так, чтобы попы могли служить литургии по-польски…» Далее в письме Костюшко писал: «Приучать их (русинов. – Прим. авт.) надо к польскому языку, пусть по-польски все их службы будут. Со временем дух польский в них войдёт. За врага будут потом считать того, кто бы не знал языка народного. Начнут ненавидеть москаля, пруссака и австрияка так, как француз ненавидит англичанина»»[81].

«Переделать» белорусов в поляков, отнять у них свой язык и натравить на соседей – вот «белорусский патриотизм» по Костюшко.

В период восстания «белорус Тадеуш» присягал, разумеется, полякам. 24 марта 1794 года на краковском рынке он зачитал такой текст присяги: «Я, Тадеуш Костюшко, клянусь перед лицом Бога всему польскому народу, что данную мне власть буду использовать не на притеснение кого-либо, но только для защиты целостности границ, восстановления самостоятельности нации и укрепления всеобщей свободы. Да поможет мне Господь Бог и невинные страсти Сына Его»[82].

Присяга Тадеуша Костюшко на краковском рынке 24 марта 1794 года.

Все документы восстания 1794 года, в том числе приказания Костюшко и его переписка, без сомнения, свидетельствуют о польском характере данного мятежа. Приведём характерные фрагменты некоторых документов.

Из воззвания Войску Польскому и Литовскому (24 марта 1794 года):

«Освободим Родину от рабства, вернём славу имени поляка, самостоятельность нации, заслужим благодарность Отечества и дорогую солдатскую славу!»[83]

Из воззвания польскому духовенству

(24 марта 1794 года):

«Старайтесь дать пример уважения к Отечеству, гражданским свободам ценой больших жертв, которых требует от вас спасение польского имени».

«Враг Отчизны должен вернуть польские земли…»[84] (к 1794 году Россия присоединила такие «исконно польские земли», как Витебск, Полоцк, Мстиславль, Минск, Слуцк, Полесье, Подолье и Волынь).

Из письма Т. Костюшко К. Сапеге

(14 апреля 1794 года):

«Употреби все силы, которые счастье тебе поручило, дабы и провинция литовская тем же самым мужественным духом воспалилась, которым вся Польша дышать должна. Малое число неприятелей, известная храбрость жителей литовских, войско, преисполненное мщения и отваги, народ, изнуренный притеснением и разными обидами, и, наконец, священная любовь к Отечеству – всё сие есть мне порукою, что литовскую провинцию ко всеобщему восстанию удобно можно преклонить»[85].

Из письма Т. Костюшко К. Неселовскому

(14 апреля 1794 года):

«Россияне уже испытали, что не так-то легко побеждать защищающих Отечество. Бывшее 4 апреля сражение [под Рацлавицами] показало им, что может мужество поляка»[86].

Из доверенности Т. Костюшко князю К. Сапеге на формирование вооружённого корпуса

(17 апреля 1794 года):

«Тадеуш Костюшко, наивысший начальник вооружённой народной силы. Даю сей ординанс его светлости пану Казимиру Сапеге с тем, чтобы тот во имя спасения отчизны старался воодушевлять и соединять в генеральный обывательский союз как коронных, так и литовских обывателей на оборону целости, вольности и независимости народа и чтобы формировал корпус как из обывателей, сельчан, так и военных, которые бы пожелали с ним соединиться. Смею надеяться, что преемник славных предков и защитников Польши не замедлит дельно служить Речи Посполитой и будет регулярно присылать мне рапорты по другим частностям»[87].

Итак, кого же мы видим – патриота Польши или Беларуси? Для любого здравомыслящего человека ответ ясен как Божий день.

Местечковые националисты сделали польского героя Тадеуша Костюшко одним из символов «вольнай Беларусі».

Соответственно, восстание под руководством Тадеуша Костюшко носило исключительно польский характер. 25 марта 1794 года в универсале о начале восстания пан Тадеуш обратился с призывом ко «всем воеводским генералам, командующим войсками республики польской»[88]. Великое княжество Литовское повстанцы считали обыкновенной польской провинцией.

Во время восстания симпатии подавляющего большинства белорусских крестьян были на стороне России. Ещё накануне мятежа король Станислав Август Понятовский, выступая 6 ноября 1788 года на Четырёхлетнем сейме, заявил: «Во время войны с Москвой мы можем иметь от своего хлопа злейшего неприятеля»[89].

Белорусский исследователь Вадим Гигин весьма основательно разобрал вопрос о настроениях крестьянского сословия во время польского восстания 1794 года, и вот что он пишет:

«Белорусские крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения, не были так уж пассивны. В источниках отмечены неоднократные случаи активного сопротивления, которое местные жители оказывали повстанческим отрядам. Российский генерал В.Х. Дерфельден 25 мая 1794 года писал графу Салтыкову о том, что наблюдает среди крестьян «приверженность более к нам, нежели к полякам». Бригадир Л.Л. Беннигсен доносил из Сморгони своему командованию о массовых выступлениях белорусских крестьян против восставших шляхтичей. По его словам, жители многих деревень, будучи уверенными, «что они останутся под защитою России», указывали те места, «где ружья и разная воинская амуниция в земле зарыта была, которую я и получил, как то: в пиках, саблях, ружьях, пистолетах, штыках немалое число». Генерал-майор Б.Д. Кнорринг, один из российских военачальников, руководивших подавлением восстания, вспоминал: «По обнародовании универсалов моих крестьяне, которые уже вооружены были и остались в покое, напали на вооружителей своих и предводителей, и не могшие из оных спасаться бегством взяты были ими и нам доставлены». Как явствует из отчётов этого же генерала, повстанцы вынуждены были оставить окрестности Слонима не столько вследствие действий российских войск, сколько по причине полной враждебности со стороны местного населения.

В августе 1794 года в обороне русскими войсками крепости Динабург активное участие приняли 170 местных белорусских крестьян. И это неудивительно, поскольку повстанцы под руководством М.К. Огинского, осаждавшие крепость, сжигали крестьянские дворы, вымогали у местных жителей деньги, угрожая полным разорением. Так, с крестьян помещика Зиберха, чьё имение располагалось в окрестностях Динабурга, повстанцы получили 50 червонцев в качестве контрибуции, сверх того ещё 45 рублей в виде поборов, изъяли 7 помещичьих и 5 крестьянских лошадей. Всё это сопровождалось массовыми избиениями местных жителей. Подобные действия были обычной практикой. После одной из своих «партизанских» акций М.К. Огинский возвращался с обозом из 200 крестьянских возов…

О широком распространении антиповстанческих настроений в Беларуси свидетельствуют не только русские офицеры, но и сами польские инсургенты. Полковник И. Дзялинский показывал впоследствии: «По словам его же, Краутнера, волнение значило будто бы, что крестьяне хотели взбунтоваться против российских войск. Но Дзялинский почитает сии его известия совсем ложными, ведая известную привязанность крестьян к войскам российским». М.К. Огинский, ворвавшись на территорию, отошедшую к Российской империи после второго раздела, потерпел поражение именно по причине враждебности местных жителей. По его собственным воспоминаниям, ему пришлось отказаться от штурма Минска, поскольку российский губернатор Неплюев привлёк к обороне города «большое количество вооружённых крестьян, чтобы их выставить для первой атаки». Даже в Вишнево и Щорсах, где граф Хрептович провёл реформы, крестьяне отказывались давать рекрутов и активно выступали против костюшковцев. Ротмистр И. Гойжевский горестно констатировал: «В Вишневе при помощи экзекуции выбираю пехотинцев… Но люди взбунтованы Москвой и не хотят быть послушны… Так же и в Смотовщизне и Щорсах хлопы взбунтовались и не хотят давать рекрутов»»[90].

Наряду с созданием образа «белорусского героя Костюшко», местечковые националисты усердно работают над очернением величайшего русского полководца Александра Васильевича Суворова, одержавшего победу над польскими повстанцами. Из статьи в статью, из книги в книгу кочует байка о «зверствах Суворова» и его «кровавом следе на белорусской земле». При этом никаких фактов не приводится.

Между тем войска Суворова никакими «страшными военными преступлениями» не отметились, наоборот, они вели себя весьма корректно по отношению к мирному населению, о чём свидетельствуют исторические источники.

Суворов отличался пристойным отношением к мирному населению, жёстко требовал от своих подчинённых не трогать гражданских лиц и не отбирать у них имущество. В своей знаменитой «Науке побеждать» он писал: «Обывателя не обижай: он нас поит и кормит. Солдат не разбойник»[91]. Во время подавления польского восстания 1794 года под руководством Костюшко будущий генералиссимус дал строгий наказ не причинять вреда мирным жителям.

Вот цитата из приказа П.С. Потёмкина об изучении и выполнении инструкции A.B. Суворова о действиях войск в бою и указания по обучению войск (22 августа 1794 года):

«Наконец, строжайше рекомендую всем господам полковым и батальонным начальникам внушить и толковать нижним чинам и рядовым, чтоб нигде [при] переходе местечек, деревень и корчм ни малейшего разорения не делать. К продовольствию войск съестное будет брато по учреждению, и ежели выше сего сказано, чтоб мстительно наказывать военных поляков и вооружённых обывателей, то, напротив того, пребывающих спокойно щадить и нимало не обидеть, дабы не ожесточить сердца народа и притом не заслужить порочного названия грабителей. Господин бригадир и кавалер Исаев, при выступлении в каждое местечко или селение, впереди с казаками всегда поставит залоги в селениях при хлебах, в сене и при мельницах, чтоб нигде ничего не трогали и не разрушали»[92].

Также следует обратить внимание на то, что смертная казнь, мораторий на которую был наложен в Российской империи ещё в 1744 году, не применялась в отношении повстанцев. Не была она применена и в отношении пленённого Костюшко. Находясь в заключении в Петропавловской крепости, Тадеуш жил в доме коменданта. Режим содержания Костюшко не был строгим. Он имел возможность получать газеты, генерал-прокурор сам интересовался, какие книги хотел бы иметь заключённый, о состоянии его здоровья докладывали лично Екатерине П. Вскоре же после её смерти Павел I освободил Костюшко.

Так польский художник Ян Дамель изобразил освобождение Костюшко из Петропавловской крепости Павлом I. На самом деле условия содержания пленника были куда более комфортные.

Другой лидер восстания, знаменитый композитор Михаил Клеофас Огинский, не просто избежал наказания, а стал впоследствии одним из наиболее приближённых к императору Александру I лиц.

Об отношении российских властей к польской шляхте, составлявшей костяк всех повстанческих отрядов, можно судить по сведениям, приведённым историком Вадимом Гигиным: «В июне 1797 года бывший литовский подстолий граф Ворцель подал российским властям прошение о возмещении ему ущерба за лес и поташ, уничтоженные в результате действий войск под командованием A.B. Суворова. Несмотря на то, что сам полководец не имел к этому случаю никакого отношения, на его кобринское имение был наложен секвестр для возмещения Ворцелю ущерба в размере 5628 червонцев или 28 000 бумажных рублей. Через полгода после этого случая бывший польский майор Выгановский подал аналогичное прошение о взыскании с Суворова 36 000 рублей якобы за поджог имения во время Крупчицкого боя. Российские власти провели тщательное расследование этого происшествия. Великий полководец был в негодовании: «Я не зажигатель и не разбойник. Война или мир?» В отчаянии он готов был даже начать распродажу драгоценностей, говоря при этом: «В несчастном случае – бриллианты. Я их заслужил. Бог дал, Бог и возьмёт и опять дать может». Однако расследование пришло к выводу, что претензии Выгановского ничем не обоснованы, а в результате боевых действий в его имении, которое не стоило заявленной суммы иска, пострадал только один ветхий сарай»[93].

А теперь представьте себе красных комиссаров, которые накладывают на Будённого штрафы за ущерб, нанесённый графу Н-скому во время Гражданской войны, или какого-нибудь немецкого гауляйтера оккупированной территории, отчитывающего своих подчинённых за ущерб, нанесённый крестьянам в ходе проведения карательной операции.

В отличие от российских властей повстанцы Костюшко не проявляли джентльменское отношение к противнику и мирному населению. «Кто не с нами, тот наш враг» – так был сформулирован главный принцип мятежников в «Акте восстания народа Великого княжества Литовского»[94]. В отношении неугодных жителей Речи Посполитой костюшковцы развернули чудовищный террор.

«Виселицы для врагов народа» (это официальное название) появлялись в городах и местечках, оказавшихся во власти повстанцев. В постановлении Гродненской порядковой комиссии по этому поводу говорилось: «На рынке города Гродно поставлена виселица с надписью на одной стороне – «Смерть изменникам Отечества», а на другой – «Страшись, изменник», признавая в том установленном орудии смерти честный и добрый способ мышления и любви к своему Отечеству во время настоящего восстания». Для предотвращения контрреволюционной «крамолы» повстанцы учредили репрессивные органы, главным из них стала Депутация публичной безопасности. Учреждался Криминальный суд, который был призван карать «изменников Отечества, его восстанию противных, советом или заговором каким-нибудь угрожающих». Все дела разбирались в течение 24 часов. Мера наказания была только одна – повешение. Повстанцы проводили настоящие карательные операции. В Ошмянском повете шляхтич Городенский сразу же после победы восстания в Вильне организовал отряд, с которым отправился мстить своим соседям, отказавшимся примкнуть к восстанию. Пролив немало крови, Городенский бежал обратно в Вильну[95].

Показательный парадокс: местечковые националисты льют крокодиловы слёзы по жертвам сталинских репрессий и при этом считают повстанцев 1794 года своими героями, хотя костюшковская практика расправы над политическими оппонентами вполне соответствует сталинской.

Белорусы под польским гнётом

По степени почитаемости у современных белорусских националистов Речь Посполитая следует за Великим княжеством Литовским, а иногда даже превосходит его. И это при том, что, как мы прояснили выше, она ни в коей мере не являлась белорусским государством, а, скорее, наоборот – была антибелорусской по своей сути. От начала своего существования и до самого конца неуклонно шёл процесс окатоличивания и полонизации всех народов, населявших Речь Посполитую. Просуществуй она ещё столетие – всё население Белоруссии стало бы поляками.

Но что это было за государство? Его территория вдвое превосходила сегодняшнюю Польшу. В отдельные исторические периоды Речь Посполитая оказывала влияние на европейскую политику: в XVII веке её войска оккупировали Москву и защищали Вену от нашествия турок-османов. Однако вслед за непродолжительным расцветом наступил период плавного угасания политической мощи Варшавы.

Местечковые националисты представляют себе Речь Посполитую Польскую как «польско-белорусское» государство. Поляки очень бы удивились, узнав об этом.

В романтической польской историографии XIX века Речь Посполитая всячески идеализировалась. Поляки сильно тосковали по утраченному в конце XVIII столетия «панству». Многие польские представления о Речи Посполитой перекочевали в работы «свядомых» историков. Это более чем странно, учитывая, что Речь Посполитая для белорусов была примерно тем же, чем Османская империя для греков или Британская империя для ирландцев.

Справедливости ради, фетишизация Речи Посполитой – это недавняя мода в националистическом сообществе Беларуси. Ещё в конце XIX – начале XX века «белорусизация» Речи Посполитой представлялась абсурдным занятием. Ранние деятели местечкового национализма старались найти свои корни в Великом княжестве Литовском, где «белорусскость» (в их понимании) была уничтожена польской политикой, но никак не в Речи Посполитой. Вот что писал, к примеру, белорусский поэт Максим Богданович в статье «Белорусское возрождение», вышедшей в 1914 году:

«К концу XVII столетия летаргия белорусской национальной жизни обозначилась вполне ощутительно. Литовско-русское государство, с 1569 года связанное унией с Польшей, успело утратить львиную долю своей самостоятельности. Высший и средний слой белорусского дворянства очень быстро денационализировался. То же самое, хотя более медленно и не в столь резких формах, происходило среди мелкой шляхты и городского мещанства. Лишённый классов, крепких экономически и культурно, придавленный крепостной зависимостью белорусский народ не только не мог продолжать развитие своей культуры, но не был в состоянии даже просто сберечь уже добытое раньше. Лишь основные, первоначальные элементы культуры (вроде языка, обычаев и т. п.) удержал он за собою, а всё остальное, представлявшее собою, так сказать, «сливки» его предыдущего развития, было ассимилировано, вобрано в себя польской культурой и с тех пор фигурирует под польской этикеткой, будучи по существу белорусским.

Одним из наиболее печальных проявлений указанного обнищания белорусской культуры, бесспорно, следует признать почти полное исчезновение печатной книги на белорусском языке. Однако этот язык, переставший уже служить основою для культурного строительства в Литовской Руси, всё ещё повсеместно господствовал в домашнем обиходе многих слоёв населения, даже тяготевших к Польше»[96].

Другой деятель местечкового национализма начала XX столетия, Митрофан Довнар-Запольский, так оценивал Люблинскую унию 1569 года: «Акт унии был актом величайшей несправедливости, которую допустил братский народ. Он не был тактичным дипломатическим шагом, потому что на долгое время обострил отношения между поляками и белорусами»[97].

Помимо культурного обнищания предки белорусов испытывали в Речи Посполитой тяжелейший социально-экономический гнёт. Положение белорусского крестьянства в Польском государстве было одним из худших в Европе. Многочисленные свидетельства об этом оставили нам польские и другие европейские авторы. Приведём ряд таких свидетельств, собранных белорусским историком Николаем Малишевским[98].

1575 год. «Пан считает хлопа не человеком, а скотом, немилосердно обходится с подданными, отбирает их поля… обременяет непосильными работами, взимает огромные штрафы, подвергает тяжкому заключению, избивает, истязает, подрезывает жилы, клеймит, обходится с ними хуже, чем татары». Автор: Джироламо Липпомано (1538–1591) – дипломат, посол Венецианской республики в Речи Посполитой. Источник цитаты: RELAZIONI DEGLI АМВ AS CIATORI. Elenco dei testi pubblicati.

1597 год. «…паны не только отбирают у горемычного крестьянина всё, что им заработано, но и убивают его, если захотят и как захотят». Автор: Пётр Скарга (1536–1612) – католический теолог, иезуит, писатель, деятель контрреформации в Речи Посполитой, первый ректор Виленского университета. Источник цитаты: Kazania sejmowe.

Ciarum Regum Polonorum / E st coelum nobiliorum, /Est internus rusticorum. (Светлое королевство Польское – / это рай для аристократов, / но сущий ад для крестьян). Из анонимного польского памфлета.

Ок. 1640 года. «В стране нет ничего, кроме дикого рабства, которое отдало человека в полную власть его пана… Даже восточные деспоты за всю свою жизнь не успевали погубить столько невинных людей, сколько каждый год их гибнет в Речи Посполитой». Автор: Симон Старовольский (1588–1656) – каноник краковский, историк, публицист и археолог, автор около 60 сочинений. Современники называли его польским Варроном. Источник цитаты: Geographiae Blavianae volumen secundum, quo lib. III–VII Europae continentur. Amstelaedami Labore et sumptibus Ioannis Blavey. 1662 vol. II, lib. V. Polonia major autore Simone Starovolsci. Polonia minor eodem autore. Russia. Prussia eodem autore. Lithuania eodem autore.

1770 год. «Я нигде не видел подобного в Европе, что вижу в Польше: нравы вождей конфедератов чисто азиатские, дивная роскошь, безрассудные расходы, долгие обеды, игры, танцы – вот их занятия… Конфедераты нападают на своих крестьян, грабят и бьют их до смерти… Среди конфедератов не нашёл я ни одного приличного человека, за исключением литвина Богуша; главный распорядитель конфедератов князь Радзивилл – настоящее животное». Автор: Шарль Франсуа Дюмурье (1739–1823) – французский генерал и министр. Источник цитаты: Memoires.

1789 год. «Когда я проезжал [Белоруссию], надрывалось сердце от боли и негодования. Богатая земля населена людьми, которые изнемогают от работы, а глупые паны… управляют с неукротимой властью крестьянами, доведёнными до окончательного обнищания. Много я проехал таких поселений, где нельзя было достать куска хлеба… Грабеж везде бессовестный и неустрашимый». Из записок русского чиновника Дмитрия Борисовича Мертваго (1760–1824).

1790 год. «Я вижу миллионы творений, из которых одни ходят полунагими, другие покрываются шкурой или сермягой; все они высохшие, обнищавшие, обросшие волосами, закоптевшие… Наружность их с первого взгляда выказывает больше сходства со зверем, чем с человеком… пища их – хлеб из непросеянной муки… А в течение четверти года – одна мякина… Их напиток – вода и жгущая внутренности водка. Жилищами им служат ямы или землянки, возвышающиеся над землёй (шалаши). Солнце не имеет туда доступа. Они наполнены только смрадом… В этой смрадной и дымной темнице хозяин, утомлённый дневной работой, отдыхает на гнилой подстилке, рядом с ним спят нагишом малые дети». Автор: Станислав Сташиц (1755–1826) – польский идеолог Просвещения, философ, меценат, учёный и литератор. Источник цитаты: Przestrogi dla Polski.

Приведём ещё пару весьма показательных свидетельств.

Английский путешественник Вильям Кокс, посетив местечко Мир в августе 1779 года, записал в своём дневнике, что «жители этой деревушки были так бедны, что мы не могли достать самых обыкновенных съестных припасов»[99]. И это тот самый Мир, где находился знаменитый замок Радзивиллов. В 1785 году по приглашению Пане Коханку замок посетил король Станислав Август, который был поражён богатством и великолепием внутреннего убранства дворца. В это время в окрестностях замка белорусские крестьяне умирали от голода, не зная, что через двести с лишним лет ненавистных им панов будут называть «белорусами», а Мирский замок сделают символом Беларуси.

Картину жуткой нищеты и полнейшего разорения крестьян панами застал в Белоруссии известный русский поэт Гавриил Романович Державин, приехав туда вскоре после разделов Речи Посполитой. Вот его воспоминания: «Приехав в Белоруссию, самолично дознал великий недостаток у поселян в хлебе… самый сильный голод, что питались почти все пареною травою, с пересыпкою самым малым количеством муки или круп. В отвращение чего, разведав у кого у богатых владельцев в запасных магазейнах есть хлеб, на основании [указа] Петра Великого 1722 года, [велел] взять заимообразно и раздать бедным, с тем чтоб при приближающейся жатве немедленно такое же количество возвратить тем, у кого что взято. А между [тем], проезжая деревни г. Огинского, под Витебском находящиеся, зашёл в избы крестьянские и, увидев, что они едят пареную траву и так тощи и бледны, как мертвые, призвал приказчика и спросил, для чего крестьяне доведены до такого жалостного состояния, что им не ссужают хлеба. Он, вместо ответа, показал мне повеление господина, в котором повелевалось непременно с них собрать, вместо подвод в Ригу, всякий год посылаемых, по два рубля серебром.

«Вот, – сказал при том, – ежели бы и нашлись у кого какие деньжонки на покупку пропитания, то исполнить должны сию господскую повинность»»[100].

Национально-освободительная борьба русского народа Речи Посполитой

Однако предки белорусов не были безмолвными созерцателями своего ужасного положения в Польском государстве. В ХVII-ХVIII веках белорусская земля пылала восстаниями против панского рабства и культурного унижения. В 1648–1654 годах Белоруссию, как и Украину, затронуло национально-освободительное восстание под руководством Богдана Хмельницкого. В советской историографии эти события именовались «освободительной войной украинского и белорусского народов», в нынешней белорусской историографии закрепилось наименование «казацко-крестьянская война». И если советские учёные грешили перед истиной тем, что модернизировали историю (отдельных украинского и белорусского народов в то время не существовало, малорусы и белорусы были частью большого русского народа), то самостийные исследователи попросту изъяли из восстания национальный компонент.

Отряды казаков получали поддержку со стороны населения Белоруссии, к ним массово присоединялись белорусские крестьяне. Дьяк Кунаков писал царю Алексею Михайловичу в марте 1648 года: «А к Богдану де Хмельницкому собралися в полки многие люди своевольные и пашенные мужики, побив панов своих в их маетностях… А воевали де Богдан Хмельницкой и полковники ево… Речицу, Мозырь, Гомель, Бар, Бресть-Литовскую, Парцово и иные городы многие подолские и волынские и уезды, которые против них стояли, а ляхов и жидов побивали без милости»[101]. Национальная и конфессиональная составляющая вооружённого конфликта была очевидна. В глазах разъярённых народных масс социальные группы сливались с этносами: поляки («ляхи») отождествлялись с панами и ксендзами, евреи («жиды») – с зажиточными торговцами. При этом русские (белорусы и украинцы) были в основном крестьянами, мещанами и казаками.

Приведём характерный фрагмент из отписки путивльского воеводы Плещеева в Разрядный приказ от 30 мая 1648 года: «А которые де, государь, литовские городы по сю сторону Днепра, и ис тех де, государь, литовских городов из всех паны и державцы, и урядники, и ляхи, и жиды все выбежали с женами и з детьми за Днепр в королевские городы, а остались де в тех литовских городех одни мещане и пашенные мужики»[102].

Такую же картину нам рисуют расспросные речи монахов Бизюковского монастыря в Посольском приказе (28 августа 1648 года): «А у поляков де с козаками война большая; а стоят козаки под Могилевом, берут стацею; а Киев де, и Чернигов, и Нежин, и Стародуб и иные многие городы и места козаки поймали и высекли, а секли поляков да жидов, а белорусцев никого не секли»[103].

Поддержка казаков белорусским населением была повсеместной. Севские воеводы Кириллов и Леонтьев доносили в Посольский приказ 7 июля 1649 года: «А белорусцы де, государь, всякие чорные люди всех городов и уездов, которые городы за козаками, стоят против поляков с козаки за одно; а которые де, государь, белорусцы в литовских городех поветные люди, и те де неволею слушают литвы, а с козаки де ссылаютца, чтоб их козаки от литвы свободили»[104].

Януш Радзивилл – кровавый палач Белой Руси, вырезавший Туров, Мозырь, Бобруйск, Речицу, Пинск и другие белорусские города. Сегодня в Беларуси Радзивиллов преподносят в качестве «великих белорусов»…

В историю национально-освободительной войны русского народа Речи Посполитой за освобождение от польского ига золотыми буквами вписана героическая оборона белорусского города Пинска от польско-литовских войск Януша Радзивилла в 1648 году. Как свидетельствует польский «Исторический памятник о Пинске», «жители… из дерзости изменнически предали город бунтовщикам-казакам, введя их тайно в город прежде нашего войска, сделали сами с казаками заговор защищать с ними город до последней крайности и бить ляхов». На предложение сдаться защитники Пинска ответили категорическим отказом: «Горожане пинские… остались верны при казаках и обещали при них стоять до крайности»[105]. После того как превосходящие силы противника всё же овладели Пинском, радзивилловские войска устроили в нём жуткую резню, а затем сожгли город.

Любопытные сведения о русском восстании в Речи Посполитой содержатся в западноевропейских источниках. Так, описывая характер восстания на землях ВКЛ, французский писатель Шевалье отмечал: «Бунты казаков и русских мужиков с начала сей войны распространились в Литву потому более, что народ того княжества довольно сходствен был нравами и верою с малороссиянами»[106].

Надежды на помощь белорусы и малороссияне возлагали на своих единокровных и единоверных братьев – великороссов. Игумен полоцкого Воскресенского монастыря Крыжановский писал: «Как на ляхов за их многие неправды велит государь [Московский] послати своих государевых ратных людей, и белорусцы де, сколько их есть, все в те поры восстанут на ляхов заодно. А чаят тех белорусцев зберетца со 100 000 человек»[107].

Героическая оборона Пинска от польско-литовских войск 1648 года.

В том, что белорусское население окажет самую деятельную поддержку московскому войску, был убежден и сам предводитель восстания – Богдан Хмельницкий. Русский посол Иван Фомин докладывал: «Да он же, гетман Богдан, и писарь Иван сказывали: только б де царское величество изволил их принять вскоре и послал своих ратных людей, и он, гетман, тотчас пошлет свои листы в Оршу, в Могилёв, в иные городы к белорусским людем, которые живут за Литвою, что царское величество изволил их принять и ратных людей своих послал. И те де белорусские люди тотчас учнут с лехи битца; а будет де их з 200 000»[108].

В 1654 году московский государь принял решение помочь восставшим и начал войну с Речью Посполитой. Жестокая бойня длилась до 1667 года, но, увы, так и не принесла Белоруссии желаемого освобождения.

Русско-польская война 1654–1667 годов – один из самых мифологизированных военных конфликтов в белорусской самостийной историографии. Ксенофобия часто строится на негативном историческом фундаменте – на войнах и «геноциде». Найти в прошлом «устроенный москалями геноцид белорусского народа» не представляется возможным, его не существовало в помине. Но если есть большое желание, то из любого кровавого события можно состряпать «геноцид». В 1995 году в издательстве «Навука і тэхніка» вышла книга «свядомого» историка Геннадия Сагановича с громким названием «Невядомая вайна: 1654–1667». В ней автор оценил потери населения белорусских земель ВКЛ в 53 % по сравнению с довоенным уровнем. Так возникла расхожая легенда о «половине белорусов, уничтоженных проклятыми москалями».

Разгромную рецензию на книгу Сагановича написал петербургский историк, специалист по военной истории ХVІ-ХVII веков Алексей Лобин. Он обратил внимание на то, что подсчёты Сагановича ведутся с 1648 года, то есть к потерям от Русско-польской войны добавляются потери мирного населения в результате кровавого подавления поляками восставшего русского народа в 1648–1654 годах. Кроме того, Лобиным подробно описаны причины столь высоких показателей убыли населения: это прежде всего чума и мор, миграции населения как в Москву, так и в Корону и, конечно же, грабежи и убийства, но не только и не столько со стороны московских войск, сколько со стороны польско-литовских вооружённых формирований. Лобин пишет: «Стремления некоторых белорусских «историков» объяснить убыль населения и разорение в ВКЛ только «нашествием московитских орд» является ничем иным, как ловким пропагандистским ходом. Для объяснения сложных явлений и процессов в войне 1654–1667 годов, конечно же, очень легко привлечь достаточно простую логику и эмоции, чтобы сделать далеко идущие выводы. С помощью ловко отобранных цитат можно написать сколько угодно «неизвестных войн» с соответствующими политическими акцентами: об издевательствах украинских казаков над белорусами, белорусов над украинцами; русских над белорусами и украинцами; а можно, наоборот, писать о вечной дружбе «братских народов».

Но вынужден констатировать, что такой метод не будет являться историческим, он, скорее, более приемлем для политической агитации. Попытки белорусской националистической «школы» привязать вступление русских войск на территорию Литвы к полномасштабному геноциду обречены на провал. Конечно, можно выбрать из некоторых документов соответствующие цитаты, совершенно забыв при этом правила источниковедения, и вопить во всю ивановскую о зверствах «москалей». Лично я не против того, чтобы в работах рассказывалось о бедствиях населения, грабежах и насилии. Но такое описание должно быть объективным, с привлечением разного рода источников, с обязательной источниковедческой критикой того или иного свидетельства, а не сопровождаться пафосными завываниями и ловким жонглированием фактов»[109].

Очень ценны приведённые Лобиным сведения об отношении белорусов к вступлению московских войск в пределы Великого княжества Литовского: «После начала боевых действий в 1654 году шляхтич из Вильно сообщал с тревогой, что «здешние города угрожают явно возмущением, а другие наперерыв сдаются на имя царское…», «мужики молят Бога, чтобы пришла Москва», «мужики нам враждебны, везде на царское имя сдаются и делают больше вреда, чем Москва; это зло будет и дальше распространяться; надобно опасаться чего-нибудь вроде козацкой войны». В другом письме из Вильно отмечалось: «Неприятель этот (русские. – А.Л.) здесь, в этих краях, берёт большой перевес. Куда бы ни пришёл он, везде собираются к нему мужики толпами, и уже, как мне известно, десять уездов, где собиралось наиболее податей, обращено в ничто…» Неоднократно в донесениях указывалось, что крестьяне «бунтуются… и тешатся все из тое войны и говорят, что селяне заодно с Москвою». Подобные сведения о положении «на литовской стороне» подтверждаются документами Посольского приказа, руководство которого скрупулёзно собирало информацию о настроении населения в местах боевых действий: «мужики…бунтуютца, панов своих не слушают и… подвод не дают», от них «болыпи злого, нежели сама Москва чинят» и т. д. «Хлопы», десятилетия терпевшие угнетения, снова воспользовались моментом для мести панам»[110].

То, что московские войска, равно как и польско-литовские, зачастую творили грабежи и беспредел, – правда. Все войны XVII века отличались крайней жестокостью: вспомним, например, Тридцатилетнюю войну в Германии, в результате которой в некоторых регионах страны население сократилось на 80 %. При этом можно с уверенностью утверждать, что московский царь строго запрещал любые расправы над мирным населением Белоруссии. Приведём свидетельства, собранные Алексеем Лобиным: «Царь Алексей Михайлович особо обращал внимание воевод на гуманное отношение к населению: «А ратным людям приказали б есте накрепко, чтоб они белорусцов крестьянские веры, которые против нас не будут, и их жон, и детей не побивали и в полон не имали, и никакова дурна над ними не делали, и животов их не грабили». Воеводам наказывалось прибирать «белорусцев», которые захотят служить государю: «…и вы о тех белорусцев нашим государевым жалованьем обнадёжили и велели их приводить к вере, что им быть под нашею… рукою навеки неотступно, и нам служить, над польскими и над литовскими людьми промышляли, с нашими ратными людьми сопча за один». Подобные указы царь дал и казакам. Отправляя к русским войскам отряд Ивана Золоторенко, Хмельницкий писал царю: «… тому ж полковнику нежинскому приказали есми, чтоб во всём, по велению твоего царского величества, исправлялся и никакие людем не чинил обиды, идучи с полком твоего царского величества запорожским»[111].

В XVIII столетии таких масштабных восстаний, как в середине XVII века, не было, однако нельзя сказать, что их не было вовсе. Народ продолжал сопротивляться, о чём, в частности, свидетельствуют кричевские события 1740–1744 годов, когда крестьяне под руководством Василия Вощилы поднялись на борьбу с угнетавшими их панами Радзивиллами, и Слуцкая конфедерация православной и протестантской шляхты 1767 года, которую активно поддержала Россия (деятельность конфедерации привела к уравнению в правах католиков и некатоликов Речи Посполитой).

И в том и в другом восстании очевидна национальная подоплёка. В учебной литературе восстание Вощилы пытаются преподнести в качестве обычного социального бунта, но это не так. Вощилу называли «внуком Хмельницкого», апеллируя к памяти легендарного русского вождя из Малороссии.

К слову, отцы-основатели белорусского национализма, в отличие от своих последователей, не пытались отождествлять польско-литовских панов с белорусами. Наоборот, местечковый национализм строился на сельском фундаменте. Тема несчастной доли крестьянина-белоруса, который страдает от панов, красной нитью проходит через произведения Янки Купалы и Якуба Коласа. Говоря о Кричевском восстании, уместно вспомнить, что крайне любимый «свядомой» интеллигенцией писатель Владимир Короткевич в своём произведении «Маці ўрагану» героизирует Вощилу как борца за народное счастье и вкладывает в его уста следующие слова: «Ведаеш, мы часам павінны ахвяраваць сабой той маці-зямлі, што прыняла ў сябе тваю пупавіну і з часам прыме цябе. Можна жыць без жонкі і дзяцей, нават без бацькоў. Але немагчыма жыць без Радзімы, яна ў цябе адзіная, сынок. I ёй плююць у вочы»[112].

Кричевские крестьяне оказали упорное сопротивление войскам Иеронима Радзивилла – ещё одного представителя рода палачей, которых так любят восхвалять в сегодняшней Беларуси.

Борьба за народное счастье – это борьба против Радзивиллов, а не на их стороне. Эстетика «замков, паненок, шляхетских балов» не была близка Короткевичу и другим «клясыкам беларускай літаратуры».

Финальным аккордом борьбы белорусов против польского господства стала активная поддержка белорусскими крестьянами войск A.B. Суворова во время подавления польского мятежа 1794 года. И пусть в этот раз белорусы находились не на переднем крае борьбы, их пророссийская позиция наглядно продемонстрировала русскую идентичность восточных регионов Речи Посполитой.

Разгром православия в Речи Посполитой

Ещё одним тяжёлым ударом по многострадальному народу Белой Руси стала Брестская уния 1596 года, представлявшая собой подневольное решение ряда западнорусских епископов о принятии католического вероучения и переходе в подчинение римскому папе с одновременным сохранением богослужения византийской литургической традиции на церковнославянском языке. Церковная уния оторвала белорусов от веры предков, нанеся им страшную душевную рану.

Местечковые националисты предпочитают называть «верой предков» униатство, а не православие, которое, по их мнению, слишком «привязывает» Беларусь к России. Между тем именно с православием связано зарождение культуры и государственности на белорусских землях, именно православное крестьянство и мещанство являлись на протяжении столетий хранителями (белорусского самосознания. Униатство же, по сути, было лишь промежуточным звеном в процессе окатоличивания и ополячивания жителей Белоруссии.

Первоначально западнорусская православная шляхта имела определённую силу, православными были многие знатные роды, которые впоследствии окатоличились и ополячились. В 1610 году Мелетий Смотрицкий, видный церковный и общественный деятель Западной Руси, издал свой знаменитый «Фринос», в котором с болью в сердце писал о погибших в полонизме аристократических русских фамилиях: «Где дом князей Острожских, сиявший более всех других блеском своей старожитной веры? Где роды князей Слуцких, Заславских, Вишневецких, Збаражских, Сангушек, Чарторыйских, Пронских, Ружинских, Соломерецких и других, которых перечислять пришлось бы долго? Где славные своим мужеством и доблестью Ходкевичи, Глебовичи, Кишки, Сапеги, Хрептовичи, Тризны, Тышкевичи, Корсаки, Воловичи, Скумины и прочие?»[113] Ещё раньше, в 1570-х годах, выдающийся гуманист-просветитель Василий Тяпинский так описывал горькую долю (бело)русской культуры в Речи Посполитой: «Бо а хто богобоиный не задержить, на такую казнь Божию гледечи, хто бы не мусил плакати, видечи так великих княжат, таких панов значных, так много деток невинных, мужов з жонами в таком зацном руском, а злаща перед тым довстипном учоном народе, езыка своего славного занедбане, а просто взгарду»[114].

Униатская вера навязывалась народу огнём и мечом. Православным запрещали проводить богослужения, несогласных с унией священнослужителей изгоняли. В церковный вопрос активно вмешался король Сигизмунд III. В его грамоте к русскому народу от 15 декабря 1596 года говорилось: «Вам воеводам, старостам, державцам, тивунам самим и наместникам и врядником их, также войтом, бурмистром, райцом, лавником приказуем, штобы есте и сами тому постановленью сыноду Берестейского ни в чом противны не были и других подданных наших, которые бы тому сопротивлялся, карали»[115].

После подписания в 1596 году Брестской унии римский папа велел изготовить памятную монету с изображением главы Римской церкви, благословляющего послов из Руси, и надписью: «Ruthenis receptis» («На присоединение русских»).

Униаты свирепствовали по всей Белоруссии. В городах они не допускали православных на городские должности, стесняли их в ремёслах и торговле. Некоторых служащих выгоняли из магистратов, других – сажали в подземелье. В Полоцке заставляли переходить в унию под угрозой кандалов или изгнания из города. В Турове силой отбирали церкви и церковную утварь. В Орше, Могилёве и Мстиславле даже в шалашах не позволяли православным молиться. В Минске церковную землю отдали под постройку татарской мечети. В Вельске (Гродненщина) объявили, что если кто из мещан пойдёт в крестном ходе православных, то будет покаран смертью[116].

От чудовищного насилия, которое чинил по отношению к православному русскому люду униатский архиепископ Иосафат Кунцевич, приходил в ужас даже канцлер ВКЛ Лев Сапега. Приведём выдержку из статьи белорусского исследователя Алексея Хотеева: «Поскольку православные отказывались посещать униатские храмы и принимать от униатских священников требы, зачастую их дети оставались некрещёными, а умершие не отпетыми. В своей ревности полоцкий архиепископ [Иосафат Кунцевич] доходил до того, что приказывал вырывать тела умерших, чтобы совершить над ними погребальную службу униатскому священнику. Об этом сохранился красноречивый документ от 12.04.1621 г., когда возный Полоцкого воеводства Иван Скирмонт засвидетельствовал происшествие на кладбище при церкви Рождества Богородицы: лентвойт Пётр Васильевич вместе со своим сыном похоронили умершего ребёнка без отпевания, и когда служители по приказу архиепископа откопали тело, то они вместе с помощниками отобрали тело у слуг архиепископа и закопали снова. По всей видимости, этот случай в Полоцке настолько возмутил Кунцевича, что тот в 1622 году приказал вырыть несколько тел православных и выбросить их за кладбищенскую ограду…

В своём письме Лев Сапега более чем за год [до убийства Кунцевича] предупреждал его, говоря: «Что касается опасности для вашей жизни, можно сказать, что каждый сам бывает причиной своего несчастья». Вопреки той, прямо сказать, поэтической картине заклания невинного агнца, которую рисуют униатские писатели, основываясь на свидетельствах последующего канонизационного процесса, приведённые выше данные, современные жизни архиепископа, в особенности голос литовского канцлера, изображают униатского святого в более реальном виде»[117].

За свои издевательства над православным населением ярый радетель унии Иосафат Кунцевич был растерзан жителями Витебска в 1623 году. Окровавленное тело архиепископа поволокли через весь город и сбросили в Двину. В 1643 году папа Урбан VIII признал Кунцевича блаженным, а папа Пий IX в 1867 году причислил его к святым, провозгласив патроном для Руси и Польши. Так любитель вырывать похороненные трупы православных и кидать их на съедение псам стал святым Римско-католической церкви…

Рана униатства на теле Белой Руси залечилась только в XIX веке, когда белорусские земли вошли в состав Российской империи. О том, как это произошло, мы расскажем в следующей главе.

Глава 4

Имперский период в истории Белоруссии

Значение для белорусов воссоединения с Россией

В местечковой националистической историографии начала XX века возвращение белорусских земель в лоно русской государственности обычно интерпретировалось как смена одного чуждого белорусам политического режима другим, ничуть не лучшим. Всеволод Игнатовский в «Кратком очерке истории Беларуси» писал: «После трёх разделов Речи Посполитой вся этнографическая Беларусь вошла в состав царской России. Из государства уже развалившегося она попала в государство, которое также постепенно разваливалось. Россия болела той же самою панско-шляхетской болезнью, от которой умерла Речь Посполитая. Доля трудовых масс Беларуси не улучшилась от политической перемены»[118].

В конце XX – начале XXI века белорусские самостийники стали считать Речь Посполитую «своим» государством, а потому воссоединение Белой Руси с остальной Россией теперь рассматривается ими как величайшая трагедия, нарушившая благополучную жизнь белорусов. Приведём характерный фрагмент из популярной книги Владимира Орлова «Страна Беларусь»: «После трёх разделов Речи Посполитой давняя мечта русских царей осуществилась: Беларусь стала частью Российской империи. Маркс и Энгельс метко называли эту страну жандармом Европы, а Ленин – тюрьмой народов… 208,5 тысяч душ «мужского пола» Екатерина II и её сын император Павел I раздали в белорусских губерниях своим дворянам. Таким образом, более полумиллиона белорусов стали крепостными русских помещиков, причём значительная часть этих крестьян ранее была лично свободной. Белорусских крестьян, которые в большинстве своём ранее платили денежный оброк, погнали на барщину. Помещики широко практиковали сдачу тысяч крепостных на строительные работы в далёкие российские губернии»[119].

В действительности после первого раздела Речи Посполитой в Восточной Белоруссии была проведена всеобщая перепись населения и хозяйственный учёт, которые показали нестерпимо бедственное положение белорусского крестьянства даже по крепостническим российским меркам. В этой связи правительство Российской империи приняло решение на два года освободить население от государственных податей, а в последующие десять лет взимать их в половинном размере. После дальнейших разделов эти меры были распространены на остальные белорусские земли.

Крестьяне конфискованных у польских панов имений были переведены на положение государственных. Впоследствии значительная их часть была роздана Екатериной II и Павлом I своим приближённым, однако, несмотря на это, социальное угнетение крестьян указанных имений существенно смягчилось. Ранее в имениях польских магнатов можно было видеть виселицы, не остававшиеся без применения. 28 января 1787 года князь Потёмкин в инструкции управляющим своих поместий в Белоруссии отдал специальное распоряжение уничтожить виселицы и торжественно объявить в церкви, что больше их никогда не будет.

О том, как сами белорусы восприняли воссоединение их края с единоплеменной Великороссией, красноречиво говорят воспоминания известного белорусского историка XIX века Михаила Осиповича Кояловича: «После третьего раздела Польши мой отец, тогда уже сорока трёх лет, очутился за границей России, в прусском государстве. Его мать, а моя бабка, возмутилась, что семья оказалась не только в Польше, но и под властью немцев и, несмотря на запрещение переселяться в Россию лицам мужского пола, ночью, в сундуке с просверленными дырками, контрабандным путём перевезла моего отца через Неман и торжественно выпустила на русскую землю»[120].

На памятной медали, торжественно вручавшейся по случаю разделов Речи Посполитой, был изображён российский орёл, соединяющий две части карты с западнорусскими территориями, а над ним было написано: «Отторженная возвратихъ».

В ходе губернской реформы в России к 1802 году на территории Белоруссии было образовано 5 губерний: Могилёвская, Витебская, Минская, Гродненская и Виленская. До 1802 года Могилёвская и Витебская губернии составляли Белорусскую губернию – первое в истории административно-территориальное образование, название которого производно от термина «Белая Русь». Впоследствии Могилёвская, Витебская, Минская, Гродненская, Виленская, а также Ковенская губернии образовали Северо-Западный край Российской империи.

В националистическом сообществе Белоруссии популярен миф о том, что русские императоры будто бы запретили название «Белоруссия» и переименовали данный регион в «Северо-Западный край». Время совершения сего «злодеяния» варьируется в интервале от 1840 до 1865 года (с точной датой мифотворцы так и не определились). Фантазии «свядомых» интеллектуалов связаны со следующими обстоятельствами. 18 июля 1840 года император Николай I написал на одном из докладов, где упоминались «белорусские и литовские губернии», чтобы впредь оные именовались отдельно: Витебская, Гродненская, Виленская и т. д. Самостийная историография раздула из этого непримечательного факта «запрет на использование названия «Белоруссия»», в то время как император всего лишь хотел упорядочить административно-территориальное деление империи, которое традиционно строилось не по этническому, а по территориальному признаку. Никакого запрета на использование термина «Белоруссия», разумеется, не было. Скажем, в 1855 году не где-нибудь, а в типографии III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Михаил Без-Корнилович издал книгу «Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии с присовокуплением и других сведений к ней относящихся». Что касается названия «Северо-Западный край», то оно имело сугубо административный, бюрократический характер и обозначало полиэтничные губернии, где проживали преимущественно белорусы, литовцы, евреи и поляки. К слову, сегодня в Российской Федерации существует Северо-Западный федеральный округ, куда входят Санкт-Петербург, Калининградская область, Республика Карелия и другие субъекты РФ, при этом петербуржцам, калининградцам и карелам не приходит в голову протестовать против этого.

Включение экономики Белоруссии в общерусскую хозяйственную систему стимулировало прирост сельскохозяйственного и промышленного производства. Необъятный российский рынок, ликвидация таможенных барьеров и облегчение доступа к морским портам резко повысили товарность сельского хозяйства Белоруссии. Помещики интенсивно расширяли запашку, проводили мелиорацию неудобных земель. Именно в период нахождения в составе Российской империи в Белоруссии резко выросло производство картофеля – знаковой для белорусов культуры.

Если во времена Речи Посполитой промышленные мануфактуры создавались преимущественно на западе Белоруссии и почти отсутствовали на востоке, то после воссоединения с Россией они стали появляться повсеместно. В Могилёвской губернии все крупные мануфактуры были основаны после воссоединения.

Кричевское имение князя Григория Потёмкина стало базой Черноморского флота России. В Кричеве была построена судостроительная верфь, производившая корпуса морских судов, которые затем сплавлялись по Сожу и Днепру в черноморские порты, где окончательно оснащались. В Кричеве находились также крупные парусные и канатные мануфактуры, железоделательные, стекольные и кожевенные предприятия, в больших масштабах заготавливались лес, смола и поташ. Этот комплекс предприятий обеспечивал полностью весь цикл сооружения парусных судов.

Уроженцами Белоруссии в значительной степени был укомплектован личный состав Черноморского флота, они составляли немалую часть населения новороссийских портов – Херсона, Николаева, Одессы и других. Люди, добровольно переселявшиеся в черноморские гавани, освобождались от крепостной зависимости.

Александр Иванович Казарский

Выходцем из Белоруссии был знаменитый морской офицер Александр Иванович Казарский. Он родился в 1797 году в маленьком городе Дубровно Оршанского уезда в семье отставного губернского секретаря. В 1811 году стал кадетом Николаевского штурманского училища, после окончания которого поступил на службу в Черноморский флот. В 1819 году Александр Иванович был произведён в лейтенанты и в течение семи лет состоял в должности вахтенного начальника на кораблях «Евстафий», «Лилия» и «Император Франц», нёс крейсерскую службу на Чёрном море. В 1820 году, командуя бригом «Соперник», он доставил из Одессы на Дунай понтоны для армии. После этого он участвовал во взятии крепостей Анапа и Варна. За геройство, проявленное при взятии Анапы, Казарский был произведён в капитан-лейтенанты, а за взятие Варны получил золотую саблю.

Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов находящийся под командованием Казарского 18-пушечный бриг «Меркурий» совершил один из самых выдающихся подвигов в истории морских сражений. 14 мая 1829 года его настигли два турецких корабля – «Селимие» и «Реал-бей», имевшие в сумме десятикратное превосходство по количеству орудий. Приняв неравный бой, экипаж «Меркурия» одержал блестящую победу – нанёс противнику повреждения, вынудившие его выйти из боя. Турецкий штурман с «Реал-бея» позже вспоминал: «В продолжение сражения [пленный] командир русского фрегата говорил мне, что капитан сего брига никогда не сдастся, и если он потеряет всю надежду, то тогда взорвёт бриг свой на воздух. Ежели в великих деяниях древних и наших времён находятся подвиги храбрости, то сей поступок должен все оные помрачить, и имя сего героя достойно быть начертано золотыми литерами на храме Славы: он называется капитан-лейтенант Казарский, а бриг – «Меркурий»»[121].

За свой подвиг Александр Иванович был произведён в капитаны 2-го ранга, награждён орденом Святого Георгия IV класса и назначен флигель-адъютантом.

В 1839 году на Мичманском бульваре Севастополя был открыт памятник героическому экипажу «Меркурия». На его постамент нанесена лаконичная надпись: «Казарскому. Потомству в пример».

Пример Казарского показывает, что, во-первых, талантливые уроженцы Белоруссии в Российской империи имели возможность реализовать свой потенциал и сделать блестящую карьеру, а во-вторых, и это главное, белорусы воспринимали Россию как своё Отечество, за которое нужно сражаться, не щадя жизни.

Отечественная война 1812 года в Белоруссии

В 2012 году, когда весь Русский мир отмечал 200-летие Отечественной войны, в Беларуси развернулась широкая дискуссия о том, чем была для белорусов кампания 1812 года. Патриотически настроенные белорусские интеллектуалы отстаивали ту точку зрения, что «дубина народной войны» била в Белоруссии армию двунадесяти языков не менее безжалостно, чем в Великороссии, а потому победа над Наполеоном является для белорусов такой же важной составляющей национальной памяти, как и для других русских людей. «Свядомые» историки, в свою очередь, пытались доказать, что русско-французская война была для Беларуси не Отечественной, а… гражданской. Потому что белорусы якобы воевали с обеих сторон. Для того чтобы представить события 1812 года как «белорусскую гражданскую войну», местечковые националисты прибегают к своему излюбленному приёму – записывают в белорусы часть поляков (прежде всего тех, которые родились или жили на территории Белоруссии).

За время польского господства на территории Белой Руси высшие слои западнорусского общества подверглись тотальной полонизации. Шляхтичи Минска, Гродно и Витебска полагали себя частью народа польского, а потому чрезвычайно болезненно восприняли разделы Речи Посполитой и впоследствии больше века грезили восстановлением Польши «от можа до можа». Реализовать «польскую мечту» вызвался Наполеон Бонапарт, под патронажем которого ещё в 1807 году из части земель прусской и австрийской Польши было образовано Великое герцогство Варшавское. Поход на Россию должен был продолжить процесс воссоздания польской государственности. К слову, военная авантюра 1812 года первоначально называлась во Франции «Второй польской войной» («Первая польская» завершилась Тильзитским миром и образованием Варшавского герцогства). В этой связи неудивительно, что значительная часть шляхты Северо-Западного края выступила на стороне «Великой армии», воевавшей во многом за польские интересы.

Ян Конопка и Доминик Радзивилл, которых местечковые националисты считают «великими белорусами/литвинами», сформировали на территории бывшего Великого княжества Литовского (то есть в Белоруссии и Литве) уланские полки, вошедшие в состав наполеоновской армии. Кроме того, некоторое количество шляхтичей из белорусских губерний сражалось в рядах польского корпуса Юзефа Понятовского. Уланские и пехотные полки Великого княжества Литовского получили нумерацию вслед за полками Варшавского герцогства, следовательно они считались частью польских войск. У «литовских» военных была польская военная форма, только вместо белого орла – «Погоня» как территориальный символ.

По распоряжению французского императора в захваченной Вильне было создано Временное правительство – Комиссия Великого княжества Литовского. Полномочия Комиссии распространялись на Виленскую, Гродненскую, Минскую губернии и Белостокскую область, которые были преобразованы в департаменты с двойной (местной шляхетской и французской) администрацией. Для Витебской и Могилёвской губерний назначались отдельные правления, состоявшие преимущественно из польских помещиков и ксендзов. Основной функцией данных администраций было обеспечение французских войск продовольствием, лошадьми и фуражом.

Восстановленное Наполеоном Великое княжество Литовское воспринималось шляхтичами лишь в качестве переходной ступени к возрождению Польши в границах 1772 года, поэтому Временное правительство ВКЛ сразу после его создания вошло в состав Генеральной конфедерации Королевства Польского.

Политические деятели, принявшие участие в работе новых органов власти на территории Северо-Западного края, рассматриваются в белорусской националистической историографии как «свои». Им приписывается особая литвинская идентичность и стремление создать независимое от Польши Литовское княжество. Однако литвинство для шляхтичей XIX века было не более чем региональной разновидностью общепольской национальной идеи (gente Lituani, natione Poloni), a потому говорить об их литвинском («белорусском») патриотизме несерьёзно. Шляхта воспринимала ВКЛ как восточную Польшу, «Новопольшу» (данный термин поляки пытались ввести в общественно-политический дискурс в конце XVIII – начале XIX века).

«Граждане, поляки! Наконец пробил час нашего счастья, – говорилось в прокламации Комиссии Временного правительства Минского департамента. – Попечением величайшего из монархов и мужеством его непобедимой армии мы возвращены Отечеству. Временное правительство… извещает об этом радостном сердцу всех поляков событии в надежде, что все достойные поляки будут содействовать всем предначертаниям Правительства, направленным к счастью Отечества и к оправданию надежд Великого Наполеона, великодушного нашего Избавителя»[122].

Не менее красноречивые пассажи содержались в воззвании гродненской администрации: «Теперь настало время показать всему миру, что мы поляки, что мы ещё не утратили того народного духа, коим гордились наши предки. Под влиянием этого именно духа часть горожан соединилась в Конфедерацию. Акт её, протокол заседания и устав оглашаются для сведения жителей Гродненского уезда, а также и для части его, называемой Сокольским уездом, – Советом Конфедерации, призывающей, во имя нашей общей матери Родины, к объединению всех поляков, всех граждан, живущих на Польской земле»[123]. Также примечательна выдержка из Акта присоединения к Генеральной конфедерации жителей Пинского уезда: «Великие слова сказаны в этом акте (имеется в виду Акт Генеральной конфедерации Варшавского сейма. – Прим. авт.): Польское Королевство восстановлено, и Польский народ снова объединён в одно тело. Они возлагают на всех поляков непременную обязанность осуществить это и безгранично посвятить делу их жизнь и имущество. Ныне мы дети, возвращённые нашей матери – Родине, мы спасены от ига неправого плена непобедимым оружием величайшего Героя мира»[124].

Таким образом, в случае победы Наполеона территория Белой Руси стала бы неотъемлемой частью Польского государства, а всё белорусское население Польши вошло бы в состав польской нации, процесс формирования которой предполагал масштабные ассимиляторские практики. Собственно, политика ополячивания Западной Белоруссии, проводимая польскими властями в межвоенный период, даёт представление о том, что ждало белорусов в восстановленной Речи Посполитой.

Если польская шляхта Северо-Западного края в большинстве своём выступила на стороне Наполеона, то крестьянство, сохранившее русское самосознание и культуру, поддержало российскую власть, не желая возвращения польских порядков.

На оккупированной французами территории белорусы развернули мощное партизанское движение. Белорусский историк начала XX века В.Г. Краснянский в своей работе «Минский департамент Великого княжества Литовского» писал: «Православные крестьяне-белорусы, составляющие коренную массу населения Минской губернии, совсем иначе относились к французскому владычеству, чем поляки. Для белорусов, этих вековых страдальцев за русскую народность и православие, владычество французов и торжество поляков являлось возвращением к столь ненавистному недавнему прошлому. Ещё двадцати лет не прошло, как они свободно вздохнули, избавившись от польско-католического гнёта, и теперь снова грозила им та же опасность; с другой стороны, их испытанное в горниле страданий национальное чувство никоим образом не могло примириться и с французским, иноземным и иноверным, владычеством. Вот почему неприятель, проходя по Минской губернии, на всём её пространстве встречал лишь опустелые деревни. Казалось, всё сельское население вымерло; оно бежало от ненавистных французов и поляков в глубь своих дремучих и болотистых лесов… В этой глуши, скрытые от чужих глаз, белорусские мужички по-своему обсуждали настоящее положение дел и принимали свои средства к борьбе с врагом. Здесь среди них мы встречаемся с первыми героями партизанской войны… Стоило только отдельным французским солдатам неосмотрительно удалиться в сторону от движения армии, как они попадали в руки крестьян; расправа с ними была коротка: их беспощадно убивали»[125].

Особенно широкий размах партизанское движение получило в Витебском уезде. Партизаны производили массовое истребление наполеоновских солдат витебского гарнизона, отправлявшихся из города в деревни на поиски продовольствия. Французский интендант Витебска маркиз де Пасторе признавал в своих записках, что ему с большим трудом удавалось обеспечивать продовольствием 12-тысячный гарнизон города, «из которого выйти было невозможно, не рискуя попасть в руки партизан». Перед Бородинской битвой Наполеон вынужден был выделить из своих главных сил 10-тысячный отряд и отправить его на помощь витебскому гарнизону, который крестьянские ополченцы фактически держали в осаде.

Ярость белорусов выливалась также в поджоги и разграбления владений польских помещиков, поддерживавших французов. Так, крестьяне деревни Смолевичи Борисовского уезда под предводительством Прокопа Козловского сожгли имение одного из Радзивиллов вместе с самим его хозяином.

Непосредственный участник событий 1812 года Александр Христофорович Бенкендорф писал: «Дворяне этих губерний Белоруссии, которые всегда были поддонками польского дворянства, дорого заплатили за желание освободиться от русского владычества. Их крестьяне сочли себя свободными от ужасного и бедственного рабства, под гнётом которого они находились благодаря скупости и разврату дворян: они взбунтовались почти во всех деревнях, переломали мебель в домах своих господ, уничтожили фабрики и все заведения и находили в разрушении жилищ своих тиранов столько же варварского наслаждения, сколько последние употребили искусства, чтобы довести их до нищеты»[126].

Помимо народных ополченцев уроженцами Белоруссии были десятки тысяч рекрутов, несших боевую службу в рядах русской армии. Сформированные на Витебщине четыре полка 3-й пехотной дивизии защищали на Бородинском поле знаменитые Багратионовы флеши, а 24-я дивизия, состоявшая из крестьян Минской губернии, героически сражалась у батареи Раевского.

Большую помощь армии оказали белорусские крестьяне, передававшие в русский штаб информацию о расположении войск Наполеона. «Мы своевременно узнавали не только о передвижениях и о местах расквартирования французских войск, – писал один из русских офицеров, – но даже и о тех пунктах, где Наполеон намечал переправы. Так, Барклаю де Толли из Полоцка 5 июля сообщили, что от местного населения получены сведения о том, что часть французских войск двинулись от Борисова к Орше и что французы уже в Толочине, в пяти верстах от Бобра»[127].

Белорусская народная песня о донском казачьем генерале Матвее Платове, герое Отечественной войны 1812 года. Источник: Романов Е.Р. Белорусский сборник. Т. 1. Киев, 1885.

Особо отличившиеся в период войны белорусские крестьяне были награждены русским правительством крестами и медалями. Весьма примечательна судьба Федоры Мироновой, крестьянки из села Погурщина Полоцкого уезда, которая доставляла в штаб русской армии сведения о размещении неприятельских войск и складов. После войны владевший крестьянкой польский помещик распорядился выпороть её за то, что она посмела помогать «пшеклентым москалям», а затем продал несчастную в другой уезд. Возмущённая такой несправедливостью, Федора отправилась искать правду в Санкт-Петербург, где за неё взялся ходатайствовать прославленный генерал Егор Иванович Властов. В результате Федора со всей её семьёй была освобождена от крепостной зависимости, получила серебряную медаль и 500 рублей (фантастическую для тогдашнего крестьянина сумму).

Пожалуй, единственным примером коллаборационизма среди белорусов стала измена могилёвского православного епископа Варлаама, который, после того как французы заняли Могилёв, принёс присягу на верность Наполеону и особыми циркулярами предписал подведомственному духовенству и мирянам выполнять все требования французских властей. Могилёвский владыка смекнул, что после победы «Великой армии» Белоруссия достанется полякам, и надеялся при покровительстве Наполеона стать патриархом в Польше. После войны Варлаам не подвергся серьёзному наказанию за своё предательство: русское правительство отправило его в Новгород-Северский монастырь на покаяние.

Отметим, что многочисленное еврейское население городов и местечек Белоруссии в период Отечественной войны 1812 года осталось полностью лояльным России. Будущий шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф вспоминал: «Мы не могли достаточно нахвалиться усердием и привязанностью, которые выказывали нам евреи… Они опасались возвращения польского правительства, при котором подвергались всевозможным несправедливостям и насилиям, и горячо желали успеха нашему оружию и помогали нам, рискуя своей жизнью и даже своим состоянием»[128]. То есть, несмотря на введённую Екатериной II черту оседлости, евреи больше боялись возрождения польского господства, нежели мифического гнёта «кровавого царизма».

Фотография Прокудина-Горского, 1912 год. Памятник героям Отечественной войны 1812 года в Полоцке.

Итак, в Белоруссии в 1812 году сложилась следующая диспозиция: местные поляки – за Наполеона, белорусы с евреями – на стороне России. Казалось бы, победа в Отечественной войне не может интерпретироваться иначе как общерусское историческое событие, значимое как для Великороссии, так и для Белоруссии и при этом, безусловно, трагическое для Польши. Однако местечковые националисты ничтоже сумняшеся объявляют поляков белорусами и получают в результате нечто вроде братоубийственной гражданской войны, где их симпатии, разумеется, на стороне врага России – Наполеона. Такие действия сложно расценивать иначе как воровство чужой истории и при этом вырывание героических страниц из истории собственной.

«Отторгнутые насилием воссоединены любовию»

В конце XVIII века на белорусских землях около 39 % населения были по вероисповеданию униатами, 38 % – католиками, 10 % – иудеями, 6,5 % – православными, остальные – староверами, мусульманами и протестантами. Сразу же после вхождения Белоруссии в состав Российской империи, без какого-либо административного нажима, началось массовое возвращение униатов в православие. Как правило, инициаторами этого выступали низшие слои униатского духовенства, внутренне никогда не принимавшие унии. Михаил Осипович Коялович в «Лекциях по истории Западной России» писал: «Едва последовал первый раздел Польши, т. е. едва присоединена была к России северо-восточная часть Белоруссии по Днепр и Двину, как уния в этой стране стала исчезать без всяких усилий со стороны русского правительства и без всякой заботы о сохранении её со стороны униатов… Когда же, наконец, последовали второй и третий разделы, то во многих местах уния исчезла мгновенно. Целые десятки тысяч человек присоединились вдруг. Не успевали присылать православных священников. В течение полутора лет, в 1794 и начале 1795 года, присоединилось к православию больше трёх миллионов униатов без волнений, без пролития крови. Это беспримерное явление в истории церквей!»[129]

Также началась интенсивная трансформация униатской церкви: она постепенно выходила из подчинения католическим иерархам и освобождалась от латинского влияния. Митрополит Ираклий Лисовский учредил в Полоцке униатскую духовную семинарию, его стараниями католическая коллегия в Санкт-Петербурге, руководившая униатской церковью, была разделена на два департамента: католический и униатский. В 1828 году была основана отдельная от католической униатская коллегия во главе с митрополитом Иосафатом Булгаком. В том же году открылась Жировицкая униатская семинария, а поступление униатов в католическую семинарию при Виленском университете было запрещено. В униатской церкви было восстановлено православное богослужение по греко-восточному чину, сохранение которого являлось важнейшим условием Брестской унии 1596 года. Восстановление обряда сократило до минимума дистанцию между униатами и православными.

В 1830–1831 годах произошло польское восстание, в котором активное участие приняли базилианские монахи. Базилиане не только словом проповеди поддерживали повстанцев, но иногда сами возглавляли повстанческие отряды. Подавление мятежа привело к закрытию более 60 базилианских монастырей. Конфискованные имения были отданы на содержание униатских духовных училищ и белого духовенства.

Как отмечал профессор Коялович, «польское восстание 1831 года резко изменило естественное, постепенное православное развитие унии… Польская смута показала правительству, как нельзя яснее, всю опасность латинского направления в унии и всю благотворность для России воссоединения униатов. Воссоединение, таким образом, получило в высшей степени политическое значение. Правительство не могло не желать ускорения униатского дела и не удвоить своего содействия ему»[130].

В 1831–1833 годах четыре униатские епархии в западных губерниях России были сведены в две: Полоцкая и Луцкая епархии образовали Белорусскую епархию, а Брестская и Виленская – Литовскую. Белорусскую кафедру занял старейший униатский архиерей, митрополит Иосафат Булгак, литовскую – посвящённый в 1829 году в епископский сан Иосиф Семашко. Последний сыграл одну из главных ролей в деле воссоединения униатов с православием.

Иосиф Семашко подал на имя императора несколько записок, в которых обосновывалась необходимость скорейшего возвращения униатов в лоно православной церкви. Впоследствии Иосиф вспоминал: «Я с детства имел… душевное влечение к России и всему русскому… Неизмеримая Россия, связанная одною верою, одним языком, направляемая к благой цели одной волею, стала для меня лестным, великим отечеством, которому служить, благу которого споспешествовать считал я для себя священным долгом – вот сила, которая подвигла меня на воссоединение униатов, отверженных в смутные времена от величественного русского православного древа»[131].

В 1835 году был образован Секретный комитет по делу униатского исповедания, который должен был подготовить воссоединение униатов с православной церковью мирным способом. В него вошли Иосиф Семашко, митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов), обер-прокурор Священного синода Степан Нечаев, министр внутренних дел Дмитрий Блудов. На совещаниях этого комитета был подготовлен план воссоединения, суть которого состояла в издании Соборного акта от лица высшего духовенства униатской церкви с приложением к нему подписей большего числа священнослужителей. Идея воссоединения была такой: униаты не есть католики, которых нужно принимать в православие в индивидуальном порядке, они есть православные, которые были в своё время отторгнуты насилием под власть римского первосвященника. Данный подход к пониманию униатства полностью соответствует действительности: вынужденные принять унию верующие с самого начала не сомневались, а даже подчёркивали то, что, находясь в союзе с Римом, они продолжают оставаться частью Русской церкви, а также имеют свои особые интересы, состоящие в сохранении византийского обряда и ограждении паствы от латинского прозелитизма. Если в конце XVI века западнорусская иерархия была принуждена пойти на союз с Римом, то в новых условиях, сложившихся в первой трети XIX века, эта иерархия свободно могла пересмотреть навязанные ей союзные обязательства.

12 февраля 1839 году, в неделю Торжества православия, на совместном служении в Полоцке всех трёх униатских епископов – Иосифа Семашко, Василия Лужинского и Антония Зубко – был составлен Соборный акт с прошением о подчинении униатской церкви Священному синоду Русской православной церкви. К акту прилагалось 1305 священнических подписей. 25 марта 1839 года император Николай I написал на этом прошении: «Благодарю Бога и принимаю». Так произошло присоединение к Русской православной церкви 1607 униатских приходов и, соответственно, 1 миллиона 600 тысяч верующих. В память об этом знаменательном событии была отчеканена медаль с надписью: «Отторгнутые насилием (1596) воссоединены любовию (1839)».

В среде местечковых националистов распространено мнение, что уния – это национальная вера белорусского народа, а её ликвидация осуществлялась насильственным образом. На самом деле осуществлённое поляками подчинение западнорусских православных людей римскому папе было мотивировано исключительно политическими причинами и направлено на полонизацию населения Западной Руси. В 1839 году белорусы не только подтвердили тот выбор, который был сделан их предками в период Крещения Руси, но и спасли свою национальную самобытность.

Что касается «насильственного характера» ликвидации унии, то на этот счёт в наши дни очень точно высказался гродненский православный священник, кандидат богословия Александр Романчук: «Религиозные убеждения являются самой мощной мотивацией нонконформизма. Любой священник знает: его повиновение любым властям простирается только до вопросов вероучения. Далее следует твёрдость вплоть до мученичества. С Православной церковью в 1839 году воссоединились в общей сложности более 1500 священников. Если предположить, что их просто запугали, то такое возможно исключительно при одном условии: все они были неверующими, и им было безразлично, в каком вероисповедании зарабатывать на хлеб насущный. Бросить в лицо такому количеству белорусских священников обвинение в неверии в Бога, а следовательно, лицемерии худшего свойства, никто не имеет права. Но если допустить, что все они являлись безнравственными личностями, то чего стоила уния, в которой воспитывались такие недостойные пастыри? Да и как их могли принять в Православие?»[132]

В постсоветской Беларуси 25 марта местечковые националисты отмечают так называемый «День воли», приуроченный к годовщине провозглашения в 1918 году марионеточной Белорусской Народной Республики. С нашей точки зрения, у настоящих патриотов Белой Руси в этот день также есть повод для праздника, поскольку 25 марта 1839 года на белорусской территории была отменена навязанная поляками Брестская церковная уния.

Польские восстания как основа самостийной идентичности

Пытаясь изобразить Россию извечным врагом белорусов, местечковые националисты особое внимание уделяют польским мятежам, которые, по их мнению, были национально-освободительными восстаниями белорусов против «кровавого царизма». Приведём выдержку из книги Вадима Деружинского «Тайна беларуской истории» (авторская орфография сохранена): «Именно Россия (то есть историческая Московия) на протяжении всей своей истории главным врагом на западном направлении видела Литву (Беларусь). На протяжении веков между ними шли кровавые войны. Оказавшись не по своей воле в Российской империи, беларусы вместе с поляками трижды поднимались на восстания – в 1795, 1830 и 1863 годах. Неудивительно, что царизм приложил значительные усилия для подавления и полного уничтожения национального самосознания нашего народа»[133]. А вот что пишет Владимир Орлов в книге «Страна Беларусь»: «Существует мнение об извечной покорности нашего народа. Однако не кто-нибудь, а именно наши предки на протяжении неполных ста лет после захвата Беларуси царской Россией трижды брались за оружие, чтоб вырваться из смертельных объятий империи»[134].

О восстании Тадеуша Костюшко мы уже писали, теперь рассмотрим, насколько соответствует действительности «белорусскость» восстаний 1830–1831 и 1863 годов.

Восстание 1830–1831 годов

Несмотря на то, что на Венском конгрессе (1814–1815 гг.) русское правительство дало согласие на фактическое восстановление польской государственности в формате Царства Польского в составе Российской империи и даже даровало ему весьма либеральную по тем временам конституцию, поляки продолжали мечтать о независимой Польше в границах 1772 года, т. е. о включении в состав суверенного польского государства территории Белоруссии. За столетия пребывания Западной Руси в составе польско-литовского государства высшие слои общества подверглись тотальной полонизации, а западнорусская культура была низведена на уровень «попа и холопа». Многие знаковые деятели польской культуры XIX века (Адам Мицкевич, Михаил Огинский, Станислав Монюшко и другие) были связаны с территорией Белоруссии, что порождало в польском сознании восприятие этих земель как «своих».

В конце ноября 1830 года в Варшаве вспыхнул антирусский мятеж, который впоследствии затронул западные районы Белоруссии. Целью мятежа было восстановление Польши «от можа до можа». Польские националисты рассматривали Белую Русь как неотъемлемую часть Польского государства, а потому вопрос о национальном самоопределении белорусов в ходе данного восстания не то что не поднимался, он даже не приходил никому в голову.

В начале 1831 года для подготовки восстания в Белоруссии и Литве был создан Виленский центральный повстанческий комитет. Сочувствующий повстанцам самостийный историк Митрофан Довнар-Запольский писал: «Когда началось восстание в Варшаве, оно немедленно отразилось в Литве и Белоруссии. Весной 1831 года шляхта почти во всех городах Виленской губернии составила конфедерации, обезоружила местные инвалидные команды, провозгласила временное правительство и приступила к образованию войск из крестьян. Только Вильна и Ковно остались в руках правительства, но последний город скоро захвачен был восставшими. За Виленской губернией движение начало сказываться в соседних уездах Минской губернии и затем перекинулось в Могилёвскую. Ещё ранее оказалась охваченная восстанием Гродненская губерния»[135].

Посмотрим, как же «сказалось» польское восстание в Минской губернии. На основе исследования историка Олега Карповича[136] мы составили такую таблицу:

Социальный состав участников польского восстания 1830-31 гг. в Минской губернии

*. Студенты, чиновники, учителя, военнослужащие, врачи, адвокаты, служащие дворянских имений и т. д.

**. 56 католических и 14 униатских священников.

Как видим, крестьянство, из которого в то время состоял почти весь белорусский народ, осталось весьма равнодушным к восстанию (1 повстанец на 3019 собратьев по сословию). О том, какая у крестьян была мотивация участвовать в восстании, рассказывается в записке Минской губернской следственной комиссии шефу корпуса жандармов: «Люди низшего класса присоединялись обещаниями улучшения их состояния, а ещё более щедрою раздачею им денег. Сия приманка увеличивала шайки мятежников, но с прекращением оной толпы редели и с первым выстрелом рассеивались»[137].

Общая численность повстанцев также весьма показательна. По данным Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, население Минской губернии в 1834 году составляло 930632 человека[138].

Следовательно, всего в польском восстании принимало участие 0,07 % населения губернии (733 человека). Данные о социальном составе участников мятежа свидетельствуют о том, что роль первой скрипки в событиях 1830–1831 годов играли полонизированные верхи общества (дворяне и шляхта) при существенной поддержке со стороны католических и униатских священников. Из 733 восставших дворяне и шляхта составляли 51,5 %, разночинцы – 22,5 %, крестьяне – 16,4 %, представители католического и униатского духовенства – 9,5 %.

Белорусская народная песня о польском мятеже 1830–1831 годов. Источник: Романов Е.Р. Белорусский сборник. Т. 1. Киев, 1885.

Для того чтобы не было сомнений в национальной идентичности участников восстания, приведём два красноречивых фрагмента из воспоминаний «белорусского» повстанца Игнатия Клюковского:

«Во время нашего похода аж до самого города встречались нам везде женщины, которые угощали нас, где бы мы ни останавливались, и слушали со слезами на глазах наши патриотические песни, которые мы пели им, входя в каждое местечко. Везде радостно звучала забытая более чем за 20 лет песня «Ещё Польша не погибла»

<…>

После возвращения российской власти в Ошмяны разослали в разные стороны искать Тышкевича, Важинского и меня, а наши имения попали под конфискацию, чтобы взыскать ту сумму денег, которая была изъята из почты на расходы восстания. Члены Комитета Ванькович и Сорока исчезли заранее. С первым не знаю, что стало, а второго поймали черкесы в Крево и, закованного в кандалы, отвезли в Вильно. Этот уважаемый старик, который несколько раз видел поднимающееся из гроба Отечество, смело шёл на несправедливый суд, говоря с настоящей шляхетской смелостью: «Можете отобрать последние дни моей жизни, которая и так уже скоро закончится. Не много чем моя смерть вам пригодится. А Польша была и должна быть»»[139].

Итак, резюмируем: восстание 1830–1831 годов было организовано польскими патриотами ради восстановления Польши «от можа до можа», а потому подавление данного мятежа правительственными войсками спасло белорусов от возвращения под польское иго.

В связи с этим примечателен инцидент, произошедший в Беларуси в наши дни. 6 июня 2015 года в Могилёве был торжественно открыт бюст великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Эту скульптуру городу подарил фонд «Аллея российской славы» в честь 70-летия Великой Победы. Помимо прочего, на постаменте памятника был размещён отрывок из пушкинского стихотворения «Клеветникам России», написанного в связи с подавлением польского восстания 1830–1831 годов. Установка памятника и особенно отрывок из стихотворения «Клеветникам России» вызвали крайне негативную реакцию со стороны местечковых националистов, считающих польских повстанцев своими героями. Было озвучено требование снести памятник или по крайней мере убрать с постамента «агрессивный» отрывок стихотворения. В результате могилёвские власти пошли на поводу у националистов, удалив с памятника не понравившиеся им строки.

На наш взгляд, совершённый в Могилёве акт вандализма должен рассматриваться всеми настоящими патриотами Беларуси как крайне тревожный звоночек. Пример Украины показал, к чему может привести постсоветскую республику переписывание общерусской истории и «война с памятниками».

Муравьёв-Виленский и Калиновский-вешатель

Следующее польское восстание, произошедшее в 1863 году, вызывает у местечковых националистов ещё большие «патриотические чувства», нежели восстание 1830–1831 годов. Проживающий в Польше белорусский историк Олег Латышонок в одной из своих работ сравнил повстанцев 1863 года и партизан периода Великой Отечественной войны, это сравнение ожидаемо оказалось не в пользу последних: «Январские повстанцы боролись за присоединение Беларуси к Речи Посполитой, советские партизаны – за присоединение Беларуси к Советскому Союзу. Казалось бы, одно и то же, но в 1863 году независимая Беларусь не существовала даже как идея, в то время как в 1943 году прошло четверть столетия со дня провозглашения независимости Белорусской Народной Республики. Таким образом, с точки зрения белорусского самосознания, советские партизаны были явлением регрессивным.

Ещё хуже для советских партизан представляется сравнение с социальной точки зрения. Январское восстание было направлено на то, чтобы освободить крестьян от угнетения и дать им землю и волю. Советские партизаны боролись за то, чтобы забрать у крестьян землю и волю. После их победы несколько десятилетий колхозники не имели паспортов, а земли им не вернули до сих пор.

Таким образом, в сравнении с советской партизанщиной январское повстанческое движение было явлением, с точки зрения национального и социального освобождения белорусов, прогрессивным»[140].

Считая польский мятеж прогрессивным явлением, местечковые националисты всеми фибрами души ненавидят его усмирителя – графа Михаила Николаевича Муравьёва-Виленского. При этом польский революционер и предводитель восстания на территории Белоруссии и Литвы Винцент Константы Калиновский канонизирован самостийной интеллигенцией в лике «белорусского мученика» и борца с «московскими оккупантами».

Против «белорусскости» Калиновского говорят общеизвестные исторические факты. Во-первых, целью восстания 1863 года было восстановление Польши в границах 1772 года, что для Белой Руси означало тотальную полонизацию и окатоличивание. Для Калиновского и его подельников принадлежность белорусских земель Польше была так же очевидна, как и то, что Висла впадает в Балтийское море. Во-вторых, все повстанцы, в том числе и Калиновский, давали присягу следующего содержания: «Присягаем во имя Пресвятой Троицы и клянёмся на ранах Христа, что нашей родине Польше будем служить верно и исполнять, во имя того же отечества Польши, все приказания, предписанные нам начальниками»[141]. Наконец, сам Калиновский, обращаясь к жителям Белоруссии, писал в «Письме Яськи-Господаря из-под Вильны к мужикам земли польской»: «…разве ж мы, децюки, сидеть будем? Мы, что живём на земле Польской, что едим хлеб польский, мы, поляки из веков вечных»[142].

Как и предыдущий польский мятеж, восстание 1863 года осталось без поддержки со стороны белорусского крестьянства, не желавшего возвращаться под польское ярмо. Полковник А.Д. Соколов в рапорте князю В.А. Долгорукову о положении в Могилёвской губернии писал: «Многие помещики-поляки Могилёвской губ. участвуют в мятеже против правительства, и многие из них хотя не участвуют явно, но сочувствуют восстанию, крестьяне же, напротив, где только можно, выказывают свою преданность Государю-Императору и, сколько от них зависит, способствуют к подавлению мятежа; в одно могилёвское уездное управление ими доставлено до 80 чел. разного звания людей, пойманных в лесах и на дорогах, из числа которых хотя и не все, но многие находились в шайках мятежников и впоследствии отстали или отделились, крестьянами также представлено более 30 чел. помещиков, которые, как они утверждают, доставляли продовольствие шайкам или внушали крестьянам не повиноваться русскому правительству и признать над собой владычество Польши и по другим обстоятельствам навлекли на себя их подозрение»[143].

На имя императора Александра II со всех концов Белоруссии приходили письма, в которых белорусы заверяли государя в своих верноподданнических чувствах и стремлении защищать свой край от польских инсургентов. Приведём несколько фрагментов верноподданнических писем, опубликованных в официальных газетах Российской империи:

«Тебе, августейший монарх, и Руси православной принадлежат наши сердца, наша жизнь и достояние! Скажи, и прольём за тебя кровь свою до последней капли! Не дух буйства и противления обладает нами, а те чувства, кои одушевляли некогда сподвижников Минина, Пожарского и Палицына. Мы радуемся и гордимся тем, что мы русские и ты наш православный царь» (Газета «Северная почта». № 100. 8 мая 1863 г. Верноподданнический адрес Государю-Императору Александру II от прихожан Николаевской соборной церкви г. Бобруйска Минской губернии);

«Августейший монарх! Необузданные свои притязания, попирающие всякую правду, поляки простёрли посягательством своим и на белорусский край, исконное достояние России. И здесь, к прискорбию нашему, нашлась горсть дерзких, возмечтавших заявить Польшу в Белоруссии и смутить общественное спокойствие; но они горько ошиблись. Народ доказал, что он истинно русский.

Да сохранит нас Всевышний от беспорядка и бедствий войны! Но если Провидением суждено нам испытать их, верь, Государь, что мы никому не уступим в благоговейной преданности и любви к тебе, Царь, и к славной твоим благодушным царствованием России и не остановимся ни перед какими жертвами для охранения чести и целостности твоей империи, дорогого нашего Отечества» (Газета «Виленский вестник». № 70. 27 июня 1863 г. Всеподданнейшее письмо Его Императорскому Величеству от витебского городского общества);

«Польские паны и шляхта здешней губернии, незадолго пред сим уверявшие, что не сочувствуют польскому восстанию и всегда будут верны престолу русскому, вопреки этому уверению своему, пристали к шайкам инсургентов, внесли огонь и меч в мирные жилища русские и, ограбляя и сожигая города и селения, грозят наш край обратить в Польшу, уничтожить нашу православную веру и на место её ввести чуждую нам латинскую.

Но мы не сочувствуем их замыслам. Как верноподданные сыны Отчества нашего, за нашу святую Русь, за нашу веру православную, за тебя, нашего Царя-Отца, излившего на нас столько милостей, даровавшему нам и потомству нашему свободу, готовы души свои положить (Газета «Виленский вестник». № 89. 10 августа 1863 г. Всеподданнейшее письмо Его Императорскому Величеству от временнообязанных крестьян Могилёвской губернии, Мстиславского уезда, Хославичской волости)[144].

Имея колоссальную поддержку со стороны белорусского населения, граф Муравьёв без особого труда смог подавить польский мятеж и навести порядок в Северо-Западной крае, куда он был назначен в качестве генерал-губернатора. Муравьёв поддержал желание простых белорусов сражаться против польских инсургентов: по его распоряжению были созданы крестьянские вооружённые формирования – сельские караулы. За помощь в подавлении мятежа сотни белорусских крестьян были удостоены высоких государственных наград. Так, 1 апреля 1866 года гродненский губернатор получил 777 медалей «За усмирение польского мятежа» для вручения их чиновникам и крестьянам губернии. За исключением четырёх чиновников, все награждённые были крестьянами, служившими в сельских караулах[145].

Медаль «За усмирение польского мятежа»

Активное участие белорусских мужиков в подавлении польского восстания поставило точку в ведшейся более полувека дискуссии об идентичности Северо-Западного края. Если раньше некоторые российские чиновники и представители интеллигенции считали Белоруссию польской провинцией (из-за того, что высшее сословие в крае составляли поляки), то после событий 1863 года Белоруссия стала восприниматься как исконно русская территория, подвергшаяся искусственному ополячиванию в период нахождения в составе Речи Посполитой. Известный белорусский журналист начала XX века Лукьян Михайлович Солоневич по этому поводу писал: «Последний польский мятеж открыл глаза на действительное положение вещей и русскому правительству, и русскому обществу. Простой народ остался верен русскому правительству и этою верностью заставил обратить внимание на свою национально-русскую старину, на своё право считаться русским не только в силу территориальной принадлежности к России, но и по существу – по историческим преданиям, вере, языку и чисто русскому укладу общественной и семейной жизни»[146].

Вслед за польскими патриотами и российскими либералами XIX века «свядомые» историки настойчиво навешивают на Муравьёва ярлык «вешателя», обвиняя его в нечеловеческой жестокости, проявленной в ходе подавления восстания. Однако беспристрастное рассмотрение деятельности генерал-губернатора Северо-Западного края ясно показывает необоснованность указанного обвинения.

Для начала разберёмся с тем, каким образом граф Муравьёв оказался «вешателем». Происхождение данного прозвища связано с известным историческим анекдотом. В 1830-х годах Муравьёв занимал пост гродненского губернатора, и на одном из публичных мероприятий местные польские шляхтичи, желая поддеть Михаила Николаевича, спросили у него: «Не родственник ли вы того Муравьёва, которого повесили за мятеж против государя?» (имелся в виду Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, приговорённый в 1826 году к высшей мере наказания за организацию декабристского мятежа). Известный своим остроумием Муравьёв ответил: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, я – из тех, которые сами вешают». После этого случая все недоброжелатели графа стали именовать его «вешателем».

Как видим, появление прозвища «вешатель» никоим образом не связано с подавлением Муравьёвым польского мятежа 1863 года. Иначе и быть не могло, поскольку предпринятые графом меры по усмирению и наказанию бунтующих поляков нельзя назвать чрезмерно жёсткими, учитывая то, как обычно подавлялись восстания в XIX столетии. Всего в Северо-Западном крае было казнено 128 мятежников, и, как отмечает белорусский историк Александр Бендин, лишь 16 % участников восстания были подвергнуты различного рода уголовным наказаниям[147]. Данные цифры не идут ни в какое сравнение с практикой подавления мятежей в других странах. Так, во Франции в ходе подавления Парижской коммуны правительственными войсками было убито 30 тысяч человек. Чудовищную жестокость проявили англичане при подавлении восстания сипаев в Индии: одного подозрения в симпатии к повстанцам было достаточно для того, чтобы стереть с лица земли целые деревни.

Необходимо подчеркнуть, что все казнённые польские мятежники были приговорены к высшей мере наказания судом, который установил в их действиях признаки тяжких преступлений против личности и государства. Исходя из этого, повешенных повстанцев нельзя назвать безвинными жертвами – все они были опасными преступниками, которые отказались от данной ими присяги на верность русскому императору и посягнули на территориальную целостность Российской империи.

А вот под каток террора, развязанного бандами мятежников, попали действительно ни в чём не повинные люди: крестьяне, православные священники, чиновники, дворяне, не поддержавшие восстание. Банды мятежников, общее руководство которыми в Северо-Западном крае осуществлял Винцент Калиновский, назывались «кинжальщиками» и – особо подчеркнём – «жандармами-вешателями» (по излюбленным орудиям казни). Жестокость «жандармов-вешателей» возрастала по мере того, как они осознавали, что белорусы встали на сторону правительства и не желают поддерживать повстанцев. В «Приказе-воззвании Виленского повстанческого центра к народам Литвы и Беларуси» от 11 июня 1863 года Калиновский в бешенстве писал: «За вашу долю кровь проливают справедливые люди, а вы, как те Каины и Иуды Искариотские, добрых братьев продавали врагам вашим! Но польское правительство спрашивает вас, по какому вы праву смели помогать москалю в нечистом деле?! Где у вас был разум, где у вас была правда? Разве вспомнили вы о страшном суде Божьем? Вы скажете, что делали это поневоле, но мы люди вольные, нет у нас неволи, а кто хочет неволи московской – тому дадим виселицу на суку»[148].

Точное число жертв польских карателей установить трудно. Сам Муравьёв называл цифру в 500 человек. По информации «Московских ведомостей», на 19 сентября 1863 года количество только повешенных достигло 750 человек. По данным III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, за весь 1863 год повстанцы казнили 924 человека. «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона указывает, что число жертв повстанческого террора равнялось примерно 2 тысячам человек.

Бесчинства польских мятежников коснулись семей двух выдающихся уроженцев Белоруссии – лингвиста Антона Семёновича Будиловича и философа Николая Онуфриевича Лосского. Отец Будиловича получил от поляков извещение о том, что он приговорён к смертной казни «как слишком русский», однако повстанцам не удалось его отыскать[149]. А вот родственник Лосского не смог избежать расправы: «Дед мой Иван был униатским священником в местечке Усвят (очевидно, он был униатом до 1839 года, а после Полоцкого собора стал православным. – Прим. авт.). Говорят, он был замучен польскими повстанцами в 1863 году за то, что хорошо объяснял крестьянам значение манифеста об уничтожении крепостного права; они распяли его на кресте»[150].

По отношению к православным священнослужителям повстанцы проявляли особую жестокость. Вероятно, одной из главных причин этого была нарочито антиправославная позиция Калиновского. «Православие – вера собачья, схизма, которую силой навязали российские власти», – так Винцент Константы характеризовал исконную веру белорусов.

Повстанческая листовка с повешенным православным священником

В обозе повстанческого отряда Людвика Нарбутта, орудовавшего в Пинском уезде, была найдена чудовищная по содержанию листовка. На ней изображался повешенный на суку православный священник и содержалась надпись на польском языке: «Это ты, поп, будешь так висеть, если не исправишься. Если у тебя ещё чешется язык брехать в церкви хлопам бредни, то лучше наколи его шпилькой!! А вороны будут насыщаться твоим телом!!! Ах, какая же это будет позорная смерть???» Автором сего «шедевра» повстанческой пропаганды предположительно был Франциск Бенедикт Богушевич, будущий отец-основатель белорусского националистического проекта.

Пожалуй, наиболее известными мучениками за веру, принявшими смерть от рук польских карателей, являются священники Даниил Конопасевич и Константин Прокопович.

Даниил Конопасевич служил в церкви деревни Богушевичи Игуменского уезда Минской губернии. После начала восстания отец Даниил поддержал борьбу белорусских крестьян против польских инсургентов. Кроме того, он проводил отпевание павших в боях с мятежниками воинов русской армии. За это повстанцы приговорили его к смерти. 23 мая 1863 года мятежники убили богушевичского батюшку, повесив его во дворе собственного дома. Пока убийцы находились в Богушевичах, они запрещали снимать тело священника, чтобы оно висело подольше в назидание своим противникам.

В 1907 году в «Братском листке», издававшемся в Минске, было напечатано замечательное стихотворение, посвящённое отцу Даниилу:

Незаметный герой в небогатом селенье

Нашей Минской губернии жил —

Пастырь добрый, учивший о вечном спасенье,

Чистый сердцем – отец Даниил.

Было время крамолы врагов православья:

Бунт затеяла польская знать,

Омрачённая злобой и чувством тщеславья,

Силясь Польшу былую создать.

Там, где исстари русское царство сложилось,

Колыбель нашей веры была,

Вдруг повстанцев мятежная шайка явилась

И народ на мятеж подняла.

Издеваясь позорно над Божьими храмами,

Православную веру хуля,

Отбирали ксендзы наши церкви обманами;

Орошалась слезами земля.

Незаметный герой небольшого селенья,

С чисто русской душой, молодой —

Иерей Даниил не стерпел оскорбленья:

Его голос звучал над толпой.

«Не пугайтесь, прихожане, дети любимые,

Исполняйте, что я говорю:

Пострадаем за веру святую гонимые,

Будем русскому верны Царю!»

Передав прихожанам своё вдохновенье,

В волостную избу их собрал

И о польском господстве панов объявленье

Снял и в клочья его изорвал.

«Не бывать здесь поляков господству надменному:

Русь не склонит своей головы!

Православную веру ксендзовству презренному

Не дадите в обиду и вы».

Незаметный герой в небогатом селении

Подвиг жизни своей совершил…

Изуверами польскими в злом ослеплении

Был замучен отец Даниил.

На церковном дворе перед сыном малюткою,

Пред любимой женою своей

Был повешен под крики врагов с прибауткою

Православный герой – иерей.

Но зато всё, что он говорил, то и сбудется!..

Серебрясь лучезарной росой,

Его тихий могильный приют не забудется,

Орошаемый русской слезой.

Другой убитый повстанцами священник – Константин Прокопович – служил настоятелем церкви заштатного города Суража Белостокского уезда Гродненской губернии. В дни восстания батюшку предупреждали, что повстанцы хотят его убить. Причиной было то, что отец Константин принимал у себя правительственные войска, прибывшие для подавления мятежа. За неделю до праздника Троицы русские войска наголову разбили повстанческий отряд, действовавший близ Суража, и после боя офицеры были радушно приняты в доме Прокоповича. После этого мятежники, подстрекаемые местными ксендзами, начали угрожать отцу Константину, посмевшему принимать у себя «пшеклентых москалей».

В ночь с 22 на 23 мая 1863 года повстанцы вторглись в дом Прокоповича, избили его жену и детей, после чего вывели батюшку во двор и принялись с изуверской жестокостью издеваться над ним. Изверги нанесли отцу Константину более 100 ударов ружьями и кольями, а потом повесили еле живого, истерзанного священника на тополе в пяти шагах от дома.

Когда перед смертью отец Константин попросил дать ему помолиться, мятежники с издёвкой ответили: «Какой твой Бог? Вы не что иное, как собаки, ваша вера тоже собачья, русская; ваш Бог – русский». Уходя из Суража, бандиты кричали: «Теперь у нас не будет схизматиков; теперь у нас настоящая Польша!»[151]

Таким образом, Винцент Константы Калиновский, сделанный националистической интеллигенцией белорусским национальным героем, полностью соответствует тем негативным характеристикам, которыми националисты необоснованно наделяют Михаила Николаевича Муравьёва-Виленского. Банды Калиновского развернули террор против мирного населения Белоруссии: нещадно убивали – главным образом вешали – крестьян, православных священников и представителей других социальных групп. В этой связи будет правильным именовать «вешателем» именно Калиновского. Во всяком случае, для белорусов Калиновский – вешатель, поляки же, если хотят, могут считать своего соотечественника борцом за свободу, крайне неразборчивым в средствах для достижения поставленной цели.

Реформы генерал-губернатора Муравьёва

После усмирения польского мятежа граф Муравьёв инициировал проведение в Белоруссии системных реформ, целями которых были деполонизация данного региона и улучшение жизни белорусского народа. Основные направления своей реформаторской деятельности Михаил Николаевич изложил в «Записке о некоторых вопросах по устройству Северо-Западного края», поданной императору Александру II 14 мая 1864 года:

«1) Упрочить и возвысить русскую народность и православие так, чтобы не было и малейшего повода опасаться, что край может когда-либо сделаться польским. В сих видах в особенности заняться прочным устройством быта крестьян и распространением общественного образования в духе православия и русской народности.

2) Поддержать православное духовенство, поставив его в положение, независимое от землевладельцев, дабы совокупно с народом оно могло твёрдо противостоять польской пропаганде, которая, без сомнения, ещё некоторое время будет пытаться пускать свои корни…

3) В отношении общей администрации принять следующие меры: устроить таким образом правительственные органы в крае, чтобы высшие служебные места и места отдельных начальников, а равно все те, которые приходят в непосредственное соприкосновение с народом, были заняты чиновниками русского происхождения»[152].

Граф Михаил Николаевич Муравьёв-Виленский

При генерал-губернаторе Муравьёве-Виленском в Белоруссии было отменено временнообязанное состояние крестьян, то есть выполнение ими феодальных повинностей до выплаты выкупных платежей. Батраки и безземельные крестьяне были наделены землёй, конфискованной у участвовавших в мятеже польских помещиков. На это из казны было выделено 5 миллионов рублей – огромная по тем временам сумма. 19 февраля 1864 года вышел указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками», имевший поистине эпохальное значение для Белоруссии и остальной России. На белорусских землях произошло то, чего Россия XIX века ещё не знала: крестьяне не только были уравнены в правах с помещиками, но и получили определённый приоритет. Все польские помещики были обложены 10-процентным сбором в пользу казны от всех получаемых ими доходов. При этом наделы белорусских крестьян увеличились почти на четверть, а их подати стали на 64,5 % ниже по сравнению с остальными русскими крестьянами.

Без внимания генерал-губернатора Северо-Западного края не могла остаться крайне важная для общерусского дела система образования. До начала 1860-х годов учебные заведения на территории Белоруссии находились под сильным польским влиянием. Поляки повсеместно открывали частные школы для обучения белорусских детей: ксендзы устраивали школы при костёлах, помещики – при своих имениях. Преподававшие в них учителя, не имея часто никакой специальной педагогической подготовки, отвечали лишь личным требованиям устроителей школ. Обучение там велось на польском языке, учебники, одобренные Министерством народного просвещения, заменялись своими, составленными на польский лад. Приведём весьма характерный случай, иллюстрирующий влияние поляков на школьное образование. Он произошёл в народной школе Новоселковского прихода в Игуменском уезде Минской губернии. В 1861 году местный помещик-поляк Крупский неожиданно начал оказывать материальную помощь школе, и вскоре там появился новый учитель, студент Киевского университета, некто Легенза – протеже помещика Крупского. Как-то раз, когда в школе отсутствовал местный священник Фома Русецкий, Легенза принёс в класс картины из Священного Писания и при объяснении одной из них – «Распятие Спасителя», указывая на римских воинов, сказал: «То są moskale» (это москали). Случай этот стал известен и вызвал возмущение священника, запретившего Легензе преподавать всё, кроме русской грамоты. В 1862 году помещик Крупский открыл школу в собственном доме, где Легенза начал учить детей на польском языке и в польском духе[153].

Осуществление преобразований в сфере школьного обучения Михаил Николаевич Муравьёв поручил своему соратнику Ивану Петровичу Корнилову, назначенному попечителем Виленского учебного округа. Корнилов закрыл несколько школ и гимназий, в которых польские националистические настроения были особенно сильны, однако взамен создал училища, ориентированные на обучение простого белорусского населения. Преподаватели-поляки были почти полностью заменены русскими православными наставниками. Русский язык в качестве языка преподавания стал господствующим на всех ступенях школьного обучения, а польский был полностью устранён из школы – даже как предмет изучения. При этом «великий и могучий» не вытеснял белорусское наречие, которое также использовалось в учебном процессе.

Властям Северо-Западного края пришлось пойти на закрытие расположенного в Могилёвской области Горыгорецкого земледельческого института, многие преподаватели и студенты которого примкнули к польским повстанцам. В начале 1860-х годов занятия по профилю в институте практически игнорировались, студентов открыто готовили к участию в мятеже. Инспектор института обучал своих подопечных стрельбе и создавал схроны с оружием. После подавления мятежа институт был переведён в Санкт-Петербург.

Правление в Северо-Западном крае графа Муравьёва ознаменовалось настоящим возрождением Православной церкви. В Вильне был создан губернский церковно-градостроительный комитет, который занялся строительством и восстановлением православный храмов. За короткий срок (с 1863 по 1865 год) было построено 98 церквей, отремонтировано – 126, перестроено из костёльных зданий – 16. К слову, «свядомая» интеллигенция презрительно называет построенные при генерал-губернаторе Муравьёве православные церкви «муравьёвками». Бог им судья.

Следует признать, что постройка новых православных храмов и восстановление старых сопровождались закрытием ряда католических костёлов и монастырей, однако данные меры нельзя рассматривать как религиозные гонения. В некоторых местностях Белоруссии к тому времени сложилась парадоксальная ситуация: большая часть населения является православной, из католиков там только панская семья и её окружение, но при этом действует костёл и пара каплиц – и ни одной православной церкви. Русская администрация совершенно справедливо предприняла усилия к исправлению этого ненормального положения. Там же, где большинство жителей исповедовали католицизм, костёлы продолжали действовать, разве что были заменены некоторые ксендзы, открыто поддерживавшие польский мятеж.

Белорусский историк Вадим Гигин отмечает прекрасную инициативу графа Муравьёва: генерал-губернатор распорядился приобрести 300 тысяч православных наперсных крестиков для населения Белоруссии и раздать их бесплатно жителям – по 135 на каждый приход. Сам Михаил Николаевич приобрел 25 тысяч наперсных крестиков из мельхиора для безвозмездной раздачи. «Этот духовный почин нашёл широчайшую поддержку среди российского общества, – пишет Гигин. – Дворяне, купцы, простые люди жертвовали средства на приобретение крестиков разной величины для братьев-белорусов. Купец первой гильдии Комиссаров передал один миллион крестиков. Государыня-императрица от себя и своих детей даровала в распоряжение четырёх белорусских епархий 1873 серебряных креста (по одному на приход) с тем, чтобы настоятели храмов возложили их на первых новорождённых православных младенцев. Таким образом, государыня становилась как бы крёстной матерью своих новых подданных, родившихся в местностях, население которых доказало преданность престолу и Святой Церкви»[154]. Также можно сказать, что великорусы, пожертвовав кресты, стали крёстными братьями белорусов, подтвердив исконное этническое и духовное родство всех русских людей.

Ещё одной важной мерой, предпринятой графом Муравьёвым, было увольнение со службы в Северо-Западном крае почти всех чиновников-поляков, поскольку многие из них тайно сочувствовали, а зачастую и помогали повстанцам. По всей Великороссии был брошен клич, призывавший смелых и честных людей приезжать в Белоруссию, старинную русскую землю, для работы в присутственных местах. Это позволило избавить белорусские государственные учреждения от польского влияния.

Отметим, что идея привлечения великорусов к работе в Белоруссии была весьма популярна среди образованных белорусов. Профессор Коялович ещё до восстания 1863 года писал: «В настоящее время перед нами уже в надлежащей полноте логическое, естественное развитие народной западнорусской жизни. Произнесён приговор над политической, религиозной и социальной зависимостью западно-русского народа от Польши. Народ этот теперь стоит на прямом пути к восстановлению своего древнего единства с Восточною Россией. Но мы знаем, что этот шаг достался ему очень и очень дорого. Он потерял своё высшее и даже среднее сословие и остался в массе простых земледельцев, запертых на пути цивилизации сверху польскими панами, в середине евреями. Создать ему из себя свой верхний и средний класс людей, своих руководителей очень трудно, да едва ли и возможно. Ему необходима помощь со стороны того же восточнорусского народа, к которому он стремился в течение стольких веков. Из Великой России должна прийти Западной России подмога к образованию высшего образованного класса и среднего»[155].

Благодаря реформам Муравьёва, к началу XX века в Белоруссии появилась своя интеллигенция, придерживавшаяся в основном общерусских взглядов. Одним из главных рупоров белорусской интеллигенции стала монархическая газета «Северо-Западная жизнь», основанная в 1911 году Лукьяном Михайловичем Солоневичем. Его сын, Иван Лукьянович, позже вспоминал: «Народ остался без правящего слоя. Без интеллигенции, без буржуазии, без аристократии – даже без пролетариата и без ремесленников. Выход в культурные верхи был начисто заперт польским дворянством. Граф Муравьёв не только вешал. Он раскрыл белорусскому мужику дорогу хотя бы в низшие слои интеллигенции. Наша газета опиралась на эту интеллигенцию – так сказать, на тогдашних белорусских штабс-капитанов: народных учителей, волостных писарей, сельских священников, врачей, низшее чиновничество»[156].

Иван Лукьянович Солоневич

Итог деятельности Муравьёва в Северо-Западном крае подвёл попечитель Виленского учебного округа И.П. Корнилов: «Русская пропаганда, действующая через школы, церкви, администрацию, делает своё дело; она возбуждает в массах ясное сознание и убеждение, что здешний край – исконно русский, что здесь колыбель русского государства и православия, что если губернии около Москвы называются Великой Россией, то здешние губернии имеют полное право называться первоначальною древнею Россией… Поэтому все меры, клонящиеся к восстановлению древнего православия, к восстановлению в народе сознания о его русском происхождении и коренном православии, конечно, сильнее, прочнее и действительнее всяких мер полицейских и военных… Белорус мало-помалу перестаёт быть быдлом, работающим безответно на пана и жида. Русский язык и русская вера перестают называться холопскими; русского языка не стыдятся, как прежде, а польским не щеголяют. Русское образование сильнее русского штыка»[157]. Забавно, что местечковые националисты приписывают вышеуказанные слова Муравьёву и извращают их следующим образом: «Что не доделал русский штык – доделает русский чиновник, русская школа и русский поп», намекая на то, что генерал-губернатор Северо-Западного края якобы занимался «искоренением белорусчины». В действительности же, как видим, в вышеприведённой цитате нет ни слова о «белорусчине», поскольку самостийного белорусского проекта тогда ещё и в помине не было.

В начале марта 1865 года Муравьёв уехал в Петербург и лично просил государя об отставке. Он выполнил свой долг: за два года был не только подавлен польский мятеж, но в белорусском обществе произошли такие перемены, которые оставили след на века. Александр II удовлетворил прошение генерал-губернатора, разрешив Михаилу Николаевичу самому определить своего преемника. Им стал Константин Петрович фон-Кауфман, будущий покоритель Туркестана.

Местечковый национализм vs. западнорусизм

Местечковая националистическая идеология в Белоруссии начала формироваться в самом конце XIX столетия: её отправной точкой следует считать вышедшую в 1891 году книгу «Дудка белорусская» («Dudka bialaruskaja»), автором которой был уроженец Виленской губернии Франциск Бенедикт Богушевич (псевдоним – Мацей Бурачок). Предисловие к «Дудке белорусской» стало первым манифестом местечковых националистов и создало идеологическую базу для зарождения сепаратистских идей в Белоруссии.

«Дудка белорусская» состояла из предисловия и 19 поэтических произведений. Наибольший интерес представляет предисловие, в нём автор сформулировал два основных принципа белорусской националистической идеологии:

1) Белорусский язык – основной маркер национальной самобытности белорусов («Много было таких народов, что потеряли сначала язык свой, так, как тот человек перед смертью, которому язык отнимет, а потом и совсем умерли. Не бросайте ж языка нашего белорусского, чтобы не умерли!»[158]);

2) Нахождение Белоруссии в составе Великого княжества Литовского есть «золотой век» белорусской истории («Уже более пятисот лет назад, до правления князя Витеня в Литве, Белоруссия вместе с Литвой защищалась от нападений крестоносцев, и много таких городов, как Полоцк, признавали над собой власть князей литовских, а после Витеня литовский князь Гедимин совсем объединил Белоруссию с Литвой в одно сильное королевство и отвоевал многие земли у крестоносцев и других соседей. Литва пятьсот двадцать лет тому назад уже была от Балтийского моря длиной аж до Чёрного, от Днепра и Днестра-реки до Немана; от Каменца-города аж до Вязьмы – в середине Великороссии; от Динабурга и за Кременчуг, а в середине Литвы, как то зерно в орехе, была наша землица – Беларусь!»[159]).

Примечательно, что стоящий у истоков белорусского национализма Франциск Богушевич был выходцем из польской культурной среды и активным участником польского восстания 1863 года. В стихотворении «Хрэсьбіны Мацюка» («Крестины Мацея») он как бы оправдывается за свою былую «польскость». Мацей, лирический герой данного поэтического произведения, на вопрос казака о своей национальности отвечает, что он «тутэйшы, свой чалавек», а затем, вопреки требованию князя Хованского, отказывается перейти из католичества в православие. За это Мацея по приказу начальства бьют розгами как поляка-католика. Заканчивается стихотворение патетическим восклицанием: «О так-то хрысцілі мяне казакі // 3 тутэйшага ды у палякі!»[160]

По мнению одного из активных участников белорусского националистического движения начала XX века Александра Цвикевича, Богушевич пришёл к «белорусскости» в результате «того разочарования в панских идеалах восстания [1863 года], которое (разочарование) было характерно много для кого из белорусских его участников»[161]. На решающее значение неудачи польского мятежа 1863 года для возникновения сепаратной белорусской идентичности указывает и современный белорусский исследователь Всеволод Шимов: «Провал восстания вызвал в рядах [шляхты Северо-Западного края] очевидное разочарование в самой «польской идее» и её жизнеспособности на белорусских землях. Именно это, как представляется, и подтолкнуло «левое» крыло мелкошляхетского сословия, увлекшееся народничеством, к конструированию особой, белорусской, идентичности, отличной как от русской, так и от польской»[162].

Стал ли Богушевич «шчырым беларусам» или же использовал местечковый национализм в польских интересах? Факты свидетельствуют в пользу второго варианта. Близкий друг Богушевича Франциск Оскерка вспоминал: «Пан Богушевич… пламенный патриот-поляк, который в довольно частых личных разговорах со мной утверждал, что единственным мотивом, который толкнул его и его предшественников писать на этом говоре (т. е. по-белорусски. – Прим. авт.), было опасение возможной русификации местного люда»[163]. Также следует обратить внимание на то, что сын Богушевича, по словам Цвикевича, был «крайним зоологическим польским шовинистом и отказался отдать заинтересованным особам архив отца»[164].

Слева – Богушевич ещё «polski pan», справа – он уже «прыгнечаны царызмам беларус».

Предтечей белорусской националистической идеи была литературная и научная деятельность поляков Северо-Западного края Российской империи. Тот же Цвикевич справедливо отмечал: «Творчество Яна Чечота, Барщевского, Сырокомли, Э. Тышкевича, А. Киркора, Дунина-Марцинкевича и других… было слишком сильно проникнуто польским содержанием, слишком было романтичным, имело своим источником сентиментально-панскую или в лучшем случае научно-этнографическую заинтересованность в Беларуси как одной из польских провинций… По сути, вся вышеупомянутая плеяда белорусско-польских учёных, поэтов и исследователей была только первым подготовительным периодом обнаружения белорусской национально-культурной идеи»[165].

Польский генезис белорусского национализма проявился в том, что «свядомыя беларусы», подобно полякам, воспринимали Великороссию как важнейшего Другого, через образ которого конструировалась национальная идентичность. Например, в белорусском националистическом дискурсе начала XX века воспроизводился характерный для польской культуры миф о неславянском происхождении великорусов (при этом белорусы считались чистокровными славянами). Об этом мы подробно писали в первой главе.

Пытаясь искусственно «удлинить» белорусскую историю, местечковые националисты отстаивали тезис о существовании белорусов в глубокой древности (в те времена, когда белорусское самосознание ещё не сформировалось). Как мы отмечали выше, некоторые восточнославянские племена (кривичи, дреговичи, радимичи) были объявлены ими белорусскими, а Полоцкое княжество – независимым от Киева государственным образованием. «Сперва каждое из белорусских племён жило своей особенной жизнью, – писал Митрофан Довнар-Запольский. – Когда во второй половине IX столетия в Киеве создавалось государство «Русь», белорусы попали в него поздней, чем все остальные. Среди белорусов первой вошла в состав Руси смоленская часть кривичей. У дреговичей был свой князь, у полоцких кривичей – также особый князь, Рогволод. Только св. Владимир во второй половине X столетия завоевал Полоцк, убил Рогволода и взял себе в жёны его дочь. Но даже и этот князь не смог удержать полочан в покорности Киеву и дал им в качестве князя своего сына, внука Рогволода. Интересно, что в то время как все «русские» земли признавали княжеский род Рюриковичей, Полоцкое княжество имело своих собственных князей из рода Рогволода. Это удивляло и древнего летописца. Да и другие части недолго оставались под Киевом: киевские князья уже в конце X столетия были вынуждены дать особых князей дреговичам и смоленским кривичам»[166].

«Белорусы», по мысли националистически настроенных интеллектуалов, были культуртрегерами Великого княжества Литовского. Автор первой самостийной концепции истории Белоруссии Вацлав Ластовский утверждал: «В XII столетии белорусская культура стояла очень высоко. С того времени она ещё очень долго не только не падала, но всё развивалась, так что, когда Беларусь объединилась с Литвой, Литва, не имея своей, приняла белорусскую культуру, и старосветский белорусский язык сделался для Литвы тем, чем теперь для наших панов является польский язык: по-белорусски говорили князья, бояре, на этом языке писались документы, происходили суды; на нём же общались с заграницей, на нём писались законы. И так было аж до XVII столетия»[167].

Таким образом, местечковый национализм в Белоруссии держался на «трёх китах»: культивировании белорусского языка, постулировании тезиса о разном «составе крови» у белорусов и великорусов и фетишизации литовского периода в истории Белоруссии.

До революции белорусская националистическая пропаганда не имела успеха у своего главного адресата – крестьянских масс Северо-Западного края России. Православные крестьяне продолжали считать себя русскими, крестьяне-католики – поляками или просто «тутейшими» (местными).

С нашей точки зрения, наиболее точное объяснение провала националистической агитации в Белоруссии дал белорусский историк Яков Трещенок: «Когда часть выходцев из полонизированной шляхты вспомнила своё происхождение и на волне общеевропейского «возрожденческого» движения обратилась к белорусской национальной идее, то эта идея в их интерпретации обрела ярко выраженный антирусский и антиправославный характер. В таком виде она не могла быть воспринята как российской общественностью, официальными властями, так и самим белорусским народом, увидевшим во всём этом лишь чуждую ему панскую забаву»[168].

Также заслуживает внимания точка зрения Александра Гронского, который связывает непопулярность белорусского национального проекта с личными качествами его основоположников: «Дело в том, что белорусские националисты представляли собой образ неуспешных людей, людей, которые не смогли устроиться в жизни. Подавляющее большинство будущих белорусских националистов были поляками. Тут мы имеем в виду не кровь, а сознание той среды, в которой они росли. Католическое вероисповедание и наличие корней мелкой шляхты определяли человека не как белоруса, а как поляка. Поэтому изначальное воспитание белорусских националистов было польским. Повзрослев, эти люди должны были найти своё место в жизни, но в силу ряда определённых причин не нашли его. В итоге они оказались аутсайдерами в своей (в данном случае польской) культуре. У них был ещё один шанс укорениться в общественной структуре – отбросить свою привычную польскую культуру и попытаться солидаризироваться с русскими. Однако это также им не удалось. Кто-то, как, например, В. Ластовский, пытался это сделать, кто-то, например, Э. Пашкевич – нет. В итоге и те и другие не попали ни в обойму «польскости», ни в обойму «русскости». И в том и в другом случае они оказались на периферии культур, т. е. и для «успешных» поляков, и для «успешных» русских они были аутсайдерами»[169].

Иллюстрацией слов Александра Гронского о «неуспешности» белорусских националистов может служить тот факт, что два классика белорусской литературы – Янка Купала и Якуб Колас – свои первые произведения написали по-польски (Купала) и по-русски (Колас), однако низкое качество их творчества не позволило указанным литераторам найти себе достойное место в польской и русской культурах, а потому они решили пойти по стопам Тараса Шевченко, т. е. стать мэтрами в рамках местечкового националистического проекта. Известный белорусский мыслитель Иван Лукьянович Солоневич по этому поводу замечал: «Какой-нибудь Янко Купала, так сказать белорусский Пушкин, в масштабах большой культуры не был бы известен вовсе никому. Тарас Шевченко – калибром чуть-чуть побольше Янки Купалы, понимал, вероятно, и сам, что до Гоголя ему никак не дорасти. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Или – третьим в деревне, чем десятым в Риме»[170].

Альтернативой белорусскому национализму в дореволюционный период был западнорусский национальный проект, в рамках которого белорусы рассматривались как субэтнос триединого русского народа. Белорусский историк Яков Трещенок называл местечковый национализм «католической идеей», делая акцент на конфессиональной принадлежности её основоположников, а корни западнорусизма видел в лоне Православной церкви. В одной из своих работ он писал: «Надо иметь в виду, что движение, названное впоследствии «западнорусизмом», возникло в просвещённой православной среде Белоруссии гораздо раньше католической идеи, корни его восходят ещё к эпохе Речи Посполитой, к так называемому «диссидентскому» вопросу. Основополагающий комплекс его представлений сложился под идейным руководством епископа Белорусского св. Георгия Конисского ещё во 2-й половине XVIII века. Именно он и отражал тогда подлинные чаяния народа Белой Руси. Мощный толчок идеям «западнорусизма» был дан затем в окружении униатского епископа Иосифа Семашко, инициатора Полоцкого собора 1839 года по воссоединению белорусско-литовских униатов с Русской православной церковью… Окончательно «западнорусизм» был оформлен трудами исторической школы М.О. Кояловича и примыкавшими к ней учёными смежных областей – филологами и этнографами»[171]. Помимо Михаила Осиповича Кояловича, к видным представителям западнорусизма можно отнести историка Алексея Парфёновича Сапунова, филолога Антона Семёновича Будиловича, этнографов Ивана Ивановича Носовича и Евфимия Фёдоровича Карского, политического философа Ивана Лукьяновича Солоневича. Основными печатными органами западнорусской интеллигенции были газеты «Северо-Западная жизнь» и «Минское слово», а также журнал «Крестьянин».

Михаил Осипович Коялович

Триединство русского народа западнорусисты обосновывали этнокультурной связанностью Великой, Малой и Белой Руси, заложенной ещё в древнерусский период. «Если отправиться в западную Россию из русского средоточия, – писал М.О. Коялович, – то придётся неизбежно и самым наглядным образом убедиться, что западная Россия, несомненно, русская страна и связана с восточной Россией неразрывными узами, именно придётся чаще всего самым нечувствительным образом переходить от великорусов к белорусам или малороссам; часто даже нелегко будет заметить, что уже кончилось великорусское население и началось белорусское или малорусское, но во всяком случае придётся признать, что всё это – один русский народ, от дальнего востока внутри России до отдалённого запада в пределах Польши и Австрии»[172].

Теоретики западнорусизма видели будущее белорусов в государственном единстве с Россией и выступали резко против сепаратистских тенденций, свойственных местечковому национализму. «Белорусская народность – одна из основных народностей русского племени; следовательно, сама мысль о белорусском сепаратизме, по меньшей мере, неуместна. Напротив, упрочение национального самосознания среди белорусской массы несомненно поведёт к теснейшему единению её с остальной Русью»[173], – отмечал А.П. Сапунов.

Белорусское наречие воспринималось западнорусистами как региональный вариант общерусского языка, литературным общенациональным стандартом которого считался язык Пушкина и Достоевского. Необходимость в создании белорусского литературного языка, по мнению сторонников западнорусизма, отсутствовала. Приведём мнение народного учителя из Виленской губернии Терентия Божелко, высказанное им на страницах общерусской газеты «Окраины России»: «В настоящее время вышло в свет несколько разных брошюр и книг на «белорусском» языке. Некоторые из белорусской интеллигенции, желая заслужить лестное название передовых людей и потому любя всё новое, польза от которого хотя бы была весьма сомнительной, являются горячими защитниками новосоздаваемого поляками и русскими ренегатами литературного белорусского языка, несмотря на то, что сами они в общении между собою всячески избегают этого языка, как признака малообразованности; если же иногда и употребляют его, то с таким тоном в голосе, который ясно показывает, что говорящий копирует мужика, показывая этим своё насмешливое отношение к нему и к его мужицким оборотам речи… По моему глубокому убеждению, нужды в особом книжном языке для белорусов нет. Прослужив восемь лет учителем в начальных церковных школах, по опыту знаю, что всякому белорусскому мальчику вполне достаточно пройти хорошую начальную школу, чтобы вполне понимать разговорную и, в значительной степени, литературную русскую речь, говорить и писать по-русски»[174].

Характерное отношение сторонников западнорусизма к белорусскому националистическому движению выразил Е.Ф. Карский: ««Белорусское движение» с самого своего зарождения (Богушевич)… в известном круге своих представителей (обыкновенно католиков) питало сепаратистские тенденции. Для того чтобы отвлечь внимание недальновидных читателей от главной цели своих стремлений, более умные вожаки движения прибегали к импонирующим средствам, могущим льстить местному патриотизму: пытались создать из белорусов особую славянскую, отличную от русских нацию; старались подчёркивать «славное прошлое» белорусского народа; выдвигали своеобразные особенности языка белорусского, избегая и преследуя название его наречием и видя в нём также не русскую разновидность. Не прочь были опереться на католическую религию и вспомнили унию, – словом, привлекали к делу всё, чем, по их мнению, белорус мог отличаться от великоруса. Но этого было мало. В белорусах сильно заложены основы общерусской культуры: необходимо было их как-нибудь вытравить; средство для этого придумано настоящее – нужно было приняться за уничтожение русской школы… Поступая таким образом, [белорусские националисты] старались убедить всех, что стремятся к «незалежносте», которая одна может, по их мнению, спасти Белоруссию от поглощения соседями; на самом же деле всё мобилизовалось затем, чтобы скрыть истинный облик белорусской народности, убить в ней сознание принадлежности к русскому племени, а затем уже при помощи разных захватчиков-предателей, соблазнённых польскими марками (и своевременно бежавших в Польшу), потопить умственно приниженную и нравственно подавленную страну в польском море»[175].

Евфимий Фёдорович Карский

В условиях существовавшей в императорской России конкуренции идей белорусский национализм существенно проигрывал западнорусизму. Об этом, в частности, свидетельствуют результаты выборов депутатов Государственной Думы Российской империи в белорусских губерниях, на них убедительную победу одерживали те политические силы, которые выступали за общерусское единство. Так, из 36 депутатов, избранных от пяти белорусских губерний (Виленской, Витебской, Гродненской, Минской, Могилёвской), в третьей Думе было 24 представителя русских национальных и правых партий, в четвёртой Думе их количество возросло до 27. При этом в российском парламенте не было ни одного представителя Белорусской социалистической громады (БСГ) – созданной в 1902 году организации местечковых националистов. На выборах во вторую Думу БСГ заключила соглашение с РСДРП, Бундом и эсерами, однако выборы леваки с треском проиграли. В 1907 году лидеры Громады, осознав политическую несостоятельность своего проекта, приняли решение о самороспуске.

В Западном крае России (Белоруссии, Малороссии и Новороссии) проживало более половины всех членов монархической организации Союз русского народа (СРН). В Белоруссии отделения СРН действовали в 36 населённых пунктах и насчитывали в своих рядах около 29,5 тысяч членов. В 1909–1912 годах во всех крупных белорусских городах возникли отделения умеренно-правой партии Всероссийский национальный союз, одним из лидеров которой был могилёвский дворянин Николай Николаевич Ладомирский. Во время выборов консервативные черносотенные организации (Союз русского народа, Союз Михаила Архангела и другие) вступали в коалицию с умеренно-правым Всероссийским национальным союзом. Так, перед выборами в четвёртую Государственную Думу газета «Окраины России» писала: «В Бресте на почве предвыборной кампании совершилось объединение всех русских организаций. Проникнувшись сознанием важности момента и того вреда, какой может принести русскому делу раскол, объединились следующие организации: два братства – Свято-Николаевское и Свято-Афанасьевское, отделение Всероссийского национального союза и отделение Союза Михаила Архангела»[176].

Придя к власти, большевики объявили западно-русский национальный проект вне закона (его сторонники стали шельмоваться как «великодержавные шовинисты»), а белорусский национализм – легитимировали. Об этом пойдёт речь в следующей главе.

После революции представления о принадлежности белорусов к большому русскому народу продолжали сохраняться в «белогвардейской» части белорусской эмиграции. Так, И.Л. Солоневич в книге «Россия в концлагере», написанной в 1935 году, сразу после побега из Белбалтлага, так описывал свои взаимоотношения с украинским профессором Бутько, оказавшимся в концлагере после окончания активной фазы большевистской «украинизации»: «Профессор Бутько, как и очень многие из самостийных малых сих, был твердо убеждён в том, что Украину разорили, а его выслали в концлагерь не большевики, а «кацапы». На эту тему мы с ним как-то спорили, и я сказал ему, что я прежде всего никак не кацап, а стопроцентный белорус, что я очень рад, что меня учили русскому языку, а не белорусской мове, что Пушкина не заменяли Янкой Купалой и просторов Империи – уездным патриотизмом «с сеймом у Вильни або у Минску» и что в результате всего этого я не вырос таким олухом Царя Небесного, как хотя бы тот же профессор Бутько.

Не люблю я, грешный человек, всех этих культур местечкового масштаба, всех этих попыток разодрать общерусскую культуру – какая она ни на есть – в клочки всяких кисло-капустенских сепаратизмові.

Вот у меня в Белоруссии живут мои родичи – крестьяне. Если я считаю, что вот лично мне русская культура, общерусская культура, включая сюда и Гоголя, открыла дорогу в широкий мир, почему я не имею права желать той же дороги и для моих родичей? Я часто и подолгу живал в белорусской деревне, и мне никогда и в голову не приходило, что мои родичи – не русские. И им тоже»[177].

Схожую с Солоневичем позицию занимал известный религиозный философ Николай Онуфриевич Лосский, высланный в 1922 году из России: «Сознание того, что белорус есть русский, мне хорошо знакомо, потому что я сам белорус, родившийся в Двинском уезде Витебской губернии, в местечке Креславка на берегу Западной Двины. Учась в Витебской гимназии, я в возрасте двенадцати лет читал только что появившуюся книгу «Витебская старина» (1883 г.). Из неё я узнал о нескольких веках борьбы белорусов за свою русскость и православие. С тех пор мне стало ясно, что называние себя белорусом имеет географическое значение, а этнографически для белоруса естественно сознавать себя русским, гражданином России»[178] (из статьи «Украинский и белорусский сепаратизм», опубликованной в 1958 году).

* * *

Как видим, находясь в составе Российской империи, Белая Русь вовсе не была «российской колонией», как пишут «свядомые» авторы. В этот период белорусы находились с единокровными великорусами и малорусами (украинцами) в одном мощном государстве, ради интересов которого они готовы были жертвовать своей жизнью. С нашей точки зрения, имперский период является для народа Белоруссии «золотым веком», то есть эпохой, на воспоминаниях о которой следует строить историческое самосознание и национальную идентичность. Не Великое княжество Литовское, не Речь Посполитая, а именно Российская империя, воспринимаемая как преемница Древней Руси, должна стать тем идентитарным зеркалом, глядя в которое белорусы увидят, кто они есть.

Глава 5

Белоруссия в период революционной смуты и первые годы Советской власти

Предыстория создания сепаратной государственности в Белоруссии

Во время Февральской революции Белоруссия находилась в пламени Первой мировой войны: линия фронта разделяла её территорию на две части. С августа 1915 года Ставка Верховного главнокомандующего располагалась в Могилёве, именно там Николая II застала весть о трагических событиях в Петрограде. Это даёт основание гордо именовать Могилёв «последней столицей Российской империи».

После свержения монархии активизировалась деятельность белорусских националистических организаций. Из небытия воскресла единственная существовавшая до революции партия сепаратистской направленности – Белорусская социалистическая громада. Первым решением, принятым белорусскими социалистическими националистами, стала резолюция о поддержке Временного правительства.

25 марта 1917 года в Минске прошёл съезд белорусских общественных деятелей (на нём преобладали представители БСГ), который приветствовал победу Февральской революции и выразил поддержку Временному правительству «в его борьбе с внешними врагами за свободу России и её народов и с прислужниками старого режима». На съезде были озвучены два основных требования к центральной власти: 1) Белоруссия должна получить в обновлённой России статус автономной государственно-территориальной единицы (вопрос о «незалежнасці» тогда ещё не поднимался); 2) белорусский язык должен быть внедрён в систему начального и среднего образования.

Делегаты съезда избрали из своего состава Белорусский национальный комитет (БНК), которому, с согласия Временного правительства, предполагалось передать высшую государственную власть на белорусской территории. Однако правительство князя Г.Е. Львова отказалось вести переговоры с БНК, справедливо полагая, что комитетчики не представляют собой серьёзную политическую силу.

Выдвинутые мартовским съездом требования не нашли широкой поддержки в белорусском обществе. В противовес БНК в городах Белоруссии были созданы западнорусские политические организации, выступавшие за «слияние белорусов, великорусов и малорусов в одну мощную и несломимую народность русскую». Так, образованный в Гомеле Союз белорусской демократии ставил перед собой следующие цели:

1) полное единение Белоруссии с остальной Россией, с широким самоуправлением на демократических началах;

2) сохранение целостности территории Белоруссии с городом Вильной как главным её культурным центром;

3) ведение преподавания в учебных заведениях на общегосударственном русском языке, родном и потому вполне понятном для всех белорусов[179].

Помимо политически активной интеллигенции, против идеи автономии Белоруссии выступило крестьянство, на поддержку которого очень рассчитывали члены БСГ. Один из лидеров белорусских социалистов Язеп Лёсик с горечью писал: «Наши крестьяне на съездах высказывались в том смысле, что им не нужна автономия, но делали они это по неразумению и темноте своей, но более всего в результате обмана, так как вместе с этим они говорили, что и [белорусский] язык им не нужен»[180].

Таким образом, в период революционных потрясений идеология белорусского национализма имела сугубо маргинальный характер. Большинство белорусов считало себя частью триединого русского народа и не видело необходимости в национально-государственном обособлении своей малой родины. Если предположить, что Временному правительству удалось бы взять под контроль ситуацию в стране и созвать Учредительное собрание, Белоруссия, несомненно, осталась бы неотъемлемой частью России. Однако в октябре 1917 года власть в стране захватила та единственная российская политическая сила, которая последовательно поддерживала белорусских и украинских сепаратистов в их борьбе с «великоросским шовинизмом».

На протяжении октября – ноября 1917 года большевистская власть была установлена на всей не оккупированной немцами территории Белоруссии. В Минске состоялись съезды Советов рабочих и солдатских депутатов Западной области, III съезд крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний и II съезд армий Западного фронта, ими были созданы Исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Западной области и фронта (Облисполкомзап) и Совет народных комиссаров Западной области и фронта.

15 декабря 1917 года в Минске начал свою работу Первый Всебелорусский съезд, большинство делегатов которого составляли националистические социалисты (члены БСГ и их единомышленники), стремившиеся отстранить большевиков от власти в Белоруссии. 17 декабря съезд принял первый пункт постановления о самоопределении Белоруссии, в котором отмечалось: «Закрепляя своё право на самоопределение, провозглашённое российской революцией, и утверждая республиканский демократический строй в границах Белорусской земли, для спасения родного края и ограждения его от раздела и отторжения от Российской Демократической Федеративной Республики 1-й Всебелорусский съезд постановляет: немедленно образовать из своего состава орган краевой власти в лице Всебелорусского Совета крестьянских, солдатских и рабочих депутатов, который временно становится во главе управления краем, вступая в деловые сношения с центральной властью, ответственной перед Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Также съезд провозгласил необходимость созыва белорусского Учредительного собрания, «долженствующего решить судьбу белорусского народа». Как видим, Всебелорусский съезд не ставил своей целью отторжение белорусских земель от России, однако намеревался заменить большевистские органы власти в Белоруссии на свои собственные.

Уступать власть товарищам по социалистической идее большевики не собирались, поэтому, в соответствии с решением СНК Западной области и фронта, Всебелорусский съезд был распущен, а члены президиума и ряд делегатов арестованы (через несколько дней отпущены на свободу). Часть неарестованных делегатов образовала на подпольном заседании Раду Всебелорусского съезда, из состава которой был избран Исполнительный комитет из 10 человек. Исполкому поручалось взять власть в Белоруссии в свои руки, как только это окажется возможным.

Опереться на внутрибелорусские силы Исполнительный комитет Рады не мог. Его костяк составляли члены Белорусской социалистической громады, которая получила на прошедших в ноябре 1917 года выборах в Учредительное собрание примерно полпроцента голосов белорусских избирателей. Большевики, впрочем, также не могли рассчитывать в Белоруссии на широкую народную поддержку.

О настроениях, царивших в белорусском обществе в конце 1917 – начале 1918 года, удачно написал известный польский публицист Юзеф Мацкевич: «На территории бывшего Великого княжества Литовского в это время существовали следующие политические силы: разбитое на западном фронте немецкое войско, национально-государственные устремления поляков, литовцев и белорусов, а также растущая в силе большевистская революция. Но если бы была теоретическая возможность проведения идеального референдума среди масс населения и можно было спросить каждого на ухо, чего бы он хотел, то, вероятно, 85 % опрошенных сказали бы, что хотят «возвращения царской России»»[181].

История БНР

Однако вместо царской России в Белоруссию пришла кайзеровская Германия. 18 февраля 1918 года началось наступление немецких войск по всей линии разваленного большевиками фронта, заставившее Облисполкомзап и СНК Западной области и фронта в спешном порядке переехать из Минска в Смоленск. Этим воспользовался Исполком Рады Всебелорусского съезда. 21 февраля он обратился к народам Белоруссии с Первой Уставной грамотой, в которой объявил себя временной властью на белорусской территории (до созыва Всебелорусского Учредительного собрания). Из представителей социалистических партий был сформирован исполнительно-распорядительный орган – Народный секретариат во главе с Язепом Воронко, одним из руководителей БСГ.

9 марта на торжественном заседании Исполкома Рады была принята Вторая Уставная грамота, в которой провозглашалось создание Белорусской Народной Республики (БНР), декларировались права и свободы трудящихся (право на забастовки, свобода союзов, 8-часовой рабочий день и др.), отменялось право частной собственности на землю. Особо подчёркивались права проживавших в Белоруссии национальных меньшинств. Это связано с тем, что в работе Исполкома принимали участие еврейские социалисты из партии «Поалей Цион». 18 марта 1918 года Исполком Рады Всебелорусского съезда был преобразован в Раду Белорусской Народной Республики, президиум которой возглавил Ян Середа.

25 марта 1918 года произошло одно из ключевых событий в мифологии белорусского национализма: Рада БНР приняла Третью Уставную грамоту, провозгласившую независимость Белорусской Народной Республики в «этнографических границах проживания белорусов». В Грамоте отмечалось: «Год тому назад народы Белоруссии вместе с народами России сбросили ярмо русского царизма, который сурово притеснял Белоруссию; не спрашивая народ, он бросил наш край в пожар войны, которая начисто разрушила города и села белорусские.

Теперь мы, Рада Белорусской Народной Республики, сбрасываем с родного края последнее ярмо государственной зависимости, которое насильно набросили русские цари на наш свободный и независимый край».

Несмотря на то, что сегодня провозглашение Белорусской Народной Республики рассматривается «свядомыми» историками как важный этап развития белорусской государственности, БНР лишь с изрядной долей условности можно назвать государством. На оккупированной немцами территории Белоруссии все вопросы государственного уровня решались германской военной администрацией. БНР не имела собственной армии, органов власти на местах, финансовой и судебной системы. Полномочия белорусского правительства ограничивались сферой культуры и образования. Словом, БНР была одной из многочисленных фантомных республик, провозглашённых в 1918–1920 годах на территории бывшей Российской империи.

При этом Белорусскую Народную Республику, в отличие от ряда других политических фантомов того времени, официально не признало ни одно (!) государство в мире. Белорусские сепаратисты рассчитывали прежде всего на помощь Германии, а потому 25 апреля 1918 года они отправили телеграмму кайзеру Вильгельму II, в которой объявлялась благодарность «за освобождение Белоруссии германскими войсками от тяжёлого чужого гнёта, насилия и анархии» и выражалась просьба о защите независимости белорусского государства со стороны Германской империи. Однако немецкое руководство отказалось признавать суверенитет БНР, считая большую часть Белоруссии территорией большевистской России. Германия готова была терпеть на захваченных землях потешное белорусское правительство, но поощрять его игры в «незалежнасць» немцы не собирались.

Не сложились у БНР отношения даже с самым близким соседом – Украиной: восточноевропейские «державы» за всё время своего существования так и не смогли договориться о том, кому должно принадлежать Полесье. Один из участников белорусского националистического движения того времени, историк Митрофан Довнар-Запольский, вспоминал: «Правительство Украинской рады, хотя и выразило симпатию новому государственному образованию, выказало ряд колебаний и стало проявлять империалистические тенденции в смысле легального захвата южных частей Белоруссии. Оно считало себя слишком прочным и вместо того, чтобы поддержать Белоруссию, стало предъявлять к ней территориальные требования… Правительство Украинской рады было сметено гетманским режимом, который оказался ещё менее дальновидным. Украинское правительство стало захватывать южные уезды Белоруссии и вело себя так, что дальнейшие переговоры с ним потеряли для белорусского правительства всякий реальный интерес»[182].

Пожалуй, единственными атрибутами государства, имевшимися у Белорусской Народной Республики, были герб и флаг (вопрос о существовании гимна БНР до сих пор остаётся дискуссионным). В качестве государственного герба был утверждён герб Великого княжества Литовского «Погоня», в качестве государственного флага – бело-красно-белое полотнище.

В 1991–1995 годах «бел-чырвона-белы сцяг» (он же БЧБ, он же «сало-мясо-сало») был государственным флагом Республики Беларусь. Сегодня БЧБ – символ борцов с «московской оккупацией», выступающих за «европейский» вектор развития Беларуси. История бело-красно-белого флага в последнее время обросла героическими легендами, суть которых сводится к тому, что под этим священным знаменем гордые литвины наголову разбивали презренных москалей во всех литовско-московских битвах. Однако на самом деле никакого отношения к Великому княжеству Литовскому «сало-мясо-сало» не имеет. В 1944 году белорусский коллаборационист Адамович в издававшейся в Берлине газете «Раніца» писал: «Происхождение нашего сегодняшнего бело-красно-белого флага сравнительно недавнее и связано с революционным временем 1917 года, потому что вопрос об общенациональном или государственном флаге в прошлом не был исследован. А нашим национальным деятелям 1917 года и совсем неизвестен. Пришлось им выступить в этой области свободными творцами. В результате этого творчества сразу появился одноцветный белый флаг. Наверное, в признании его национальным флагом руководствовались расшифровкой самого названия «Беларусь». Однако вскоре выявилось несоответствие такого одноцветного белого флага: он слишком бросался в глаза на фоне революционного понимания символики цветов (красный – цвет революции, белый – цвет контрреволюции). К тому же он издавна имел международное значение знака сдачи, капитуляции на войне. Поэтому вскоре посредине белого полотнища флага была проведена красная, «революционная» полоса. Так и появился наш сегодняшний флаг»[183].

Флаг с «революционной» полосой на «Дне воли»

В связи с поражением немцев в Первой мировой войне и подписанием Компьенского перемирия, по которому Германия была обязана вывести войска с оккупированных земель, большевики денонсировали Брестский мирный договор и направили войска Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА) на освобождаемые территории. Ввиду приближения Красной Армии Рада БНР 3 декабря 1918 года переехала из Минска в Вильну, находившуюся под контролем польских формирований. 10 декабря Минск покинули немецкие войска.

После ухода немцев на территорию Западной Белоруссии вторглись польские дивизии. Глава возрождённой Польши Юзеф Пилсудский решил во что бы то ни стало расширить владения своего государства путём захвата белорусских, украинских и литовских земель, входивших ранее в состав Речи Посполитой. При этом «Начальник Польского государства» призывал белорусов сражаться «за вашу и нашу свободу», обещая отдать власть в Белоруссии Раде БНР.

Однако, когда польские войска захватили значительную часть территории Белоруссии, выяснилось, что Пилсудскому вовсе не нужна «польско-белорусская федерация», как он заявлял ранее, его цель – единая Польша «от можа до можа». Часть деятелей БНР была не против вхождения белорусских земель в состав Польши, другая часть разочаровалась в Пилсудском, увидев в его политике звериный оскал польского империализма. На почве возникших разногласий в декабре 1919 года произошёл раскол Рады БНР на Наивысшую Раду и Народную Раду. В марте 1920 года Наивысшая Рада и польское правительство подписали договор, в соответствии с которым белорусские земли вошли в состав «обновлённой Польши в границах 1772 года», а белорусам была предоставлена национально-культурная автономия в пределах Минской губернии. Народная Рада в свою очередь сформировала правительство БНР во главе с Вацлавом Ластовским, которое подтвердило акт 25 марта 1918 года о независимости Белоруссии и обратилось к странам Антанты, Прибалтики и Германии с просьбой о материальной и военной поддержке. Разумеется, ни одно государство правительство БНР не поддержало. Польские власти объявили Народную Раду вне закона и арестовали её учредителей. Через несколько месяцев арестованных отпустили, после чего они уехали в литовский Каунас, где Рада и правительство БНР возобновили свою деятельность.

Оставшиеся лояльными Пилсудскому белорусские националисты смогли осуществить свою давнюю мечту – сформировать белорусское национальное войско. С согласия польского руководства была создана Белорусская военная комиссия, уполномоченная проводить набор добровольцев. Но дела у комиссии не пошли: за всё время её существования в добровольцы записалось всего 485 человек. Белорусский учёный и современник тех событий Е.Ф. Карский отмечал: «На многочисленные призывы «Беларускай вайсковай камісіі», наполненные всякой руганью против русских и приглашающие записываться в белорусскую армию, народ ответил молчанием и жестоким преследованием отступающих поляков, которые в бесчисленных сжиганиях городов и деревень, в реквизициях, грабежах, взяточничестве и т. п. так проявили свои цивилизаторские способности»[184].

Отступать польские войска начали в первых числах июля 1920 года, и уже к концу месяца вся территория Белоруссии была занята Красной Армией. Необычайно успешному наступлению красных способствовало то, что его поддержали белорусские крестьяне, развернувшие с первых дней оккупации широкую партизанскую борьбу против поляков. Дело в том, что белорусы воспринимали Красную Армию в качестве русской и рассуждали так: «Наши русские войска пришли освобождать наш белорусский край от ляхов». Большевики же восприняли благожелательное отношение белорусского населения как проявление классовой солидарности, и это сыграло с ними злую шутку.

Воодушевлённое успехом в Белоруссии, большевистское руководство решило разжечь пожар социалистической революции в Польше, всерьёз рассчитывая на поддержку польского пролетариата и крестьянства. В конце июля армия Тухачевского вступила на польскую территорию и направилась к Варшаве. В Белостоке был сформирован Временный революционный комитет Польши (Польревком), который должен был принять на себя всю полноту власти после взятия Варшавы и свержения Пил суд – ского. 1 августа Польревком огласил «Обращение к польскому рабочему народу городов и деревень», составленное будущим главой ВЧК, этническим поляком Феликсом Дзержинским. В «Обращении» сообщалось о создании Польской Республики Советов, национализации земель, отделении церкви от государства, а также содержались призывы к рабочим и крестьянам гнать прочь капиталистов и помещиков, занимать фабрики и заводы, создавать ревкомы в качестве органов власти. Однако для польских трудящихся (как, впрочем, и для высших слоев общества) красноармейцы были русскими, то есть «пшеклентыми москалями», поэтому чаемого большевиками торжества рабоче-крестьянского интернационализма не случилось.

После поражения Красной Армии в Варшавской битве (вошедшей в польскую историю как «чудо на Висле») началось её стремительное отступление. Польские войска не только выбили РККА из Польши, но и захватили значительную часть белорусской территории. 12 октября 1920 года был заключён договор о перемирии, который определил предварительную советско-польскую границу, разделившую Белоруссию пополам.

Через несколько недель после заключения перемирия произошли два весьма своеобразных рецидива провозглашения независимости под флагом БНР: рейд атамана Булак-Балаховича и Слуцкое вооружённое выступление.

Сначала несколько слов о Станиславе Булак-Балаховиче. Лучше всего личность этого политического деятеля охарактеризовал Пилсудский: «Он бандит, но не только бандит, а человек, который сегодня русский, завтра поляк, послезавтра белорус, ещё через день – негр». Родившись на Браславщине, Балахович, действительно, в течение жизни с лёгкостью менял национальную идентичность и политические взгляды по одному ему известным мотивам. В 1914 году Станислав вместе с братом Юзефом добровольно вступил в русскую армию, в рядах которой бесстрашно сражался на фронтах Первой мировой войны. За боевые заслуги он был награждён Георгиевской медалью и Георгиевскими крестами 4-й, 3-й и 2-й степеней. После Октября 17-го Балахович перешёл на сторону красных. По приказу наркомвоенмора Троцкого руководил подавлением антибольшевистских крестьянских восстаний в окрестностях Луги. В конце октября 1918 года батька Булак, будучи этническим поляком и католиком, объявил о начале партизанской войны против большевиков «за русский народ и православную церковь», а в ноябре перебрался в Псков, где был произведён в офицеры Псковского добровольческого корпуса. Однако Балахович посрамил честь белого офицера поощрением чудовищных грабежей и бессудных расправ над мирным населением, за что генерал Юденич приказал арестовать его и предать суду.

В феврале 1920 года Балахович уехал в Варшаву. Там он познакомился с бывшим главой Боевой организации эсеров Борисом Савинковым, который явился в Польшу с идеей «третьей России» без большевиков и монархистов и с готовностью признать национальное самоопределение российских народов. При поддержке польского руководства Савинков сформировал Русскую Народную Добровольческую Армию (РИДА), командующим которой по личному распоряжению Пилсудского был назначен Булак-Балахович, ставший к тому времени убеждённым белорусским националистом. Столь необычное кадровое решение было обусловлено монархическим настроем русских генералов, имевшихся в распоряжении у Савинкова. Главе Польши была нужна «русская» армия, которая сражалась бы с большевиками не за единую и неделимую Россию, а за польские национальные интересы; в такой ситуации кандидатура белорусского националиста на пост командующего представлялась Пилсудскому идеальной.

Станислав Булак-Балахович

6 ноября 1920 года РНДА перешла польско-советскую границу, установленную договором о перемирии, и захватила несколько населённых пунктов в белорусском Полесье. 12 ноября войска Булак-Балаховича заняли небольшой город Мозырь, где командующий РНДА заявил о восстановлении Белорусской Народной Республики и провозгласил себя «Начальником белорусского государства» (полная аналогия с должностью Пилсудского). Правительство новой БНР было сформировано из членов созданного в Варшаве Белорусского политического комитета. Из белорусских частей РНДА была образована Белорусская Народная Армия.

«Восстановленная» БНР просуществовала около двух недель. За это время балаховцы успели провести на захваченной территории серию крупных еврейских погромов, в ходе которых было убито несколько сот человек. Приведём небольшую выдержку из доклада товарища Миндлина о зверствах балаховцев, прочитанного на заседании Минского Совета 10 января 1921 года:

«Мозырь. Всё без исключения еврейское население г. Мозыря, насчитывающее 11000 человек, подверглось повальному ограблению. Разграблены – бельё, одежда, посуда, домашние вещи, коровы; забраны все инструменты у рабочих и ремесленников. Убито 32 человека, изнасиловано свыше 300 женщин, в том числе девочки от 12 до 15 лет, а также беременные и только что родившие женщины.

Ст. Птичь. Всё еврейское население (200 человек) разграблено; забраны все инструменты, человеческих жертв не было, изнасиловано несколько женщин.

Дер. Житковичи. Еврейское население в деревне и на станции составляет 600 чел. Ограблено 400 человек, убито 4, изнасиловано 7 женщин.

Мест. Туров. Еврейское население до 4000 человек. Забрано всё имущество. Убит 71 человек, в том числе жители окрестных деревень, часть из них убита балаховцами, а часть поляками в то время, когда евреи хотели спастись от балаховцев и скрыться за демарклинией. Изнасиловано 100 женщин. Разрушения значительнее, чем в Мозыре.

Мест. Петриков. Еврейское население в 2200 человек (христианского населения в два с половиной раза больше). Всё еврейское имущество разграблено, много домов сожжено. Убито 45 человек, в том числе евреи из окрестных деревень. Изнасиловано до 100 женщин, из которых 10 заразились, 30 забеременели»[185].

Ничем, кроме убийств, изнасилований и грабежей, белорусские националисты себя не проявили. В конце ноября войско ВНР было разбито Красной Армией. Балахович и его подельники с трудом пробились на польскую территорию, где были интернированы и разоружены. Остаток жизни Булак-Балахович провёл в Польше, получив от Пилсудского звание генерала польской армии и лесную концессию в Беловежской Пуще.

Через несколько дней после ухода балаховцев с советской территории произошло вооружённое выступление в Слуцке. По условиям заключённого 12 октября перемирия Слуцкий уезд Минской губернии, расположенный в Центральной Белоруссии, был разделён на две части – польскую и советскую. При этом на момент окончания боевых действий польские войска контролировали всю территорию уезда. По договору о перемирии им предписывалось отойти за реку Морочь, уступив большевикам Слуцк и прилегающие населённые пункты. Перед уходом из советской части Случчины поляки помогли белорусским националистам создать местные органы власти и вооружённые отряды для сопротивления РККА.

15-16 ноября 1920 года в Слуцке был собран съезд представителей волостей и местечек, который, в надежде реанимировать БНР, избрал Слуцкую белорусскую раду и выразил протест против вступления Красной Армии в пределы Слуцкого уезда. Провозгласив принцип «независимости Белоруссии в её этнографических границах», съезд не протестовал против оккупации поляками Западной Белоруссии и требовал оставить уезд в границах Польши. В течение трёх дней Рада сформировала Слуцкую бригаду в составе двух полков общей численностью 2 тысячи человек.

24 ноября польские войска покинули Слуцк, а вслед за ними в нейтральную 15-километровую зону на советско-польской границе отправилась Слуцкая бригада. Базируясь в нейтральной зоне, бригада в течение трёх недель предприняла несколько несерьёзных набеговых операций на позиции красноармейцев, а при попытке перейти к захвату и удержанию территории подверглась сокрушительному разгрому. После этого слуцкие полки отошли в расположение польских войск, где сложили оружие и были интернированы.

Отметим, что в ходе боёв значительная часть личного состава Слуцкой бригады, включая большую часть командования, разбежалась. Командир 1-го Слуцкого полка Пётр Чайка тайно сотрудничал с большевиками, а затем перешёл на их сторону. Другие офицеры бригады – Миронович, Реут, Анципович – также были обвинены Радой Случчины в измене. Впрочем, все эти факты не мешают сегодняшним «свядомым» активистам отмечать 27 ноября, в годовщину первого боя Слуцкой бригады, так называемый «День героев».

Провал Слуцкого восстания объясняется прежде всего тем, что население Случчины не питало ни малейшей симпатии к местечковым националистам. Это видно по рапорту польского офицера Яна Сушиньского (январь 1920 года): «Слуцк «непоколебимый» и «непобеждённый» – такими эпитетами русско-церковная общественность окрестила свой Слуцк. И в этом есть доля правды. Ещё во времена Петра и Екатерины эти места считались своим плацдармом, дальше всего выдвинутым на запад. Отсюда наносились наиболее ощутимые удары по Польской Речи Посполитой (дело ликвидации унии)… Наконец, здесь глубоко укоренились идеалы Сусаниных, Мининых и Пожарских. Деревенская молодёжь здесь сильно пропитана идеей идти по следам «героев»… Православные крестьяне, подстрекаемые жидами, верят, что вскоре «польские паны» отсюда уйдут и тогда настанет крестьянско-православный рай, а панам-католикам будет «крышка»… Молодёжь клонится преимущественно к Москве, и этому нечего удивляться, потому что она была воспитана в русских школах, потому вздыхают по Деникину и великой независимой России. Кроме того, здесь видна агитация социал-революционеров… Православное население, особенно бывшие чиновники, не может смириться с современными условиями и потому не только тянется к Москве, но и по большевикам вздыхает – «это всегда своё»…»[186] То есть население Случчины двумя руками поддерживало Россию, причём без разницы – белую или красную.

18 марта 1921 года в Риге был подписан мирный договор, в соответствии с которым западная часть Белоруссии отошла Польше, восточная – Советской России. По договорённости сторон советско-польская граница прошла в 40 километрах западнее Минска.

Находившееся в Каунасе правительство БНР во главе с Ластовским приняло обращение ко «всему культурному миру», в котором подписание Рижского мирного договора квалифицировалось как позорное преступление и «кошмарная насмешка над демократией и её идеалами». Правительство Ластовского заявило, что белорусский народ никогда не признает Рижский мир и «будет бороться до конца за свою независимость и неделимость».

Однако к тому времени большевики уже перехватили у бээнэровцев инициативу в деле белорусского государственного строительства. И белорусские националисты вскоре это осознали. В октябре 1925 года на заседании в Берлине Рада и правительство БНР объявили о самороспуске и прекращении борьбы с большевиками; советский Минск был объявлен «единственным центром национально-государственного возрождения Белоруссии».

Несколько членов распущенной Рады отказались подчиниться принятому решению и создали свою Раду БНР, которая до сих пор действует за границей. Разумеется, деятельность её больше относится к цирковому искусству, нежели к политике.

История создания БССР

В январе 1918 года, ещё до провозглашения БНР, в Москве при Народном комиссариате РСФСР по делам национальностей был создан Белорусский национальный комиссариат (Белнацком), члены которого выступали за создание Белорусской Советской Республики. Такой же позиции придерживалось Центральное бюро белорусских секций РКП(б). Большевистское руководство намеревалось создать отдельную белорусскую республику, поскольку считало белорусов самостийной нацией, а не частью триединого русского народа, как это было принято в дореволюционной России. Лишь немецкое наступление в начале 1918 года помешало провозглашению Белоруссии советской республикой.

После ухода с территории Белоруссии немецких войск работа по созданию белорусской советской государственности активизировалась. 24 декабря 1918 года ЦК РКП(б) принял решение о создании Советской Социалистической Республики Белоруссия. На следующий день нарком по делам национальностей Иосиф Сталин сообщил о принятом решении главе Белнацкома Дмитрию Жилуновичу.

30-31 декабря 1918 годах в Смоленске состоялась VI Северо-Западная областная конференция РКП(б) (по ходу дела переименованная в I съезд Коммунистической партии (большевиков) Белоруссии), на которой была принята резолюция о преобразовании Западной коммуны, объединявшей с сентября 1918 года все контролируемые РККА белорусские территории, в Белорусскую Советскую Республику. На съезде было сформировано Временное рабоче-крестьянское советское правительство Белоруссии во главе с Жилуновичем.

1 января 1919 года Временное правительство Белоруссии опубликовало манифест, провозгласивший создание Советской Социалистической Республики Белоруссия (ССРБ), в состав которой вошли Гродненская, Минская, Витебская, Могилёвская и Смоленская губернии, а также прилегающие к ним территории. 5 января белорусское правительство переехало из Смоленска в Минск, ставший с этого времени столицей ССРБ.

Вопреки ожиданиям ЦК РКП(б), партийные товарищи на местах (за исключением минских национал-коммунистов, у которых приверженность коммунистическим идеалам сочеталась с националистическими взглядами) восприняли в штыки создание самостийной республики. Особенно резко по этому поводу высказался Витебский губком:

«РКП (большевиков), являясь сторонницей принципа самоопределения вплоть до отделения, в то же время стремилась и продолжает стремиться не к раздроблению сил пролетариата путём воссоздания новых государств, новых национальных границ, а к более тесному их сплочению, к преодолению всяких местничных, ослабляющих силу пролетариата тенденций. Период революционной борьбы требует возможно большего централизма государственного аппарата пролетарской диктатуры. Всякие сепаратные стремления «самостийников» подрывают силу пролетариата и приносят в жертву ложным местническим или же националистическим интересам интересы международного пролетариата.

Что касается данного конкретного случая – создания Белорусской Республики, то создание таковой не оправдывается никакими соображениями. Край уже давно русифицирован, языка и национальной культуры нет. Белорусских тенденций в широких пролетарских и крестьянских массах не имелось и не имеется.

Комитет находит, что провозглашение самостоятельной Белоруссии пробудит в массах национальные стремления, изжить которые будет весьма трудно, и затормозит ход и развитие социалистического строительства.

В международном отношении этот акт будет использован и растолкован международными империалистами и их дипломатами в невыгодном для пролетарской России смысле.

Рассматривая этот акт как интеллигентную затею заразившихся национализмом товарищей из Белорусского комиссариата и других коммунистов, Витебский комитет РКП (большевиков) заявляет, что пролетарские и крестьянские массы Белоруссии проникнуты глубоким стремлением к единству с остальной Советской Россией и чужды «самостийности»»[187].

На мнение витебских товарищей центральному руководству было глубоко наплевать, однако через пару недель после провозглашения ССРБ реализацию проекта белорусской государственности всё-таки приостановили. 16 января 1919 года ЦК РКП (б) принял решение включить Витебскую, Могилёвскую и Смоленскую губернии в состав РСФСР, а на базе Минской, Гродненской, Виленской и Ковенской губерний создать Литовско-Белорусскую Советскую Социалистическую Республику (ЛитБел). Логика была такая: буферную литовско-белорусскую республику, скорее всего, захватит рвущаяся в бой Польша, а на основе переданных РСФСР губерний впоследствии можно будет восстановить белорусскую советскую государственность.

В конце февраля 1920 года было официально провозглашено создание Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики, а уже в августе поляки захватили всю территорию ЛитБела, остановившись на границе с РСФСР (буфер сработал). После того как РККА выбила поляков из Белоруссии, необходимость в буферном государстве отпала.

31 июля 1920 года в Минске на совместном заседании Белревкома, ЦК КП(б) ЛитБела, ЦК Бунда, Центрального бюро профсоюзов Минска и Минской губернии было принято решение о восстановлении Советской Социалистической Республики Белоруссия, переименованной в 1922 году в Белорусскую Советскую Социалистическую Республику (БССР). В 1924 и 1926 годах к БССР были присоединены включённые ранее в состав РСФСР территории (за исключением Смоленской губернии, где численно преобладали великорусы). Об этом мы подробно расскажем позже.

Деятели БНР на службе БССР

Правительство БССР предприняло максимально возможные усилия для того, чтобы привлечь на свою сторону деятелей БНР. В 1923 году была объявлена амнистия для руководителей и рядовых участников «антисоветских национальных организаций и формирований, действовавших в период с 1918 по 1920 гг.». В Прагу, где обосновались Рада и правительство БНР, ездила представительная советская делегация во главе с «народным поэтом» Янкой Купалой, перед которой была поставлена задача убедить эмигрантов вернуться на родину. Со своей задачей делегация успешно справилась.

Отметим, что в рамках БССР было сделано всё, о чём мечтали бээнэровцы: созданы центральные и местные органы власти, в которых работали преимущественно уроженцы Белоруссии, проведена «белорусизация» всех образовательных учреждений, обеспечены тепличные условия для развития белорусской литературы, практически вытеснена из общественно-политического дискурса и массового сознания концепция триединого русского народа. Таким образом, у белорусских националистов (которые, напомним, придерживались социалистических убеждений) не было причин не сотрудничать с большевиками.

Для признавших советскую власть местечковых националистов открыл свои двери Институт белорусской культуры (Инбелкульт). Ключевые должности в нём заняли бывшие противники красных: Ян Середа (1-й председатель Рады БНР), Язеп Лёсик (2-й председатель Рады БНР), Александр Цвикевич (премьер-министр БНР в эмиграции), Степан Некрашевич (представитель БНР в Одессе) и другие.

Пожалуй, из всех сотрудников Инбелкульта наибольшего внимания к своей персоне заслуживает не раз упоминавшийся нами Вацлав Ластовский. Имея за спиной всего четыре класса народной школы, бывший председатель правительства БНР получил в Советской Белоруссии должности директора Белорусского государственного музея и заведующего кафедрой этнографии Инбелкульта, а после преобразования последнего в Белорусскую Академию наук стал её секретарём и обладателем учёного звания «академик АН БССР».

Академик АН БССР Вацлав Ластовский

Как учёный Ластовский прославился тем, что «обелорусил» одного из руководителей польского восстания 1863 года – Винцента Константы Калиновского. Белорусский историк Александр Гронский отмечает, что в статье «Памяти Справедливого», опубликованной 15 февраля 1916 года, Ластовский впервые изобразил польского мятежника в образе белорусского героя, не гнушаясь при этом откровенными подлогами. Например, в тексте Калиновского были слова: «Братья мои, мужики родные! Марыська, черноброва голубка моя», Ластовский же ничтоже сумняшеся переиначил их так: «Белорусы, братья мои родные! Белорусская земелька, голубка моя»[188]. С подачи Ластовского образ «белоруса Кастуся Калиновского» стал активно внедряться в общественное сознание при помощи советского агитпропа. Так, в 1928 году на советские экраны вышел один из первых белорусских фильмов, так и называвшийся – «Кастусь Калиновский». В финальной части данной картины содержалась такая сцена: «Восстание подавлено. Калиновский схвачен. Перед казнью с эшафота он обращается с прощальным словом к народу: «Слышишь, Беларусь! Верю – будет вольная Беларусь трудящихся, рабочих и селян!» «Слышим!» – звучит в ответ»[189].

В 1930-х годах многие местечковые националисты были репрессированы, поплатившись за своё сотрудничество с большевиками, однако идеи местечкового национализма в той или иной степени продолжали реализовываться на протяжении всего времени существования БССР.

Сегодня благодаря академику Ластовскому каждый гражданин РБ может набить татуировку с изображением польского мятежника и почувствовать себя «сапраўдным беларусам».

Политика «белорусизации»

Раскол триединого русского народа посредством национального сепарирования белорусов и малорусов от великорусов был одним из ключевых пунктов большевистской политической программы. Мотив, побудивший большевиков создать на западе исторической России национальные республики – БССР и УССР, прекрасно сформулировал известный политический деятель начала XX века Василий Шульгин: «У большевиков в то время был свой расчёт. Они очень надеялись тогда на мировую революцию. С этой точки зрения всякие «национальные республики», которые «добровольно» вошли в СССР, были весьма удобны. Большевики рассчитывали, что по примеру Украинской (и Белорусской. – Прим. авт.) в СССР войдут Польская республика, Литовская, Латвийская и другие Прибалтийские, затем Чешская, Румынская, Венгерская, Австрийская, Болгарская, Сербская, Хорватская, Словенская – словом, все Балканские, а вслед за ними республики Германская, Французская и остальные Европейские, потом Англия и, наконец, Америка»[190]. Для достижения столь грандиозных целей Ленин и его соратники приняли решение демонтировать ключевые элементы русского национального строительства, проходившего в XIX – начале XX века: дореволюционная концепция большой русской нации, включающей великорусов, малорусов и белорусов, была отброшена, а белорусский и украинский национализмы – легитимированы.

Но была одна проблема: подавляющее большинство жителей созданных большевиками БССР и УССР обладали русским самосознанием. В Белоруссии интеллигенция в основном придерживалась западнорусской идеологии и определяла свою национальность по формуле «я белорус, а значит – русский». В крестьянской среде доминировала конфессиональная идентификация; белорусский этнограф Е.Ф. Карский в 1903 году писал: «На вопрос: кто ты? простолюдин отвечает – русский, а если он католик, то называет себя либо католиком, либо поляком»[191].

Для реализации в БССР националистического проекта большевикам необходимо было сломать через колено подавляющее большинство белорусов, которые не видели необходимости в национальном обособлении от великорусов. И они это сделали. В 1920-х годах, в рамках политики «белорусизации», сепаратная белорусская идентичность была внедрена сверху методами административного нажима. В союзники советская власть призвала немногочисленных, но пассионарных местечковых националистов, которые стали видными советскими чиновниками и вместе с большевиками осуществили масштабную индоктринацию белорусского населения в самостийном духе, используя для этого официальный агитпроп и систему школьного образования.

Проводимая большевиками и местечковыми националистами политика «белорусизации» предполагала внушение белорусам особого, нерусского самосознания, внедрение в общественную жизнь белорусского литературного языка, а также создание и тиражирование национального мифа, основанного на идее этнической обособленности белорусов от великорусов. Белорусы в трактовке национал-коммунистов представали в образе несчастного и обездоленного народа, угнетённого в период существования Российской империи великорусскими эксплуататорами, а потому нуждающегося в защите от «того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника» (Ленин).

«Великорусским шовинистом», в частности, был объявлен профессор Е.Ф. Карский, который не отступил от принципов дореволюционной этнографии в угоду большевистским национальным экспериментам. В советской прессе была развёрнута кампания по шельмованию выдающегося белорусского учёного, в результате которой он был исключён из Академии наук и снят с должности директора Музея антропологии и этнографии. Такая же судьба постигла всех сторонников общерусской идеи, оставшихся после революции в СССР.

Белорусский мыслитель Иван Солоневич, находясь в эмиграции, так определил сущность национальной политики большевиков в Белоруссии: «Я – белорус и, кроме того, крестьянского происхождения. Ко мне, белорусу, приходят милостивые государи, которые пытаются вбить клин ненависти между мной, «кривичем», и другим Иваном – «москалем». Другие сеятели ненависти приходят к другому Ивану – Галушке и пытаются вбить еще более острый клин ненависти между ним, Иваном Галушкой, и тем же Иваном Москалем. У этих милостивых государей нет за душой ничего, кроме бездарности и ненависти. Больше – ничего»[192].

Насильственная «белорусизация» была крайне негативно воспринята жителями Белоруссии. Особое возмущение вызывала практика принудительного введения в сферу образования и другие области общественной жизни белорусского литературного языка, который белорусы не понимали или понимали плохо (значительно хуже, чем русский литературный язык). Дело в том, что при кодификации белорусского языка действовал принцип его наибольшего дистанцирования от общерусского стандарта: за основу брались «максимально полонизированные говоры, бытовавшие среди мелкой шляхты и панской челяди и к началу XX века стремительно выходившие из употребления под воздействием литературного русского языка»[193]. В результате русский литературный язык стал для белорусов значительно ближе и понятнее, нежели белорусский, преподносившийся им в качестве «родного».

В довольно известной статье «Вражда из-за языка» (1926 год), обращённой к Президиуму ЦИК СССР, представители полоцкой интеллигенции писали: «Когда впервые здесь насильно, т. е. без всякого плебисцита, стали вводить в школы, в учреждения белорусский язык, то население отнеслось к этой реформе настолько отрицательно, что в деревнях стали раздаваться такие голоса: «Сначала к нам пришли немцы, потом поляки, а теперь идут на нас… белорусы»… Т. е. население стало считать белорусизаторов своими врагами». В этой же статье отмечалось: «Нигде вы не услышите среди простого населения тот язык, который якобы «воспроизводится» правящими сферами, который они стараются сделать языком всех белорусов, т. е. тот язык, который даётся в Минске по особой терминологии. В основу этого языка положено минско-полесское наречие, и в него введена масса польских слов (до 45–50 %). Вот почему, когда вы говорите с белорусом, вы прекрасно его понимаете, и он вас понимает. А вот когда вы ему станете читать издаваемую в Минске на белорусском языке по новой терминологии газету «Савецкая Беларусь», то ваш собеседник только глаза пучит. «На каком это языке газета написана?» – недоумевает он»[194].

В редакции белорусскоязычных газет того времени приходила масса писем от читателей, в которых они требовали публиковать материалы на русском языке. В качестве примера приведём характерный отрывок из письма рабочего Карпенко в редакцию газеты «Чырвоная Полаччына»: «Прошу Вас с нового года сделать Вашу газету другом нашим и другом нашего родного населения Полоцкого округа, т. е. перевести её на столько процентов на родной нашему населению язык, на сколько Вы в данный момент печатаете на чуждом нашему населению белорусском языке.

Я прекрасно знаю, что все сотрудники Вашей газеты с лучшим успехом могут писать на русском языке, чем ломаться на белорусском»[195].

О том, с каким напором жернова «белорусизации» перемалывали жителей Белоруссии, можно судить по письму белорусского учителя Сцепуро в редакцию газеты «Правда»: «Я учитель, окончил в Минске университет и в настоящее время работаю преподавателем физики и математики в школе-семилетке в г. Бобре Крупского района (БССР). На работе я говорю только по-белорусски. Если увлекаясь скажу что-нибудь по-русски, то сейчас же поправляюсь. Слежу за собой. Но в личной семейной жизни я говорю по-русски просто потому, что на этом языке мне легче говорить. И вот случился инцидент. Одну маленькую записку на имя предсельсовета я случайно написал по-русски. И в то время в школу прибыли зав. районо Чепель и председатель райкома союза Рабпрос т. Голованов. Они выступили с моей запиской на собрании просвещенцев, заявив, что эта записка фигурировала на пленуме рика и райкома КП(б)Б и будет фигурировать на сессии ЦИК БССР. Меня обвинили в махровом великодержавном шовинизме. Выступив, я признал свою ошибку в деле с запиской. Тут же я подтвердил, что дома всё время говорю на русском языке, но не вижу в этом ничего неправильного. После моего объяснения обвинения усилились. Мне объявили, что дома, в разговоре с женой, я должен употреблять исключительно белорусский язык. В результате был поставлен вопрос об исключении меня из союза и о снятии с работы. Только после того, как я согласился с тем, что дома обязан тоже говорить только по-белорусски, ограничились тем, что вынесли мне строгий выговор с предупреждением и занесением в личное дело. Я признал свои ошибки и чистосердечно решил даже в семье не говорить по-русски, но сомнение в правильности всего этого не даёт мне покоя. Неужели, если я заговорю на улице с товарищем или дома с женой на русском языке, я обманываю партию? Нет ли здесь некоторого перегиба в обратную сторону?»[196]

На X съезде РКП(б) тогдашний наркомнац Иосиф Сталин прямо заявил: «Далее, я имею записку о том, что мы, коммунисты, будто бы насаждаем белорусскую национальность искусственно. Это неверно, потому что существует белорусская национальность, у которой имеется свой язык, отличный от русского, ввиду чего поднять культуру белорусского народа можно лишь на родном его языке»[197].

Таким образом, товарищ Сталин по праву может считаться одним из отцов-основателей нации «свядомых беларусаў». Сегодня местечковые националисты почему-то не вспоминают об этом замечательном факте, однако их литературные кумиры – Янка Купала и Якуб Колас – не стеснялись петь дифирамбы «отцу народов». Приведём пару четверостиший из наиболее известного «сталинистского» стихотворения Янки Купалы:

Дзякую партыі Леніна-Сталіна,

Дзякую Сталіну – міламу, роднаму,

Што на Расіі жандарскай развалінах

Гору канец палажылі народнаму.

Што Беларусь маю цёмную, ўбогую

Вывелі ў людзі, і стала дзяржаўную, —

Выцерла слёзы, пайшла ў свет дарогаю

Побачкі з сонцам, дарогаю слаўнаю.

А вот фрагмент стихотворения Якуба Коласа «Сталінская канстытуцыя»:

У нашым сэрцы гэта імя,

I на нашых вуснах – Сталін.

Свет законы яго ўспрыме,

Як людскіх свабод скрыжалі.

<…>

Правадыр наш, добры геній!

Праз вякі, праз часаў далі

Усім новым пакаленням

Сімвал шчасця будзе – Сталін.

В 1930-х годах советское руководство приняло решение отказаться от радикальных форм «белорусизации», однако формула «белорусы – не русские» продолжала внедряться в общественное сознание на протяжении всего времени существования СССР. Именно в советский период называть белорусов русскими стало считаться предосудительным и оскорбляющим их национальные чувства (и это при том, что даже в тяжкий период нахождения в составе Речи Посполитой жители Белой Руси не отказывались от идеи общерусского единства).

После победы в Великой Отечественной войне национальная политика коммунистов в отношении восточного славянства претерпела некоторые изменения. Ввиду того, что жители трёх восточнославянских республик – РСФСР, УССР и БССР – внесли решающий вклад в Великую Победу, в советском общественно-политическом дискурсе возобладала концепция «трёх братских народов», связанных общими этнокультурными корнями и являющихся становым хребтом Советского государства. С определёнными оговорками можно сказать, что в послевоенном СССР произошёл частичный возврат к общерусской доктрине, рассматривавшей восточнославянское население как единый национальный организм и передовой оплот огромной державы.

Укрупнение Советской Белоруссии

31 июля 1920 года в Минске была принята Декларация о независимости ССРБ, в которой отмечалось: «Советская Социалистическая Республика Белоруссия определяет свою западную границу на этнографической границе между Белоруссией и прилегающими к ней буржуазными государствами. Граница Советской Социалистической Республики Белоруссия с Советской Россией и Украиной определяется свободным волеизъявлением белорусского народа на уездных и губернских съездах Советов в полном согласии с правительствами РСФСР и УССР».

После подписания Рижского мирного договора, разделившего Белоруссию на польскую и советскую части, в составе ССРБ осталось лишь шесть уездов Минской губернии: Минский, Борисовский, Бобруйский, Игуменский, Мозырский и Слуцкий. Поскольку экономического резона в существовании такой миниатюрной ССРБ не было, Госплан РСФСР предложил объединить Советскую Белоруссию, Витебскую, Гомельскую, Смоленскую губернии, отдельные уезды Брянской, Псковской и Калужской губерний в Западную область с административным центром в Смоленске. Реализация данного проекта, очевидно, привела бы к включению Белорусской республики в состав РСФСР на правах национальной автономии. Однако большевистский ЦК решил пойти другим путём: Советская Белоруссия осталась самостийной республикой, выступив в декабре 1922 года одним из учредителей Советского Союза.

Территория Советской Белоруссии в 1921–1924 гг.

Вопрос о расширении своих владений за счёт территории РСФСР минские национал-коммунисты начали поднимать ещё до создания СССР. В феврале 1921 года группа партийных товарищей направила в Центральное бюро КП(б) Белоруссии доклад, в котором говорилось о целесообразности создания «образцовой Социалистической Советской Белоруссии в её экономических границах». Для этого, по мнению докладчиков, требовалось присоединить к ССРБ «безусловно Витебскую губернию, Гомельскую губ. и те уезды бывш. Могилёвской губернии, которые присоединены к Смоленской губ., а из Смоленской губ. безусловно Красненский и Поречский уезды»[198].

В сентябре 1922 года по вопросу о восточных границах Советской Белоруссии высказался Наркомат иностранных дел БССР: «Народный комиссариат иностранных дел Белорусской Социалистической Советской Республики… признаёт необходимым урегулирование вопроса о восточных границах Белорусской Республики в смысле объединения её с Гомельской, Витебской и частью Смоленской губерний». Для обоснования своей позиции Наркомат привёл три аргумента:

1) «Территории БССР, Гомельской, Витебской и части Смоленской губерний составляют по своим естественным, этнографическо-бытовым и экономическим признакам одно целое, отличное от соседних территорий, а посему требующее единого хозяйственного плана и руководства, которые учитывали бы особенности и минимальные потребности объединённой таким образом Республики»;

2) «Губернии Витебская, Гомельская и частично Смоленская по этнографическому составу населения представляют из себя одно целое с БССР, населены одним белорусским племенем, составляющим в среднем 82 % всего населения, говорящим на белорусском языке и объединённым общими бытовыми чертами»;

3) «Поскольку Белоруссия будет представлять из себя государство, по своему географическому и политическому значению могущее быть противопоставлено таким государствам, как Литва, Латвия или Польша, постольку она явится в то же время могущественным притягательным центром для зарубежной Белоруссии. Та часть белорусского населения, которая даже не сочувственно относится к Советской власти из чисто политических соображений, видя, что Белорусская Советская Республика крепнет и что другой белорусской государственности, при современном положении вещей, не может быть создано, примкнёт к движению в пользу присоединения западных окраин этнографической Белоруссии, отошедших к Польше, к уже объединённой по тому же принципу БССР»[199].

ЦБ КП(б)Б, обращаясь в ЦК РКП(б) с просьбой о присоединении к Советской Белоруссии Витебщины, Гомелыцины и части Смоленщины, усилило аргументацию коллег из Наркомата иностранных дел традиционной страшилкой про «великорусский шовинизм»: «Ещё до недавнего времени, а отчасти и сейчас, в Витебской и Гомельской губерниях не допускают организации белорусских школ, несмотря на преобладающее большинство белорусского населения в деревне. На этой почве растёт глухое недовольство, и создаётся почва для всяких демагогических и часто справедливых обвинений в великорусском шовинизме и национализме»[200].

Витебские и гомельские коммунисты не желали выхода своих губерний из состава РСФСР, а потому они развернули мощную кампанию против укрупнения Советской Белоруссии. Упор в этой кампании был сделан на то, что проводимая в БССР политика «белорусизации» не пользуется поддержкой среди населения западных губерний Советской России.

Гомельский губком следующим образом оспаривал белорусскую идентичность подвластной ему административной единицы: «Перепись 1920 г. показала общее уменьшение белорусского населения по Гомельской губернии вообще, покончивши с легендой о «чисто белорусских уездах», и падение численности белорусского населения почти наполовину в уездах Гомельском, Рогачёвском и Речицком… Если же от национального определения перейти к вопросам быта, к вопросу о национальной воле населения, мы столкнёмся с явлением, которого не учесть никак нельзя, с отсутствием активной национальной воли населения, а частью даже с наличием враждебного отношения к культурной работе на белорусском языке. Бывают случаи, когда население чисто белорусского района активно выступает против превращения школы из русской в белорусскую»[201]. Для решений экономических проблем БССР гомельские товарищи предлагали вернуться к идее создания Западной области, предполагавшей инкорпорацию Белоруссии в состав РСФСР.

Витебский губком дал ещё более красочный отлуп притязаниям БССР на свою территорию, проведя целое социологическое исследование. Для того чтобы выяснить отношение витебчан к созданию белорусских школ, введению белорусского языка в государственных учреждениях и присоединению к Белоруссии, комиссия по национальному вопросу командировала в уезды ответственных партийных работников для постановки вопроса на городских и волостных собраниях и конференциях. В результате опросов жителей губернии было установлено отношение к идее «белорусчины» со стороны 1) коммунистов-белорусов, 2) белорусской интеллигенции, 3) белорусского крестьянского населения. Приведём характеристики каждой социальной группы, содержащиеся в докладной записке Витебского губкома.

1) «В автономных республиках и областях на Востоке нам приходится считаться с националистическим настроением среди коммунистов-националистов. В нашей же республике белорусы-коммунисты являются ярыми противниками белорусификации нашей губернии. Об ответственных работниках-белорусах говорить уже не приходится, но отрицательно относятся к белорусскому языку даже деревенские коммунисты.

На общем собрании Городокской городской ячейки (Витебского у[езда]) были высказаны такие мнения: «Хотя крестьяне и называют себя белорусами, но всё-таки чисто белорусский язык они не поймут, население хорошо понимает употребляемый нами в канцеляриях и школах великорусский язык» (Рогадский). Это подтвердил другой оратор – Зарецкий: «Я дам маленький пример: в прошлом году здесь был ПЩЕЛКО, который выступал среди крестьян и городского населения на белорусском языке, и его почти никто не понял». В результате собрание пришло к выводу, что национального самосознания у белорусов волости нет, что нет потребности в школах на белорусском языке.

В Витебском уезде на собрании Островенской волячейки совместно с 19 беспартийными было также высказано отрицательное отношение к белорусскому языку и культуре. Лишь один беспартийный Шпунтов высказался за желательность введения преподавания на белорусском языке в школах 1-й ступени. Но другой беспартийный, Букштынов, возразил ему: «Коли ввести белорусский язык, тогда нужно мне будет учиться даже с женой говорить». При голосовании не было ни одного за введение белорусского языка»[202].

2) «Среди белорусов-учителей, несомненно, существуют националистические стремления. Они ярко выразились на собрании школьных работников в г. Витебске в выступлениях Сухорукова и Василевского.

«Один лишь «Языковы» признак недостаточен для того, чтобы судить о том, что Витебская губерния не относится к Белоруссии. Единого белорусского языка нет. Он резко распадается на ряд диалектов, особенно сильна эта разница в диалектах восточном и южном. Этнографически, исторически и экономически Белоруссия имеет все основания к возрождению, даже к «зарождению». Для расширения и экономического процветания Белоруссия имеет налицо все данные… Белорусская культура была в загоне, мы переживаем «Ломоносовский» период нашей культуры…» (Сухоруков).

Василевский указывал, что школа, если мы хотим поставить её правильно, должна носить характер этой культуры. Язык белорусский, как материнский, должен сыграть в школе громадную роль.

Огромное большинство выступавших ораторов высказывало совершенно противоположные взгляды: «Не поймёт наш витебский «белорус» белорусского языка. Не нужен он ему». «К Москве, а не к Минску стремится витебский крестьянин. Сами крестьяне не любят белорусского языка».

Прения носили страстный характер. Собрание реагировало на всякое выступление. Хотя никакой резолюции не предлагали и не голосовали, но по аплодисментам, сопровождавшим выступления противников и сторонников белорусификации, было ясно видно, что приверженцы белорусского языка и культуры составляют лишь небольшую группу, большинство же собрания на стороне их противников.

Лепельский уезд. На общегородском собрании членов профсоюзов школьных работников, членов РКП и РКСМ и частных граждан (присутствовало 300 ч.) выступавшие в прениях ораторы в большинстве высказывались в том смысле, что белорусский вопрос дутый, что статистические данные неверны, что нет экономических предпосылок для присоединения к Белоруссии, но один оратор (Рычков) указал, что население тяготеет к Белоруссии, знает белорусский язык и говорит на нём и что экономически уезд тяготеет к Минску.

Принята следующая резолюция:

«Белорусский вопрос в нашем уезде является несвоевременным и нежизненным. Среди населения не имеется тяготения к отделению от великорусской культуры; никакого великорусского гнёта нет, наоборот, введение белорусского языка в школах и учреждениях было бы своего рода национальным угнетением, ибо население белорусского языка не знает»»[203].

3) «В частных беседах с крестьянами по белорусскому вопросу крестьяне выражали недоумение, что этот вопрос вдруг ни с того ни с сего поставлен. Вообще говоря, когда крестьянам читают белорусские газеты, то старики понимают их, но молодёжь говорит, что не понимает. Резче всего выражается отрицательное отношение к белорусскому языку со стороны молодёжи, старики же иногда высказываются в сочувственном духе.

На районной конференции в Ловжской волости крестьяне заявили: «Мы хотя и принадлежим к Белоруссии, и как у нас школы построены на великорусском языке, то мы желаем остаться по-прежнему». А на другой конференции той же волости было заявлено: «Мы единогласно заявляем о нашем желании остаться в прежнем положении, великорусский язык является родным языком нашим».

Оршанский уезд. Проведены волостные собрания в Старосельской, Толочинской и Ново-Тухинской волостях и одно деревенское собрание в Кохановской волости. Крестьяне заявили, что издавна считают себя белорусами, но они против присоединения к Белоруссии. На белорусском языке они не умеют говорить, только часть стариков хорошо понимает его. Они считают белорусский язык отжившим. Крестьяне даже смеются, что ставят белорусский язык. «Может, нам короля предложите избрать», – иронизировали они.

На съезде Советов Первомайской волости присутствовало около 200 человек (вместе с крестьянами от деревень). Заявления выступавших ораторов были следующие.

Иванов: «Наши прадеды когда-то были белорусами, а в настоящее время никто не имеет представления о том, что такое белорус и белорусский язык… Присоединение к Белоруссии приведёт только к угнетению по изучению белорусского языка, усвоению чуждых для нас бытовых условий».

Мацков: «Мы считаем себя белорусами, и если это высшей власти будет угодно, то пусть присоединят и к Белоруссии».

Ему возражали:

Пиотрович: «Мы белорусского языка не знаем и ни к какой Белоруссии присоединяться не желаем».

Никитин: «Жители Витебской губ. все русские, белорусского в них ничего нет».

Постановление съезда было такое:

«Съезд находит, что хотя жители Витебской губ. считаются белорусами, но уже утратили давно свою самобытность, и белорусский язык является для них чуждым. Среди населения никакого тяготения к Белоруссии нет, изучение белорусского языка, устройство белорусских школ и введение этого языка в учреждениях является ломкой всего строя народной жизни, а потому [Съезд] находит это нежелательным и нецелесообразным и от присоединения к Белоруссии отказывается»»[204].

Также в докладной записке Витебского губкома говорилось о том, что данные переписи населения 1920 года (согласно которым в 11 уездах Витебской губернии русские составляли 32,58 %, а белорусы – 56,95 % всего населения) представляются «дутыми», поскольку «белорусы этой переписи являются белорусами лишь в силу исторической традиции, а на самом деле большинство их уже ассимилировалось». В обоснование своей позиции губком ссылался на результаты проведённой в том же 1920 году подворной переписи сельского населения, в соответствии с которыми во всей Витебской губернии дворов с родным русским языком было 79,4 %, а с родным белорусским языком – лишь 17,4 %[205].

Результаты подворной переписи сельского населения Витебской губернии 1920 года

На доводы Гомельского и Витебского губкомов ЦБ КП(б) Белоруссии ответило в том духе, что неприятие «белорусизации» со стороны жителей Витебщины и Гомелыцины якобы является тяжёлым наследием царского режима. Любопытно, что руководство БССР, возражая товарищам по партии, приводило псевдоисторические аргументы, которыми до сих пор пользуются местечковые националисты: «Царским чиновникам хорошо был известен приказ 1867 года, запрещавший печатание книг на белорусском языке. К белорусской культуре, к языку белорусскому относились в чиновничьих кругах, в кругах русской интеллигенции с нескрываемым и враждебным пренебреженьем. Белорусский язык считался языком «мужицким», «простым», говорить на котором в обществе считалось неприличным, непозволительным. Такое отношение русских чиновников, русской администрации ко всему белорусскому не могло не привести к тому, что среди части белорусского крестьянства начало создаваться представление о своём родном языке и о всём, что связано с национальным бытом, как о чём-то таком, чего необходимо чуждаться, что нужно изжить и забыть»[206]. Данная демагогия не имеет никакого отношения к реальности. В Российской империи никогда не запрещался белорусский литературный язык и уж тем более белорусское наречие, в Северо-Западном крае легально выходила белорусскоязычная газета «Наша нива», которая, впрочем, не пользовалась популярностью у белорусов. Выбор белорусского народа в пользу русского литературного языка был совершенно сознательным, и его необходимо уважать всем, особенно тем, кто претендует на роль руководителей Белоруссии. К сожалению, элита БССР этот выбор белорусов не учитывала.

Арбитром в споре БССР и западных губерний РСФСР выступила Москва, которая ожидаемо поддержала самостийников. 29 ноября 1923 года Политбюро ЦК РКП(б) постановило присоединить к БССР «родственные ей в бытовом, этнографическом и хозяйственно-экономическом отношениях» территории, к которым были отнесены девять уездов Витебской губернии, восемь уездов Гомельской губернии и два уезда Смоленской губернии.

Однако созданная по решению Политбюро комиссия ЦИК СССР обнаружила, что, согласно переписи населения 1920 года, русские (великорусы) составляют большинство населения в Велижском, Невельском, Себежском уездах Витебской губерний и Гомельском, Речицком уездах Гомельской губернии, а потому было решено оставить эти предназначенные для передачи БССР территории в составе РСФСР.

В начале 1924 года к Советской Белоруссии были присоединены пятнадцать уездов и ряд прилегающих к ним волостей. В результате данного укрупнения территория БССР увеличилась более чем в два раза, а количество населения возросло с 1,6 миллиона до 4,2 миллиона человек.

Территория Советской Белоруссии в 1924–1926 гг.

Несмотря на то, что границы БССР существенно расширились, многие «свядомые» деятели остались недовольны укрупнением 1924 года. Так, известный местечковый националист Вацлав Ластовский, находясь в эмиграции, писал: «Московщина поделилась с Минском белорусскими землями пополам: из половины земель, которыми она обладает, образована «независимая» Белоруссия, а вторую половину [Москва] забрала себе на русификацию… Этот позорный новый раздел нашей дорогой Родины, наравне с Рижском разделом, вызывает у нас протест, тем более что он подаётся нам в форме какой-то высшей красной справедливости. Исконно белорусско-кривичские земли могут быть вырваны у белорусского народа только вместе с его душой!»[207] (уже через два года после этой филиппики её автор переедет в БССР, где станет академиком Белорусской Академии наук и директором Белорусского государственного музея). Ластовскому вторил бээсэсэровский поэт Владимир Дубовка, написавший стихотворение «За ўсе краі, за ўсе народы свету», в котором есть такие строки: «Масква сусвету вушы прашумела // Пра самавызначэнне аж да зор. // Смаленск дзе? Невель? Гомель дзе падзела? // Стварыла гомельскі ганебны калідор».

В июне 1926 года Госплан БССР направил в ЦИК СССР докладную записку, в которой жаловался на нерешённость территориального вопроса в полной мере: «Укрупнение БССР в 1924 году было неполным, так как вне состава БССР оставались территории, органически связанные с нею в хозяйственном и культурно-национальном отношении. Хотя укрупнение БССР, помимо своего хозяйственного значения, сыграло политическую роль не только как новый факт правильного разрешения национального вопроса в БССР и тем самым произвело большое впечатление на Западе (Польша, Литва), однако невключение в состав БССР всех территорий, связанных с нею в хозяйственном и национальном отношениях, несколько умалило всё значение произведённого укрупнения». В связи с этим белорусский Госплан заявил о «необходимости доведения границ БССР до их естественных экономических пределов путём присоединения к ней Гомельской губернии с некоторым округлением из частей Смоленской и Псковской губерний»[208].

В сентябре 1926 года на закрытом заседании Бюро ЦК КП(б) Белоруссии было принято решение «добиваться присоединения к БССР всей Гомельщины и 3-х уездов Псковщины». Доводы у белорусских коммунистов были следующие.

1) Пролетарии Гомельской губернии разбавят крестьянскую массу Советской Белоруссии. «Для БССР – крестьянского по преимуществу края – будет иметь большое политическое значение включение в состав её населения новых десятков тысяч промышленных рабочих Гомелыцины. Это значительно укрепит пролетарскую базу БССР».

2) В Советской Белоруссии проводится насильственная «белорусизация», а потому отсутствие у населения Гомельской губернии самостийного белорусского самосознания – не проблема. «Разговоры русификаторски настроенных товарищей о том, будто «крестьянин и рабочий Гомелыцины против присоединения к БССР», несостоятельны и опровергаются всем опытом таких округов БССР, как Витебщина, Оршанщина и Калининщина, где при успешном проведении белорусизации в отношении белорусского населения мы имеем всё крепнущее политическое положение в городе и деревне».

3) Расширение территории БССР укрепит просоветскую ориентацию белорусского национального движения в Польше. «Тот факт, что районы, являющиеся бесспорно белорусскими, до сих пор находятся в составе РСФСР, даёт большой материал белорусским, враждебным нам, кругам в Польше для активной политической кампании против национальной политики ВКП и правительства СССР. ЦК КПБ считает, что отрицательное решение вопроса о расширении границ БССР, безусловно, ослабит в Польше силы, на которые мы опираемся»[209].

Разбирая вопрос об идентичности Гомельщины, ЦККП(б)Б обратил внимание на любопытный факт: по переписи 1917 года среди деревенского населения Гомельского уезда белорусов насчитывалось 94,6 %, а по переписи 1920 года – 22 %. С нашей точки зрения, это объясняется тем, что для воспитанных в Российской империи крестьян понятия «белорус» и «русский» не были взаимоисключающими, а соотносились как часть и целое – «я белорус, а значит – русский». Об этом, в частности, свидетельствует заключение комиссии, проводившей в 1926 году опрос жителей Гомельской губернии: «О своей национальности крестьяне в большинстве случаев отвечают в зависимости от того, как им поставлен вопрос: например, «вы русские?», ответ «мы русские»; «вы белорусы?», ответ «мы белорусы»»[210]. То есть широкие народные массы Гомельщины (как, впрочем, и других регионов Белоруссии) не видели необходимости в национальном обособлении от великорусов и, соответственно, крайне отрицательно относились к присоединению их губернии к БССР.

Бюро Гомельского губкома на закрытом заседании постановило: «Присоединение к Белоруссии будет встречено с недовольством рабочей массой и преобладающей частью крестьянства губернии и ухудшит политическое настроение трудящихся Гомельщины. С другой стороны, бюро не видит достаточных и веских оснований для присоединения к Белоруссии, так как промышленность губернии в очень малой степени связана с БССР и экономически губерния тяготеет больше к РСФСР»[211].

Упорное нежелание гомельчан входить в состав БССР заставило Политбюро ЦК ВКП(б) признать просьбу белорусской стороны об укрупнении Советской Белоруссии недостаточно обоснованной и направить в Гомельскую губернию специальную комиссию для «сбора материалов о национальном составе, экономическом положении и настроении местного населения».

По итогам проведённого исследования комиссия пришла к следующим выводам:

«Везде население относится к введению белорусского языка в школах и вообще к белорусизации отрицательно. Тут можно отметить следующее характерное явление: во время бесед о недостатках местной работы и нуждах население нигде не жаловалось на тяжести с.-х. налога и т. п. (были жалобы только на отсутствие заработков и на совхозы), зато встречались жалобы об «освобождении от белорусского языка».

Особо надо отметить Василевичскую волость на примыкающей к БССР западной границе Гомельской губернии; в культурном отношении население здесь более отсталое, на отхожие работы почти не выезжает, более, чем в других волостях, употребляет в разговоре белорусских слов, и здесь комиссия встретила резко выраженное отрицательное отношение к белорусизации.

Комиссия задавала вопросы учителям, чем объясняется отрицательное отношение населения к белорусской школе, и получила ответы, что население не понимает значения белорусизации и что не ведётся достаточной разъяснительной работы. На тот же вопрос, поставленный крестьянам, комиссия получала разнородные ответы:

«Что за польза, если я детей выучу белорусскому языку?» (деревня Крупейки). «Детям с белорусским языком дальше некуда идти», «еду в Гомель, а там всё на русском», «нам лучше эксперанто».

Или: «на белорусский язык нужно переламывать и малого, и старого», «белорусский язык калечит детей, создаёт мещанину», «это язык старины», «мы хотим идти вперёд, а не назад».

Ответы, свидетельствующие об отсутствии национального самосознания: «свой язык считаю неправильным», «белорусский – никудышный разговор» (деревня Халыч), «с белорусским языком, что мне скажут, «ганак», да и только», «в Воронежской губернии меня называли гомельской бульбой».

Или: «Россию делить мы не собираемся, а если захотим белорусский язык, нам советская власть даст школу на этом языке» (Чечерск).

В отдельных местах крестьяне, в свою очередь, ставили перед комиссией следующий вопрос: «Почему так хотят, чтобы мы повернули свой язык на белорусский?»

На вопрос о причинах отрицательного отношения рабочих к присоединению комиссия получала ответы: «БССР – бедная, и она будет ослаблять нашу фабрику для усиления своего бюджета». «Мы не хотим белорусизироваться».

В заключение надо отметить, что сторонниками белорусизации среди населения Гомельской губернии являются те элементы, которые либо обучались в БССР в вузе и на рабфаке, либо побывали на учительских белорусских курсах, и частично демобилизованные красноармейцы, служившие в армии на территории БССР»[212].

Понимая, что выводы комиссии являются крайне неблагоприятными для руководства БССР, секретарь ЦК КП(б)Б товарищ Криницкий предпринял отчаянную попытку спасти положение: он отправил в Политбюро ЦК ВКП(б) письмо, в котором раскритиковал доклад комиссии, повторил мантру об «антибелорусской» политике царизма и выразил уверенность, что расширение территории Советской Белоруссии ознаменует собой победу большевиков в борьбе за умы и сердца трудящихся БССР и Западной Белоруссии.

Письмо Криницкого имело для советского руководства больший вес, нежели обстоятельный доклад специальной комиссии. 18 ноября 1926 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «считать доказанным белорусский характер населения Гомельского и Речицкого уездов и признать необходимым присоединение отмеченных уездов к БССР».

В результате второго укрупнения население Советской Белоруссии увеличилось на 650 тысяч человек и составило в общей сложности около 5 миллионов человек.

Территория Советской Белоруссии в конце 1926 г.

Расширение территории БССР в 1924 и 1926 годах стало одним из ключевых событий в истории белорусской государственности. Современный белорусский историк Сергей Хомич справедливо отмечает: «Не выработай лидеры РКП(б) национальную политику в том виде, как она проводилась в 1920-е годы, не поддержи идею белорусской государственности в форме Белорусской ССР, не согласись с возвращением восточнобелорусских земель в состав БССР, вряд ли Беларусь в конце XX века состоялась как независимое государство»[213].

Глава 6

Западная Белоруссия под властью Польши

Под «польским часом»

Согласно Рижскому мирному договору 1921 года в состав Польши были переданы земли Западной Белоруссии (современные Гродненская, Брестская, части Минской и Витебской областей) и Западной Украины (Галиция, часть Волыни, Ровенщина). Отдельным пунктом соглашения польское правительство гарантировало соблюдение прав и свобод белорусского и украинского населения: «Польша предоставляет лицам русской, украинской и белорусской национальности, находящимся в Польше, на основе равноправия национальностей, все права, обеспечивающие свободное развитие культуры, языка и выполнение религиозных обрядов… Лица русской, украинской и белорусской национальности в Польше имеют право, в пределах внутреннего законодательства, культивировать свой родной язык, организовывать и поддерживать свои школы, развивать свою культуру и образовывать с этой целью общества и союзы» (статья VII Рижского мирного договора).

Результат Рижского мира: разделение Белоруссии на восточную (советскую) и западную (польскую) части.

На деле Варшава взяла курс на жёсткую полонизацию и окатоличивание непольских народов. Весьма точную оценку политике Польши в отношении белорусов в 1921 году дало правительство БНР, которое в своём мемориале Патриарху Московскому и всея Руси Тихону констатировало: «Всем белорусам в польской дельнице грозит национальная смерть»[214]. Кого-кого, a «дзеячоў БНР» трудно заподозрить в пророссийских симпатиях.

Кстати, высокомерное отношение «ясновельможных панов» испытали на себе и белорусские националисты. Те из них, кто не был готов к слиянию с польской нацией, клеймились «москалями». «Отношение к белорусам со стороны многих начальников и определённой части общественности очень пренебрежительное. Нас считают то москалями, то большевиками, то вообще людьми второго сорта, – писали виленские «Белорусские ведомости» 10 октября 1921 года. – Беларусь, частично попавшая под власть Польши, поделена на провинции-воеводства, и не видно, чтобы в этих воеводствах проводилась политика по принципу, объявленному в первые дни польского господства в нашем крае: равные с равными, вольные с вольными»[215].

При осуществлении полонизаторской политики Варшава применяла различные практики по отношению к белорусам-католикам и православным белорусам. По словам белорусского историка Алексея Загидулина, первый пункт программы польской национальной политики на белорусских землях, разработанной чиновником министерства иностранных дел Польши Арцишевским в 1921 году, предусматривал «проведение размежевания между белорусами-католиками и белорусами-православными. Первых надлежит ограждать от белорусизации и окружать атмосферой польской культуры. Вторых надлежит предохранять от русификации, привлекая для этого белорусские силы»[216]. Таким образом, белорусы-католики рассматривались Варшавой как «потенциальные поляки» и поэтому подлежали первоочередной и безусловной полонизации, в то время как православных белорусов сначала предполагалось вырвать из лона общерусской культуры, а уже потом полонизировать.

Квинтэссенцией польской политики на белорусском направлении можно назвать секретную докладную записку белостокского воеводы Осташевского министру внутренних дел Польши от 23 июня 1939 года, озаглавленную как «Проблемы укрепления польского господствующего положения в Белостокском воеводстве». После прочтения отдельных её фрагментов становится ясно, какое будущее ждало белорусов, если бы Красная Армия не перешла 17 сентября 1939 года государственную границу и не начала свой Освободительный поход, – полная и безоговорочная утрата белорусской идентичности.

Осташевский пишет: «Сознательный белорусский элемент придерживается прорусской ориентации. В первом ряду стоят здесь давние русские симпатии, вместо них мы должны выработать симпатии к Польше. Эти прорусские взгляды стараются поддерживать православное духовенство, русские националисты, расселившиеся в восточных уездах воеводства, и прежде всего советская пропаганда (радио, коммунистические ячейки и т. д.). Условием, способствующим распространению пропаганды коммунизма, проникновению лозунгов сепаратизма, является вакуум общественной жизни в белорусской деревне. Польские элементы не успели до сего времени не только схватить и повести за собой, но даже и связаться с белорусской деревней путём втягивания её во всеобщую общественную, политическую и хозяйственную организацию. Выражаясь кратко, наше отношение к белорусам может быть определено так: мы желаем одного и настойчиво требуем, чтобы это национальное меньшинство думало по-польски, ничего взамен не давать и ничего не делать в ином направлении. В настоящее время белорусов ещё можно ассимилировать в единое русло польской культуры. Тем не менее в этом направлении у нас почти ничего не сделано. А если и делается, то очень мало. Рано или поздно белорусское население подлежит полонизации. Они представляют из себя пассивную массу, без широкого народного сознания, без собственных государственных традиций. Желательно, однако, этот процесс ускорить, иначе могут возникнуть различные недоразумения, мы должны одолеть древнюю белорусскую культуру. Необходимо сделать здесь соответствующие вложения в народное образование, транспорт, здравоохранение и т. д. Иными словами, необходимо этому населению что-нибудь дать и чем-либо его заинтересовать, чтобы оно мыслило по-польски и училось бы по-польски в духе польской государственности»[217].

Подобного рода идеи были приняты польской элитой, и вопрос ассимиляции белорусского населения обсуждался на высшем уровне постоянно. Приведём характерные фрагменты выступлений представителей военной и политической элиты «Восточных Кресов» из материалов конференции «Активизация польского элемента в северо-западных землях Польской Республики» (24 апреля 1937 года).

«Бригадный генерал Ярнушкевич: «Мы должны подтвердить, что здесь, на востоке, мы находимся несколько сотен лет и что, несмотря на длительный перерыв в государственной жизни, мы выполняем здесь непрерывную миссию, пролив на этой земле много крови. Мы должны для себя уяснить, воевать ли дальше за эту землю или уйти с неё. Здесь нельзя быть пассивным. Если мы выберем первое, то должны усилить любой ценой польский элемент. С одной стороны, ассимиляция непольского элемента – поворот к тому, что мы утратили (мелкопоместная православная шляхта), также крестьянские, ремесленные и купеческие хутора. Наиболее решающим и крупным элементом является деревенский хутор. Того, кто осел на земле, никто не прогонит. Следовательно, следует переселить как можно больше владельцев хуторов из глубины страны… Кто-то сказал, что усилия по полонизации восточных земель не увенчаются успехом. Я считаю, что это несправедливый пессимизм. Мы уже имеем в распоряжении польского учителя, чиновника. Население в Полесье хочет иметь польскую школу. Польская культура должна главенствовать в северо-восточных землях. Только она в течение веков оставила здесь крепкие памятники, а Московия – это только налёт. Мы должны то польское население, которое здесь живёт, и то, которое приедет, наделить привилегиями так, как мы это делали перед потерей независимости. Явные или тайные привилегии – в любом случае они должны быть».

Виленский воевода Ботяньски: «К решению политических проблем, с которыми я встречаюсь на моей территории, я всегда подхожу с точки зрения офицера, который эти земли в 1920 году освобождал от большевиков и их сторонников. К сожалению, в этой кампании происходили такие случаи, что местное население, агитированное коммунистами, стреляло из укрытия и в спину нашим солдатам. Подобные случаи не должны повториться в будущем. Это цель, к которой я стремлюсь. Максимальная цель – это национальная ассимиляция местного элемента (белорусского), который сам себя называет «тутэйшими». Дискутируя на тему методов, ведущих к ассимиляции, необходимо принять во внимание, что любая огласка на эту тему может быть вредной, надо действовать спокойно, но последовательно. Местная масса национально не осознаёт себя. Их желанием является дать детям лучшую жизнь… Следует дать чёткие определения. Местные земли очень отличаются от других. Они не являются польскими. Следовательно, их обязательно надо сделать польскими. Мы завоевали эти земли штыком, но как бы решило народное голосование, если его провести сейчас, это неизвестно – для нас результат наверняка был бы сомнительным, поэтому нельзя себя обманывать. Эти земли следует сделать польскими, и это без сомнения… В школах, костёлах надо применять определённое давление в направлении завоевания белорусов. Часто это может казаться брутальным, но цель великая, чтобы с этим считаться. Лозунг «аполитичная школа» является недоразумением. В восточных землях школа должна быть политической, это такое могучее оружие для полонизации, что должно использоваться политической администрацией»»[218].

Стремясь раздробить белорусское население на части и создать почву для успешной полонизации «кресов», католическое белорусское население власти Польши объявляли польским, а полешуков относили к особой обезличенной группе – «тутэйшым» («здешним»). По данным переписи населения 1931 года, которая явно не отличалась объективностью, оказалось, что в Виленском, Новогрудском и Полесском воеводствах количество белорусов составляет всего-навсего 22,5 %, а поляков – 42 % (перепись населения 1897 года показывает, что число этнических поляков на этих землях не превышало 5,5 %)[219].

Дискриминация в отношении белорусов проявлялась практически во всех сферах жизни. Признавая белорусское население ненадёжным и настроенным прорусски или просоветски, поляки стремились заменить местные кадры в образовании, администрации и прежде всего в армии польскими. Вот выдержка из конфиденциального приказа командования 9-го корпуса Вооружённых сил Польши об увольнении из формирований корпуса рядовых и гражданских работников непольской национальности (г. Брест, 19 августа 1922 года): «Незамедлительно устранить из всех штабов и предприятий при штабах рядовых непольской национальности. Уволить безоговорочно с 01.09.22 всех гражданских чиновников непольской национальности, в первую очередь указанных в настоящем тайном приказе (см. п. L. dz. 1835. II), а в дальнейшем и гражданских чиновников непольской национальности, не указанных в приведённом пункте»[220].

Социально-экономическое положение западно-белорусских земель в период польского господства было удручающим. Развитие «Кресов Всходних» сильно отставало от развития собственно польских регионов. Фактически Западная Белоруссия являлась отсталым сырьевым придатком Второй Речи Посполитой, чем-то вроде польской колонии. В 1931 году на западнобелорусских землях сельское население составляло 85 %, 79 % населения было занято в сельском хозяйстве. Составляя 23 % территории и 11 % населения Польши, Виленское, Новогрудское и Полесское воеводства имели только 2,8 % предприятий и 1,9 % рабочих страны[221]. Заработная плата рабочих была невысокой: к примеру, средний дневной заработок рабочего в Новогрудском воеводстве составлял 2 злотых, в Полесском – 2,96 злотых. На Городищенской фанерной фабрике рабочие-мужчины получали 1,20 злотых, рабочие-женщины – 0,60 злотых. При этом килограмм ситного хлеба стоил 0,34 злотых, пшеничной муки – 0,53, масла – 3,4, литр газа – 0,35, а 10 кВт/ч – 7,3 злотых[222].

Чтобы не быть голословными, приведём данные польской же статистики[223]:

Диаметрально противоположной выглядела ситуация в БССР. Принятый во второй половине 1920-х годов курс на форсированную индустриализацию привёл к тому, что к 1940 году валовая продукция промышленности восточных областей Белорусской ССР составила 2 млрд 377,8 млн рублей, превысив показатели 1913 года в 23 раза (в Западной Белоруссии ситуация существенно не изменилась)[224]. В Советской Белоруссии сформировался рабочий класс, его численность достигла к началу второй пятилетки (1933 г.) 206 тысяч человек (для сравнения: общая численность рабочих в Виленском, Новогрудском и Полесском воеводствах составляла 38 тысяч человек, почти в 5,5 раз меньше)[225]. В 1929–1940 годах в БССР было введено в строй или реконструировано 1853 предприятия[226].

В преддверии новой мировой войны Польша являлась отсталым государством, обречённым на гибель от руки мощного агрессора, коим стала гитлеровская Германия. Если в Советском Союзе, при всех сложностях и перегибах, неуклонно происходила индустриализация, создавалась промышленная основа для укрепления обороноспособности страны, то Польша безнадёжно застыла в своём развитии, чем и обрекла себя на неминуемое поражение. Приведём красноречивые данные статистики[227]:

Помимо экономической отсталости, на «Кресах Всходних» весьма остро стояла проблема народного образования. Если в БССР была фактически ликвидирована неграмотность, то в Западной Белоруссии, по состоянию на 1931 год, 43 % жителей старше 10 лет были неграмотными[228]. К сентябрю 1939 года на 100 квадратных километров в Виленском и Новогрудском воеводствах приходилось 5,4 школы, в Полесском – 3,4 (средний показатель по Польше – 7,3)[229]. В результате целенаправленной политики польских властей к 1934/1935 учебному году осталось только 16 белорусскоязычных школ, а к 1938/1939 учебному году все белорусскоязычные школы были переведены на польский язык[230].

Перед тем как закрыть все школы с белорусским языком обучения, поляки расправились с русскоязычной системой образования, которая пользовалась у белорусов большей популярностью, нежели белорусскоязычная. Белорусский историк Кирилл Шевченко пишет: «Главным объектом преследования [во Второй Речи Посполитой] были русские школы, поскольку Варшава преследовала цель полной «дерусификации» исконно польских, по её мнению, земель, утративших свою «польскость» только в результате разделов Речи Посполитой и политики властей Российской империи. Примечательно, что Товарищество белорусской школы в г. Вильно в своём циркуляре учителям белорусских школ осенью 1919 года откровенно указывало, что «если Вы откажетесь быть белорусским учителем, то пользы белорусскому народу Вы этим не принесёте, так как открыть в Вашем селе не белорусскую, а русскую школу при нынешних условиях нельзя, поскольку польские власти этого не позволят». Данный документ красноречиво свидетельствует о том, что местные педагогические кадры на западнобелорусских землях в известной степени были вынуждены становиться белорусскими учителями, не имея возможности преподавать в русских школах»[231].

Фактически закрытым для белорусов оставалось высшее образование. В 1938/1939 учебном году во всей Польше насчитывалось всего 218 студентов-белорусов. Среди учащихся Виленского университета количество белорусов в 1930–1936 годах составляло 1–2 %, доля поляков, по данным на 1937/1938 учебный год, была несоизмеримо большей – 72,6 %[232]. Если в БССР был сформирован слой белорусской гуманитарной и технической интеллигенции, то на «Кресах Всходних» доминирующее положение в интеллектуальной элите занимали поляки. Так, в Полесском воеводстве (без Камень-Каширского повета) в 1928 году лишь 2,5 % интеллигенции приходилось на долю белорусов (на поляков – 75 %). Весьма показательная картина, учитывая то, что в Полесском воеводстве поляки составляли 8 % населения, а белорусы – 65 %[233].

Однако в памяти большинства западных белорусов полонизация в образовании запечатлелась не в виде цифр статистики, а в небольшом стишке, который со школьной скамьи вбивали белорусским, украинским, литовским, еврейским и немецким детям. Речь идёт о «Катехизисе польского ребёнка», написанном поэтом Владиславом Белзой в 1900 году. На вопрос учителя: «Kto ty jesteś?» («Кто ты?») – ученики, вне зависимости от национальной принадлежности, должны были отвечать: «Polak mały» («Маленький поляк»). И далее, как во время переклички на стадионе, следовал заученный диалог: «Jaki znak twój?» («Каков твой символ?») – «Orzeł biały» («Белый орёл») – «Gdzie ty mieszkasz?» («Где живешь ты?») – «Między swemi» («Среди своих») – «W jakim kraju?» («В какой стране?») – «W polskiej ziemi» («На польской земле»).

Современный польский школьный плакат. Кто знает, быть может, он висел бы в каждой западнобелорусской школе, не начни Красная Армия свой Освободительный поход в 1939 году.

В целях колонизации и окончательной ассимиляции западнобелорусских земель польское правительство развернуло широкую кампанию по заселению «Кресов Всходних» осадниками – выходцами с этнических польских территорий (преимущественно это были отставные военные – участники советско-польской войны со своими семьями). Поселенцам выдавались участки земли от 10 до 45 га бесплатно или по заниженным ценам. О масштабах колонизации позволяет судить последовавшее за Освободительным походом 1939 года выселение поляков из Западной Белоруссии. Только за 1940 год органы НКВД выселили в глубинные районы СССР более 50 тысяч осадников[234].

Планы колонизации у Варшавы были впечатляющие. В 1937 году сотрудником польского МВД Арницким был подготовлен секретный план под названием «Перспективы внутренней колонизации». Согласно этому плану предусматривалось переселение на «Кресы Всходние» 6 миллионов поляков из западных областей. Процент польского населения в отдельных районах Западной Белоруссии должен был превышать 56,2 %[235]. Так белорусские земли едва не стали новой Америкой, где роль индейцев была уготована коренному белорусскому населению.

Печальной была ситуация в сфере здравоохранении. В докладной записке от 15 декабря 1939 года нарком здравоохранения БССР И.А. Новиков писал: «На территории Западной Белоруссии было около 3000 больничных коек, или 0,6 на 1000 населения против 3,2 на 1000 населения в БССР, т. е. коэффициент обеспеченности населения больничными койками в БССР в 5 раз выше по сравнению с Западной Белоруссией. На исключительно низком уровне была поставлена профилактическая помощь на селе. Сеть санитарно-противоэпидемических учреждений была весьма маломощная, не было санитарных станций, санбакинститутов, лабораторий и других профилактических учреждений. Медицинская помощь в основном была платной, и широким слоям населения она была недоступна»[236].

Ещё одной нерешённой проблемой «Кресов Всходних» являлся аграрный вопрос. Со временем ситуация в этой сфере не только не улучшалась, но имела негативную тенденцию: если в 1921 году зажиточные крестьяне составляли 8 %, середняки – 30 %, бедняки – 62 %, то в середине 1930-х годов эти показатели составляли соответственно 5, 15 и 80 %[237]. По данным переписи 1931 года, число хозяйств, имевших землю и использовавших батраков, было очень небольшим: в Белостокском воеводстве – 5,9 %, Виленском – 7,6 %, Новогрудском – 6,7 %, Полесском – 3,6 %. Всего батраков насчитывалось 213 378 человек, а количество хозяев, нанимавших батраков, составляло 37 439 (в 5,6 раза меньше, нежели батраков). Нужно также отметить, что не все наниматели батраков были зажиточными крестьянами: к ним относились ещё осадники, помещики, священнослужители[238].

Отличительной чертой Второй Речи Посполитой было крупное помещичье землевладение и малоземелье крестьян. Особенно острой ситуация была на «Кресах Всходних»: в 1931 году в Виленском, Новогрудском и Полесском воеводствах хозяйства размером более 100 га (0,5 % от общего числа) имели в собственности 3,1 млн га земли, а вместе с государственными и церковными землями – 4 млн га (48 % всех земель). В то же время на 610 тысяч крестьянских хозяйств земли приходилось почти столько же – 4,3 млн га (52 %), при этом больше половины (56 %) составляли хозяйства, имевшие менее 5 га[239].

Берёза-Картузская – символ межвоенной «польской демократии»

Помимо национального и социально-экономического гнёта, белорусы испытывали на себе репрессии польского националистического правительства. Межвоенная Польша была отнюдь не демократическим государством. Изощрённые пытки и вопиющие нарушения основополагающих принципов правосудия, прав человека и гражданина – во всём этом Вторая Речь Посполитая вполне может соревноваться со сталинским СССР.

Карикатура на Юзефа Пилсудского в западнобелорусском сатирическом журнале «Маланка» («Молния»). Автор – И.М. Горид.

С 1926 года в стране установился жёсткий авторитарный режим «санации» («оздоровления»). Государство возглавил Юзеф Пилсудский, проводник политики польского шовинизма и ополячивания. На восточных землях перед варшавским правительством стояла чёткая задача – подавление национально-освободительного движения и ассимиляция белорусского, украинского и литовского населения.

Символом террора стал концентрационный лагерь в городе Берёза-Картузская (ныне город Берёза Брестской области), созданный в 1934 году для размещения до суда противников националистического режима. Цель этого концентрационного лагеря состояла в том, чтобы сломить волю заключённых, раздавить людей психологически и физически. В него мог попасть абсолютно любой житель Второй Речи Посполитой, поскольку распоряжение президента Игнатия Мосьцицкого было весьма туманным: «Лица, деятельность либо намерения которых дают основание допускать, что с их стороны грозит нарушение безопасности, покоя либо общественного порядка, могут подлежать задержанию и принудительному помещению в место изоляции, не предназначенное для лиц, подозреваемых либо арестованных в связи с преступлениями». Премьер-министр Польши Леон Козловский в интервью информагентству «Искра» признавал: «Места изоляции будут иметь очень тяжёлый, суровый режим и не будут ничем иным, как только орудием суровой и карающей руки государства»[240]. За 5 лет своего существования через лагерь прошло около 10 тысяч человек – в основном активистов левых и национальных движений[241].

О том, какая атмосфера царила в лагере, заключённый понимал с самого начала. Встреча новоприбывших сопровождалась пытками и побоями. Вот как это описывает бывший узник Л.Т. Волосюк (находился в концлагере в 1936 году): «Через лагерь нас выгнали в оплетённый шестью рядами проволоки двор с казармой, которая именовалась арестантским блоком. Здесь нас пропустили через шпалер полицейских с дубинками и втолкнули по отдельности в маленькие каморки, где палач Пытель, он же комендант блока, поддавал нас особой ревизии – обработке по голому телу. Пытель же сам и приводил в чувство с помощью ведра воды. Затем Пытель выдавал арестантское облачение… Я получил номер 633. До полуночи двое полицейских обучали нас, как мы должны справляться и вести себя, сопровождая «науку» дубинками. По полуночи ворвались к нам четыре полицейских во главе с майором. Я изложил рапорт, как меня учили. Майор лениво выслушал меня и полицейским сказал продолжать учёбу. Один полицейский схватил меня за одну руку, а другой за другую, двое же других полицейских начали лупить меня по плечам и груди… Очнулся я весь облитый водой, в тяжёлой лихорадке». Таким же истязаниям подвергались и женщины. Вот воспоминания члена Коммунистической партии Западной Белоруссии (КПЗБ), уроженки Слонимщины В.Г. Искрик (была в концлагере в сентябре 1939 года): «В нашей партии было всего 90 женщин, в основном комсомольского возраста. Перед воротами концлагеря всех нас выстроили по двое в ряд и пропустили за воротами до большого трёхэтажного здания сквозь двойной строй полициянтов с дубинками. Несколько странный вид избиения был для нас неожиданным и ужасным. Каждый полициянт старался обязательно ударить проходящую жертву дубинкой по голове или по спине. Особенно сильным истязаниям подвергались упавшие. То же самое происходило и на лестницах здания до третьего этажа»[242].

Приведём также воспоминания И.С. Бурака, узника Берёзы-Картузской в 1937–1939 годах: «Новоприбывший на второй день помещался в одиночную изолированную комнату, где в течение шести-семи дней подряд подвергался зверскому избиению. При этом узник должен был стоять лицом к стенке, не шевелиться, не падать на пол без команды… Разговора никакого в лагере не допускалось, даже взглядом нельзя было передавать ничего. Передвижение на площади, на кухню, умываться, на работу и т. д. было только по команде: «Бегом марш!». За малейшее нарушение драконовских правил – битьё резиновыми палками до полусмерти, причём по любой части тела (спине, голове, груди, лицу и т. п.), т. е. там, где чувствовалось больнее, нестерпимее, а за нарушение распорядка дня, а зачастую и без этого, сажали в карцер на шесть, семь дней… Здесь считалось за правило – не допускать смерти физической в концлагере. Если узник по состоянию здоровья мог умереть, то его выписывали из лагеря для того, чтобы скрыть следы смерти последнего»[243].

Польская карикатура на концлагерь в Берёзе-Картузской

Жестоким издевательствам подвергались и те узники, у которых были серьёзные проблемы со здоровьем. Исаак Липшиц, заключённый Берёзы-Картузской в 1936–1939 годах, вспоминал: «Издевательства над больными и инвалидами, видимо, доставляли полицейским Пытелю, Гославскому и Сверковскому животное наслаждение. Помню, Сверковский вывел на плац двух хромых узников на «занятия по бегу». Эти узники едва могли ходить. Стоило немного ускорить шаг, как они падали. Сверковский бежал рядом с ними, ударами сапог поднимал их и под улюлюканье и смех других полицейских продолжал издеваться, всё время выкрикивая: «Мы вас научим бегать»»[244].

Ещё одним штрихом к картине злодеяний в Берёзе-Картузской являются воспоминания А.Г. Никипоровича, бывшего узником концлагеря в 1939 году: «После муштры началась подготовка к вечерней поверке, опять излюбленный метод пересчёта палками. Полицейские, идя один за другим, проверяли правильность подсчитанного количества узников ударами палки. Затем начинают между собой спорить: «Пан неправильно подсчитал быдло». Опять повторяется процедура пересчёта ударами палки, и продолжалась она, пока не отпадала у полицейских охота. После проверки подана команда «Подготовиться к оправке», несмотря на то, что мы были голодные. Уборная была сделана в метрах пятидесяти от площади, на которой производилась муштра. Это была вырытая траншея метров десять длиной. Положена вдоль траншеи перекладина, на которой садились. Траншея была открыта. Вот устройство туалета, как они называли – «устэмп для быдла». После команды «Подготовиться к оправке» сразу подавался свисток. Подгоняя палками узников, команда «До с… бегом марш!». Не успели последние добежать, как уже подавалась команда «От с… бегом марш!». Многие из нас со слабыми желудками не могли удержаться, в особенности пожилые… Направление в камеры было подано палкой, между двух рядов выстроившихся полицейских, вооружённых палками во дворе и внутри здания, по коридору и лестнице, до самой камеры. Подгоняя палками, чтоб быстрее бежали, приговаривали: «Прэндзэй, прэндзэй, с курвы сыны, хамы, быдло!»[245]

Интересно, что по иронии судьбы тот, кто был непосредственно ответственен за тяготы и лишения политических заключённых, а именно комендант Берёзы-Картузской и настоящий садист Юзеф Камаль-Курганский, окончил свои дни в другом концлагере – нацистском Аушвице в 1941 году.

Было бы заблуждением думать, что Берёза-Картузская – это некое исключение из правила. Режим террора и издевательства над личностью был присущ всем польским тюрьмам, где содержались политические заключённые. Вот, к примеру, какие порядки царили в гродненской тюрьме: «Бьют за малейшее провинение и непослушание, и собственноручно н-к тюрьмы. Ребят заставляют подписывать декларации, что не принадлежат к коммуне, не признают представителей, не принадлежат и не будут принадлежать к КПЗБ, что являются поляками, а не белорусами. За непослушание льют воду через нос, сажают в карцер, наполненный до половины водой»[246]. А вот отрывок из письма белорусских политзаключённых от 4 апреля 1933 года: «Нас бьют резиновыми палками самым беспощадным образом. Бьёт и катует лично начальник тюрьмы. Поводом на это может явиться хотя бы то, что тот или иной товарищ поделится со своим соседом по камере куском хлеба; такой «преступник» подвергается зверскому избиению. И вообще, каждый товарищ за малейшую глупость «не пшестшегэня регулямину» наказывается карцером, где неизбежно получает известное количество палок в ж… Более того, чтобы спровоцировать на бунт, фашистские каты вытаскивают свою жертву из камеры и на глазах у всех товарищей избивают до потери сознания»[247].

Такова была польская «демократия» в действии. По своим методам она ничуть не уступала «демократии» советской. При этом в Польше, в отличие от СССР, белорусскому народу угрожала смертельная опасность: в течение нескольких десятилетий его планировалось ассимилировать и стереть о нём всякую память.

Воссоединение белорусского народа

17 сентября 1939 года части Красной Армии перешли советско-польскую границу и вступили на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины. В советской исторической традиции эти события именовались Освободительным походом, в польской националистической историографии они трактуются как «удар в спину» и «советская оккупация Восточной Польши». Чья же трактовка вернее для белорусов?

Разделение – великая трагедия для любого народа. В современном мире разделёнными являются многие этносы, причём нередко их части находятся в составе враждебно настроенных к ним государств. Белорусов могла постигнуть эта участь, если бы не 17 сентября 1939 года.

Разделение белорусского народа по разные стороны государственной границы усугублялась ещё и тем, что над западными белорусами нависала угроза полной ассимиляции и превращения их в поляков. Ещё несколько десятилетий власти «ожела бялого» над западнобелорусскими землями могли привести к тотальной утрате белорусами своей национальной идентичности. Тем более что такие планы вынашивались на самом высоком уровне (ранее это было показано нами на основе документальных источников). Прельщает ли представителей «свядомага кола» белорусского общества перспектива полного ополячивания половины белорусского этноса и сокращения его этнической территории вдвое? Вопрос риторический. Судя по ежегодной реакции «свядомых» интеллектуалов на памятную дату воссоединения, стать поляком – это их потаённая цель. Конечно, трудно в этом признаться, нужно как-то мимикрировать под белорусов, однако события 1939 года режут душу: «евроинтеграция» не удалась. Остаётся лишь воздыхать по «польскому раю» и лить реки слёз о «сталинской агрессии».

Ввод советских войск на территорию «Кресов Всходних» был встречен, с одной стороны, всеобщим ликованием белорусского населения, а с другой – массовыми народными расправами над бывшими хозяевами положения. Секретарь ЦК КП(б) Б Пантелеймон Пономаренко в письме Сталину от 25 сентября 1939 года отмечал: «Многих осадников и помещиков крестьяне истребляют (вешают, расстреливают, убивают) или приводят и сдают Временным управлениям»[248]. Как-то не вяжется это со сказками отдельных «свядомых» авторов о молочных реках и кисельных берегах «Восточной Польши», не правда ли?

Бесславный конец «гиены Европы»

В том же письме глава Советской Белоруссии даёт весьма показательную оценку настроениям белорусов на освобождённых территориях: «Хочу поделиться некоторыми впечатлениями от своих поездок в Западную Белоруссию. Мне пришлось посетить Столбцы, Мир, Тур (так в тексте. – Прим. авт.), Кореличи, Новогрудок, Несвиж, Слоним, Барановичи, Волковыск и много сёл и деревень… Белорусское крестьянство настроено прекрасно, поддерживает всем, чем может, Красную Армию… За Белостоком население встречает наши войска более сдержанно, русский язык знают меньше, чаще раздаются выстрелы из-за угла, из лесу по красноармейцам, командирам. В городах имеется ППС (Польская партия социалистов. – Прим. авт.) и рабочие-пепеэсовцы – обстановка становится сложнее, чем в местностях, где белорусы»[249].

Падение Польши не вызывало у белорусов большого огорчения.

А вот информация из оперативной сводки № 44 наркома внутренних дел БССР Лаврентия Цанавы секретарю ЦК КП(б)Б Пантелеймону Пономаренко о настроении населения от 12 октября 1939 года (с пометкой «совершенно секретно»): «Проходящая подготовка к выборам депутатов в Народное собрание в достаточной степени отображает и выявляет настроение различных прослоек населения… 8 сентября с.г. в гор. Пинске был организован митинг, на котором присутствовало около 10 тысяч человек рабочих, крестьян и интеллигенции. Выступающие на митинге в своих речах отмечали силу и мощь Советского Союза и героизм Красной Армии, высказывались за восстановление советской власти в Западной Белоруссии и присоединение её к СССР… Настроение основной массы интеллигенции положительное… Студенчество в своём большинстве приветствует освобождение Западной Белоруссии от ига польских панов и высказывается за восстановление в Западной Белоруссии советской власти. Так, например, 9 октября 1939 года состоялось общее собрание студентов Виленского университета, на котором присутствовало свыше 2 тысяч человек – студентов, преподавателей и профессуры. Доклад о международном положении и задачах студентов в связи с предстоящими выборами депутатов в Народное собрание неоднократно прерывался бурными аплодисментами в честь товарищей Сталина, Ворошилова, Молотова и Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Четыре раза овация переходила в пение «Интернационала». Студенты выбрасывали лозунги в честь РККА, в честь руководителей партии и правительства. Выступающие студенты высказывали свою симпатию к СССР»[250].

О негативном отношении белорусов ко Второй Речи Посполитой красноречиво свидетельствует тот факт, что при передаче белорусских земель Белосточчины в состав Польши после окончания Великой Отечественной войны белорусское население выражало резкое несогласие с этим шагом.

Население Западной Белоруссии приветствует солдат Красной Армии, сентябрь 1939 года.

Процитируем один пространный, но очень важный для понимания исторической ситуации документ – записку начальника политуправления 1-го Белорусского фронта С.Ф. Галаджева 1-му секретарю ЦК КП(б)Б П.К. Пономаренко о высказываниях белорусского населения, проживающего в Белостокской области, об установлении советско-польской границы по линии Керзона от 23 августа 1944 года (с грифом «секретно»):

«В г. Вельске до 1939 года насчитывалось около 8000 жителей. За время советской власти (1939–1941 гг.) население города увеличилось до 12 тысяч человек. Немецко-фашистские оккупанты поголовно истребили всё еврейское население города (свыше 4500 человек). Большое количество жителей угнано в Германию. Ко времени освобождения этого города Красной Армией в нём насчитывалось около 4 тысяч жителей, из них 70–75 % белорусов.

6 августа 1944 года население города узнало о том, что в газете «Правда» опубликована карта с «линией Керзона». По городу прошёл слух, что Бельск снова будет польским городом. Этот слух серьёзно взволновал белорусов.

По заявлению временного председателя горсовета тов. Бурдея, жители города, и особенно белорусы, с приходом Красной Армии горячо взялись за восстановление города. Мероприятия горсовета по очистке улиц, восстановлению повреждённых зданий, оказанию помощи госпиталям население проводило весьма охотно и с воодушевлением. Однако после слухов о том, что Бельск снова отходит к Польше, белорусы побросали работу, заявляя, что они не хотят восстанавливать город для поляков. К коменданту города в этот день начали стекаться жители-белорусы с требованием выдать им документы на право выезда из Вельска на советскую территорию. Все они в один голос заявляли: «Ни за что не хотим оставаться в Польше. Если только Бельск отойдёт к Польше, мы бросим всё своё домашнее хозяйство и пешком уйдём в Россию, чтобы не жить с поляками». За три дня коменданту города поступило до 600 устных заявлений от белорусов по вопросу отношения к «линии Керзона».

Антихович Василий Осипович, белорус, 1900 года рождения, железнодорожник, коренной житель города, заявил:

«Я всю свою жизнь работал на железной дороге сцепщиком. Только при немцах я бросил эту работу и занялся сапожным делом. Мы, белорусы, только при советской власти почувствовали себя людьми. Опросите всех белорусов Вельска – и все они ответят Вам: мы мечтаем о жизни, которой мы жили здесь до прихода немцев. Я на второй же день после прихода Красной Армии пошёл снова на свою станцию с желанием взяться за любое дело, помочь подготовить станцию к приёму поездов. Но, узнав сейчас, что здесь снова будут польские порядки и Вельск будет польским, я бросил работу. Не поднимается рука работать на поляков. Вчера я был у коменданта и просил разрешения сейчас же уехать в Россию, но он мне сказал, что ещё ничего определённого не известно и пока нужно сидеть на месте. Если что, брошу свою хату или лучше сожгу её, брошу полякам и пешком с семьёй уйду куда угодно, где есть белорусы, где есть советская власть. С поляками белорусы жить не будут. Поляки – подлые и завистливые люди, они любят только себя. Даже при немцах, когда было невыносимо для белорусов и поляков, поляки и тогда старались чем-нибудь задеть белорусов, чем-либо навредить им. Но я думаю, что советская власть белорусов в обиду не даст».

Семчук Варвара Леонидовна, белоруска, 54 года, замужем за поляком, живёт в Вельске с 1916 года, сказала:

«Мне 54 года. У меня трое детей. Если Вельск станет польским, я уйду отсюда пешком в Россию. Не хочу, чтобы на моих детей поляки указывали пальцами и называли их «кацапами»».

Антихович Антон Антипович, белорус, 82 года:

«Ради своих детей я уйду из города, где родился и прожил 82 года, если только здесь снова будут хозяйничать поляки. Только в 1939 году я услышал слово «гражданин», до этого я был только «кацапом». Я много испытывал от поляков и теперь не хочу, чтобы мои дети разговаривали по-польски. Первая жена у меня была полька, но я вынужден был развестись с ней, так как не смог перенести унижения. Было, приходят к ней родные и знакомые поляки и словно не замечают меня. Разговаривать не хотят или стараются чем-либо уколоть. Белорусы с поляками никогда мирно не жили и жить не будут. Пусть Польша будет сто раз свободная и демократическая, белорусы в ней не останутся и убегут в Россию».

Островский Пётр Семёнович, 1911 года рождения, родители из Минской области переселились в Бельск в 1917 году, заявил:

«Я теперь знаю, что такое советская власть, и никто меня не заставит остаться в Польше, если граница пройдёт по «линии Керзона». Было бы очень справедливо, если бы поляков заставить жить на тех правах, на которых жили белорусы в Польше до 1939 года. Поляки сильно ненавидят белорусов, но белорусы поляков ненавидят в сто раз сильнее. Надо было бы после войны установить такой порядок, чтобы поляки жили с уцелевшими немцами и чтобы поляки имели над немцами власть, какую они имели над белорусами. Немцам никто бы не позавидовал. Пусть бы они кичились друг перед другом, что те немцы, а эти – паны поляки. Если бы здесь снова была советская власть – никто бы из белорусов не сдвинулся с места».

Жуковский Иван Кириллович, белорус, 1905 года рождения, уроженец г. Вельска, заявил:

«Немец – зверюга, слов нет. Пока этот зверь жив, на земле житья никому не будет. Но поляки белорусам насолили столько, что белорусы с ними жить ни за что не будут, если только не будет советской власти. Ведь поляк какой? Будь он голодранец, но он обязательно хочет, чтобы шапку перед ним снимал белорус. А коснись спора с ним? Судись ты с ним годами и будь ты бесспорно прав, а виноват будет белорус. Если белорус при польской власти хотел открыть какую-либо торговлю, поляки заклюют его до тех пор, пока белорус не бросал свою лавчонку. Поляки не хотели у него ничего покупать, а поляки-торговцы готовы были себе в ущерб продавать товары дешевле, чем их купил для перепродажи белорус. Если случится, что здесь не будет советской власти и поляки снова будут господствовать, белорусы все уйдут в Россию, хотя бы в Сибирь, чтобы только жить с русскими».

Не только городское, но и сельское население белорусской национальности к «линии Керзона» относится отрицательно. Так, крестьянин-белорус с. Августово Вельского района Козловский Иван заявил:

«Когда я услышал про «линию Керзона», которая относит наш Вельский район к Польше, то я огорчился. Мне и нам, белорусам, в единой советской семье лучше».

Крестьянин с. Шимки Кивочицкий Михаил, белорус, заявил:

«Какая бы Польша ни была хорошей, но народ нашего села хочет жить на территории советской».

Крестьянин д. Новосады Кардаш Степан Осипович, белорус, заявил:

«Пусть как бы ни строили новую Польшу, мы хлебнули плохого и не хотим вновь попадать под польское владычество. Мы всё равно сбежим, если нашу деревню будут передавать Польше».

Крестьянин деревни Стрыки Августовского сельсовета Вельского района, характеризуя свою жизнь при господстве польских панов, заявил:

«До советской власти при поляках было очень плохо. Они к нам, белорусам, относились свысока, нужно было гладить только по шерсти. Как Красная Армия выгнала немцев, то наши поляки снова заговорили о великой Польше. Полякам русский народ всегда помогал и сейчас помогает освободиться от немецких разбойников, вот они нам, пожалуй, чёрта два помогут. Если здесь будет власть поляков, то надо завтра удирать в Россию – к своим. Поляки при советской власти к белорусам хорошо относятся, а когда будет установлена польская власть, то они опять станут издеваться над нами».

Крестьянин этой же деревни Будрицкий Иван Филиппович, середняк, белорус, высказываясь о взаимоотношениях между поляками и белорусами, сказал следующее:

«При власти Польши мы, белорусы, много настрадались. Нас называли поляки «кацапами» и давали всякие другие унизительные прозвища. Конечно, по-моему, лучше бы, если была бы советская власть, но если и польская власть будет, то надо думать, это уже не старая панская Польша. А в случае издевательств над нами со стороны поляков мы скажем: «Пошли вы к чёрту», и поедем в Москву к товарищу Сталину с жалобой, он нас, белорусов, в обиду не даст».

Таким образом, из приведённых выше и многих других заявлений явствует, что белорусское население районов, находящихся западнее «линии Керзона»:

а) недовольно поляками и относится к ним недружелюбно;

б) не желает оставаться на территории Польши, независимо от того, какое в ней будет правительство;

в) желает жить в условиях советской власти;

г) желает, в случае отхода Вельского и Брянского районов Белостокской области к Польше, переселиться в советские районы Белоруссии.

Эти настроения вызваны следующими моментами:

1. Белорусы, находившиеся на территории панской Польши, были бесправны в политическом отношении, притеснялись экономически, не имели доступа к культурному развитию, унижались поляками.

2. В условиях немецкой оккупации Западной Белоруссии фашистские пропагандисты культивировали и разжигали национальную вражду между поляками и белорусами.

3. Проживая с 1939 по 1941 год при советской власти, белорусы убедились, что советский строй дал для них за этот короткий срок в политическом, экономическом и культурном отношениях столько, сколько польские власти не могли дать за десятилетия»[251].

Такова историческая правда. Не будь Освободительного похода Красной Армии, западнобелорусские земли превратились бы в восточные польские провинции с польским населением, а о белорусах вспоминали бы спустя столетия лишь историки да этнографы.

Западнобелорусский вопрос в наше время

Было бы большим заблуждением полагать, что вопрос об оценке сентябрьских событий 1939 года – удел узких специалистов, а спор о границах давно покрыт кладбищенским гранитом. Политика нынешнего польского руководства даёт пищу для серьёзных размышлений относительно установленных в XX веке государственных границ. Не секрет, что польские фонды и некоммерческие организации уже многие годы занимаются в Беларуси финансированием различных общественно-политических проектов антироссийской направленности. Помимо спонсирования белорусских местечковых националистов, Варшава активно раскручивает тему «поляков на кресах».

В Республике Беларусь проживает около 300 тысяч этнических поляков. В некоторых регионах концентрация польского населения достаточно велика. Так, в Гродненской области поляков более 20 % населения, а в некоторых районах они и вовсе составляют большинство (например, в Вороновском районе 80,8 % жителей – поляки).

Польское государство отнюдь не равнодушно к своим «соотечественникам». В 2007 году польский парламент принял закон о «карте поляка». Обладатель этого документа имеет множество льгот для работы и получения образования в Польше. Стоит особо подчеркнуть, что получить данный документ может не только этнический поляк, но любой белорус, чьи предки являлись гражданами Второй Речи Посполитой (а это практически всё население Западной Беларуси). Получатель документа должен «в присутствии консула Республики Польша или уполномоченного сотрудника представить письменную декларацию принадлежности к польскому народу». Налицо классическое оружие «мягкой силы», предназначенное для актуализации вопроса о границах и полонизации белорусов.

Любопытны слова, сказанные экс-президентом Польши Лехом Качиньским по случаю введения «карты поляка»:

«С великой гордостью, удовлетворением и одновременно с большим волнением я подписал один из самых важных документов, подготовленных правительством Республики Польша, – Закон о «карте поляка». Благодаря ему польские власти выполняют великий долг по отношению к нескольким миллионам соотечественников, которые – в основном не по своей вине, а в результате послевоенного сдвига границ на запад – оказались за границами родины. Несмотря на крайне тяжёлые условия: запреты пользоваться польским языком, отсутствие часовен и костёлов для молитвы, опасность тюремного заключения или потери работы, а также сильное давление в направлении советизации – поляки, населяющие территорию бывшего СССР, оставались польскими патриотами, поддерживали традиции отцов, заботились о могилах предков, сохранили язык – хотя бы в молитве. И выжили! И сегодня являются частью гордого польского народа.

Я знаю, что значит стать жертвой несправедливых исторических решений. Мои родители 1 сентября 1939 года поселились в только что купленном домике в городе Бресте. Через три недели туда вошли преступные советские войска, а родители – убегая от грабежей – перебрались в свою родную Варшаву и там пережили немецкую оккупацию. Часть моей семьи происходила с территории бывших восточных рубежей Польши, и поэтому судьба соотечественников на востоке – тех, кто никогда не отрекался от своей родины, но кто из-за изменения границ перестал быть её гражданами – мне особенно близка»[252].

Как видим, красной нитью через речь главы государства проходит мысль о «несправедливых исторических решениях» и «преступном переделе границ». Задайте себе вопрос: является ли исторической несправедливостью воссоединение белорусского народа в едином белорусском государстве? Являются ли Гродно и Брест белорусскими городами или же это города польские? Не забывает ли пан Качиньский о том, что в качестве компенсации за непольские, захваченные в 1920 году территории Варшава получила большие куски Германии, установив границу по Одеру-Нейсе? Или господин Качиньский предпочёл бы «восстановить историческую справедливость» и возвратить Германии Штеттин, Алленштайн, Бреслау, Данциг и другие «исконно немецкие» города? Ведь ФРГ признала современную границу лишь в 1970 году, да и то из-за непримиримой позиции СССР.

Понять позицию поляков можно: никто не хочет терять территории, даже приобретая что-то взамен. Однако как понять позицию некоторых граждан, которые называют себя белорусами и при этом негативно отзываются об Освободительном походе РККА, льют крокодиловы слёзы по поводу «советской оккупации Восточной Польши»? Вероятно, щедрые польские гранты куда более ценны для местечковых националистов, нежели интересы самих белорусов.

Глава 7

Белоруссия в период Великой Отечественной войны

В ряду многочисленных исторических событий героика Великой Отечественной войны стоит в современной Беларуси, казалось бы, незыблемо. Практически всё общество сходится на том, что белорусы показали в той войне пример героизма и мужества – открыто агитировать за немецкую победу пока никто не решается. Тем более что почти у каждой белорусской семьи кто-то воевал на фронте, в партизанах, трудился в эвакуации, погиб в бою или пал жертвой гитлеровского террора.

Но не так ли совсем недавно обстояло дело на соседней Украине, где большинство регионов дало десятки Героев Советского Союза и кавалеров Ордена Славы? В Красной Армии, сломавшей хребет нацизму, украинцы по количеству шли вслед за великороссами. Однако сегодня на родной для Ковпака Полтавщине регулярно проходят марши УПА, Сумщина, отчий край лучшего советского аса Ивана Кожедуба, голосует за Порошенко, а на родине маршала Малиновского жгут людей в Доме профсоюзов. Всё это стало возможным благодаря чёткой и последовательной политике ревизионизма, переоценке событий Великой Отечественной войны. Не выкорчёвывая День Победы и не заявляя прямо о симпатиях к другой стороне конфликта, власти Украины год за годом занижали ценность Победы, тон средств массовой информации был всё холоднее, украинские фашисты, принявшие тайно или явно сторону Гитлера, становились всё меньшими подлецами и убийцами и всё большими героями и «борцами за Украину». К сожалению, такой же медленный, но верный процесс мы наблюдаем сегодня в Беларуси.

Националистическая организация «Молодой фронт» на «Дне воли» в Минске с портретами своих героев (25 марта 2014 года). Среди прочих на плакате – нацистский диверсант Михаил Витушко (в центре) и ксёндз-коллаборационист Винцент Годлевский (крайний справа).

В рамках данной главы мы не будем описывать весь ход Великой Отечественной войны в Белоруссии (для этого нужно отдельное исследование), а остановимся на самых актуальных темах, которые подвергаются ревизионизму со стороны местечковых националистов.

«Ревизионизм», «фальсификация истории», «оправдание фашизма» – всё это может звучать официозно и слишком пафосно, если не уяснить для себя раз и навсегда суть той войны. Не поняв, за что шла борьба, что стояло на кону, дать здравую оценку тем событиям невозможно. Не уяснив сущности противостояния, можно и порассуждать о «неоднозначности» коллаборационизма, и полить слёзы о «последней корове», которую партизаны увели из чьего-нибудь крестьянского двора. И всё это будет звучать очень даже красиво, человечно и гуманно, если не принимать во внимание такую «мелочь», как физическое существование нашего народа, поставленное агрессором под вопрос. Именно поэтому планы нацистов в отношении славян после победы Рейха следует рассмотреть особенно тщательно, иначе мы упустим главное.

Гитлеровский план геноцида

В 1941 году наши предки столкнулись с силой, которая шла нас уничтожать. Гитлеровский нацизм был квинтэссенцией многовекового «натиска на Восток», попыткой раз и навсегда решить «славянскую проблему» и отвоевать для немецкого народа «жизненное пространство» – Lebensraum.

Адепты нацизма или просто глупые люди, ничего, кроме второсортной информации из интернета, не поглощающие, считают гитлеровский геноцид советским мифом. Так ли это на самом деле?

У многих на слуху генеральный план «Ост». Бесчисленное количество раз всевозможные ревизионисты подвергали сомнению существование этого документа. Но в 2009 году немецкие историки опубликовали полный план на сайте Берлинского университета имени Гумбольтда. В соответствии с ним 75 % белорусов подлежали выселению со своей этнической территории, остальные («расово полноценные») должны были подвергнуться германизации[253]. Стоит подчеркнуть: это не документ «мелкого чиновника», как пытаются представить дело любители нацистской эстетики. План разрабатывался имперским комиссариатом по вопросам консолидации немецкого народа под непосредственным наблюдением рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера (он же и возглавлял данный комиссариат).

Вопросу заселения белорусской территории в плане уделено значительное внимание:

«в) К вопросу о белорусах.

Согласно плану, предусматривается выселение 75 процентов белорусского населения с занимаемой им территории. Значит, 25 процентов белорусов, по плану главного управления имперской безопасности, подлежат онемечиванию…

Нежелательное в расовом отношении белорусское население будет ещё в течение многих лет находиться на территории Белоруссии. В связи с этим представляется крайне необходимым по возможности тщательнее отобрать белорусов нордического типа, пригодных по расовым признакам и политическим соображениям для онемечивания, и отправить их в империю с целью использования в качестве рабочей силы… Их можно было бы использовать в сельском хозяйстве в качестве сельскохозяйственных рабочих, а также в промышленности или как ремесленников. Так как с ними обращались бы как с немцами и ввиду отсутствия у них национального чувства, они в скором времени, по крайней мере в ближайшем поколении, могли бы быть полностью онемечены.

Следующий вопрос – это вопрос о месте для переселения белорусов, непригодных в расовом отношении для онемечивания. Согласно генеральному плану, они должны быть также переселены в Западную Сибирь. Следует исходить из того, что белорусы – наиболее безобидный и поэтому самый безопасный для нас народ из всех народов восточных областей. Даже тех белорусов, которых мы не можем по расовым соображениям оставить на территории, предназначенной для колонизации нашим народом, мы можем в большей степени, чем представителей других народов восточных областей, использовать в своих интересах. Земля Белоруссии скудна. Предложить им лучшие земли – это значит примирить их с некоторыми вещами, которые могли бы их настроить против нас. К этому, между прочим, следует добавить, что само по себе русское и в особенности белорусское население склонно менять насиженные места, так что переселение в этих областях не воспринималось бы жителями так трагично, как, например, в прибалтийских странах. Следовало бы подумать также над тем, чтобы переселить белорусов на Урал или в районы Северного Кавказа, которые частично могли бы также являться резервными территориями для европейской колонизации»[254].

Как известно, насчёт «безобидности» и «безопасности» белорусов нацистские стратеги просчитались.

Говоря о возможности фальсификаций плана, историк Игорь Петров отмечает: «Теоретически возможность того, что тот или иной документ фальсифицирован, существует всегда. В данном случае, однако, важно, что мы имеем дело не с одним и не с двумя, а с целым комплексом документов, в который входят не только основные, обсуждавшиеся выше, но и различные сопроводительные записки, отзывы, письма, протоколы – в классическом сборнике Ч. Мадайчика собрано более ста релевантных документов. Поэтому абсолютно недостаточно назвать фальсификацией один документ, вырвав его из контекста остальных. Если, к примеру, документ 6 – фальсификация, то о чём пишет Гиммлер Майеру в отзыве на него? Или если отзыв Гиммлера от 12.06.42 – фальсификация, то почему в документе 6 воплощены указания, содержащиеся в этом отзыве? И самое главное: почему документы ГПО, если они фальсифицированы, так хорошо коррелируют с высказываниями Гитлера, Гиммлера, Гейдриха и т. д.? Т. е. тут нужно строить целую теорию заговора, объясняющую, по чьему злому умыслу найденные в разное время в разных архивах документы и речи нацистских бонз выстраиваются в цельную картину. А ставить под сомнение достоверность отдельных документов (как делают некоторые авторы в расчёте на необразованность читающей публики) достаточно бессмысленно»[255].

Заселение белорусской территории было одной из первоочередных задач нацистских верховодов. На это должно было хватить «биологической силы» немецкого народа. Вот слова из речи Генриха Гиммлера перед старшими чинами СС и начальниками главных управлений в Доме лётчиков (Берлин, 9 июня 1942 года):

«Третья большая проблема мирного времени – заселение. Война не имеет смысла, если после неё – позволю себе обрисовать в нескольких словах – Богемия-Моравия; немецкие восточные гау: Юго-Восточная Пруссия, Данциг – Западная Пруссия, Вартегау, Верхняя Силезия; генерал-губернаторство (Польша. – Прим. авт.); Остланд (куда, помимо Прибалтики, входил генеральный округ Белоруссия. – Прим. авт.); Крым; Ингерманландия не будут через 20 лет полностью заселены немцами, причём согласно расовым аспектам, согласно аспектам крови. Это задача, которую мы, если мы проживём так долго, поставим себе на мирное время»[256].

В красках представить себе будущее славян в случае победы гитлеризма можно, если ознакомиться с памятной запиской сотрудника Министерства по делам восточных территорий от 19 августа 1942 года, содержащей указания начальника партийной канцелярии НСДАП Мартина Бормана: «Славяне должны работать на нас; если же они нам больше не нужны, пусть умирают. Прививки и немецкое здравоохранение посему излишни. Славянская плодовитость нежелательна, пусть они используют презервативы или делают аборты, и чем больше, тем лучше. Образование опасно. Достаточно, если они будут уметь считать до ста. Самое большее, что допустимо, – образование, дающее полезных нам наёмников»[257]. Факт получения данной записки подтверждён рейхсминистром по делам восточных территорий Альфредом Розенбергом на судебном заседании в Нюрнберге 17 апреля 1946 года[258].

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер посещает лагерь военнопленных в Минске.

Не менее живописная картина жизни после германской победы вырисовывается из речи Генриха Гиммлера на совещании старших чинов СС и полиции в Житомире (16 сентября 1942 года):

«Общая линия такова: мы не должны нести этому народу культуру. Я могу вам дословно повторить то, чего желает фюрер. Будет достаточно, если:

1) дети в школе выучат знаки дорожного движения, чтобы не попадать под машину;

2) дети выучат счёт до 25, чтобы до этого числа они могли досчитать;

3) они смогут написать своё имя, остальное не нужно.

Наша задача – извлечь всё расово годное, забрать в Германию, там они пойдут в немецкие школы. Те, кто более квалифицирован, – в интернаты и национал-политические учебные заведения, так чтобы мальчик с самого начала рос сознательным носителем своей крови и сознательным гражданином велико германского рейха…

Третья проблема: почва и земля для людей! За эти 20 лет мы должны заселить: сегодняшние немецкие восточные провинции, от Восточной Пруссии вниз до Верхней Силезии, всё генерал-губернаторство, мы должны онемечить и заселить Белоруссию, Эстонию, Латвию, Литву, Ингерманландию и Крым. На остальных территориях, так же как в начале и здесь, вдоль главных маршрутов наших автобанов, железных дорог, аэротрасс будут возникать маленькие города с населением в 15–20 тысяч жителей, защищённые нашими гарнизонами, и в округе десяти километров немецкие деревни, так чтобы они были всё время вплетены в немецкую жизнь с городом как культурным центром. Эти жемчужины заселения, которые будут располагаться отсюда до Дона, Волги и, как я надеюсь, Урала, с каждым днём, годом и поколением получат всё больше немецких слоёв с вечно юным потомством немецкой крови. Этот немецкий Восток до Урала должен – и над этим мы, эсэсовцы, работаем в наших мыслях, жизни и воспитании, а наши товарищи на передовой сражаются за это, глядя в лицо смерти, – стать рассадником немецкой крови, чтобы через 400–500 лет, если судьба предоставит Европе столько времени до сражения между континентами, вместо 120 миллионов германцев мы имели бы 500–600 миллионов. Здесь они могут быть рождены, могут расти как крестьяне, здесь народ может обрести свою силу!»[259]

Нацистская мораль. Надпись на доске: «Русский должен умереть, чтобы мы жили».

А вот фрагмент из знаменитой речи рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера на совещании группенфюреров СС в Познани 4 октября 1943 года:

«Мы должны… вести себя по-товарищески по отношению к людям одной с нами крови и более ни с кем. Меня ни в малейшей степени не интересует судьба русского или чеха. Мы возьмём от других наций ту здоровую кровь нашего типа, которую они смогут нам дать. Если в этом явится необходимость, мы прибегнем к отбиранию у них детей и воспитанию их в нашей среде. Живут ли другие народы в благоденствии или они издыхают от голода, интересует меня лишь постольку, поскольку они нужны как рабы для нашей культуры, в ином смысле это меня не интересует. Погибнут или нет от изнурения при создании противотанкового рва 10000 русских баб, интересует меня лишь в том отношении, готов ли для Германии противотанковый ров… Если кто-нибудь придёт и скажет мне: «Я не могу сделать противотанковый ров с помощью женщин и детей, это бесчеловечно, это их погубит», то я отвечу ему: «Вы убийца людей вашей крови, так как если этот ров не будет закончен, то германские солдаты погибнут, а они – сыновья германских матерей. Известно, что такое славяне. Славянин никогда не был способен сконструировать что-либо. Славяне – смешанный народ на основе низшей расы с каплями нашей крови, неспособный к поддержанию порядка и к самоуправлению. Этот низкокачественный человеческий материал сегодня так же не способен поддерживать порядок, как не был способен 700 или 800 лет назад, когда эти люди призывали варягов, когда они приглашали Рюриков. Мы, немцы, единственные в мире, кто хорошо относится к животным. Мы будем прилично относиться и к этим человеческим животным. Однако было бы преступлением перед собственной кровью заботиться о них и внушать им какие бы то ни было идеалы и тем самым ещё больше затруднять нашим детям и внукам обращение с ними»[260].

Лучше всего суть той войны для Германии выражают вот эти слова из речи Гиммлера перед отправляющимися на фронт офицерами СС группы «Север», прочитанной 13 июля 1941 года:

«Это война идеологий и борьба рас. На одной стороне стоит национал-социализм – идеология, основанная на ценностях нашей германской, нордической крови. Стоит мир, каким мы его хотим видеть, – прекрасный, упорядоченный, справедливый в социальном отношении, мир, который, может быть, ещё страдает некоторыми недостатками, но в целом счастливый, прекрасный мир, наполненный культурой, каким как раз и является Германия. На другой стороне стоит 180-миллионный народ, смесь рас и народов, чьи имена непроизносимы и чья физическая сущность такова, что единственное, что сними можно сделать, – это расстреливать без всякой жалости и милосердия. Этих животных, которые подвергают пыткам и жестокому обращению каждого пленного с нашей стороны, которые не оказывают врачебной помощи захваченным ими нашим раненым, как это делают порядочные солдаты, – вы увидите их сами. Этих людей объединили евреи одной религией, одной идеологией, именуемой большевизмом, с задачей: имея теперь Россию, наполовину расположенную в Азии и частично – в Европе, сокрушить Германию и весь мир.

Когда вы, друзья мои, сражаетесь на Востоке, вы продолжаете ту же борьбу против того же недочеловечества, против тех же низших рас, которые когда-то выступали под именем гуннов, позднее – 1000 лет назад во времена королей Генриха и Оттона I – под именем венгров, а впоследствии под именем татар; затем они явились снова под именем Чингисхана и монголов. Сегодня они называются русскими под политическим знаменем большевизма»[261].

В этих словах нет компромиссов, недоговорок и сомнений. Задача поставлена по-немецки чётко и недвусмысленно: завоевать «жизненное пространство» и уничтожить «недочеловечество», под которым понимался в том числе и белорусский народ.

Белорусский народ в борьбе с нацизмом

С самого начала войны немцы столкнулись с проблемой партизанского движения в своём тылу. Белорусский народ отнюдь не хотел становиться подопытным кроликом для нацистских экспериментов. Уже 28 июня 1941 года в районе деревни Посеничи на Пинщине партизаны под руководством Василия Захаровича Коржа совершили нападение на гитлеровскую колонну. Именно в Белоруссии зафиксирован первый партизанский бой Великой Отечественной войны. Первые партизаны – Герои Советского Союза тоже из Белоруссии. Ими стали первый секретарь Октябрьского PK КП(б)Б Гомельской области Тихон Бумажков и уполномоченный Наркомата заготовок по Октябрьскому району Фёдор Павловский. Для координации действий партизанских соединений в 1942 году был создан ЦШПД (Центральный штаб партизанского движения, глава – Пантелеймон Пономаренко), вслед за ним – БШПД (Белорусский штаб партизанского движения, глава – Пётр Калинин).

Героическую борьбу с врагом вело подполье. Только в Минске число подпольщиков составляло 9 тысяч человек[262]. О размахе борьбы свидетельствует хотя бы то, что в сентябре 1943 года ими был ликвидирован генеральный комиссар Белоруссии («Белорутении») Вильгельм Кубе – один из главных нацистских преступников.

Генеральный комиссар «Белорутении» Вильгельм Кубе – символ нацистского террора и кумир местечковых националистов. Ликвидирован подпольщиками 22 сентября 1943 года.

Ещё в 1990-е годы местечковые националисты превратили Кубе в своего идола, «благодетеля белорусчины» в «непростое и противоречивое для белорусов время войны». Всеми правдами и неправдами они стараются затереть причастность Кубе к кровавым преступлениям против мирного населения, рисуют образ «примерного семьянина», «нетипичного нациста», «доброго человека». На деле генеральный комиссар «Белорутении» был самым что ни на есть нацистским садистом и убийцей. Приведём выдержки из его рапорта рейхскомиссару Остланда Генриху Лозе от 31 июля 1942 года:

«Мы уже докладывали, что командование армейской тыловой зоны, превысив свои полномочия, вмешалось в наши приготовления к ликвидации евреев в Глубоком. Без согласования со мной оно ликвидировало 10 000 евреев, систематическое устранение которых, безусловно, планировалось и нами… Район Слуцка также был освобождён от нескольких тысяч евреев, равно как Новогрудок и Вилейка… Естественно, я и СД желали бы, чтобы еврейство в генеральном округе Белоруссии было окончательно устранено после того, как его труд более не будет необходим вермахту. В настоящее же время учитываются насущные потребности вермахта – главного потребителя труда евреев… Польский еврей, как и русский еврей, является врагом немецкой нации, опасным политическим элементом. Его политическая опасность далеко превосходит его ценность как квалифицированного работника»[263].

Кубе прославился не только деятельным участием в Холокосте, но и расстрелом заложников – тягчайшим военным преступлением. Вот записка начальника полиции безопасности и СД Белоруссии оберштурмбаннфюрера СС Исэльгорста от 8 сентября 1943 года: «За совершённое 6 сентября 1943 года при помощи взрывчатых веществ покушение на начальника полиции безопасности и СД Белоруссии и прочие планированные за последнее время покушения, которые были своевременно предотвращены, взято сегодня по взаимному согласию с господином генеральным комиссаром Белоруссии [Вильгельмом Кубе] 300 заложников среди населения гор. Минска, которые будут расстреляны»[264].

Каково же общее число белорусов, прошедших через горнило борьбы с немецкими оккупантами в тылу и на фронте? Спекуляции насчёт количества партизан были бы возможны, если бы не та строгость, с которой участники антифашистской борьбы подсчитывались после освобождения: для компетентных органов вопрос «Что вы делали во время оккупации?» был чрезвычайно интересен. Итак, по сведениям Белорусского штаба партизанского движения, в Белоруссии за весь период боевых действий насчитывалось 373 942 партизана[265], ещё 400 тысяч человек находились в скрытом партизанском резерве[266]. На фронтах Великой Отечественной войны в рядах Красной Армии сражалось более 1,3 миллиона уроженцев Белоруссии[267]. Общая численность белорусов, которые с оружием в руках сражались с германским нацизмом, превышает 1,5 миллиона человек (и это не считая тех, кто находился в партизанском резерве, трудился в тылу, помогал партизанам и окруженцам в условиях оккупации, срывал мероприятия оккупантов и устраивал саботаж)[268].

С белорусским партизанским движением в Европе (не считая партизан из других республик СССР) по своему размаху могут сравниться только югославское, польское и греческое. К концу 1943 года в руках партизан фактически находилось около 60 % территории республики, существовало 20 партизанских зон, где была восстановлена советская власть[269].

В.П. Суховерхов «За родную Белоруссию»

Местечковые националисты любят упирать на роль советских спецслужб в разжигании пожара партизанской войны в тылу захватчиков. Дескать, это были не партизаны, а энкавэдэшники. Действительно, роль сотрудников госбезопасности нельзя недооценивать: их профессиональные навыки очень пригодились в борьбе с нацизмом. Однако подавляющее большинство партизан и подпольщиков были местными жителями, многие из которых до этого даже винтовки в руках не держали. Всего в 1941–1944 годах кадровые военные составляли лишь 12 % от общего числа партизан (даже женщин было больше – 16 %), у 81,8 % партизан не было вообще никакого военного образования[270]. Основная масса партизан – это крестьяне, рабочие и интеллигенция.

Обратим внимание, что белорусская советская интеллигенция не пошла в услужение оккупантам. Как отмечал в феврале 1943 года референт СД Штраух, выступая на совещании в Минске, «мы старались привлечь в полицию и администрацию белорусов, но вы не можете представить себе трудностей, которые связаны с их воспитанием, а надёжной интеллигенцией мы не располагаем»[271]. Разительное отличие от ситуации в Прибалтике и на Западной Украине очевидно. Органичность партизанского движения на белорусской земле подтверждает также то, что более 88 % народных мстителей были местными жителями[272] – и они воевали за свою родную землю против захватчиков, которые пришли её отнять.

Герои

Подробно описать подвиг каждого белорусского героя по отдельности вряд ли возможно даже в рамках увесистой энциклопедии. Но всё же позволим себе остановиться на некоторых наиболее известных фамилиях, ведь за сухими цифрами скрывается невиданный героизм и самопожертвование. Портреты этих людей должны висеть в белорусских школах, на их примерах должны воспитываться дети.

Минай Филиппович Шмырёв (1891–1964) – легендарный партизанский командир, организатор партизанского движения на Витебщине. В народе был известен по прозвищу «батька Минай». Уроженец деревни Пунище Велижского уезда Витебской губернии, участник Первой мировой войны, награждён тремя Георгиевскими крестами. В партизанском движении – с июня 1941 года. В апреле 1942 года возглавил 1-ю Белорусскую партизанскую бригаду.

Партизаны батьки Миная принимали участие в знаменитой обороне Суражских (Витебских) ворот – сорокакилометрового разлома во фронте, который существовал с 10 февраля по 28 сентября 1942 года. Через эти «ворота» в тыл врага направлялись диверсионные и организаторские группы, оружие, боеприпасы и медикаменты. Летом 1942 года на оккупированную территорию были переправлены отряды «Бесстрашный», «Мститель», «Гроза», «Быстрый», группы литовских и латышских партизан.

Для батьки Миная война обернулась чудовищной трагедией. Отчаявшись разгромить витебских партизан и схватить Шмырёва, нацисты взяли в заложники его семью с четырьмя детьми. Вначале немцы пообещали оставить детей в живых, если Минай добровольно сдастся в плен, но 14-летняя Лиза передала отцу из тюрьмы записку, в которой просила его не верить обещаниям гитлеровцев и не сдаваться. 14 февраля 1942 года немцы расстреляли заложников: 14-летнюю Лизу, 10-летнего Серёжу, 7-летнюю Зину, 3-летнего Мишу, а также сестру Шмырёва и мать его жены (сама жена скончалась ещё до начала войны).

С октября 1942 года Шмырёв работал в Москве в Центральном штабе партизанского движения. В августе 1944 года Минаю Филипповичу Шмырёву было присвоено звание Героя Советского Союза.

Лев Михайлович Доватор (1903–1941) – генерал-майор, известен своими успешными кавалерийскими операциями по тылам противника. Уроженец села Хотино Лепельского уезда Витебской губернии. Участник тяжёлых оборонительных боёв в Белоруссии и на Смоленщине, принимал участие в обороне Москвы.

Кавалеристы Доватора углублялись в тылы противника на 100 километров, наводя панику в рядах немцев. 11 декабря 1941 года корпус под командованием Л.М. Доватора был передислоцирован в район Кубинки и после рейда по тылам противника к 19 декабря вышел к реке Рузе, где располагалась дивизия вермахта. Перед боем, при осмотре в бинокль позиций противника, генерал-майор Доватор был смертельно ранен пулемётной очередью. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 декабря 1941 года гвардии генерал-майору Льву Михайловичу Доватору за мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Константин Сергеевич Заслонов (1909–1942) – организатор подпольной и партизанской борьбы на территории Оршанщины, Герой Советского Союза. Уроженец города Осташкова Тверской губернии. Семья Заслонова была раскулачена в годы коллективизации и выслана на Кольский полуостров, самого Константина исключили из комсомола. Несмотря на это, сразу же после начала войны он попросил отправить его за линию фронта в составе группы железнодорожников для диверсий в тылу врага. Заслонов получил псевдоним «дядя Костя». Устроившись на работу в депо, он образовал подпольную группу, которая стала подрывать железнодорожные составы, применяя «угольные мины» (взрывные устройства маскировались под куски угля). За три месяца группа дяди Кости подорвала 93 немецких паровоза. В марте 1942 года Заслонов переходит к партизанской борьбе в районе Витебска, Орши и Смоленска. Против партизан Заслонова немцы бросили отряды так называемой «Русской национальной народной армии» (РННА), набранные из военнопленных Красной Армии.

Однако коллаборационисты под воздействием партизанской пропаганды стали переходить на сторону народных мстителей целыми подразделениями. Самое активное участие в агитации частей РННА принял Заслонов. В частности, 10 августа в результате переговоров 5 гарнизонов РННА из деревень Новая Земля, Гичи, Рудня и Петрики одновременно снялись и перешли на сторону партизан. Всего в партизанское соединение прибыло 236 солдат и офицеров из РННА и 78 полицейских с оружием в руках. Они принесли с собой 5 миномётов, 300 мин, 10 пулемётов, автоматы, винтовки и большое количество боеприпасов. После первой успешной операции по переходу частей РННА на сторону партизан Заслонов получил специальное задание – проводить особенно активную пропагандистскую работу в этих частях.

В начале ноября 1942 года партизанским силам в районе Орши поступил приказ срочно выходить за линию фронта для включения в состав Красной Армии. Заслонов приказал своим людям выдвигаться по направлению к линии фронта, а сам остался со своим штабом и с несколькими десятками партизан в деревне Куповать Витебской области, где на 6–7 утра 14 ноября был намечен переход очередной большой группы солдат и офицеров РННА. Заслонов намеревался догнать двигавшиеся к линии фронта отряды после того, как к нему присоединятся эти люди.

Однако в ночь с 13 на 14 ноября в часть, готовившуюся уйти к партизанам, с внезапной проверкой прибыла немецкая инспекция. Зачинщики были расстреляны, а остальные в срочном порядке отправлены под Смоленск. В деревню Куповать были отправлены два батальона РННА в советской военной форме под немецким командованием.

Утром 14 ноября, когда наблюдатели доложили Заслонову, что по гати движется большая колонна «народников», он приказал ни в коем случае не стрелять и всех пропустить. Поскольку он был уверен, что это были его «перебежчики», то даже не стал будить остальных партизан, вернувшихся с задания. Однако когда высланный к колонне разведчик Иван Козловский был убит в упор немецким офицером, стало понятно, что всё пошло не так, как планировалось. Для того чтобы не пропустить противника в тыл к остальным партизанским отрядам и не допустить их уничтожения, Заслонов решил принять бой с превосходящими частями РННА, а затем отойти. В неравном бою с двумя батальонами РННА Заслонов был убит.

Поскольку даже за мёртвого «Дядю Костю» немецкая администрация обещала большое вознаграждение, жители деревни Куповать спрятали его тело. После того как части РННА ушли, тела погибших партизан были похоронены. После войны Константин Сергеевич Заслонов был перезахоронен в Орше.

Феодосий Артемьевич Смолячков (1923–1942) – один из самых успешных снайперов Великой Отечественной войны. Уроженец деревни Подгорье Быховского района Могилёвской области. Окончил 6 классов и школу ФЗУ в Ленинграде. В ходе боёв на Ленинградском фронте уничтожил 125 гитлеровцев, истратив при этом 126 патронов. Погиб в районе Пулкова 15 января 1942 года от пули немецкого снайпера. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 февраля 1942 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм красноармейцу Феодосию Артемьевичу Смолячкову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Кирилл Прокофьевич Орловский (1895–1968) – один из руководителей белорусского партизанского движения, сотрудник органов госбезопасности, впоследствии – участник послевоенного восстановления народного хозяйства. Потеряв слух и кисти обеих рук в боях за Родину, он отказался от квартиры в Москве и написал письмо Сталину с просьбой вернуть его в родную деревню Мышковичи Могилёвской области восстанавливать мирную жизнь после гитлеровского погрома.

Вот что писал Орловский о своём боевом пути: «С 1918 по 1943 год мне посчастливилось 8 лет работать в тылу врагов СССР в качестве командира партизанских отрядов и диверсионных групп, нелегально переходить линию фронта и государственную границу свыше 70 раз, выполнять правительственные задания, убивать сотни отъявленных врагов Советского Союза как в военное, так и в мирное время, за что Правительство СССР наградило меня двумя орденами Ленина, медалью «Золотая Звезда» и орденом Трудового Красного Знамени. Член ВКП(б) с 1918 года. Партийных взысканий не имею.

Ночью 17 февраля 1943 года агентурная разведка мне принесла сведения, что 17/11-43 г. по одной из дорог Барановичской области на подводах будут проезжать Вильгельм Кубе (генеральный комиссар Белоруссии), Фридрих Фенс (комиссар трёх областей Белоруссии), обергруппенфюрер Захариус, 10 офицеров и 40–50 их охранников.

В это время при мне было только 12 человек моих бойцов, вооружённых одним ручным пулемётом, семью автоматами и тремя винтовками. Днём на открытой местности, на дороге, напасть на противника было довольно рискованно, но и пропустить крупную фашистскую гадину было не в моей натуре, поэтому ещё до рассвета к самой дороге я подвёл своих бойцов в белых маскировочных халатах, цепью положил и замаскировал их в снеговых ямах в 20 метрах от той дороги, по которой должен был проезжать противник.

Двенадцать часов в снеговых ямах мне с товарищами пришлось лежать и терпеливо выжидать…

В шесть часов вечера из-за бугра показался транспорт противника, и когда подводы поравнялись с нашей цепью, по моему сигналу был открыт наш автоматно-пулемётный огонь, в результате которого были убиты Фридрих Фенс, 8 офицеров, Захариус и более 30 охранников.

Мои товарищи спокойно забрали всё фашистское оружие, документы, сняли с них лучшую одежду и организованно ушли в лес, на свою базу.

С нашей стороны жертв не было. В этом бою я был тяжело ранен и контужен, в результате чего у меня были ампутированы правая рука по плечо, на левой – 4 пальца и повреждён слуховой нерв на 50–60 %. Там же, в лесах Барановичской области, я физически окреп и в августе 1943 года радиограммой был вызван в Москву.

Благодаря Народному комиссару государственной безопасности товарищу Меркулову и начальнику 4-го Управления товарищу Судоплатову материально я живу очень хорошо. Морально – плохо.

Партия Ленина-Сталина воспитала меня упорно трудиться на пользу любимой Родины; мои физические недостатки (потеря рук и глухота) не позволяют мне работать на прежней работе, но встаёт вопрос: все ли я отдал для Родины и партии Ленина-Сталина?

К моральному удовлетворению я глубоко убеждён в том, что у меня имеется достаточно физических сил, опыта и знания для того, чтобы ещё принести пользу в мирном труде»[273].

Далее Кирилл Прокофьевич описал, каких результатов может добиться его родной колхоз при выделении ему кредита. Показатели были амбициозными. Сталин дал распоряжение удовлетворить просьбу Орловского. Тот сдал государству полученную им квартиру в Москве и уехал в разрушенную до основания белорусскую деревню. Кирилл Прокофьевич выполнил свои обязательства: его колхоз «Рассвет» стал первым в СССР хозяйством, получившим после войны миллионную прибыль. Имя Орловского гремело на весь Союз.

Пётр Миронович Машеров (1918–1980) – герой партизанского движения натерриторииБелоруссии и видный советский партийный деятель. Уроженец деревни Ширки ныне Сенненского района Витебской области. Машеров вырос в бедной крестьянской семье. Мало кто знает, что своей фамилией будущий глава Советской Белоруссии обязан прапрадеду – солдату наполеоновской армии Машеро (фр. Macheraut), который в 1812 году остался жить в Белоруссии и женился на местной крестьянке.

С первых же дней войны Пётр Миронович был добровольцем Красной Армии, служил в истребительных батальонах, уничтожал вражеских диверсантов и парашютистов. В августе 1941 года попал в окружение и в плен, но сумел бежать: при подходе немецкого поезда к границе выбрался из товарного вагона через боковой люк и спрыгнул с поезда на ходу. В августе 1941 года создал и возглавил комсомольско-молодёжное подполье в Россонах. С декабря 1941 по март 1942 года работал счетоводом в колхозе «Россоны» и учителем в школе. Одновременно занимался организацией комсомольского подполья и развёртыванием партизанского движения в Россонском районе. С апреля 1942 года – командир партизанского отряда имени H.A. Щорса, который действовал в Россонском, Дриссенском, Освейском районах Витебщины и на территории соседних районов РСФСР и Латвийской ССР. В боях с врагом был дважды ранен. Руководимый Машеровым отряд в августе 1942 года совершил крупную операцию – взрыв моста через реку Дриссу на железной дороге Витебск – Рига. С марта 1943 года – комиссар партизанской бригады имени К.К. Рокоссовского. С сентября 1943 года – первый секретарь Вилейского подпольного обкома ЛКСМ Белоруссии. В 1944 году удостоен звания Героя Советского Союза. После войны, в 1965 году, возглавил Белорусскую ССР и стал одним из самых любимых и успешных советских руководителей. Его загадочная гибель в автокатастрофе в 1980 году до сих пор вызывает споры среди историков.

Василий Захарович Корж (1899–1967) – легендарный партизанский командир, один из самых успешных партизан Второй мировой войны, 28 июня 1941 года на дороге Пинск – Логишин дал первый партизанский бой Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза. Уроженец деревни Хоростово ныне Солигорского района Минской области, участник борьбы с бандами Булак-Балаховича и Гражданской войны в Испании. В 1938 году был арестован по ложному обвинению и едва не приговорён к расстрелу.

После начала Великой Отечественной войны создал на Пинщине партизанский отряд и взял псевдоним «Комаров». Зимой 1942 года партизаны под командованием Коржа совершили санный рейд по тылам немцев, разгромив при этом десятки фашистских гарнизонов. Партизаны Коржа провели в тылу врага целых 1119 дней. Под его руководством партизаны уничтожили более 26 тысяч фашистов, разгромили 60 немецких гарнизонов, 5 железнодорожных станций, пустили под откос 468 эшелонов с живой силой и военной техникой врага, разрушили 519 километров телефонно-телеграфных линий. Постановлением Совета народных комиссаров СССР от 16 сентября 1943 года Василию Захаровичу Коржу было присвоено воинское звание генерал-майора. Младшая дочь Коржа, Зинаида, также воевала, награждена орденами и медалями. После войны занимался восстановлением лежавшей в руинах Белоруссии.

Владимир Елисеевич Лобанок (1907–1984) – организатор и руководитель партизанского и подпольного движения в Белоруссии. Уроженец деревни Остров ныне Пуховичского района Минской области. В августе 1941 – июне 1944 года Лобанок – первый секретарь Лепельского подпольного PK КП(б)Б, одновременно с марта 1942 года – командир 68-го партизанского отряда, с августа 1942 года – комиссар Чашникской партизанской бригады «Дубова».

Осенью 1942 года партизаны под командованием Лобанка освободили от оккупантов районный центр Ушачи, который превратился в столицу обширнейшего партизанского края.

С октября 1943 года Лобанок – руководитель оперативной группы ЦК КП(б)Б и Белорусского штаба партизанского движения по Полоцко-Лепельской партизанской зоне, командующий партизанским соединением Полоцко-Лепельской партизанской зоны. Эта партизанская зона стала одной из самых больших и активных в истории Второй мировой войны. Как отмечает белорусский историк Вадим Гигин, Полоцко-Лепельская битва (попытка нацистов ликвидировать партизанский край) стала третьим по масштабу партизанским сражением после битв на реках Неретве и Сутьеске в Югославии в 1943 году[274].

За умелое командование партизанской бригадой в тылу немецко-фашистских войск и проявленные при этом мужество и героизм Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 сентября 1943 года полковнику Владимиру Елисеевичу Лобанку присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Витольд Михайлович Гинтовт (1922–1987) – советский танкист-ас, механик-водитель танка Т-34, Герой Советского Союза. Уроженец деревни Слободщина ныне Минского района Минской области. На фронт попал в декабре 1941 года, в 200-ю танковую бригаду.

Практически в первом же бою экипаж Т-34, в котором Гинтовт был механиком-водителем, попал в катастрофическую ситуацию. Танку Гинтовта и ещё двум десяткам человек пехоты было приказано сдерживать наступление на стратегически важную высоту. По первоначальным данным, численность противника на этом участке была невелика, но на деле всё оказалось иначе. Так, первым делом засевшие в засаде танкисты увидели строй из 20 танков противника, а за ними маршировали две сотни солдат вермахта. Тридцатьчетверка сделала два выстрела, и два PzKpfw III охватил огонь.

Слабые пушки немецких танков в 1941 году практически не пробивали Т-34. Однако практически – это не всегда, и один шальной выстрел немецкого танка повредил орудие тридцатьчетверки. Теперь, когда советский танк перестал наводить ужас на ряды наступающих, PzKpfw III начали медленно его окружать. Тогда механик-водитель Гинтовт решил тараном проложить путь к свободе. Смяв одно противотанковое орудие и танк, он почти вырвался из окружения, но теперь подвёл двигатель. Машина заглохла, орудие было разбито, танк снова окружили немецкие машины, а вражеская пехота стала колотить в борта Т-34 прикладами, призывая советских солдат сдаться. Но вместо белого флага из люка машины были выброшены гранаты, раздалось несколько автоматных очередей.

Подсчитав свои потери, немцы решили расправиться с экипажем с особой жестокостью: на тридцатьчетверку накинули брезент, пропитанный горючим, и подожгли. Советский экипаж в это время уже мысленно прощался с жизнью, и только мехвод Гинтовт раз за разом пытался «разбудить» не вовремя заглохший двигатель, и в конце концов, нечеловеческими усилиями, ему это удалось. На полном ходу советский танк перевернул PzKpfw III и устремился в поле, но здесь удача снова отвернулась от него. Вражеский снаряд нашёл уязвимое место в броне Т-34: он попал в кормовую часть и убил троих человек. Только благодаря везению единственный выживший, раненый механик-водитель Гинтовт, смог опять запустить двигатель и отступить к своим.

После лечения Витольд Михайлович участвовал в Курской битве с новым экипажем. Здесь ещё больше раскрылся его талант управления боевой машиной. Грамотно расположив свой танк, Гинтовт добился того, что вражеские машины видеть его не могли, а он мог спокойно расстреливать их во фланг. Свой счёт в этом бою он увеличил на четыре вражеских танка, включая «Тигр» и «Пантеру». Всего же на счету танкиста-аса числятся подбитыми и выведенными из строя 21 танк, 80 автомашин, 27 боевых орудий противника.

Сергей Осипович Притыцкий (1913–1971) – один из главных организаторов и руководителей партизанского и подпольного движения в Белоруссии. Уроженец деревни Гаркавичи Соколковского уезда Гродненской губернии. Участник освободительной борьбы против польского шовинизма в 1930-х годах. В 1936 году приговорён польскими властями к смертной казни, которую в 1937 году под давлением мировой общественности заменили пожизненным заключением (в защиту Притыцкого выступили общественные организации из Франции, США, Чехословакии и других государств).

В сентябре 1939 года бежал из тюрьмы на подконтрольную Советам территорию. В июне – августе 1941 года участвовал в создании оборонительных сооружений вокруг Могилёва и формировании народного ополчения в Гомеле. В августе 1941 года ушёл в действующую армию и до января 1942 года работал старшим инструктором Центрального фронта. После расформирования Центрального фронта был направлен на Высшие курсы усовершенствования политического состава РККА. В 1942–1944 годах был вторым секретарём ЦК ЛКСМБ, начальником Польского штаба партизанского движения. Принимал активное участие в работе Центрального штаба партизанского движения. После окончания войны занимал высокие должности в руководстве Советского Союза.

Вера Захаровна Хоружая (1903–1942) – партизанская активистка, связная между ЦК КП(б)Б и командованием фронта, Герой Советского Союза. Уроженка города Бобруйска Могилёвской области.

Участница разгрома банд Булак-Балаховича и освободительной борьбы белорусского народа против польского шовинизма в 1920-1930-х годах. Была арестована польскими властями, но обменена на ксёндза и в 1932 году вернулась в СССР. Попала под каток репрессий, была исключена из партии, сослана в Среднюю Азию. С 1937 по 1939 год содержалась в минской тюрьме НКВД по ложному обвинению в шпионаже. С первых дней Великой Отечественной войны – в партизанском движении, в составе знаменитого на весь СССР отряда В.З. Коржа. Работала связной. В 1942 году группа Веры Хоружей провела ряд диверсий на железной дороге и предприятиях в Витебске, но была схвачена и казнена нацистами 4 декабря 1942 года.

Марат Иванович Казей (1929–1944) – пионер-герой, юный партизан-разведчик, ставший символом трагедии и мужества советских детей в годы Великой Отечественной войны. Уроженец деревни Станьково Дзержинского района Минской области. Из семьи репрессированных. Отец в 1935 году был обвинён во вредительстве, мать обвинялась в троцкизме, дважды арестовывалась, но, несмотря на это, продолжала поддерживать советскую власть; повешена немцами в 1942 году за то, что укрывала в своём доме раненых партизан. После гибели матери Марат со старшей сестрой Ариадной ушли в партизанский отряд им. 25-летия Октября (ноябрь 1942 года). Когда партизанский отряд выходил из окружения, Ариадна отморозила ноги, в связи с чем её самолётом доставили на Большую землю, где ей пришлось ампутировать обе ноги. Марату, как несовершеннолетнему, тоже предложили эвакуироваться вместе с сестрой, но он отказался и остался в отряде.

Впоследствии Марат был разведчиком штаба бригады им. К.К. Рокоссовского. Кроме разведки, участвовал в рейдах и диверсиях. За смелость и отвагу в боях награждён орденом Отечественной войны I степени, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Возвращаясь из разведки, Марат и командир разведки штаба бригады Ларин рано утром приехали в деревню Хоромицкие, где надо было встретиться со связным. Лошадей привязали за сараем у крестьянина. Не прошло и получаса, как раздались выстрелы. Деревню окружила цепь немцев. Ларина убили сразу. Марат, отстреливаясь, залёг в ложбинке. Пока были патроны, он держал оборону, а когда магазин опустел, взял одну из висевших на поясе гранат и бросил во врагов. Когда немцы подошли совсем близко, Марат подорвал себя вместе с ними.

Звание Героя Советского Союза было присвоено Марату Казею в 1965 году, через 21 год после его гибели.

«Если бы не партизаны…»

Завершая рассмотрение темы белорусского народного сопротивления гитлеризму, обратим внимание на оценку подвига партизан со стороны местечковых националистов. В «свядомой» литературе зачастую звучит мысль о том, что партизанское сопротивление привело к усилению нацистского террора. Дошло до того, что сожжения деревень оказываются на совести партизан, поскольку, «если бы не партизаны, немцы не сжигали бы деревни». Иезуитская логика поражает своей безнравственностью. В начале главы мы привели многочисленные свидетельства о том, что нацисты планировали уничтожить белорусский народ как этническую единицу и обобрать его территорию. Претворение в жизнь этих бесчеловечных планов сорвали те, кто боролся с оккупантами: красноармейцы, партизаны, подпольщики. Именно благодаря им белорусы получили право на будущее.

С самого начала войны немецкие солдаты получили от своего командования карт-бланш на массовые убийства мирного населения. Во втором пункте отдельного распоряжения Гитлера «О военной подсудности в районе «Барбаросса» и об особых полномочиях войск» от 13 мая 1941 года говорилось: «Возбуждение преследования за действия, совершённые военнослужащими и обслуживающим персоналом по отношению к враждебным гражданским лицам, не является обязательным даже в тех случаях, когда эти действия одновременно составляют воинское преступление или проступок»[275].

То есть немец, убивший белорусского ребёнка или беременную женщину, не подвергался никаким преследованиям. Исключение делалось лишь для следующих случаев: бессмысленное уничтожение запасов или помещений, которые могли быть пригодны для германской армии, угроза воинской дисциплине, половая распущенность (гитлеровцы считали, что рождённые от половой связи со славянками дети берут от отца-немца арийскую кровь, а следовательно, в дальнейшем они могут быть опасны, так как будут являть собой смесь «славянина-варвара» и «немца-арийца»).

Распоряжение также предусматривало совершенно вопиющие с точки зрения юриспруденции нормы: к примеру, показания советских граждан имели меньшую ценность, нежели показания граждан Третьего рейха (это делало невозможным справедливое судебное разбирательство).

Директива Верховного главнокомандования вермахта от 16 сентября 1941 года гласила: «Следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит и что устрашающее воздействие возможно лишь путём применения необычайной жестокости»[276]. Директива от 16 декабря 1941 года дополняла: «Войска… имеют право и обязаны применять… любые средства без ограничения также против женщин и детей, если это только способствует успеху»[277].

Какие ещё нужны доказательства безальтернативности сопротивления? Белоруссия была обречена на смертельную схватку, и белорусский народ самоотверженно вынес тяжелейшие страдания, придя в итоге к Победе. Неужто партизаны виноваты в том, что нацисты мечтали о реализации плана «Ост»? Или в том, что руководство Германии не брезговало созданием лагерей смерти, террором против мирного населения и расстрелами заложников? Ответ очевиден.

Предатели

В военные годы, кроме героев, всегда находились те, кто предавал собственное Отечество и служил его злейшим врагам. Очевидно, что в годы войны местечковые националисты никуда не пропали. Напротив, они весьма активно проявили себя на службе у оккупантов. Ещё до нападения на Советский Союз высшее нацистское руководство поставило своей целью ослабить государствообразующий русский народ, посеяв раздор между его неотъемлемыми частями. Именно поэтому ставка была сделана на поддержку украинского и белорусского национализмов. В данном отношении примечателен документ под заголовком «Некоторые соображения рейхсфюрера СС Гиммлера об обращении с местным населением восточных областей»:

«При обращении с местным населением восточных областей мы должны исходить из того, что нам придётся признать по возможности больше отдельных народностей и установить своё отношение к ним, т. е. наряду с поляками и евреями мы должны подумать об украинцах, белорусах, гораках, лемках и кашубах, а также о других народностях, с которыми нам, возможно, придётся иметь дело.

Этим я хочу сказать, что мы в высшей степени заинтересованы в том, чтобы ни в коем случае не объединять народы восточных областей, а, наоборот, дробить их на возможно мелкие ветви и группы. Что же касается отдельных народностей, мы не намерены стремиться к их сплочению и увеличению, тем более к постепенному привитию им национального сознания и национальной культуры. Напротив, мы заинтересованы в раздроблении их на многочисленные мелкие группы»[278].

В пояснительной записке от 28 мая 1940 года Гиммлер указывает: «Фюрер прочёл все шесть страниц моего проекта, нашёл его вполне правильным и одобрил»[279].

Ещё прямолинейнее был Альфред Розенберг, который в своей инструкции для рейхскомиссара Остланда от 8 мая 1941 года писал: «Необходимо разжигать неприязненное отношение белорусов к России»[280].

«Свядомые» деятели прибыли в Белоруссию вслед за наступающими частями вермахта. В услужение нацистам пошли Радослав Островский, Вацлав Ивановский, Иван Ермаченко, Фабиан Акинчиц, Владислав Козловский и многие другие «деятели белорусского национального движения» (как их любят называть некоторые современные «пісьменнікі»). Это были «дзеячы» со стажем: у них имелся богатый опыт службы немецким и польским интересам после революции в Петрограде.

В конце 1941 года местечковые националисты образовали Белорусскую народную самопомощь (БНС). Формально данная организация создавалась для «заботы о здравоохранении, вопросах образования и культуры», а на деле – для ведения нацистской пропаганды на оккупированной территории, разжигания русофобии и антисемитизма, вывоза белорусской молодёжи на принудительные работы в Германию, формирования полицайских батальонов и репрессий против лиц, сочувствующих партизанам[281].

Воспитание белорусских детей по методике БНС. Нацистское приветствие на фоне бело-красно-белого флага и свастики.

Летом 1942 года немецкие оккупационные власти предприняли попытку создания Белорусского корпуса самообороны для борьбы с партизанским движением. Работу по формированию корпуса курировала «благотворительная организация» БНС во главе с Иваном Ермаченко – деятелем БНР и гитлеровским прислужником с большим стажем (связь с нацистскими спецслужбами он установил ещё в конце 1930-х годов). Однако в 1943 году – из-за повального дезертирства и массового перехода новобранцев на сторону белорусских партизан – «самаахова» была распущена. Как отмечал в апреле 1943 года начальник полиции порядка генерального округа «Белорутения» СС – штандартенфюрер Клепш, «за редчайшим исключением, эти люди были абсолютно ненадёжны и легко поддавались воздействию пропаганды противника. Имели место случаи, когда крупные патрули КБС (Корпуса белорусской самообороны. – Прим. авт.), вооружённые винтовками и автоматическим оружием, добровольно переходили на сторону бандитов (так нацисты называли белорусских партизан. – Прим. авт.)»[282].

К лету 1943 года, когда перелом на фронтах Великой Отечественной войны стал очевиден, а белорусское партизанское движение охватило практически всю Белоруссию, оккупанты решили мобилизовать все имеющиеся ресурсы, для того чтобы набрать в ряды предателей всех, кого только возможно. 22 июня 1943 года, ко второй годовщине агрессии против Советского Союза, по приказу генерального комиссара «Белорутении» Вильгельма Кубе был создан Союз белорусской молодёжи (СБМ) – аналог немецкого гитлерюгенда. Эта организация осуществляла отлов белорусской молодёжи для вывоза на работу в Германию, а также вела активную нацистскую пропаганду.

В последние годы наметилась тревожная тенденция: «юнакоў СБМ» представляют как «жертв того жестокого времени», «бедных мальчиков и девочек», которые по-своему любили Беларусь, пели песни, плясали и «адраджалі беларушчыну». На деле же это была до мозга костей нацистская организация, которую возглавляли убеждённые гитлеровские прислужники – Михась Ганько и Надежда Абрамова. Характерный пример: 20 января 1945 года, когда Третий рейх шёл к своему бесславному финалу, Абрамова в личном письме из Троппау (ныне чешский город Опава) писала о том, что она «моцна верыць Фюрэру, які ніколі ня кіне нямецкі народ, а разам з ім усе народы, прытуліўшыяся да Нямеччыны і змагаючыяся на яе баку»[283].

А вот что писал в одной из сэбээмовских листовок Михась Ганько: «Беларускія хлопцы і дзяўчаты! Два гады таму назад харобрыя нямецкія жаўнеры на загад і пад правадырствам Адольфа Гітлера прынясьлі вызваленьне Беларускаму народу, прагнаўшы назаўсёды з нашае зямелькі жыдоў і бальшавікоў… Ня будзем больш пакутваць у жыдоўскім хлеўчыку і кручканосыя Борухі, Моўшы і Лэйбы ня будуць калечыць нашае маладыя душы»[284]. А в это время работали печи Освенцима и полыхали огни Хатыни…

О том, в каком духе воспитывали молодёжь активисты СБМ, лучше всего говорят их плакаты и фотографии.

Плакат СБМ

«Юнакі СБМ» хоронят немецкого офицера.

«Юнакі СБМ» вскидывают руку в нацистском приветствии.

Надежда Абрамова получает награду от своих «хозяев».

Одновременно с попытками промыть мозги белорусской молодёжи гитлеровцы решили поиграть в политику и создали 27 июня 1943 года Раду доверия, которую в декабре того же года сменила Белорусская центральная рада (БЦР). Президентом БЦР стал Радослав Островский – участник антисоветского Слуцкого восстания 1920 года, сотрудничавший сначала с западнобелорусскими коммунистами, а затем – с польскими властями. Отдел пропаганды, прессы и культуры возглавил Евгений Колубович. Оба персонажа – убеждённые нацисты.

Радослав Островский (слева) беседует под портретом Гитлера с Куртом фон Готтбергом – генеральным комиссаром «Белорутении».

Евгений Колубович вскидывает руку в нацистском приветствии на фоне бело-красно-белого флага, «Погони», свастики и бюста Гитлера.

Вслед за созданием квазисамостоятельных органов власти нацисты объявили о мобилизации в Белорусскую краевую оборону (БКО), чтобы вбить клин между белорусами, натравить брата на брата. Структурно БКО подчинялась СС. Мобилизация, объявленная в марте 1944 года, была насильственной. Согласно пункту 6 приказа президента БЦР о создании БКО за неявку на призывной пункт предусматривалась смертная казнь[285]. Результаты нацистской мобилизации были более чем скромными: от силы удалось набрать 24–25 тысяч человек, учитывая полицаев, которые, как и в случае с «самааховай», начали массово дезертировать и переходить на сторону партизан[286]. Так, в Столбцах принудительно согнали около 1800 человек, из которых большинство разбежалось, а 680 человек организованно перешли на сторону народных мстителей.

Присяга новобранцев БКО под знаком свастики.

Оставшиеся же «оборонцы» приняли деятельное участие в карательных акциях против партизан и мирного населения. Во второй половине мая 1944 года отряд БКО под командованием лейтенанта Лазаревича и отряд под руководством Родько вместе с эсэсовцами проводили карательные экспедиции к северу от Слонима и юго-востоку от Вилейки соответственно. За это Родько был награждён Куртом фон Готтбергом Железным крестом II степени. Отряд под руководством Бориса Рогули отметился карательными акциями в Новогрудском районе и расстрелами мирного населения в Кореличском районе.

Однако история кровавых преступлений БКО была короткой. Летом 1944 года Красная Армия при поддержке белорусских партизан очистила территорию Белоруссии от гитлеровских захватчиков.

Современные белорусские националисты празднуют 23 февраля «День Белорусской краевой обороны».

Белорусы могут по праву гордиться тем, что в годы Второй мировой войны они снискали общее признание как народ, оказавший отчаянное сопротивление гитлеровским захватчикам. Несмотря на это, местечковые националисты пытаются оправдать и даже героизировать пособников нацизма, а партизан представить в качестве «бандитов». К примеру, «пісьменнік» Владимир Орлов при поддержке американского «Радио Свобода» издал серию книг под названием «Імёны свабоды». Среди прочих «именами свободы» для Орлова стали: командир одного из полков 30-й гренадерской дивизии СС, организатор «корпуса самааховы», член БЦР и БНС Франц Кушель; бургомистр Борисова, участник уничтожения еврейского населения, а после войны – агент ЦРУ Станислав Станкевич; организатор батальонов «вспомогательной полиции», офицер нацистского диверсионного батальона «Дальвитц» Михаил Витушко; бургомистр Минска, член Рады доверия Вацлав Ивановский; главарь созданной гестапо Белорусской независимой партии, член Белорусской народной самопомощи Винцент Годлевский; член Белорусской центральной рады Константин Езовитов. И это, увы, далеко не единственный пример. За два постсоветских десятилетия вышли десятки (если не сотни) схожих по смыслу и содержанию книг, брошюр и статей.

Итак, коллаборационизм как явление, безусловно, имел место в Белоруссии (как и в любом другом регионе Европы; свои коллаборационисты были даже у евреев – юденрат). Однако его масштабы не идут ни в какое сравнение с западноевропейским коллаборационизмом: вспомним хотя бы о том, что гитлеровцам прислуживала половина Франции. Тем более несопоставимы масштабы коллаборационизма в Белоруссии с Прибалтикой и Западной Украиной. Количество партизан, подпольщиков, красноармейцев в разы превышает число предателей. Характерно, что на оккупированной белорусской территории нацисты расквартировали множество коллаборационистских формирований из других регионов СССР – украинские, литовские, латышские, эстонские и другие. Свой кровавый след в Белоруссии оставил такой известный персонаж, как Роман Шухевич – нынешний «герой Украины», служивший в 201-м шуцманшафт батальоне в чине гауптмана (капитана). Белорусских же полицаев не хватало, да и уровень доверия к ним, как видно из приведённых выше свидетельств, был весьма низким.

Глава 8

Белоруссия после Великой Отечественной войны

Послевоенные руины

Великая Отечественная война нанесла Белоруссии и её населению колоссальный урон. Страна лежала в руинах, значительная часть населения погибла в боях с захватчиками или пала жертвой нацистского геноцида, тысячи людей на всю жизнь остались калеками. Более двухсот городов и 9200 сельских населённых пунктов лежали в руинах, почти весь скот был вырезан. Общий материальный ущерб Белорусской ССР составил 75 миллиардов советских рублей. Чтобы оценить масштаб этих потерь, достаточно сказать, что это в 35 раз больше, чем госбюджет БССР в 1940 году! По своим показателям промышленность и энергетическая отрасль были отброшены на три десятилетия назад. Количество рабочих и служащих сократилось по сравнению с довоенными показателями более чем наполовину – народное хозяйство оказалось практически обескровленным[287].

Подсчёт ущерба вёлся весьма скрупулёзно, насколько это было возможным в тех условиях. Так, было установлено, что в результате гитлеровской агрессии уничтожено 10 тысяч колхозов, 92 совхоза, 316 машинно-тракторных станций, 1200 тысяч сельских зданий, в том числе 421 тысяч жилых домов колхозников. Оккупанты сравняли с землёй 100 465 промышленных производственных зданий, разгромили или вывезли в Германию 10 338 промышленных предприятий, включая все крупные электростанции[288].

Так выглядела современная Площадь Свободы в Минске в 1944 году.

Руины Гомеля после освобождения города Красной Армией.

Неимоверные утраты понесла Белоруссия в области культуры, науки и образования. Выполняя установки нацистских верховодов, немецкие оккупанты буквально вбивали белорусский народ в каменный век. Вот свидетельства белорусских историков:

«Согласно данным Чрезвычайной государственной комиссии, с 1941 по 1944 год было уничтожено 10 музеев, ущерб составил 163,4 млн рублей. Кроме того, было разграблено ещё 8 белорусских музеев. В страны Центральной и Западной Европы были вывезены многие произведения белорусского, русского и западноевропейского искусства. Это хранившиеся в Государственной картинной галерее БССР около 1700 произведений живописи и икон, более 50 скульптур, а также многочисленные рисунки, гравюры, музыкальные инструменты, мебельные изделия. Среди них творения знаменитых мастеров: И. Айвазовского, К. Брюллова, В. Бялыницкого-Бирули, М. Врубеля, И. Левитана, И. Репина, В. Сурикова, а также Микеланджело, К. Растрелли и других. Только небольшая часть похищенного была возвращена Беларуси.

В годы войны Беларусь лишилась своего национального символа – креста Ефросиньи Полоцкой, уникальной ценности, созданной в 1161 году. Была утеряна и знаменитая коллекция слуцких поясов, в которых ярко отразились высокое художественное мастерство и самобытность белорусского народа.

Почти полностью была уничтожена республиканская система библиотек, разграблен её книжный фонд, составлявший 10 млн экземпляров. Только из фондов Государственной библиотеки БССР им. В.И. Ленина (в 1941 году насчитывалось 2 млн томов) было утрачено более полутора миллионов томов, среди которых редкие и старопечатные издания, рукописи. Сегодня около 1 млн томов остаются ненайденными.

Разрушению подверглись 5 тысяч театров и клубов.

Оккупантами были уничтожены Белорусская академия наук и 24 научных учреждения.

За годы войны были сожжены и разрушены 8825 из 12294 школ. Материальные потери, нанесенные учреждениям образования республики, составили 4,6 млрд рублей»[289].

Развалины минского Большого театра оперы и балета

Однако самыми страшными были, конечно же, человеческие потери. Как отмечают белорусские историки, «по данным ЧГК (Чрезвычайной государственной комиссии. – Прим. авт.) по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, всего на территории БССР было убито 2 219 316 человек гражданского населения и военнопленных. Однако впоследствии выяснилось, что сведения о людских потерях по ряду районов были значительно занижены, а также что данные по некоторым лагерям для военнопленных неточные. В эту цифру также не включены пропавшие без вести или попавшие в плен и погибшие там бойцы Красной Армии из числа белорусских жителей. Не учтены также вывезенные в Германию и погибшие там мирные жители. В настоящее время некоторые исследователи считают, что с учётом косвенных потерь за годы Великой Отечественной войны погибло от 2,5 до 3 и более млн жителей Беларуси, т. е. не менее чем каждый третий»[290].

В базе данных «Белорусские деревни, уничтоженные в годы Великой Отечественной войне» на сегодняшний день числится 9084 населённых пункта[291]. Это деревни, которые были уничтожены немецкими оккупантами и их пособниками полностью или частично. Судьбу печально известной Хатыни разделили 618 белорусских деревень – их сожгли вместе с жителями, 188 из них не были восстановлены после войны.

На территории Белоруссии существовало около 250 лагерей советских военнопленных и 350 мест принудительного содержания населения. Только в деревне Тростенец, где находился один из самых ужасных нацистских лагерей смерти, погибло 206 500 человек. Причём в отличие от Освенцима, Майданека и Треблинки в нём находилось главным образом местное население. Кроме того, в 186 населенных пунктах были созданы еврейские гетто. В минском гетто содержалось около 100 тысяч человек, из которых уцелели единицы. Белорусские ученые говорят о том, что в Белоруссии за годы войны было уничтожено 715 тысяч евреев.

Испытывая острую нехватку в рабочей силе, нацисты решили компенсировать её недостаток за счёт населения оккупированных территорий. В период оккупации в Германию на принудительные работы было вывезено около 400 тысяч человек (в том числе 24 тысяч детей). Многие из них погибли[292].

Таким образом, перед народом стояла тяжелейшая задача восстановления республики из руин, причём на иностранную помощь рассчитывать не приходилось. Единственный, кто мог помочь, – это другие республики Советского Союза, многие из которых были такими же обескровленными и разорёнными. Лишь упорный труд искалеченного белорусского народа и других народов СССР, их энтузиазм и самопожертвование сделали возможным восстановление изрытой окопами земли.

Восстановление народного хозяйства в первые послевоенные годы

Сразу же после освобождения от немецких захватчиков в Белоруссию стали направлять квалифицированные кадры из других республик. Большинство составляли рабочие и инженеры из РСФСР. Специалисты из самой большой советской республики помогли восстановить и наладить работу КИМа, Гомельского завода сельскохозяйственных машин, ряда станкостроительных предприятий. За один только 1944 год было восстановлено и пущено в эксплуатацию 196 машиностроительных заводов, в том числе 18 крупных, восстановлено 72 электростанции[293]. До конца 1945 года советские специалисты восстановили 2574 км железнодорожных путей, наладили работу речного транспорта[294].

В сентябре 1946 года Верховный совет БССР принял закон о пятилетнем плане на 1946–1950 годы, который был частью пятилетнего плана СССР. Несмотря на определённые проблемы, с которыми столкнулась экономика (нехватка сырья, отсутствие сбалансированности), в 1950 году промышленность Советской Белоруссии превысила довоенные показатели на 15 %, машиностроительная отрасль – на 137 %. Выпуск валовой продукции в сравнении с 1945 годом возрос на 575 %[295].

Минчане на разборе завалов.

Именно в восстановительный период начинается закладка фундамента белорусской индустрии. Индустриализация 1930-х годов была направлена в основном на развитие таких отраслей, как деревообрабатывающая, пищевая, легкая. После войны БССР постепенно становится «сборочным цехом Советского Союза». В 1944 году выходит постановление о создании Минского автомобильного завода (МАЗ), в 1945 году – Минского мотоциклетно-велосипедного завода (нынешний «Мотовело»), в 1946 году – Минского тракторного завода (МТЗ), в 1948 году создаётся Белорусский автомобильный завод (БелАЗ), в 1951 году – Минский радиозавод (современный «Горизонт»), в 1954 году – Минский завод колёсных тягачей (МЗКТ).

После освобождения Белоруссии советским руководством была проделана колоссальная работа по восстановлению белорусских городов. Столица республики – город Минск – потерял в ходе боевых действий свой прежний облик, но благодаря грамотной планировке и прекрасной работе архитекторов приобрёл ещё более красивый вид. В Минске были построены восхитительные здания в стиле «сталинский ампир»: «Ворота Минска» (визитная карточка белорусской столицы), здания ГУМа, КГБ, Главпочтамта, Минского суворовского училища.

Темпы восстановления народного хозяйства на селе были скромнее, нежели в городах. Сказывался целый ряд факторов: огромные разрушения, незавершённость процесса коллективизации в Западной Белоруссии, а также недостаток материальных и человеческих ресурсов для одновременного восстановления и сельского хозяйства, и промышленного производства. Основной упор первой послевоенной пятилетки был сделан именно на тяжёлую промышленность. «Без развития тяжёлой промышленности мы не можем построить никакой промышленности», – сказал в одном из своих довоенных выступлений Сталин. Эти слова стали девизом не только для 1930-х, но и для 1940-1950-х годов.

При всём при том сельскохозяйственное производство к 1950 году почти достигло показателей мирного времени: по посевным площадям – 94 %, по поголовью крупного рогатого скота – 97 %[296].

Борьба с бандами националистов

Восстановление народного хозяйства в 1940-1950-х годах – настоящий подвиг всего советского народа и белорусского в частности. И не только потому, что люди проявили удивительное трудолюбие: разрушенные города и сёла, фабрики, заводы и колхозы поднимали в тяжелейших условиях. В 1946–1947 годах обширные районы Советского Союза накрыло голодом. В самой Белоруссии ситуация с продовольствием и общим уровнем жизни была неудовлетворительной. При этом была и другая напасть, характерная для западных республик Советского государства, – банды националистов всех мастей, которые регулярно совершали акты террора в отношении мирного населения, партийных и комсомольских работников, военнослужащих и сотрудников милиции. Белорусская земля оказалась на пересечении интересов различных бандформирований, прежде всего польских и украинских.

Вплоть до начала 1950-х годов в Западной Белоруссии действовали бандформирования польской Армии Краёвой (АК), которая сражалась за восстановление Польши в границах 1939 года. Воссоединение белорусского народа в едином государстве они рассматривали как «советскую оккупацию восточной Польши». При этом отдавать немцам присоединённые после 1945 года к Польше в качестве компенсации территории Силезии, Померании, Вармии они не желали. Остриё террора польских шовинистов было направлено на всех сочувствующих советской власти – реальных или мнимых. Так, 5 сентября 1948 года в деревне Яманты Лидского района Гродненской области аковцы убили местного жителя Михальчика, его жену, сына и оставили письмо, в котором говорилось о том, что семья была убита за свою организаторскую деятельность по созданию колхоза[297].

Отрезать часть белорусской земли были не прочь и бандеровцы. Формирования Украинской повстанческой армии (УПА) также отметились своими зверствами на территории Белоруссии. Целью украинских националистов была «соборная украинская держава», в состав которой должна была войти значительная часть белорусской территории (на карте Украинской Народной Республики, представленной на Версальской мирной конференции 1919 года, в состав Украины были включены Брест, Кобрин, Пружаны, Пинск, Мозырь и Гомель).

Бандеровцы были хорошо знакомы с Белоруссией: многие из них прислуживали нацистам в качестве карателей во время оккупации. К примеру, подразделение командующего УПА Романа Шухевича было послано в 1942 году для кровавых расправ над партизанами и мирным населением в треугольник Могилёв-Витебск-Лепель. На этом посту украинские нацисты сменили латышский охранный батальон. По отчётам самих украинских коллаборационистов, за 10 месяцев службы на территории Белоруссии они потеряли 49 человек убитыми, в то время как потери партизан оценивались в 2000 человек[298]. То есть на каждого убитого полицая приходился 41 убитый партизан. Если углубиться в вопрос, то ничего странного в этом нет. Под «партизанами» понимались не только сражавшиеся с оружием в руках патриоты, но и местные жители, заподозренные в помощи народным мстителям, семьи партизан, а также евреи (действовал принцип «там, где еврей – там партизаны, где партизаны – там евреи»).

Свои садистские наклонности бандеровцы проявили и в послевоенный период. Процитируем спецдонесение секретаря Дивинского райкома КП(б)Б Я.У. Индюкова секретарю ЦК КП(б)Б П.К. Пономаренко, секретарю Брестского обкома КП(б)Б М.Н. Тупицыну о нападении банды «Ермака» на сельсоветы района (29 апреля 1946 года):

«В ночь с 24 на 25 апреля сего года в районе было проявлено бандитское нападение банды «Ермака» по двум сельским советам. В Чемерском сельском совете был зверски убит из автомата через дверь активист сельского совета Шульгевич Николай Андреевич, у которого раньше, в марте месяце 1945 года, бандой была уведена со двора корова, а в июне месяце 1945 года сожжён дом со всеми надворными постройками.

В эту же ночь и в одно и то же время, около 12 часов ночи, банда напала на Леликовский сельский совет. Бандиты убили заместителя председателя Леликовского сельского совета Шепетка Ивана Ивановича – одного из лучших активистов сельского совета, который лежал в постели больной при 40 градусах температуры. Убийство производили в присутствии жены и детей прямо в постели»[299].

По данным сборника «ОУН-УПА в Беларуси. 1939–1953 гг.», составленного белорусскими архивистами, только за 1944–1946 годы бандеровцами в Белоруссии было совершено 2384 диверсии и террористических акта, в результате которых погибло 1012 человек, из которых лишь 86 человек (т. е. 8,5 %) были военнослужащими Красной Армии или сотрудниками милиции[300].

Помимо польского и украинского националистического подполья, существовали малочисленные и разрозненные подпольные группы из бывших белорусских коллаборационистов. Крупного белорусского антисоветского движения не существовало.

Однако в «свядомой» среде имелось неуёмное желание придумать какой-нибудь масштабный «супраціў», чтобы не было стыдно перед американскими кураторами (практически все националисты, сотрудничавшие с оккупантами в годы Второй мировой войны, перешли на службу в ЦРУ). По этой причине во второй половине 1940-х годов в националистической прессе начал создаваться миф о белорусском антисоветском движении во главе с Михаилом Витушко. В публикациях местечковых националистов утверждается, что Витушко возглавлял организацию «Чёрный кот», которая насчитывала несколько тысяч человек и развернула настоящую партизанскую войну против советской власти, наподобие УПА или литовских «лесных братьев». Сам же «герой» якобы умер своей смертью в 2006 году.

Нацистский диверсант Михаил Витушко, ликвидированный сотрудниками госбезопасности в 1945 году и «оживлённый» белорусской националистической прессой.

Правда, как свидетельствуют архивные документы, Михаил Витушко, заброшенный на советскую территорию нацистами вместе со своей группой в ночь с 16 на 17 ноября 1944 года, окончил свою жизнь бесславно и весьма быстро. Белорусский историк Игорь Валаханович пишет: «Переброска парашютистов проводилась с большой высоты в плохих метеоусловиях, поэтому они в ходе десантирования рассеялись и не смогли собраться в одном месте. М. Витушко, врач Г. Богданович («Черный»), И. Григорович («Яночка»), М. Шунько («Качан») и радистка Т. Черемшагина («Асмалок») после приземления приняли решение переместиться в Рудницкую пущу. В декабре 1944 года они попали в расположение аковского формирования под командованием «Комара» и в январе следующего года по распоряжению руководства Виленского округа АК были включены в его состав. В январе 1945 года в результате боя с советскими солдатами, проводившими оперативно-войсковую операцию в Рудницкой пуще, в районе озера Керново М. Витушко (псевдоним в формировании АК «Мись») был убит. Этот факт подтверждают и документы по итогам проведения оперативно-войсковой операции, и показания очевидцев из числа арестованных участников десанта (Г. Богданович, М. Шунько), а также аковцев»[301].

Весьма любопытный материал по данной теме – допросы арестованного органами МГБ СССР агента ЦРУ Янки Филистовича, заброшенного американскими спецслужбами в 1951 году на советскую территорию. Целью Филистовича была проверка информации о «белорусском сопротивлении», которое так красочно описывала националистическая пресса. На допросах Янка показал, что в случае, если никакого организованного сопротивления советской власти нет, а есть лишь «безыдейные неорганизованные банды», он должен был написать в донесении фразу «рух зусім незалежніцкі». Именно такая фраза присутствует в его донесении, которое опубликовал белорусский исследователь Олег Лицкевич[302].

Пример творчества современных местечковых националистов

Никаких архивных свидетельств о существовании «Чёрного кота», равно как о деятельности Витушко после 1945 года, нет. Не имеется никакой информации об этом и в сборнике «Белорусские буржуазные националисты», изданном в 1957 году Высшей школой КГБ под грифом «Совершенно секретно». Несколько лет назад его текст был обнародован Службой безопасности Украины[303]. В нём есть информация о ликвидированных группах националистического подполья (например, о «Союзе борьбы за освобождение Белоруссии»), о заграничных националистических центрах. О Витушко же – ни слова.

Исторические источники напрочь развеивают миф о «белорусской УПА», однако это не мешает погибшему в январе 1945 года нацисту Витушко считаться «белорусским Бандерой» и занимать почётное место в «свядомом» пантеоне.

Признание БССР на международной арене

Пока немногочисленные остатки белорусских нацистов пытались «возродить белорусскую государственность», Белорусская ССР вышла на международную арену, став одним из государств-основателей Организации Объединенных Наций (ООН). 26 июня 1945 года Белоруссия подписала Устав ООН и получила статус полноправного субъекта мировой политики. И.В. Сталин хотел, чтобы свои представительства в ООН имели все советские республики, однако западные союзники, опасаясь чрезвычайного усиления позиций СССР, согласились лишь на членство Белорусской и Украинской ССР как наиболее пострадавших во Второй мировой войне.

Уже на 1-й сессии Генеральной ассамблеи ООН по предложению белорусской делегации была принята резолюция о выдаче и наказании военных преступников. Отметим, что Устав ООН от Советского Союза подписал белорус – Андрей Андреевич Громыко, будущий глава внешнеполитического ведомства Советской сверхдержавы.

Делегация БССР подписывает Устав ООН.

Рост уровня жизни в БССР

Невзирая на полуголодную жизнь, необходимость ежедневного адского труда, на преграды, чинимые различными бандформированиями, белорусский народ при поддержке народов всего Советского Союза смог отстроить Белоруссию, причём за очень короткий срок – фактически за одну пятилетку.

Новые годы ставили перед народом новые задачи. Восстановленная экономическая база нуждалась в дальнейшем развитии, сельское хозяйство должно было найти прочную опору для роста, и самое главное – нужно было улучшить условия жизни людей. Народ прозябал в плачевном материальном положении. Будучи небогатыми и в довоенные годы, белорусы, естественно, утратили свой прежний уровень жизни после военной катастрофы. Германские агрессоры уничтожили 461 тысячу жилых домов, оставшийся жилой фонд находился не в лучшем состоянии[304]. И хотя за послевоенное десятилетие было отстроено 22 миллиона квадратных метров жилья, ситуация оставалась весьма острой. В 1955 году на одного жителя Белоруссии приходилось 4,6 м^2 жилья[305]. Для сравнения: в 2014 году на одного белоруса пришлось 26,1 м^2 – в пять с половиной раз больше[306]. Люди ютились в коммунальных квартирах, бараках, аварийном жилье. По данным на 1950 год, только 26 % городского жилого фонда было обеспечено водопроводом, 16 % – канализацией и лишь 11 % – центральным отоплением[307]. Не лучшей была ситуация в обеспечении населения продовольствием и товарами народного потребления.

Периодом радикального повышения уровня жизни народа стали годы хрущёвской «оттепели», наступившей после смерти И.В. Сталина. В середине 1950-х – начале 1960-х годов началось планомерное повышение заработной платы, реформировалась пенсионная система, улучшилось положение жителей на селе (сельское население составляло в БССР большинство вплоть до второй половины 1970-х годов). Чтобы решить жилищную проблему, правительство начало колоссальную по своим масштабам строительную кампанию. По темпам строительства жилья Советский Союз вышел на первое место в мире[308]. Знакомые каждому жителю бывшего СССР «хрущёвки» начали покрывать белорусскую землю. Данный тип жилья, при всех его эстетических недостатках, позволил впервые в истории Белоруссии поселить людей в квартиры со всеми необходимыми удобствами.

Рост реальных доходов граждан привёл к «потребительской революции». Население стало активно использовать бытовую технику, следить за модой, семьи стали обзаводиться автомобилями, собирать семейные библиотеки, всячески обустраивать своё жилище. Эти, казалось бы, естественные для современного человека вещи, неотъемлемые элементы его повседневной жизни были для послевоенных десятилетий новинкой. В 1960-1970-е годы белорусы стали жить так, как не жили никогда ранее. Безусловно, отставание от материального благосостояния жителей западноевропейских стран было немалым, однако масштабы перемен к лучшему не могут не поражать.

Как отмечает белорусский историк Евгений Новик, «БССР по сравнению с соседними республиками Советского Союза имела лучшее обеспечение продовольственными и промышленными товарами, в выпуске продукции лёгкой промышленности на душу населения она уступала только Латвии и Эстонии»[309].

По уровню среднемесячной заработной платы рабочих и служащих в 1990 году Белорусская ССР находилась на уровне индустриально развитого Казахстана и уступала лишь прибалтийским республикам, которые были «витриной Союза», а также РСФСР, где находились основные промышленные предприятия страны[310]. Количество бедных (людей, имевших доход меньше 75 рублей) было самым низким в СССР, не считая республик Прибалтики, и составляло 1,5 % от общего числа населения. Количество богатых (людей, имевших доход выше 300 рублей) составляло 7,6 % и уступало лишь Прибалтике, РСФСР и Грузии (как курортной республике)[311]. Средняя обеспеченность жильём в 1990 году составила 17,9 м^2 на одного человека (выше показатели были только в Прибалтике и Грузии)[312].

Развитие народного хозяйства в 1960-1980-х годах

Последующие за восстановительным периодом десятилетия – время активного развития белорусской индустрии. В 1962 году был основан минский «Интеграл», в 1963 году – «Беларуськалий», в 1965 году – «Гродно Азот», в 1966 году – «Гомельский химзавод».

В 1960-е годы через Белоруссию прошёл нефтепровод «Дружба», доставлявший «чёрное золото» странам социалистического лагеря в Восточной и Центральной Европе, а в 1981 году – нефтепровод «Сургут-Полоцк». Планирование и строительство этих объектов способствовало постройке двух крупных нефтеперерабатывающих заводов – в Новополоцке (1963 год) и Мозыре (1975 год). Сегодня нефтепродукты, производимые на этих предприятиях, составляют одну из главных статей экспорта Республики Беларусь в страны Европейского союза.

Послевоенные десятилетия – это, помимо прочего, время строительства ряда новых городов. На карте Белоруссии появляются Новополоцк, Белоозёрск, Солигорск, Новолукомль. Статус города получают Жодино, Светлогорск, Толочин, Марьина Горка, Смолевичи, Малорита, Жабинка, Заславль и многие другие населенные пункты.

Для обеспечения растущих потребностей города в электроэнергии были сооружены новые электростанции: Лукомльская ГРЭС (самая мощная в сегодняшней Беларуси), Берёзовская ГРЭС, Минская ТЭЦ-4 и другие.

Достижения белорусской советской индустрии были весьма существенными. К середине 1980-х годов Белорусская ССР сталаразвитойиндустриальной республикой с высоким экономическим, научно-техническим потенциалом и квалифицированными рабочими и инженерами. В 1985 году общий объем промышленной продукции превысил довоенный уровень в 38 раз. В 1986 году в республике насчитывалось 1490 промышленных предприятий. БССР, занимавшая менее 1 % союзной территории и имевшая около 4 % населения СССР, в 1981 году производила в масштабах страны 52 % калийных удобрений, 22 % химических волокон, 15 % металлорежущих станков, 16 % тракторов[313].

Интенсивно развивалось в послевоенные десятилетия сельское хозяйство. Осуществлялась механизация труда, увеличивалось использование минеральных удобрений, шла мелиорация почв. Специалисты по аграрной истории отмечают: «Находясь в составе СССР, Беларусь обеспечивала пятую часть межреспубликанских поставок мяса, третью – молока, половину – картофеля. Наблюдался рост производительности труда, благодаря чему в 1990 году рентабельность достигла 42 %, республика вышла на одно из первых мест в мире. БССР в производстве зерна на душу населения обогнала Великобританию и ФРГ в 1,6 раза, уступив только США и Франции. Показатели отечественного молочного хозяйства превысили зарубежные в 2,2 раза. Особое положение занимали западные области республики, которые традиционно лидировали в производстве сельскохозяйственной продукции. В частности, Гродненская область в 1990 году получила молока на душу населения больше, чем США, в 3,4 раза, мяса – в 1,4 раза и только по зерну уступила им на 13,7 %»[314].

Производство продуктов питания в Белорусской ССР и странах Запада в 1990 году (кг)[315]

Изменились до неузнаваемости белорусские города. Минск превратился в крупную европейскую столицу с двумя аэропортами (первый построили ещё в 1933 году, второй – в 1983 году) и метрополитеном, первая линия которого была пущена в 1984 году. Население Минска составило, согласно данным переписи 1989 года, более 1,6 миллиона человек, превысив показатель 1939 года почти в семь раз. Бурными темпами росли и областные центры: в период с 1939 по 1989 год количество гомельчан возросло в 3,6 раза, гродненцев – почти впятеро, витебчан – в два раза, могилевчан – в 3,6 раза, брестчан – вшестеро.

За годы, прошедшие после победы советского народа в Великой Отечественной войне, в Белоруссии была создана эффективная образовательная система, выстроена сеть научных учреждений, достигнуты высокие показатели в применении достижений научно-технической революции на практике. Разработанная в советское время научная база является основой для науки и образования Республики Беларусь.

Достижения Советской Белоруссии в спорте и космонавтике

Подлинной гордостью Советского Союза были победы в спорте. СССР снискал себе славу великой спортивной державы, выиграв в 1952–1992 годах семь летних Олимпийских игр из одиннадцати и семь зимних Олимпийских игр из десяти. Золотыми буквами в историю советского спорта вписаны имена белорусских спортсменов. Приведём лишь несколько выдающихся имён.

Ольга Корбут

(1955 г.р.) – гимнастка, четырёхкратная олимпийская чемпионка, заслуженный мастер спорта СССР. Первой исполнила уникальный элемент, названный впоследствии в её честь – «Петля Корбут». Элемент был исполнен во время упражнений на брусьях на Олимпиаде в Мюнхене в 1972 году.

Александр Медведь

(1937 г.р.) – лучший борец вольного стиля XX столетия, трёхкратный олимпийский чемпион, семикратный чемпион мира, заслуженный мастер спорта СССР. В 1972 году нёс флаг Советского Союза на церемонии открытия Олимпийских игр в Мюнхене.

Виталий Щербо

(1972 г.р.) – один из лучших гимнастов в истории спорта, шестикратный чемпион Олимпийских игр 1992 года в Барселоне (выступал за Объединенную команду республик бывшего СССР), заслуженный мастер спорта СССР. Единственный мужчина, который становился чемпионом мира во всех 8 дисциплинах – личном и командном первенстве, а также на всех 6 снарядах.

Также в качестве спортивной гордости белорусов следует назвать футбольный клуб «Динамо» Минск, ставший чемпионом СССР 1982 года. В тяжелейшей борьбе минские футболисты одолели лучшие клубы Советского Союза, вклинившись в противостояние двух футбольных столиц – Москвы и Киева. Кроме «золотого» 1982 года были ещё «бронзовые» 1954, 1963 и 1983 годы.

Кто-то в детстве мечтал стать олимпийским чемпионом, а кто-то, глядя на подвиг Юрия Гагарина, – космонавтом. В 1973 году белорус реализовал мечту многих советских ребят – впервые вышел в космическое пространство. Звали этого человека Пётр Ильич Климук, он был сыном партизана и красноармейца, погибшего в 1944 году при освобождении Польши. В 1977 году свой полёт совершил второй белорусский космонавт – Владимир Васильевич Ковалёнок.

Пётр Климук  (слева) и Владимир Ковалёнок (справа)

Мазуров и Машеров

Все главные достижения Советской Белоруссии стали возможными в первую очередь благодаря высокому профессиональному уровню управленческих кадров. Неоценимый вклад в развитие БССР внесли Кирилл Трофимович Мазуров, возглавлявший белорусскую Компартию в 1956–1965 годах, и Пётр Миронович Машеров, руководивший республикой в 1965–1980 годах.

Кирилл Мазуров (слева) и Пётр Машеров (справа)

Оба выходцы из простого народа, оба партизаны Великой Отечественной войны. И Мазуров, и Машеров являют собой пример уникального трудолюбия, высокого профессионализма, чрезвычайной ответственности и, что самое главное, беззаветной преданности своей великой стране и родной республике. Благодаря их деятельности Советская Белоруссия достигла всего того, о чём мы повествуем в этой главе. Конечно, они не смогли бы достичь этого в одиночку. В послевоенной БССР работали тысячи высококлассных профессионалов. Именно героическое поколение, выросшее в нищей стране, познавшее адские мучения войны и все тяготы послевоенного восстановления, привело Белоруссию к выдающимся успехам.

* * *

Однако во второй половине 1980-х годов СССР охватил всеобъемлющий кризис. Вследствие бездарности новой верхушки КПСС во главе с Михаилом Горбачёвым государство начало распадаться: в национальных республиках активизировались откровенно русофобские силы. Нельзя сказать, что Белоруссия осталась в стороне от общесоюзных процессов. И в БССР были люди, стремившиеся к уничтожению единого государства. Однако подавляющее большинство белорусов выступало за сохранение великой державы.

На общесоюзном референдуме 17 марта 1991 года 82,7 % жителей Белорусской ССР высказались за сохранение Советского Союза. Это больший показатель, нежели в РСФСР (71,3 %) и в целом по Союзу (77,85 %). Народ сделал свой выбор, и он был отнюдь не за «незалежнасць ад імперскай Расеі».

Заключение

Белорусская националистическая историография начала формироваться в начале XX столетия – в предреволюционный период и первые годы советской власти. Перед «национально ориентированными» историками стояла цель опровергнуть господствовавшую до Октябрьской революции концепцию триединого русского народа, в рамках которой белорусы, наряду с великорусами и малорусами, считались русским субэтносом (наподобие баварцев в составе немецкой нации или провансальцев в составе французской нации).

Национальная обособленность белорусов обосновывалась при помощи следующих приёмов:

●  белорусы объявлялись «чистокровными» славянами, а великорусы – «нечистокровными»;

●  из древнерусской истории вычленялась история Полоцкого княжества, ставшего в трактовке националистов «белорусской державой»;

●  Великое княжество Литовское изображалось государством, в котором белорусы были культуртрегерами;

●  Возвращение белорусских земель в состав России после разделов Речи Посполитой в конце XVIII века интерпретировалось как смена одного чуждого белорусам политического режима другим, ничуть не лучшим.

«Самостийная» концепция белорусской истории активно внедрялась в общественное сознание в период насильственной «белорусизации», проводившейся в БССР в 1920-х годах. Тогда же руководитель польского восстания 1863 года на территории Белоруссии и Литвы Винцент Константы Калиновский был сделан главным героем белорусского националистического пантеона.

В 1930-х годах, когда в СССР возник запрос на единство и сплоченность советского народа, политика «белорусизации», направленная на разобщение белорусов и великорусов, была существенно смягчена. В исторической науке возобладала концепция трех братских народов, которая, с одной стороны, постулировала национальную обособленность русских (этот этноним в советское время был закреплён лишь за великорусами), белорусов и украинцев, а с другой – объявляла их братскими народами, вышедшими из единой колыбели Древней Руси и выступающими за политическое единство в рамках СССР. Существенный вклад в развитие идеи восточнославянского братства внесла героика Великой Отечественной войны, в которой больше других себя проявили жители трёх восточнославянских республик – БССР, РСФСР и УССР.

Концепция трёх братских славянских народов таила в себе серьёзное противоречие: сепаратная белорусская идентичность изначально была антирусской (т. е. основывалась на отрицании общерусского единства и акцентировании отличий белорусов от великорусов), в этой связи официально декларируемое восточнославянское братство немалой частью политической и интеллектуальной элиты БССР воспринималось как нечто искусственное, навязанное московскими властями. Примечательно, что в 1990-х годах одними из главных белорусских националистов стали бывший член КПСС Станислав Шушкевич и писатель Василь Быков, ещё в 1980-х годах демонстрировавший свою полную лояльность коммунистической партии. При этом простые белорусы в советский период идентифицировали себя преимущественно с большой страной от Бреста до Владивостока, а не с отдельной республикой, в которой родились и жили.

После провозглашения независимости Республики Беларусь идея восточнославянского братства была отброшена большей частью белорусской интеллигенции, сделавшей ставку на местечковый национализм, который в постсоветской редакции приобрёл ещё более русофобские формы, нежели он имел в дореволюционный и раннесоветский периоды.

Если в начале XX века местечковые националисты считали белорусов чистокровными славянами, противопоставляя их нечистокровным великорусам, то в суверенной Беларуси этногенетическое дистанцирование белорусов от великорусов было усилено теорией балтского происхождения белорусского этноса, в рамках которой белорусы объявлялись либо балтами, либо славянами, имеющими балтский субстрат.

Из новой националистической концепции истории полностью «выпала» Древняя Русь, частью которой были белорусские земли. В 1993 году в Республике Беларусь была издана научно-популярная книга «100 вопросов и ответов по истории Беларуси», в которой авторы следующим образом отвечали на вопрос «Существовал ли древнерусский народ?»: «Такого народа не было. Его придумали российские историки. К терминам «древнерусский народ», «единый русский народ» они обращались каждый раз, когда возникала потребность оправдать имперскую политику Москвы, которая стремилась всеми путями доказать своё якобы историческое право на Беларусь и Украину»[316].

Если в начале XX века Великое княжество Литовское называлось местечковыми националистами «литовско-белорусским» или даже «литовско-русским» государством, то начиная с 1990-х годов «свядомая» публика, опираясь на работы историка-любителя Николая Ермоловича, стала воображать ВКЛ как исключительно белорусское государство. Наиболее радикальные националисты даже предложили переименовать Беларусь в Литву, а белорусов – в литвинов, при этом Литовскую Республику предлагалось называть «Летува», а её граждан – «летувисы». В качестве «своего» государства националистически настроенные интеллектуалы сегодня рассматривают также Речь Посполитую, частью которой стало ВКЛ после заключения с Польшей Люблинской унии в 1569 году. В связи с этим в националистической среде принято фетишизировать различные артефакты польско-литовской эпохи (статуты ВКЛ, слуцкие пояса, шляхетские замки и многое другое), объявляя их белорусскими национальными ценностями.

Многочисленные войны Литвы и Москвы в националистической историографии рассматриваются как межэтнические (или даже цивилизационные) конфликты великорусов (московитов) и белорусов (литвинов). Придуман даже белорусский аналог «Голодомора», им является «Кровавый потоп» – так местечковые националисты называют события Русско-польской войны 1654–1667 годов, происходившие на территории Белоруссии.

Наиболее ярко русофобский характер белорусской самостийной историографии проявился в оценке Российской империи. Этот период «свядомые» историки именуют «московской оккупацией», а существовавший в то время политический режим – «кровавым царизмом». Особым почитанием в среде местечковых националистов пользуется польское восстание 1863 года. Несмотря на то, что целью мятежа было восстановление Речи Посполитой в границах 1772 года, то есть возвращение земель Белой Руси в состав польского государства, националисты изображают данное событие как проявление национально-освободительной борьбы белорусского народа против российского империализма.

Февральская революция 1917 года оценивается местечковыми националистами сугубо положительно, ибо она создала условия для «национального самоопределения белорусов», в результате чего 25 марта 1918 года, в условиях немецкой оккупации, была провозглашена независимость Белорусской Народной Республики.

Белорусская Советская Социалистическая Республика, которая была образована через некоторое время после ликвидации БНР, как правило, не воспринимается националистами в качестве формы национального самоопределения белорусского народа. При этом насильственная «белорусизация» 1920-х годов и укрупнение БССР за счёт территории РСФСР в 1924 и 1926 годах оцениваются ими как положительные моменты в деятельности советской власти. Декларируемый антисоветизм нередко приводит националистическую интеллигенцию к оправданию белорусских пособников нацистов.

В начале 1990-х годов националистическая концепция истории Белоруссии была широко представлена в научной и научно-популярной литературе, а также в учебной программе белорусских школ и вузов. Как считает белорусский историк Пётр Петриков, во второй половине 1990-х годов влияние националистов на историческую науку стало постепенно ослабевать. «Особая заслуга в этом принадлежит президенту Республики Беларусь А.Г. Лукашенко, – пишет Петриков. – В своих выступлениях глава государства говорил о необходимости тесных, союзных отношений с братской Россией, использовании в новых реалиях жизни положительного опыта советского периода. Это сыграло решающее значение для конкретной научной критики некоторых базовых положений сторонников новых подходов (имеются в виду приверженцы националистической концепции белорусской истории. – Прим. авт.), их отказа прежде всего от антирусского и антисоветского векторов изложения истории Беларуси. Значительный вклад в этот процесс внесла созданная президентом Республики Беларусь А.Г. Лукашенко Комиссия по подготовке учебников и учебных пособий в обществоведческой сфере»[317].

С позицией Петрикова можно согласиться лишь отчасти. Действительно, после прихода к власти Александра Лукашенко русофобские мотивы в изложении белорусской истории были несколько приглушены. Однако начиная примерно с середины 2000-х годов, когда явственно обозначился кризис в строительстве Союзного государства России и Беларуси, в официальную историографию стали постепенно возвращаться элементы прежней националистической концепции.

Белорусский историк Александр Гронский, проанализировав ряд вышедших в 2009–2011 годах школьных учебников истории, пришёл к следующим выводам: «Если белорусы или их предки проживают совместно с русскими или их предками (Российская империя, Советский Союз) или даже однозначно являются одним народом (Древняя Русь), тогда эти «общие» государства не рассматриваются в белорусских учебниках как «свои». Если же белорусы или их предки проживают в одном государстве совместно с балтами-литовцами, украинцами или поляками, но отдельно от русских или их предков (Великое княжество Литовское, Речь Посполитая), тогда такое государство рассматривается только в курсе истории Белоруссии, т. е. является «своим». Таким образом, если столицей государства, в которое входила современная территория Белоруссии, является русский город (Киев, Москва, С.-Петербург), такое государство воспринимается как «не своё»; если столицей являлся «нерусский город» (Вильна, Варшава), тогда государство представляется как «своё». В итоге у потребителей подобной информации формируется убеждённость в том, какие государства были для белорусов чужими. Эти представления переносятся на современные межгосударственные отношения»[318]. В отдельной работе, посвящённой исследованию образа Российской империи в школьном учебнике истории Беларуси за 9 класс, Гронский пишет: «Несмотря на внешне нейтральную подачу материала, в учебнике содержится большое количество намёков на то, что во всех прошлых и настоящих бедах Белоруссии виновата Россия. Прямого упоминания об этом нет, школьники, читая учебник, должны сами сделать подобный вывод. А поскольку вывод сделан якобы самостоятельно, он приобретает для человека определённую ценность»[319].

В нашей книге мы постарались представить иной взгляд на белорусскую историю, показать на основе объективных исторических фактов, что Белая Русь неразрывно связана со всей остальной Русью. Напомним читателю основные положения нашей концепции белорусской истории.

Исходя из генетических и антропологических исследований, можно сделать однозначный вывод о славянском происхождении белорусов. «Свядомый» миф о том, что белорусы – балты, не имеет под собой научных оснований. При этом балтские этносы всё-таки жили на территории Белоруссии, однако с течением времени они без остатка растворились в славянском море.

Исторические источники ясно показывают, что, вопреки утверждениям местечковых националистов, территория Белоруссии являлась в ІХ-ХІІІ веках неотъемлемой частью Древней Руси – первого государственного образования на восточнославянских землях. Полоцкое княжество, как и другие русские княжества, со временем получило определённую политическую и экономическую самостоятельность, однако вплоть до татаро-монгольского нашествия оно оставалось частью политического и этнокультурного пространства, именуемого Русью или Русской землёй.

Полоцкие князья были представителями одной из региональных ветвей династии Рюриковичей, а не образовывали отдельную династию. Военные конфликты, которые вспыхивали между полоцкими и другими русскими князьями, обуславливались в основном территориальными спорами. То есть в период междоусобиц одни русские князья во главе своих дружин воевали против других русских князей за контроль над русскими городами.

Великое княжество Литовское возникло в XIII веке в результате захвата литовцами части западнорусских земель. Центром формирования нового государства было не белорусское Понеманье (как считают «свядомые» историки), а юго-восточная часть современной Литвы. Высший слой ВКЛ был исключительно литовским в этническом плане, и это при том, что русские (предки белорусов и украинцев) занимали 90 % территории государства. Русское культурное влияние в ВКЛ, безусловно, было велико, поскольку литовцы стояли на более низкой ступени развития, нежели предки белорусов и украинцев. Однако это было влиянием подвластных на власть имущих.

После заключения в 1385 году Кревской унии между Великим княжеством Литовским и Польшей русское влияние в ВКЛ начинает ослабевать, а польское, напротив, усиливается. Русское православное население ВКЛ, не смирившись со своим второразрядным положением в государстве, в котором оно составляло подавляющее большинство населения, вело упорную борьбу за свои права и за свою этнокультурную особость. Однако победу одержала польская партия. В 1569 году была образована Речь Посполитая – польское государство, в котором ВКЛ отводилась роль одной из провинций.

Двухсотлетнее нахождение белорусских земель в составе Речи Посполитой – самая печальная страница в истории Белоруссии. В этот период предки белорусов подвергались национальному, социальному и религиозному гнёту со стороны польских властей. В 1596 году была заключена Брестская уния, представлявшая собой подневольное решение ряда западнорусских епископов о принятии католического вероучения и переходе в подчинение римскому папе с одновременным сохранением богослужения византийской литургической традиции на церковнославянском языке. Церковная уния оторвала белорусов от веры предков, нанеся им страшную духовную рану.

За время польского господства на территории Белой Руси высшие слои западнорусского общества были полностью полонизированы: шляхтичи Минска, Гродно и Витебска полагали себя частью польского народа. Русскость в Белоруссии была сохранена лишь на уровне «попа и холопа». Соответственно, воссоединение Белой Руси с остальной Русью после трёх разделов Речи Посполитой (1772, 1793, 1795 гг.) полонизированные шляхтичи восприняли крайне болезненно, а крестьяне и православное духовенство, напротив, с восторгом встретили возвращение в лоно русской государственности.

В период существования Российской империи была отменена навязанная поляками Брестская уния, государство чётко артикулировало идею национального единства велико-, мало– и белорусов, существенно улучшилось положение белорусского крестьянства, наконец, в Белоруссии появилось собственное образованное сословие. Белорусы воспринимали Россию как своё Отечество, за которое они сражались во время Отечественной войны 1812 года, польских мятежей 1830–1831, 1863 годов и других вооружённых конфликтов.

С нашей точки зрения, имперский период является для народа Белоруссии «золотым веком», то есть эпохой, на воспоминаниях о которой следует строить историческое самосознание и национальную идентичность. Не Великое княжество Литовское, не Речь Посполитая, а именно Российская империя, воспринимаемая как преемница Древней Руси, должна стать тем идентитарным зеркалом, глядя в которое белорусы увидят, кто они есть.

В 1917 году белорусы без энтузиазма восприняли крушение Российской империи, а потому затея горстки местечковых националистов создать самостийную Белорусскую Народную Республику бесславно провалилась. Не получила широкой поддержки у белорусского населения и большевистская «белорусизация», предполагавшая внушение белорусам особого, нерусского самосознания, внедрение в общественную жизнь белорусского литературного языка, а также создание и тиражирование национального мифа, основанного на идее этнической обособленности белорусов от великорусов.

Несмотря на непопулярную национальную политику большевиков, созданная ими Белорусская Советская Социалистическая Республика со временем приобрела в глазах белорусов серьёзную привлекательность как весьма успешное в социально-экономическом плане государственное образование. Успехи БССР были особенно впечатляющими на фоне бедственного положения жителей Западной Белоруссии, входившей в межвоенный период в состав Польши.

Социально-экономический гнёт, а также жёсткая полонизаторская политика властей Второй Речи Посполитой обусловили широкую поддержку западными белорусами идеи воссоединения с БССР. Чаяния жителей Западной Белоруссии были реализованы в 1939 году в результате Освободительного похода Красной Армии.

Белорусы внесли значительный вклад в победу в Великой Отечественной войне. Жители Белоруссии и других советских республик показали пример героизма и любви к Родине, на котором следует воспитывать подрастающее поколение граждан Республики Беларусь. Количество предателей-коллаборационистов среди белорусов было ничтожным, оно не идёт ни в какое сравнение с коллаборационизмом в Западной Европе или Прибалтике.

В ходе Великой Отечественной войны Белоруссия понесла колоссальные потери: погиб каждый третий житель республики, материальный ущерб БССР составил 75 миллиардов советских рублей. Лишь благодаря грамотным действиям республиканского и союзного руководства Советская Белоруссия за короткий срок смогла восстать из руин.

Именно так, с нашей точки зрения, выглядит «несвядомая» история Белой Руси, т. е. история, основанная на объективных фактах и очищенная от националистических искажений.

Послесловие

Наше настоящее не может не определяться нашим прошлым. Для белорусов исторической колыбелью стала Древняя Русь – так же, как для великорусов и малорусов (украинцев). Веками белорусский народ отстаивал свою русскость и на полях сражений, и в мирной жизни, пронёс её через горнило польской ассимиляции и нацистской оккупации. На определённых этапах казалось, что белорусы загнаны в угол и вот-вот растворятся в «польском море» или же будут физически истреблены по педантично выстроенному плану немецких нацистов. Но суровые годы прошли, а белорусы не исчезли. В жестокой борьбе отстояли они своё право на самость и принадлежность к великой и многоликой общерусской цивилизации.

Тщетными оказались попытки оторвать белорусов от Русского мира при помощи окатоличивания, ополячивания и иноземной оккупации. Однако не стоит тешить себя безосновательным оптимизмом – эти попытки не прекратились. Только сегодня вместо иезуитов, польских панов или немецких эсэсовцев превратить белоруса в манкурта пытаются местечковые националисты. Эта публика толкает белорусский народ на оплёвывание собственной истории, желая привести его к покорности, лишить исторической памяти, а если повезёт – даже переименовать в литвинов. Главный метод – фальсификация белорусской истории в русофобском (и, соответственно, белорусофобском) ключе.

Пока что потуги «свядомых» активистов не возымели желаемого эффекта. Белорусы отвергают их постулаты и осознают свою принадлежность к общерусской цивилизации: по данным Независимого института социально-экономических и политических исследований (Вильнюс, Литва), 66,6 % граждан Республики Беларусь считают русских, украинцев и белорусов единым народом[320]. Однако информационный вал местечковых националистов нарастает, а ложь, повторённая сотню раз, как известно, постепенно начинает восприниматься как правда.

Отстоять историческую истину – значит сохранить здравый ум, не дать ввязать себя в кровавые авантюры по иностранному заказу, подобные украинскому «Евромайдану». Белорусский народ проголосовал за пророссийский внешнеполитический курс Республики Беларусь на референдуме 1995 года. С 2000 года реализуется проект Союзного государства – самого тесного объединения двух стран на обломках СССР. Общерусская история – это, пожалуй, самый прочный фундамент белорусско-российской интеграции. Ведь, как показывает горький опыт братской Украины, гуманитарная составляющая в интеграционных процессах играет куда большую роль, нежели экономические интересы и материальные выгоды.

Эта книга, конечно же, не исчерпывающая. Хочется верить, что она станет действенным призывом к размышлению для всех русских людей, и в первую очередь белорусов, о прошлом и будущем Белой Руси.

Примечания

1

Папа о детсадовских фотографах: «Зачем 5-летнего ребенка снимать в российской военной форме?» // Сайт TUT.BY. URL: http:// news.tut.by/society/486641.html

2

На памятнике Суворову в Кобрине повесили таблички «Я – русский оккупант» // Сайт «Белорусский партизан». URL: http://www. belaruspartisan.org/life/300265/

3

Вандалы осквернили памятник герою Отечественной войны 1812 года генерал-майору Якову Кульневу // Сайт «Мой Полоцк». URL: http://polotsk.ws/?p=12589

4

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. Минск, 2011. С. 24.

5

Ігнатоўскі У.М. Кароткі нарыс гісторыі Беларусі. Мінск, 1992. С. 25–26.

6

Багдановіч М. Белоруссы // Творы М. Багдановіча у 2 т. Т. 2. Менск, 1928. С. 151.

7

Брага С. Балцкі элемент пры паўстанні сучаснага беларускага народа // В. Тумаш. Выбраныя творы. Мiнск, 2002. С.31

8

Давидюк Г. Балтский субстрат в формировании беларуской народности // Предыстория беларусов с древнейших времён до XIII века. Составитель и редактор А.Е. Тарас. Минск, 2010. С. 245, 253.

9

Деружинский В.В. Тайны беларуской истории. Минск, 2012. С. 65.

10

Деружинский В.В. Тайны беларуской истории. Минск, 2012. С. 14, 34.

11

Ластоўскі В.Ю. Аб «славянстве» маскалёў // В.Ю. Ластоўскі. Выбраныя творы. Мiнск, 1997. С. 391–392.

12

Distribution of European Y-chromosome DNA (Y-DNA) haplogroups by region in percentage // Сайт Eupedia. URL: http://www.eupedia. com/europe/european_y-dna_haplogroups_by_region.shtml

13

Балановский О.П., Тегако О.В. Генофонд белорусов по данным о трех типах генетических маркеров – аутосомных, митохондриальных, Y-хромосомы // Актуальные вопросы антропологии. Минск, 2008. Т. 2. С. 53–65.

14

Седов В.В. Славяне. Историко-археологическое исследование. Москва, 2002. С. 70.

15

Нидерле Л. Славянские древности. Москва, 1956. С. 33.

16

100 пытанняў і адказаў з гісторыі Беларусі / Уклад. I. Саверчанка, Зм. Санько. Менск, 1993. С. 5.

17

Карский Е.Ф. Белорусы. Т.1. Введение в изучение языка и народной словесности. Варшава, 1903. С. 70.

18

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т.1. Москва, 2003. С. 83.

19

Слово Святейшего Патриарха Кирилла на торжественном акте во Дворце Республики Минска // Официальный сайт Русской Православной Церкви. URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/750891. html

20

Разувание мужа – часть древнерусского свадебного обряда.

21

Загорульский Э.М. Белая Русь с середины I тысячелетия до XIII века. Минск, 2014. С. 91.

22

Гронский А.Д. Методы национализации белорусской истории // Русский Сборник: исследования по истории России. Ред. – сост. О.Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Том XII. Москва, 2012. С. 351.

23

Загорульский Э.М. Белая Русь с середины I тысячелетия до XIII века. Минск, 2014. С. 95.

24

Загарульскі Э.М. Заходняя Русь: IX–XIII стст. Мiнск, 1998. С. 69.

25

Там же. С. 70–71.

26

Загорульский Э.М. Белая Русь с середины I тысячелетия до XIII века. Минск, 2014. С. 113.

27

Трещенок Я.И. История Беларуси. В 2-х ч. Ч. 1: Досоветский период. С. 32.

28

Трещенок Я.И. История Беларуси. В 2-х ч. Ч. 1: Досоветский период. С. 29.

29

Петров Н.И. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. Санкт-Петербург, 1889. С. 45–46.

30

Служба на преставление преподобной Евфросинии Полоцкой // Сайт Полоцкого Спасо-Евфросиниевского монастыря. URL: http://spas-monastery.by/st_euphrosyne_of_polotsk/liturgical_texts/ service_on_repose_st_euphrosyne_of_polotsk.php?print=Y

31

Орлов В.А. Тайны полоцкой истории. Минск, 2012. С. 113.

32

Ластоўскі В. Што трэба ведаць кажнаму беларусу. Берлін, 1944. С. 12–13.

33

Міндаў, кароль Літовіі, у дакумэнтах і сьведчаньнях / Сост. i перак. А. Жлутка. Мінск, 2005. С. 76–77.

34

Длугош Я. История Польши // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus5/Dlugos/frametext1.htm

35

Левшун Л. Концепт «литвины» в этнокультурном самосознании белорусов. Свидетельства письменных источников XIV–XVII веков. // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/istbl/98-lr-xiv-xvii.html

36

Scriptores rerum Prussicarurn. Band 2. Leipzig, 1863. S. 711.

37

Maciej Stryjkowski. Kronika polska, litewska, їmudzka i wszystkiйj Rusi // Сайт WolneLektury. URL: https://wolnelektury.pl/katalog/ lektura/stryjkowski-kronika-polska-litewska-zmudzka-i-wszystkiej-rusi.html

38

Переведено по переводу С. Ровелла на литовский язык: Chartularium Lithuaniae res gestas magni ducis Gedeminne illustrans = Gedimino laiškai / tekstus, vertimus bei komentarus parengė S. C. Rowell. Vilnius, 2003. P. VI.

39

Баранаускас Т. Новогрудок в XIII в.: история и миф. // Сайт «Средневековая Литва». URL: http://viduramziu.istorija.net/socium/ novogrudok-ru.htm

40

Олег Дернович: Зарождение ВКЛ – до сих пор одна из наиболее спорных тем для историков. // Сайт TUT.BY. URL: http://news.tut. by/society/350417.html

41

Генрих Латвийский. Хроники Ливонии // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Heinrich_Liv_2/ pred.phtml?id=11681

42

Пётр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus6/Dusburg/ framepred.htm

43

Герман Вартберг. Ливонская хроника. // Сайт «LIB.RU». URL: http://www.lib.ru/INOOLD/BALTIA/livonia.txt

44

Виганд Марбургский. Новая прусская хроника // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus17/Wigand_ Marburg/text1.phtml?id=10599

45

Расспросные речи литвина шляхтича Семена Судовского о количестве войска в Мстиславле и о намерении гетмана Хоткевича идти под Смоленск // Сайт «Восточная литература». URL: http:// www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVI/1560-1580/Akty_ Popov_I/61-80/63.htm

46

Из отписки путивльских воевод о приезде в Путивль посланцев архиепископа И. Копинского, сообщивших о желании православного украинского духовенства, крестьян и запорожских казаков перейти в русское подданство // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Ukraine/XVII/1620-1640/300let_voss/1-20/7.htm

47

Отписка севского воеводы «о польских вестях», сообщённых ему выходцем из Литвы Яном Заблоцким, и расспрос Заблоцкаго в Разряде // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit. info/Texts/Dokumenty/Russ/XVI/1560-1580/Akty_Popov_I/321-340/332.htm

48

Документы о Франциске Скорине // Сайт «История Беларуси IX–XVIII веков. Первоисточники». URL: http://starbel.narod.ru/skar_ zhycc.htm

49

Тяпинское Евангелие // Сайт «Книжные памятники Архангельского Севера». URL: http://virtmuseum.aonb.ru/z5/z5_te.html

50

Хождение за три моря Афанасия Никитина // Сайт «Библиотекарь. Ру». URL: http://www.bibliotekar.ru/rus/6.htm

51

Казанская история // Сайт Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default. aspx?tabid=5148

52

Герберштейн С. Записки о Московии. В 2 т. Т.1. Москва, 2008. С. 41.

53

Там же. С. 39.

54

Там же.

55

Там же. С. 41.

56

Меховский М. Трактат о двух Сарматиях // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus15/Mehovskij/ frametext2.htm

57

Герберштейн С. Записки о Московии. В 2 т. Т.1. Москва, 2008. С. 73.

58

Там же. С. 81.

59

Там же. С. 35–36.

60

Ж. Маржерет. Состояние Российской империи и великого княжества Московии. // Сайт «Восточная литература». URL: http://www. vostlit.info/Texts/rus6/Margeret/pred1.phtml?id=897

61

Там же.

62

Baronius С. Annales ecclesiastici.Venetis, 1602. P. 542.

63

Акты, относящихся к истории Западной России. Т.1 (1340–1506 годы). Санкт-Петербург, 1846. С. 1.

64

Слуцкая летопись // Сайт «Ізборник». URL: http://litopys.org.ua/ psrl3235/lytov17.htm

65

Летопись Рачинского // Сайт «Ізборник». URL: http://litopys.org. ua/psrl3235/lytov24.htm

66

Хроника литовская и жмойтская // Сайт «Ізборник». URL: http:// litopys.org.ua/psrl3235/lytov05.htm

67

Вялікае Княства Літоўскае. Энцыклапедыя у 3 т. Т. 2. Мiнск, 2005. С. 606–614.

68

Encyclopædia Britannica. Vol. II. Edinburgh, 1771. P. 977.

69

Thesaurus Linguae Latinae Compendiarius. Vol. I. London, 1752. P. 33.

70

Zbiór potrzebniejszych wiadomości porządkiem alfabetu ułóżonych. T. II. Warszawa, 1781. S. 56, 59.

71

Traktat wieczysty między Imperium całej Rosji i Rzecząpospolitą // Сайт Wikipedia.pl. URL: https://pl.wikisource. org/wiki/Traktat_wieczystej_przyja%C5%BAni_pomi%C4%99dzy_ Rosj%C4%85_a_Rzecz%C4%85pospolit%C4%85_(1768)

72

См., напр., трактаты с Россией и Пруссией: Prawa, konstytucye y przywileie… Warszawa, 1782. S. 27, 38.

73

Конституция 3 мая: хорошо или плохо для Беларуси? // Сайт Euroradio.fm. URL: http://euroradio.fm/ru/konstituciya-3-maya-horosho-ili-ploho-dlya-belarusi

74

Белоруссия в эпоху феодализма. Т. 2. / Под ред. А.И. Азарова, А.М. Карпачева, Е.И. Корнейчика. Минск, 1960. С. 362.

75

См., напр., грамоты Владислава Вазы 1639 и 1641 гг. URL: http:// lietuvos.istorija.net/lituanistica/wladislaus1639.htm и http:// lietuvos.istorija.net/lituanistica/wladislaus1641.htm

76

О языке великих князей литовских и знати ВКЛ до XV в. // Сайт «Средневековая Литва». URL: http://lietuvos.istorija.net/ lituanistica/litovskij-jazyk.htm

77

Там же.

78

Universitas Linguarum Litvaniae In Principali Ducatus Ejusdem Dialecto… Vilnae, 1737.

79

Nug Wiresnibes Didelos Kunegayksztites Letuwos // Сайт «Средневековая Литва». URL: http://lietuvos.istorija.net/lituanistica/1794-05-15.htm

80

Фотокопия Конституции 3 мая 1791 года на литовском языке // Сайт «Средневековая Литва». URL: http://lietuvos.istorija.net/ lituanistica/1791.jpg

81

Janusz Tazbir. Język polski a tożsamość narodowa // Сайт Pan.poznan. pl. URL: http://www.pan.poznan.pl/nauki/N_211_01_Tazbir.pdf

82

«Ja, Tadeusz Kościuszko, przysięgam w obliczu Boga całemu Narodowi Polskiemu…» – 220. rocznica insurekcji kościuszkowskiej // Сайт Wpolityce.pl. URL: http://wpolityce.pl/polityka/188516-ja-tadeusz-kosciuszko-przysiegam-w-obliczu-boga-calemu-narodowi-polskiemu-220-rocznica-insurekcji-kosciuszkowskiej

83

Kościuszko T. Jego odezwy i raporta: Uzupełnione celniejszemi aktami odnoszącemi się do powstania narodowego 1794. Wstęp i objaśnienia dołączył L.Nabielak // Сайт Europeana collections. URL: http://www. europeana.eu/portal/record/92033/BibliographicResource_30000535 99506.html

84

Там же.

85

Письмо Т. Костюшко К. Сапеге // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Polen/XVIII/1780-1800/Vojna_1794_VKL_I/1-20/14.phtml?id=10923

86

Письмо Т. Костюшко К. Неселовскому // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Polen/ XVIII/1780-1800/Vojna_1794_VKL_I/1-20/13.phtml?id=10922

87

Доверенность Т. Костюшко князю К. Сапеге на формирование вооруженного корпуса // Сайт «Восточная литература». URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Polen/XVIII/1780-1800/Vojna_1794_VKL_II/1-20/18.phtml?id=11023

88

Восстание и война 1794 г. в Литовской провинции (по документам архивов Москвы и Минска). Минск, 2002. С. 11.

89

Гигин В. Суворов vs Костюшко // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/fi lzr/43-vs.html

90

Там же.

91

Караев Г.Н. «Наука побеждать» Суворова в свете передовой советской военной науки // Сайт «Военная литература». URL: http:// militera.lib.ru/science/karaev_gn/01.html

92

. Из приказа П.С. Потемкина об изучении и выполнении инструкции А.В. Суворова о действиях войск в бою и указания по обучению войск // Сайт «Восточная литература». URL: http://www. vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVIII/1780-1800/Suvorov/Sb_ dok_III/341-360/359.phtml?id

93

Гигин В. Суворов vs Костюшко // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/fi lzr/43-vs.html

94

Там же.

95

Гигин В. Суворов vs Костюшко // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/fi lzr/43-vs.html

96

Богданович М. Белорусское возрождение // Сайт «Максим Богданович». URL: http://maksimbogdanovich.ru/stories/241-page-37. htm

97

Довнар-Запольский М.В. История Беларуси. Минск, 2014. С. 104.

98

Малишевский Н. Белорусы глазами «настоящих европейцев»: взгляд сквозь века // ИА REGNUM. URL: http://regnum.ru/news/ society/1881835.html

99

Кокс В. По России и Польше в исходе XVIII в. // Русская старина. 1907. № 7–9. С. 628.

100

Державин Г.Р. Записки из известных всем происшествий // Сайт Lib.ru. URL: http://az.lib.ru/d/derzhawin_g_r/text_0060-1.shtml

101

Белоруссия в эпоху феодализма. Т. 2 / Под ред. А.И. Азарова, A.M. Карпачева, Е.И. Корнейчика. Минск, 1960. С. 24.

102

Там же. С. 24–25.

103

Там же. С. 30.

104

Там же. С. 41.

105

Там же. С. 31–33.

106

Там же. С. 42.

107

Там же. С. 54.

108

Воссоединение Украины с Россией. Т. 3. Москва, 1954. С. 357.

109

Лобин А. Неизвестная война 1654–1667 гг.// Сайт «Скепсис». URL: http://scepsis.net/library/id_1104.html

110

Там же.

111

Там же.

112

Короткевич В. Маці ўрагану // Сайт karatkevich.ru. URL: http:// karatkevich.ru/storie/100-matsi-uraganu/page-8.html

113

Цит. по: Хотеев А. «Православие на Белой Руси. Исторические очерки». 23. Вера отцов или сословные привилегии? // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http:// zapadrus.su/bibli/istfbid/571-q-q-1.html?start=22

114

Цит. по: Гігін В. У пошуках самаідэнтычнасці. // Сайт «Беларуская думка». URL: http://beldumka.belta.by/isfi les/000167_69458.pdf

115

Акты Западной России. Т.4. Санкт-Петербург, 1851. С. 157.

116

Костюкевич В. «Ты бурь уснувших не буди…» // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus. su/ruszizn/213-l-r20.html

117

Хотеев А. Переписка канцлера Льва Сапеги и архиепископа Иосафата Кунцевича // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/bibli/geobib/perepiska-kants-sapegi-i-arkh-kuntsevicha/1275-perepiska-kantslera-lva-sapegi-i-arkhiepiskopa-iosafata-kuntsevicha.html

118

Ігнатоўскі У.М. Кароткі нарыс гісторыі Беларусі. Мінск, 1992. С. 166.

119

Арлоў У. Краiна Беларусь. ЗП «Альпійскія інвестыцыі», 2013. С. 214.

120

Цит. по: Теплова В.А. М.О. Коялович и православная историческая школа Белоруссии // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/istbl/67-2010-07-23-09-15-58.html

121

Шигин В.В. Неизвестная война императора Николая I // Электронная библиотека «ЛитМир». URL: http://www.litmir.co/ br/?b=197271&p=8

122

Акты, документы и материалы для политической и бытовой истории 1812 года, собранные и изданные по поручению Его Императорского Высочества Великого князя Михаила Александровича. Под ред. К. Военского. Т. 1. Санкт-Петербург, 1909. С. 350.

123

Там же. С. 88–89.

124

Там же. С. 127.

125

Краснянский В.Г. Минский департамент Великого Княжества Литовского (эпизод из истории войны 1812 г.). Санкт-Петербург, 1902. С. 47.

126

Записки Бенкендорфа. 1812 год. Отечественная война. 1813 год. Освобождение Нидерландов / Сост. П.Н. Грюнберг. Москва, 2001. С. 189.

127

Очерки Отечественной войны 1812 года. Санкт-Петербург, 1911. С. 154.

128

Записки Бенкендорфа. // Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях. Материалы Военно-Ученого архива Главного Штаба. Бильна, 1903. С. 78.

129

Коялович М.О. Шаги к обретению России. Минск, 2011. С. 204.

130

Там же. С. 217.

131

Цит. по: Соколовский А. О восстановлении Православия в Беларуси // Сайт Борисовского благочиния Борисовской епархии Белорусской православной церкви. URL: http://www.blagobor.by/ article/history/semashko

132

Романчук А. Богословские аспекты разрыва церковной унии на территории современной Беларуси в 1839 г. // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus. su/zaprus/tradbl/861-bogoslovskie-aspekty-razryva-tserkovnoj-unii-na-territorii-sovremennoj-belarusi-v-1839-g.html

133

Деружинский В.В. Тайны беларуской истории. Минск, 2012. С. 31.

134

Арлоў У. Краiна Беларусь. ЗП «Альпійскія інвестыцыі», 2013. С. 226.

135

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. Минск, 2011. С. 270.

136

Карпович О.В. Социально-сословный состав участников восстания 1830–1831 гг. в Минской губернии//Вестник Московского государственного гуманитарного университета им. М.А. Шолохова. История и политология. 2012. № 2.

137

Польша против Российской империи: история противостояния: История противостояния / Сост. Н.Н. Малишевский. Минск, 2012. С. 159.

138

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефронат. Т. XIX (1896) // Викитека. URL: http://ru.wikisource.org/wiki/ЭСБЕ/Минская_губерния

139

Цит. по: За вольнасць і веру. Ігнацій Клюкоўскі і яго ўспаміны аб падзеях паўстання 1830–1831 гадоў / Уклад., перакл., камент. В.В. Гарбачова. Мінск, 2007. С. 50, 66.

140

Латышонак А. Нацыянальнасьць – Беларус. Інстытут беларусістыкі; Беларускае гістарычнае таварыства, 2012. С. 503.

141

Миловидов А.И. Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863–1864 гг. в пределах Северо-Западного края. Книга 6, часть 1. Вильна, 1913. С. 348–349.

142

Каліноўскі К. За нашую вольнасць. Творы, дакументы. Мiнск, 1994. С. 241–242.

143

Хрестоматия по истории Беларуси с древнейших времён до 1917 г. Ч. 1. / Сост.: Я.И. Трещенок и др.; под науч. ред. К.М. Бондаренко. Минск, 2008. С. 523–524.

144

«За Святую Русь мы не пощадим ни живота, ни достояния нашего» // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/bibli/arhbib/384-pisma-belorusov-imperatoru-aleksandru-ii.html

145

Национальный исторический архив Беларуси в г. Гродно. Ф. 1. – Оп. 22. – Д. 1563. Списки чиновников и разных лиц, награжденных темно-бронзовой медалью за подавление польского восстания 1863–1864 гг. (24 июля 1865 г. – 1 февраля 1867 г.). С. 411–535.

146

Солоневич Л.М. Краткий исторический очерк Гродненской губернии за сто лет её существования. 1802–1902. Гродно, 1901. С. 17.

147

Бендин А.Ю. Образ Виленского генерал-губернатора М.Н. Муравьева в современной белорусской историографии // Беларуская думка. 2008. № 6. С. 43.

148

Хрестоматия по истории Беларуси с древнейших времён до 1917 г. Ч. 1. / Сост.: Я.И. Трещенок и др.; под науч. ред. К.М. Бондаренко. Минск, 2008. С. 526.

149

Фомичева О. А.С. Будилович. Деятельность в национальных регионах пореформенной Российской империи. Санкт-Петербург, 2014. С. 37.

150

Лосский Н.О. Воспоминания: Жизнь и философский путь. Мюнхен, 1968. С. 11.

151

Щеглов Г. Жертвы польского восстания 1863–1864 годов // ИА REX. URL: http://www.iarex.ru/articles/31711.html

152

Политические записки графа Муравьёва императору Александру II // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/bibli/arhbib/962-politicheskie-zapiski-grafa-muraveva-imperatoru-aleksandru-ii.html

153

Щеглов Г.Э. Год 1863. Забытые страницы. Минск, 2013. С. 22–23.

154

Гигин В.Ф. Оклеветанный, но не забытый (очерк о М.Н. Муравьёве-Виленском) // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/istbl/575-2012-02-22-21-57-02.html

155

Коялович М.О. Шаги к обретению России. Минск, 2011. С. 220.

156

Цит. по: Солоневич И.Л. Народная монархия. Москва, 2011. С. 5.

157

Бендин А.Ю. Роль М.Н. Муравьёва в русско-польском споре об идентичности Северо-Западного края Российской империи // Русский Сборник: исследования по истории России. Ред. – сост. О.Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Том XV. Москва, 2013. С. 262.

158

Багушэвіч Ф. Дудка беларуская // Беларуская электронная бібліятэка «Беларуская палічка». URL: http://knihi.com/Francisak_ Bahusevic/Dudka_bielaruskaja.html

159

Там же.

160

Там же.

161

Цвікевіч А.I. «Западно-руссизм»: Нарысы з гісторыі грамадзкай мысьлі на Беларусі ў XIX і пачатку XX в. Менск, 1993. С. 190.

162

Шимов В.В. Восстание 1863 года и генезис белорусского национализма // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/2012-04-11-14-59-43/2013/-1863-/222-2013-01-23-15.html

163

Цит. по: Moroz M. «Krynica»: Ideologia i przywódcy białoruskiego katolicyzmu // Беларуская інтэрнэт-бібліятэка «Камунiкат». URL: http://kamunikat.fontel.net/www/knizki/historia/moroz/krynica/ krynica_01.htm

164

Цвікевіч А.I. «Западно-руссизм»: Нарысы з гісторыі грамадзкай мысьлі на Беларусі ў XIX і пачатку XX в. Менск, 1993. С. 190.

165

Там же. С. 54.

166

Доўнар-Запольскі М.В. Асновы дзяржаўнасці Беларусі. Вільня, 1919. С. 4.

167

Ластоўскі В.Ю. Кароткая гісторыя Беларусі. Мінск, 1993. С. 99.

168

Трещенок Я.И. История Беларуси. Ч. 1. Досоветский период. Могилёв, 2003. С. 143–144.

169

Гронский А.Д. Проблема белорусского национализма в начале XX в.//Управление общественными и экономическими системами. 2008. № 1.С. 30.

170

Солоневич И.Л. О сепаратных виселицах // Сайт «Киевский телеграф». URL: http://telegrafua.com/social/l 1698/

171

Трещенок Я.И. Две белорусские национальные идеи (католический национал-сепаратизм и православная национальная идея) // Сайт прихода храма иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» (г. Минск). URL: http://sobor.by/zametki.php

172

Коялович М.О. Чтения по истории западной России. Минск, 2006. С. 9.

173

Сапунов А.П. Белоруссия и белорусы. Витебск, 1910. С. 1.

174

Божелко Т. Против книжного белорусского языка // Окраины России. 1908. № 29–30. С. 427.

175

Карский Е.Ф. Белорусы. Том 3. Минск, 2007. С. 646.

176

К выборам в 4-ую Гос. Думу // Окраины России. 1912. № 22. С. 338.

177

Солоневич И.Л. Россия в концлагере // Сайт «Русское небо». URL: http://www.rus-sky.com/history/library/slnv1.htm

178

Лосский Н.О. Украинский и белорусский сепаратизм // Информационно-аналитический портал «ОдигитриЯ.BY». URL: http://www.odigitria.by/2014/05/23/ukrainskij-i-belorusskij-separatizmy-losskij-nikolaj-onufrievich/

179

Коронкевич П.В. Белорусы: Исторический очерк с обзором деятельности «Союза Белорусской Демократии», этнографической картой белорусского племени и отзывом академика и профессора Е.Ф. Карского о программе Союза. Гомель, 1917. С. 10.

180

Лёсік Я. Аўтаномія Беларусі. Мiнск, 1917. С. 5–6.

181

Mackiewicz J. Wtrącenia do przekroczonego czasu // Сайт Głos z Litwy – Pogon.lt. URL: http://www.pogon.lt/czytelnia-dziel-juz-mackiewicza/130-wtrcenia-do-przekroczonego-czasu.html

182

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. Минск, 2011. С. 497.

183

Цит. по: Новик Е.К., Качалов И.Л., Новик Н.Е. История Беларуси с древнейших времён до 2010 г. Минск, 2011. С. 490–491.

184

Карский Е.Ф. Белорусы. Т. 3. Минск, 2007. С. 647.

185

Островский З.С. Еврейские погромы 1918–1921 гг. // Сайт «Старые газеты». URL: http://oldgazette.ru/lib/pogrom/04.html

186

Слуцкі збройны чын у дакументах і ўспамінах. Менск, 2006. С. 33–35.

187

Государственные границы Беларуси: Сборник документов и материалов в двух томах. Т. 1./Сост.:В.Е. Снапковский и др. Минск, 2012. С. 78–79.

188

Гронский А.Д. Кастусь Калиновский: конструирование героя // Беларуская думка. 2008. № 2 С. 83–84.

189

Борисёнок Ю.А. Переулок Калиновского, или станция Полоцк вместо Полоцкого университета // Русский Сборник: исследования по истории России. Ред. – сост. О.Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Том XV. Москва, 2013. С. 414–415.

190

Шульгин В.В. Украинствующие и мы // Сайт «Спутник и Погром». URL: http://sputnikipogrom.com/read/19632/gone-completely-ukraine/.

191

Карский Е.Ф. Белорусы. Т. 1. Минск, 2006. С. 114.

192

Солоневич И.Л. О сепаратных виселицах // Сайт «Киевский телеграф». URL: http://telegrafua.сom/social/l 1698/

193

Шимов В.В. Истоки языкового сепаратизма в Белоруссии // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http:// zapadrus.su/zaprus/strbel/887-istoki-yazykovogo-separatizma-v-belorussii.html

194

Белорусизация. 1920-е годы: Документы и материалы. Часть вторая // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/bibli/arhbib/578-1920-.html

195

Там же.

196

ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Книга 1.1918–1933 гг. Москва, 2005. С. 344.

197

X съезд РКП(б) 8-16 марта 1921 г. // Сайт «Хронос». URL: http:// www.hrono.ru/libris/stalin/5-l.html

198

Государственные границы Беларуси: Сборник документов и материалов в двух томах. Т. 1./Сост.:В.Е. Снапковский и др. Минск, 2012. С. 158.

199

Там же. С. 185–187.

200

Там же. С. 193.

201

Там же. С. 197–198.

202

Там же. С. 218–219.

203

Там же. С. 219–221.

204

Там же. С. 222–224.

205

Там же. С. 215–216.

206

Там же. С. 207.

207

Там же. С. 274–276.

208

Там же. С. 339.

209

Там же. С. 359–360.

210

Там же. С. 386.

211

Там же. С. 343.

212

Там же. С. 387–389.

213

Хомич С.Н. Территория и государственные границы Беларуси в ХХ веке: от незавершённой этнической самоиндентификации и внешнеполитического произвола к современному status quo. Минск, 2011. С. 390.

214

Цит. по: Шевченко К.В. Русский мир в борьбе за выживание: западнобелорусские земли в составе Польши в 1919–1939 гг.//Материалы международного круглого стола «Цивилизационные основы государственности России и Белоруссии». Смоленск, 2016. С. 93.

215

Цит. по: Там же. С. 96.

216

Загiдулiн А. Беларускае пытанне ў польскай нацыянальнай i канфесiйнай палiтыцы ў Заходняй Беларусi (1921–1939). Гродна, 2010. С. 40.

217

Польша-Беларусь (1921–1953): Сборник документов и материалов. Минск, 2012. С. 181–182.

218

Там же. С. 157–164.

219

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 221.

220

Польша-Беларусь (1921–1953): Сборник документов и материалов. Минск, 2012. С. 45.

221

Там же. С. 214.

222

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 216.

223

Mały rocznik statystyczny. Warszawa, 1938. S. 255, 176, 285, 286.

224

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2. / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 157.

225

Там же С. 157, 215.

226

Гісторыя Беларусі у 6 т. Т.5. Беларусь у 1917–1945 гг. / А. Вабішчэвіч і інш.; Рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 2006. С. 274.

227

Mały rocznik statystyczny. Warszawa, 1938. S. 133–136.

228

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2. / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 222.

229

Гісторыя Беларусі у 6 т. Т.5. Беларусь у 1917–1945 гг. / А. Вабішчэвіч і інш.; Рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 2006. С. 434.

230

Западная Белоруссия: Стат. справочник. Минск, 1939. С. 136.

231

Шевченко К.В. Русский мир в борьбе за выживание: западнобелорусские земли в составе Польши в 1919–1939 гг.//Материалы международного круглого стола «Цивилизационные основы государственности России и Белоруссии». Смоленск, 2016. С. 107.

232

Гісторыя Беларусі у 6 т. Т.5. Беларусь у 1917–1945 гг. / А. Вабішчэвіч і інш.; Рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 2006. С. 423.

233

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2. / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 222.

234

Гурьянов А.Э. Польские спецпереселенцы в СССР в 1940–1941 гг. // Сайт движения «Мемориал». URL: http://www.memo.ru/history/ POLAcy/Index.htm

235

Гісторыя Беларусі у 6 т. Т.5. Беларусь у 1917–1945 гг. / А. Вабішчэвіч і інш.; Рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 2006. С. 375.

236

Там же. С. 90.

237

. Там же. С. 357.

238

Западная Белоруссия: Стат. справочник. Минск, 1939. С. 109.

239

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2. / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 217.

240

Цит. по: Лицкевич О. Концлагерь по-польски//Беларуская думка. 2010. № 3. С. 78–79.

241

Они не стали на колени: Сборник воспоминаний и документов о концлагере Берёза-Картузская. Минск, 1966. С. 6.

242

Цит. по: Лицкевич О. Концлагерь по-польски//Беларуская думка. 2010. № 3. С. 80–81.

243

Польша-Беларусь (1921–1953): Сборник документов и материалов. Минск, 2012. С. 183–184.

244

Они не стали на колени: Сборник воспоминаний и документов о концлагере Берёза-Картузская. Минск, 1966. С. 49–50.

245

Цит. по: Лицкевич О. Концлагерь по-польски//Беларуская думка. 2010. № 3. С. 82.

246

Польша-Беларусь (1921–1953): Сборник документов и материалов. Минск. 2012. С. 122.

247

Там же. С. 124.

248

«Ты з Заходняй, я з Усходняй нашай Беларусі…». Верасень 1939 г. – 1956 г.: дакументы і матэрыялы. Кн. 1. Верасень 1939 г. – 1941 г. Мінск, 2009. С. 17.

249

Там же. С. 18–19.

250

Там же. С. 32–33.

251

Там же. С. 14–17.

252

Карта поляка – официальная информация. URL: http://www. polska.ru/sprawka/wiza/karta_polaka_oficial.htm

253

Петров И. Генеральный план «Ост» в вопросах и ответах // Научно-публицистический журнал «Актуальная история». URL: http://actualhistory.ru/genplan_ost_faq

254

Замечания и предложения «Восточного министерства» по генеральному плану «Ост» // Научно-просветительский журнал «Скепсис». URL: http://scepsis.net/library/id_703.html

255

Игорь Петров. Генеральный план «Ост» в вопросах и ответах // Научно-публицистический журнал «Актуальная история». URL: http://actualhistory.ru/genplan_ost_faq

256

Heinrich Himmler-Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen. Frankfurt am Main, 1974. S. 158–159.

257

Schröder J. Durchhalten: Von Ostfriesland über Kurland in sowjetische Gefangenschaft 1945–1949. 2009. S. 280.

258

Nuremberg Trial Proceedings. Vol. 11 // Lillian Goldman Law Library. URL: http://avalon.law.yale.edu/imt/04-17-46.asp

259

Петров И. Гиммлер о славянах и заселении восточных территорий // Сайт Livejournal. URL: http://labas.livejournal.com/1031982.html

260

Rede des Reichsführers SS bei der SS-Gruppenführertagung in Posen am 4. Oktober 1943 // 100(0) Schlüsseldokumente zur russischen und sowjetischen Geschichte. URL: http://www.1000dokumente.de/index. html?c=dokument_de&dokument=0008_pos&object=translation&st

261

Der Reichsführer SS zu den Ersatzmannschaften für die Kampfgruppe «Nord» am Sonntag dem 13. Juli 1941, in Stettin. Geheim. RFSS/T-175, 109/2632686 ff. Цит. по: Stein H. George. The Waffen SS: Hitler's Elite Guard at War, 1939–1945. Ithaca (N. Y.): Cornell University Press, 1984. P. 126–127.

262

Москаленко Г. Минское подполье: трудный путь к истине // Сайт «Беларуская думка». URL: http://beldumka.belta.by/ isfi les/000167_832834.pdf

263

Макаров В. Память без срока давности. Кто и почему пытается оправдать нацистских преступников // Белорусская военная газета. URL: http://vsr.mil.by/2012/09/21/pamyat-bez-sroka-davnosti-kto-i-pochemu-pytaetsya-opravdat-nacistskix-prestupnikov/

264

Преступления немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии. 1941–1944. Минск, 1965. С. 103.

265

Партизанские формирования Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 – июль 1944). Минск, 1983. С. 19.

266

Новик Е.К. История Беларуси. 1917–1945 гг. Минск, 2012. С. 144.

267

Там же. С. 157.

268

Гісторыя Беларусі у 6 т. Т.5. Беларусь у 1917–1945 гг. / А. Вабішчэвіч і інш.; Рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 2006. С. 525.

269

Там же. С. 528.

270

Беларусь. 1941–1945: Подвиг. Трагедия. Память. В 2 кн. Кн. 1. Минск, 2010. С. 298, 304.

271

Там же. С. 301.

272

Там же. С. 295.

273

Письмо товарищу Сталину // Сайт Николая Старикова. URL: https://nstarikov.ru/club/l 8199?print=print

274

Гигин В. Прорыв // Белорусское телеграфное агентство. URL: http://blog.belta.by/?p=2321

275

Звягинцев А. Г. Главный процесс человечества. М., 2012. С. 599.

276

Там же.

277

Там же.

278

Некоторые соображения рейхсфюрера СС Гиммлера об обращении с местным населением восточных областей // Сайт Государственного мемориального комплекса «Хатынь». URL: http:// khatyn.by/ru/genocide/belarus/gimmler/

279

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки. Документы и материалы. Том 1. Подготовка и развёртывание нацистской агрессии в Европе. 1933–1941 // Электронная библиотека Sci.house. URL: http://sci.house/mirovaya-voyna-vtoraya/zapiska-gimmleraob-obraschenii-mestnyim-44369. html

280

Инструкция для рейхскомиссара в Остланде от 8 мая 1941 г. // Журнал «Самиздат». URL: http://samlib.ru/b/borisow_ aleksej_wiktorowich/njurnbergskijprocesssbornikdokumentowpriloz henija.shtml#TOC_id20296582

281

Раманоўскі В. Саўдзельнікі ў злачынствах. Мінск, 1964. С. 107, 112.

282

Романько О. Части охраны правопорядка: от самообороны до белорусской полиции // Бібліятэка гістарычных артыкулаў «Жыве Беларусь». URL: http://www.jivebelarus.net/history/new-history/guarding-parts-from-self-defense-to-belarusian-police. html?page=2#literature_src_19

283

Раманоўскі В. Саўдзельнікі ў злачынствах. Мінск, 1964. С. 196.

284

Фотокопия листовки. URL: https://reibert.info/attachments/ belaruskija-xlopcy-i-dzjachaty-jpg.763648/

285

Беларусі работнік. 19 сакавіка 1944 г. № 12.

286

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 307.

287

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 324.

288

Последствия Великой Отечественной войны для Беларуси // Сайт «Архивы Беларуси». URL: http://archives.gov.by/index. php?id=697135

289

Там же.

290

Там же.

291

Белорусские деревни, уничтоженные в годы Великой Отечественной войны. 1941–1944 годы. URL: http://db.narb.by/

292

Последствия Великой Отечественной войны для Беларуси // Сайт «Архивы Беларуси». URL: http://archives.gov.by/index. php?id=697135

293

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 326.

294

Там же. С. 327.

295

Там же. С. 329.

296

Новик Е.К. История Беларуси с древнейших времён до 2010 г. Минск, 2011. С. 442.

297

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 343.

298

Патриляк І.К. Військова діяльність ОУН(б) у 1940–1942 роках. Київ, 2004. С. 386.

299

ОУН-УПА в Беларуси. 1939–1953 гг.: документы и материалы. Минск, 2012. С. 336–337.

300

Там же. С. 10.

301

Валаханович И.А. «Чёрный кот» и его предводители // «Беларуская думка», № 12, декабрь 2015. URL: http://beldumka.belta.by/ isfiles/000167_910754.pdf

302

Лицкевич О. «Рух зусім незалежніцкі…» Малоизвестные факты из жизни американского шпиона Янки Филистовича // Сайт «Беларуская думка». URL: http://beldumka.belta.by/ isfiles/000167_494209.pdf

303

«Белорусские буржуазные националисты» (Методичка) // Сайт «Хартия-97». URL: https://charter97.org/ru/news/2011/7/22/40875/

304

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 351.

305

Там же. С. 354.

306

На одного жителя Беларуси приходится 26,1 кв. метра жилплощади // Сайт Naviny.by. URL: http://naviny.by/rubrics/ society/2015/03/19/ic_news_116_455743/

307

Нарысы гісторыі Беларусі у 2 ч. Ч. 2 / М.П. Касцюк, І.М. Ігнаценка, У.І. Вышынскі і інш. Мінск, 1995. С. 355.

308

Новик Е.К. История Беларуси с древнейших времён до 2010 г. Минск, 2011. С. 452.

309

Там же. С. 461.

310

Народное хозяйство СССР в 1990 г. Статистический ежегодник. Москва, 1991. С.38.

311

Там же. С. 115.

312

Там же. С. 194.

313

Новик Е.К. История Беларуси с древнейших времён до 2010 г. Минск, 2011. С. 456.

314

Белозорович В.А. Западнобелорусская деревня в 1939–1953 годах. Гродно, 2004. С. 3.

315

Там же.

316

100 пытанняў і адказаў з гісторыі Беларусі. Уклад. I. Саверчанка, Зм. Санько. Менск, 1993. С. 5.

317

Петриков П.Т. Очерки новейшей историографии Беларуси (1990-е – начало 2000-х годов). Минск, 2007. С. 17.

318

Гронский А.Д. Методы национализации белорусской истории // Русский Сборник: исследования по истории России. Ред. – сост. О.Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Том XII. Москва, 2012. С. 366–367.

319

Гронский А.Д. Образ Российской империи в школьном учебнике 2011 г. по истории Белоруссии // Сайт научно-просветительского проекта «Западная Русь». URL: http://zapadrus.su/zaprus/istbl/983-obraz-rossijskoj-imperii-v-shkolnom-uchebnike-2011-g-po-istorii-belorussii.html

320

Соцопрос: пророссийские настроения в обществе незначительно выросли // Сайт TUT.BY. URL: http://news.tut.by/politics/442061. html

Content

Всеслав Зинькевич
«Несвядомая» история Белой Руси

Предисловие

Глава 1 Этногенез белорусов и древнерусский период белорусской истории

Особый «состав крови» как главный аргумент сторонников самостийности

Что говорят учёные о «составе крови»

Происхождение и расселение славян

Заселение славянами территории Белоруссии

Рождение Руси

Образование полоцкой ветви династии Рюриковичей

Брячислав Изяславич

Всеслав Брячиславич

Полоцкое княжество после Всеслава

Общерусская жизнь в удельный период

Евфросиния Полоцкая и её крест

Глава 2 Белорусские земли в составе Великого княжества Литовского

Возникновение ВКЛ

«Белорусы – это литвины!»: разбор одной фальсификации

Чьё государство ВКЛ?

Глава 3 Белорусские земли в составе Речи Посполитой

Было ли в Речи Посполитой что-то белорусское?

Польское восстание 1794 года и белорусы

Белорусы под польским гнётом

Национально-освободительная борьба русского народа Речи Посполитой

Разгром православия в Речи Посполитой

Глава 4 Имперский период в истории Белоруссии

Значение для белорусов воссоединения с Россией

Отечественная война 1812 года в Белоруссии

«Отторгнутые насилием воссоединены любовию»

Польские восстания как основа самостийной идентичности

Восстание 1830–1831 годов

Муравьёв-Виленский и Калиновский-вешатель

Реформы генерал-губернатора Муравьёва

Местечковый национализм vs. западнорусизм

Глава 5 Белоруссия в период революционной смуты и первые годы Советской власти

Предыстория создания сепаратной государственности в Белоруссии

История БНР

История создания БССР

Деятели БНР на службе БССР

Политика «белорусизации»

Укрупнение Советской Белоруссии

Глава 6 Западная Белоруссия под властью Польши

Под «польским часом»

Берёза-Картузская – символ межвоенной «польской демократии»

Воссоединение белорусского народа

Западнобелорусский вопрос в наше время

Глава 7 Белоруссия в период Великой Отечественной войны

Гитлеровский план геноцида

Белорусский народ в борьбе с нацизмом

Герои

«Если бы не партизаны…»

Предатели

Глава 8 Белоруссия после Великой Отечественной войны

Послевоенные руины

Восстановление народного хозяйства в первые послевоенные годы

Борьба с бандами националистов

Признание БССР на международной арене

Рост уровня жизни в БССР

Развитие народного хозяйства в 1960-1980-х годах

Достижения Советской Белоруссии в спорте и космонавтике

Заключение

Послесловие

Примечания