Михаил Орский

Путь русского гангстера. Легенды лихих 90-х

Моему отцу

Петру Михайловичу,

востоковеду и оптимисту,

посвящается.

© Орский М.П., 2017

© Книжный мир, 2017

«Беспощадная честность» – шансонье

Если Вам повезёт, и данная книга окажется у Вас в руках, просто для начала прочтите несколько глав, а уж потом думайте и рассуждайте, стоит ли вам тратить на неё время…

Моё мнение, если оно вам интересно: эту книгу надо прочитать обязательно.

Обосновываю. Это не автобиография, не приключенческий роман и даже не криминальный детектив. Скорее, это повесть, тяготеющая к хроникальному сюжету. Полная размышлений, порою негативных, ярких картин нашего общего прошлого; не лишённая интриг, с некоторой долей тревожной напряжённости, возникающей у читателя во время прочтения. Не зря же прошли несколько лет отбытия автора на журналистском факультете в МГУ!

Книга полна внезапных переходов от суровой серьёзности, сгустков внутренних противоречий, глубочайших конфликтов, возникающих в известной среде, – к юмористической, а порою и к сатирической форме изложения.

Автор предельно строг по отношению к себе и своим друзьям (в том числе и к вашему покорному слуге). Да, он и меня не пощадил по вопросу моих творческих мук и новаторских поисков в жанре шансона.

Если честно, то Михаил Петрович для меня – былинный богатырь, всегда готовый восстать против несправедливости в любых её проявлениях. Мне известно, что он абсолютно бескорыстно, на свои деньги организовывал отправку гуманитарной помощи в Донецкую и Луганскую республики.

Меня всегда восхищало его умение выслушать тебя, не обрывать на полуслове, не отводя внимательного и вдумчивого взгляда. Его советы дорогого стоят.

Главное в этой книге – беспощадная честность и откровенность. Прочитавшим будет о чём задуматься…

Геннадий Жаров, шансонье

«Русь жива непокорными» – тележурналист

Книгу прочитал, как осушил кружку пива в жаркий день. Написано легко и терпко, сочно и ясно, крепко и лепко, и падает на душу.

Как проза Джека Лондона или Джеймса Джонса.

И речь здесь также идет о Зазеркалье – настоящем, не шуточном, где ошибаются зачастую, как саперы, – только однажды.

Я знаком со многими людьми, о которых пишет Михаил. Я не сидел, я чуть не сел, уйдя в армию с четвертого курса. За что? За лихость и нежелание влачить серое существование, за то самое, за что сел Михаил.

Парадокс – мы вместе с ним были месяц на студенческой картошке в 1978 году, в Бородино, и не познакомились. И потом ходили одними и теми же коридорами старого здания университета на Моховой. Может, и стояли рядом в пивнушках – в «Яме» или на Большой Полянке, где проводили время учебы самые лучшие ученики. А узнали друг друга на ТВ В 2013-М…

Мне многое близко в этой искренней, грустно-веселой вещи. Даже то, что там порой говорится о страшном – такова Россия, где жизнь – игра.

Кому я рекомендовал бы эту книгу? Всем.

Старшим поколениям, у кого при прочтении возникнет эффект присутствия – так мастерски и немногословно дана жизнь в СССР.

Средним – кто формировался как личность в начале девяностых, и вспомнит многое, чему был свидетелем сам.

Но в первую очередь – молодым. Как пример того, что можно выстоять. Не сломаться. Остаться человеком – там, где гнется и ломается даже металл. А таких мест в России – на каждом километре. Не только в зоне…

Игорь Воеводин, российский журналист

«Почти документально» – подполковник милиции

Телефонные звонки, сулящие неприятности, обычно раздаются ночью. Это же классика детективных романов!

Так было уже не раз. Хорошо, что дальнейшее показало, что я был не прав.

Телефон настойчиво продолжал трезвонить, пришлось снять трубку, хотя не люблю беседовать на ночь глядя.

– Сергеич, ты? – до боли знакомый голос.

– Я, я. Кто это? Плохо слышно.

– Орский. Не узнаешь?

– Узнал, Петрович. Что случилось?

– Дело есть. Увидимся?

– Петрович, я в запарке. Загнанный, как старый конь.

– Сергеич, я книгу написал. Посмотри.

– Что замолчал?

– Думаю… Пришли на «мыло», посмотрю. Только имей в виду, что я не критик. А потом я тебе правду-матку врежу. Договорились?

– Высылаю.

Тут уже не до сна… Поднялся, выпил кофейку и полез в свой архив. Иногда в «амбарных» книгах можно много чего интересного прочитать.

Правы были наши старые сыщики-учителя, когда советовали нам иногда черкнуть несколько строчек для памяти на бумаге.

Быстро просмотрел записи и с опаской принялся за «чтиво».

Но мысль о том, почему он хочет знать мое мнение, не покидала меня.

Я же бывший мент! Как я могу судить о «романтике» той жизни, которую я видел со стороны и знал о ней лишь по рассказам своих «клиентов»? В чем же тут засада?

Одновременно голову продолжала сверлить мысль: ну что мог написать Орский, о чем еще наши бывшие полковники и криминалисты МВД не написали в книжках, которые штабелями валяются в киосках.

Взял распечатанные страницы и … завис. До утра. Дело вкуса, но мне понравилось. Почти документально.

Практически все, о чем писал Петрович, правда. Разумеется, он излагал все события, происшедшие с ним, со своей точки зрения. Незначительные отступления от реальности описываемых событий можно объяснить лишь большим периодом времени, прошедшим с момента событий. Но, повторюсь, все описано практически верно.

Названные им в книге имена персонажей широко известны среди оперов, которые стояли в то время по «другую сторону баррикад», как говорили наши начальники.

Кстати, некоторые из них уже могут так же начинать описывать свою «трудную» жизнь. Но, наверное, не станут. Боязно, однако!

Вспоминаю один случай, о котором Орский запамятовал. Работал у меня в подразделении участковый Андрей М. Начал жутко пить и напивался до состояния крайнего изумления. Мне доложили об этом. Вызвал, пропесочил, сделал «последнее китайское предупреждение». Андрюша всплакнул, пожаловался на жизнь, дал жуткую клятву в том, что уже завязал и вощще…

Народа нет, проходит очередная операция МВД – пришлось послать на службу. Хорошо, что пистолет запретил выдавать! Заснул подлец, сидя на земле у пивной палатки. Дежурный по отделу утром доложил, что М. ночью на подведение итогов не прибыл, а в настоящее время спит дома.

Самое главное – рация пропала! Только получили новые «Моторолы», а тут ЧП.

Доложил руководству и началось … Тут и увольнение замаячило и все, все, все…

Закрыл дверь в кабинет, закурил и решил позвонить Петровичу. Объяснил сложившуюся ситуацию: кто, где, что … Дополнил, что к 15.00 должен официально доложить руководству о случившемся. После звонка стал ожидать развития событий.

В 14.45 подъехал улыбающийся Петрович и вручил мне рацию. Пожали руки, разбежались. Доложил руководству версию, что рация валялась в кустах. Разумеется, не поверили, но напряжение был снято.

Андрея М. уволил в этот же день. До сих пор квасит!

К чему я упомянул о случившемся? А к тому, что при всей своей репутации Петрович не вступал в конфронтацию с нашим подразделением. Поэтому и открытой вражды между нами не было.

Разумеется, я ни в малой степени не идеализирую образ жизни Петровича, о котором он пишет в своей книге.

Волею случая он попал в реку того смутного времени, которая бросала его от берега к берегу, испытывала его в различных критических ситуациях, не раз подталкивала к трагической черте.

Он не спасся, а выплыл из нее, как выплывают сильные люди! А иначе и быть не могло.

Сколько таких ребят пропало без вести в том канувшем в лету времени. Сколько матерей потеряли их, своих единственных и самых лучших мальчишек? Малейшая слабость – и никакого следа не остается.

В данном случае его сила, вера в то, что он считает истиной, помогли ему преодолеть все то тяжкое, что выпало на его долю.

Но стоит ли подражать ему и следовать тем же путем?

Не обижайся, Петрович, но это был твой выбор, твой путь.

Желать кому-нибудь повторить его я не советую. И не хочу!

Михаил Перцев, подполковник милиции в отставке

«Красноречие, харизма и ум» – немецкий журналист

Михаил Орский – надежный и гостеприимный человек, который по-настоящему понятно может объяснить постороннему человеку, как устроен мир организованной преступности.

В беседе с Орским на несколько часов погружаешься в чужой мир, не чувствуя себя в нем абсолютно чужим. Красноречие, харизма и ум делают Орского идеальным героем документального фильма о жизни так называемой братвы.

Именно на эту тему я снял 90-минутный документальный фильм с Михаилом Орским для немецкого телевидения. Съемки фильма принесли мне удовольствие! Именно благодаря тому, что Михаил так близко со мной общался.

Хочу выразить большую благодарность Михаилу Орскому за то, что он нашел время и терпение, чтобы осуществить этот крупный проект со мной! В фильме мы много беседовали о времени, которое Михаил провел в тюрьме. Об этом он написал эту книгу. Она также рассказывает о том, как устроен мир, который, к счастью, знаком не каждому, но который хотя бы в общих чертах каждый должен понимать.

Тюремный мир, пожалуй, самое беспощадное и жестокое, что создало человечество наряду с войнами. И никто лучше, чем Михаил Орский, не подходит на роль гида по этому миру.

Кристоф Боннер (Christoph Wanner), журналист, Германия

К читателю

Сейчас, в 2016 году, когда жизнь моя перевалила далеко за экватор, появилась насущная потребность вспомнить все ее перипетии, своих друзей и врагов, людей, которые оставили в ней яркий след.

Сложность в том, что только воспоминания об этапе в Красноярск написаны по горячим следам в далеком 1988 году, там точные имена, даты, даже номера камер… Все остальное я пытаюсь восстановить в своей памяти и понимаю, что многое подзабылось, на какие-то вещи смотрю другими глазами, а о чем-то просто еще нельзя писать.

С другой стороны, события, прах которых еще не остыл, не позволяют постоять над ними в позе мыслителя, чтобы понять, что же поучительного осталось в горсти пепла. Надеюсь читатель простит мне, что в этой части своего повествования я буду не только скупо излагать факты и хронологию, но и поделюсь некоторыми мыслями, которые изредка стучатся в мою дурную голову на шестом десятке лет.

Глава 1

Первая ходка

Взлет. Падение. Снова взлет.

Устремляя свой взгляд вперед

Вижу скал и пропастей череду

Кто я? Куда и зачем иду?

Расшибаюсь и вновь встаю

Веру теряю и обретаю

Тот ли путь я избрал?

Мозг мой сомненья терзают

Сергей Варков

Урла[1] с Речного

Впервые я попал в тюрьму в 1979 году за квартирные кражи. Хочу заметить, что в те далекие застойные годы трудиться по «слесарной части» было значительно легче и выгоднее, чем сейчас. Во-первых, не было железных дверей, хитроумных запоров. Не было и охраны в подъездах.

Во-вторых, в эпоху тотального дефицита продать можно было все, что угодно. Одежду, косметику, телевизоры, магнитофоны, сервизы… только давай. Ведь магазинные полки были абсолютно пусты. К чести «самой читающей страны в мире» – моментально разбирали книги. Особым спросом пользовались альбомы живописи. Это сейчас актуальны только деньги и драгоценности. Да и те возьмут лишь за полцены.

Почему пошел на кражи? Я учился на факультете журналистики МГУ. Со мной постигали азы «второй древнейшей» дети таких акул пера, как Альберт Каверзнев, Эдуард Мнацаканов, необычайно красивая внучка испанской пассионарии Долорес Ибаррури. На параллельном курсе учился Дмитрий Воскобойников, ставший крупным чиновником в агентстве «Интерфакс».

Я с детства был испорченный ребенок.

Честно говоря, я оказался совершенно инородным телом в этой центровой компании блестящих мажоров. У них были другие интересы и разговоры, которые я не мог поддержать. Мне ни о чем не говорили названия иностранных групп. Я слушал Аркадия Северного и вокально-инструментальный ансамбль «Синяя птица». По их классификации я был типичным «country people» – человеком с окраины. Мою малую Родину они презрительно называли «Ручной Фак зал». В их общество я точно не вписывался. А носить джинсы мне хотелось такие же, как у них.

«Я пришел к тебе под кайфом

в модных джинсах «супер райфл»

Мы с тобой в кровать легли

в самых модных джинсах «Lee»»

Родители в воспитательных целях держали меня в черном теле. Карманных денег у меня практически не было. Сначала я их просто отнимал по мелочи…

А потом надумали с другом Ваней подломить пару хат. Нас никто ничему не учил. До всего доходили сами, начитавшись детективных романов Аркадия Адамова. Отчетливо помню, как на мгновенье замер перед открытой подельником дверью первой чужой квартиры. В этот короткий миг я понял, что все в моей жизни теперь пойдет по-другому, и пути назад больше нет. Порог этой хаты стал моим Рубиконом.

Приехав после первой кражи в университет, я сказал близкому мне сокурснику: «А теперь мы посмотрим, как работает советская милиция». Оказалось, что работает она хорошо. Взяли нас довольно быстро. Вальяжной походкой, помахивая модным в то время портфелем дипломат, я направлялся на факультет журналистики грызть гранит науки. Рядом резко затормозила черная «Волга» и два дюжих сыщика мгновенно закинули меня на заднее сиденье. Одним из них был будущий начальник 126-го отделения милиции Михаил Перцев, а вторым старый опер по фамилии Чумак. Он давно присматривался ко мне и не раз допрашивал за всевозможные подростковые бесчинства. В раздражении я посвятил ему стихотворение:

Ну что ж, начнем беседу, змей

Сказал Чумак мудной

И лица всех моих друзей проплыли предо мной…

Дальше не помню. Листок со стишком отшмонали при обыске. Мои вирши немало повеселили местных околоточных.

Наши дороги пересекутся вновь через долгих одиннадцать лет. А пока мне пришлось постигать совсем другие, никак не связанные с журналистикой, науки.

На суде присутствовала знаменитая в то время Ольга Чайковская, журналистка «Литературной газеты», пишущая на криминальные темы. В перерыве, вопреки правилам, погоняла чаи в комнате судебных заседателей. Не знаю, о чем уж они там калякали, но срок нам дали божеский – по два с половиной года.

Автор, Сусел, Дусик. Москва, улица Дыбенко. 1977 год.

Перед каждым, оказавшимся в местах лишения свободы, стоит выбор, какой образ жизни вести. Этот выбор обуславливается как личными качествами человека, так и условиями, в которых он находился на свободе.

Допустим, в Москве в те времена существовала система прописки, при которой ранее судимые не могли вернуться в отчий дом. Их высылали за сто первый километр, в Москве находиться они не имели права, но к семьям, женам, детям, матерям все равно тянуло. И они возвращались, нарушая паспортный режим. Если дважды их ловил участковый и выносил предупреждения, на третий раз – срок один-два года. Называли их «чердачники». Тысячи людей сидели ни за что, только за любовь к своим семьям. Так советская власть очищала Москву от судимых. И нам, молодой шпане, не от кого было узнать что-то о тюрьмах и лагерях, о Ворах и суках… Информацию о преступном мире мы черпали из детективов и блатных песен, которые слезливо, с надрывом пел Лелик, единственный судимый пацан на нашем районе. Срок за хулиганку он отбывал на малолетке, рассказывал о каких-то дурацких приколах и отбиваемых «гычах». А мое-то воображение рисовало себе таинственный и могущественный мир дерзких грабителей, неведомых бугров, седых паханов и зловещих уркаганов. Я мечтал, что они встретят меня с распростертыми объятиями: «Добро пожаловать, пацан. Ты нашей силы частица!»

Реальность оказалась гораздо прозаичнее. «Чердачники», «кухонные боксеры», тунеядцы, похитители соседских кастрюль и тому подобная шваль – вот основная масса заключенных Бутырского централа. Некому было готовить меня к лагерной жизни. Кстати, в одно время со мной сидел будущий олигарх Таранцев и я пару раз встречался с ним на сборке.

Жизненный уклад на общем режиме в городке Людиново Калужской области стал для меня абсолютным шоком. В лагере я реально ощутил на своей шкуре пословицу «человек человеку волк». Сотни активистов – здоровенных мордастых колхозников – правили бал в зоне. Впервые я столкнулся с непонятной мне по молодости ненавистью к москвичам. В Москве же не было своих лагерей, это уже много лет спустя появилась зона в Крюково. Москвичи разъезжались по всему Союзу в разные республики и области. Осужденным из других городов было легче. Сидели у себя в области, друг друга знали, ранее с кем-то учились, с кем-то работали. Словом, все тотчас находили родственников или товарищей. У них складывались тесные земляческие компании. Появилось даже понятие «местная зона». А столичных жителей встречали пословицей «Прилетели к нам грачи, педерасты-москвичи». И хотя вся юность моя прошла в драках, в лагере пришлось хапнуть горя.

Физически я подготовлен был неплохо. Пять лет занимался самбо, немного побоксировал у Сегаловича в Динамо. Гири тягал. Познакомился с каратэ. Правда, секция была пижонская – при Институте востоковедения. Ходили в основном пузатые научные сотрудники, которым нравилось носить кимоно, махать ногами по воздуху и грозно кричать «кия!»

В районе жестко хулиганили. С пятнадцати лет жизнь как протекала? В то время ведь не было ни дискотек, ни клубов, ни боулингов. Ничего не было. Собирались вечерами на лавочках, в беседках детских садов. Перелезали через забор – девчонки и ребята. Курили, играли и пели под гитару, пили всякую дрянь.

«Если хоть раз вы балдели,

песня моя вам ясна

Кто там сказал: «Ахашени?»

Есть в магазине «Хирса»»

Или:

«Ты помнишь, пили в тишине

четыре ящика «Минине»»

Сейчас и вин таких нет, наверное…

Дрались с соседними районами – Портовскими, Чикаго. У нас сначала гремел «19 квартал», где верховодили Лелик, Конь, Поддубный, Мулла. Потом они все как-то слились и сели, а мы стали представляться просто: «Ребята с Дыбенко». Появились новые герои подворотен – Дусик, Сусел, Бугор… И я стал первым среди равных…

Менты нас ловили и ставили на учет. Хулиганство свое я сочетал с тренировками, поэтому рос крепким парнем. Кстати, в семнадцать лет у меня уже была борода лопатой. Сейчас, когда смотрю на субтильных, худосочных подростков с банками пива в руках, я не понимаю, что происходит с молодежью? А я в этом возрасте вовсю колотил вернувшихся из армии десантников. Эти ребята – в попонах, портупеях, аксельбантах – выпивали водки и шли меня искать: «Что это за "главшпан" на районе объявился? Кто тут Хохол?». (Хохлом меня дразнили.) И огребали от меня, десятиклассника, по первое число. Наш районный поэт Дусик оставил об этом периоде нашей жизни нетленные вирши:

«Тучки небо обложили

Знать, приходит к нам беда

Мишку, с кем мы вместе пили

Повязали мусора…»

Но на общем режиме не дрались один на один. Активистами были не парни, а взрослые мужики, вчерашние военные, шоферы-аварийщики с десятилетними сроками. Били не по-детски. Без сантиментов типа «лежачего не бьют». Актив я возненавидел на всю жизнь.

Встретил я там одного человека – Лефонта, лидера Калужской отрицаловки. Он крепко меня поддержал, но слишком мало мы общались. Были в разных отрядах, да и закрывали в карцер его постоянно. Лефонт – единственное светлое воспоминание об общем режиме. По ночам я скрипел зубами от переполнявшей меня жажды мщения. Будь моя сила – разорвал бы козлов!!! Сил не было. Зато была еще одна причина, мешающая мне пойти до конца.

Теория выживания

Я возвращаюсь к вопросу выбора стратегии жизни или выживания в местах лишения свободы. Менты тебя поймали, государство покарало. Кажется логичным максимально смягчить, а лучше избежать наказания. Поберечь здоровье, сохранить себя для будущих боев. Зачем усугублять кару – вскрывать вены, объявлять голодовки? Мусорам это только на руку. Я позднее всегда удивлялся, зачем мусора борются с пьянством и наркоманией в лагерях? Был бы я каким-нибудь мыслителем в недрах МВД, наоборот – запустил бы всю эту отраву за проволоку, чтобы зеки поспивались, скололись, под кайфом перерезали друг друга.

Короче, если власть тебя сажает, то твоя задача, как преступника, соскочить с этой прожарки. Как мусора в своих киноагитках называют время заключения? – Годы, вычеркнутые из жизни. Так проведи эти годы с пользой для себя и для профессии назло ментам. Кому будет лучше, если ты освободишься калекой? С тубиком после кражи далеко не убежишь. Лучше займись тем, на что не хватало времени на свободе. Я выбрал спорт и книги. В актив, естественно, не вступал. Жил по классической схеме приспособленца: «Посильно не работал, не лыкался в кандей». Конфликтов, по возможности, избегал. Тогда я не понимал, что жить нужно сегодня и сейчас, что компромиссы со своей совестью никогда ни к чему хорошему не приводили.

Судьба мне благоволила. В первый срок, проведя полгода в тюрьме и год в лагере, попал под «Олимпийскую» амнистию 1980 года. Оставшийся год добивал на «химии» в славном городе Новотроицке. По окончании срока в Москве меня не прописали, и я остался на Южном Урале.

Глава 2

Рожденный Уралом

В подъезде пожмешь его хищную лапу

Отдашь ему трость, и бумажник, и шляпу

И с легкой душой без копейки в кармане

Вздохнешь и шагнешь, и растаешь в тумане

Хейти Тальвик

Ломщик[2]

Город Новотроицк был примечателен в нескольких аспектах. Во-первых, там вовсю чадил Орско-Халиловский металлургический комбинат. Чадил так, что снег на улицах зимой лежал желтый. А после дождя на одежде оставались такие же желтые разводы. На дочери начальника одного из цехов я скоропалительно женился. Во-вторых, на всю Россию городок славился красивейшими девками. Говорят, что виной сему феномену гремучая примесь казахской и башкирской кровей. Но факт остается фактом – таких шедевров и в таких количествах я нигде больше не встречал. В-третьих, в городе функционировала сильнейшая на Урале секция каратэ братьев Ларионовых.

Вот там-то я занялся карате уже серьезно. Уж не знаю, в чем секрет, то ли тренеры Юра и Гена были талантливые, то ли ребята местные были настоящими самураями, но команда стотысячного Новотроицка выигрывала матчевые встречи у Оренбурга 9:1, у Нижнего Тагила – 7:3, побеждала каратистов Челябинска и Свердловска. Самыми отчетливыми рубаками были крепыш Коля Шерабакин и молчаливый, сумрачный аскет Олег Кулигин. А тренер Ларионов-старший стал моим подельником по следующей «делюге».

Используя «куклы», мы кидали местных барыг, «покупая» у них японскую аппаратуру – «Шарпы», «Панасоники», «Тошиба».

Однажды, как обычно, «кинули» одного новотроицкого черта. Новотроицк город небольшой, хотя я был в парике, жена потерпевшего Лебедева меня узнала. Ко мне в дискоклубе «Радуга» подрулил знакомый деляга Андрон.

– Миша, это мой аппарат. Лебедев просто продавец, верните.

– Андрон, со всем уважением, я же не один. Как я тебе верну? Одну треть что ли?

Ведь «куклу» доказать не возможно, если за руку не схватить. А тут Андрон «замусорился» и дал показания: «В разговоре со мной Михаил признал факт мошенничества». На основании его слов меня арестовали. В камере я вскрыл вены, менты повезли в больницу штопать. В приемном покое притворился еле живым от потери крови. Конвой утратил бдительность и я сбежал. С этой минуты началась моя жизнь профессионального преступника.

Я перешел на нелегальное положение. Матерый новотроицкий рецидивист Толя Птенец обучил меня «ломке». И не только «ломке». Он был на пять лет старше меня, но по психологии, знанию людей мог дать сто очков форы. Помимо малолетки Птенец уже дважды отсидел на строгом режиме. Внешне Толян мало походил на старого арестанта, измученного лагерными лишениями. Такой плотный, мордастый крепыш среднего роста с наглым, стеклянным взглядом смешливых глаз. На мою беду, Птенец был человеком властным и сугубо авторитарным. За короткий срок первой ходки я не избавился от фраерских замашек и это его чувствительно раздражало. То я не так сказал, то не во время сделал. Не так оделся, не к тем телкам подрулил. Толяна бесило, допустим, то, что я не мог пропустить ни одного газетного стенда: «Что ты там читаешь? Одно и то же во всех газетах!!!». Он требовал, что бы я выбросил и не таскал всюду с собой солидный фолиант «Великая Отечественная Война 1941–1945 гг.», который я где-то украл…

С Птенцом. Урал 2008 год.

Я терпел, но в ответ не упускал случая расквитаться. И когда Птенец вдохновенно охмурял гарных украинских дивчин, рассказывая об Америке, я ехидно замечал, что Вашингтон стоит на реке Потомак, а не на Гудзоне, как он только что утверждал. Однако с горем пополам притерлись к друг другу и дали затяжную гастроль по Союзу – Лямбург, Харьков, Сочи… Где-то украли, где-то «сломали». Птенец события не форсировал и к работе меня подпускал поэтапно, «ломал» сам. Это работа тонкая. Если фокусам с деньгами за пару часов можно и обезьяну научить, то артистизму, мгновенной реакции на «запал» – гораздо сложнее. Не каждому дано притворится сельским лохом, влюбленно глазеющим на фирменные джинсы. Наивно смотреть в глаза потерпевшему, одновременно «наказывая» его на половину суммы. Моя роль была скорее охранно-вспомогательной.

Я многому учился у Птенца, но противоречия наши нарастали, как снежный ком. Ведь я сам был прирожденным лидером и не привык находиться на вторых ролях.

Вокруг меня постепенно складывался свой круг общения. Местный повеса Коля Шилов по кличке Подлый, почти двухметровый гандболист Вилли и деваха Малолетка – Ленка Яровая, в которую я без памяти влюбился. Мы регулярно зависали в орском дискоклубе «Радуга».

Вскоре я начал «ломать» сам. Как-то на рынке в Лямбурге я чисто «отработал» джинсы и после «покупки» отдал их Доктору, приятелю Подлого, студенту Оренбургского медицинского института. Терпилы пересчитали деньги и догнали моего нерасторопного партнера на выходе с рынка. Малолетка рванула за помощью к Птенцу. Доктору в это время уже отвесили пару тумаков. Подошедший Птенец грозно нахмурил брови: «Капитан Фуражкин, уголовный розыск! Что случилось? Предъявите документы!» Потерпевшие наперебой затараторили. Выяснилось, что джинсы перепродают какие-то комбайнеры с колхоза «Черный Отрог». И тогда Толян выдал фразу достойную Великого Комбинатора: «Почему занимаетесь спекуляцией на рынке во время посевной?» Черт ее знает, когда там случается посевная, но Доктора Толян отмазал.

А вечером на блатхате у Валеры Малыша состоялся разбор полетов. Птенец рвал и метал: «Тебе еще рано работать самому! Один стоит сопли жует, вторая глаза вылупила и верещит, как потерпевшая… Ты создал какой-то …козий коллектив!!! Третий (то есть я) вообще соскочил! Сам почему сорвался?». Желваки мои гуляли по скулам. «Доктор – дебил, – ругался я про себя, – ни украсть, ни покараулить». Ведь я действительно все сделал чисто и вполне мог сам уйти с джинсами. Но мне нужна была не только нажива. Я хотел руководить группой, чувствовать себя человеком, с рук которого кормятся… Молча выслушав гневный монолог Птенца, я еще больше укрепился в желании быть самостоятельным.

С Подлым освоили работу через «проходняки». Нашли в Лямбурге пару сквозных подъездов. В этом случае мы по очереди изображали барыг. Сочиняли «легенду». Ведь надо было показать какой-нибудь товар. Однажды у нас в наличии были только новые кроссовки, которые я купил для себя и не успел ни разу одеть. Тогда и кроссовки тоже были в дефиците. Решили, что в этот раз подставным покупателем буду я, а Подлый тренером-расхитителем, который получил на складе кроссовки и спортивные костюмы для команды и, гад такой, распродает их. Изогнутая знаком вопроса, долговязая фигура Шилова абсолютно не монтировалась с каким-либо спортом. Разве что с шахматами. Стали гадать, по какому виду спорта он тренер. Решили, что по фехтованию. Подлый примерил мой спортивный костюм, штаны оказались ему чуть ниже колен. Нацепили поверх брючин мои красные футбольные гетры (я и в футбол играл), чтобы скрыть недостаток длины, а рукава олимпийки Коля засучил. Еще я вручил ему значок «Мастер Спорта СССР» и велел прицепить его на футболку, а олимпийку распахнуть.

«Сняли» на Оренбургском рынке каких-то лохов. Довезли до «объекта». В подъезде я доверчиво вручил деньги тренеру-расхитителю, Подлый удалился с деньгами, а «терпилы» стали меня ругать – зачем я деньги отдал. Минут через пять в коридоре послышались шаги Коли, который попутно здоровался с мифическими соседями и ругал чью-то собачку, которая «своих не узнает». Мой подельник вырулил в домашних тапочках, беззаботно доедая бутерброд. Все эти аксессуары мы загодя спрятали в подъезде. Создавалось полное впечатление, что человек вышел из своей квартиры. Коля вручил мне кроссовки. «Терпилы» стали торопливо отсчитывать деньги. И тут я увидел, что падло Коля нацепил значок прямо на нейлоновую олимпийку, а не на футболку, как ему было сказано. Столько лет прошло, а я не могу ему забыть испорченный костюм. Еле сдержался. Поблагодарил сквозь зубы и ушел с кроссовками подмышкой. Шилов, забрав деньги у «терпил», сквозанул через проходняк. «Коля, скотина, ты зачем куртку проткнул значком?» – возмущался я. «Не могу же я рисковать, демонстрируя без олимпийки свои хилые мощи. А ты зачем анекдоты про поручика Ржевского в автобусе рассказывал? Ты же колхозник по сценарию…» – огрызнулся Коля.

С Подлым было весело. Сын серьезного музыканта, в юности он подавал надежды как поэт, дебютировав в газете «Металлург» производственной балладой «Домна, домна, красавица домна». Играл на многих музыкальных инструментах и потому пользовался успехом у романтичных уральских дам. К женщинам Коля относился сугубо потребительски и запросто их обманывал. Однажды он признался, что утром, просыпаясь с очередной пассией, не может вспомнить, как его зовут. То есть, каким именем он вчера представился. Мог, к примеру, объехать с десяток своих поклонниц, что бы взять у них «послушать» по паре дисков, продать их все, купить букет цветов, бутылку коньяка и на такси уехать в Орск к одиннадцатой. Известен случай, когда в Питере, в переполненном метро, Коля галантно пропустил на эскалатор свою невесту Катьку, а сам остался внизу с купленными ею обручальными кольцами. Только она его и видела! За все эти выкрутасы Коля получил свою «погремуху» Подлый. В работе Шилов был дерзок и артистичен.

Пару раз прокатились в Магнитогорск. Один раз «терпила» с друзьями-бугаями догнал нас в аэропорту. Мы, без несчастья, сделали «возврат». А в Лямбурге пришлось уходить через чердак и прыгать вниз с пожарной лестницы. Всякое бывало. На «ломке» в «городе невест» Иваново нас самих приняли за спекулянтов, опер с чудным именем Прохор Гапонов поймал нас с крадеными вещами. Подлый «загрузился» на полтора года, а мне благородно дал сорваться.

Я, при первой возможности, катался в столицу. Спутницей моей была Малолетка. В работе помогал Вилли, который учился в МИГайке и выступал за институтские команды во все видах спорта. «Ломали» на рынке в Малаховке и возле «Березок». В чем был кайф этой работы? Даже «запалы» доставляли некоторое удовлетворение… Вот барыга продает тебе джинсы. Смотрит на тебя с плохо скрываемым презрением, свысока…Ты для него лох, провинциальный увалень, которому он втридорога впаривает фирменную шмотку. И вдруг, если он во второй раз берется пересчитывать деньги, до него доходит, что это он – жертва, а ты – охотник. Его высокомерие моментально меняется на испуг и подобострастие, он нервно хихикает и трясущимися руками возвращает тебе деньги, хватает свой товар… А ты с легкой досадой бросаешь барыге: «Ну не пролезло и не надо. Живи пока».

Но через два года меня все-таки поймали, и я получил пять лет за мошенничество в крупных размерах. Газета «Южный Урал» откликнулась на мои похождения статьей «Незадачливые продавцы»:

«…Шаститко и Варков разыграли эту сцену, как по нотам. Быстро уехали, забрав магнитофон. Лебедев же недосчитался 607 рублей. Жертвой такой же комбинации преступников стал еще один владелец импортного магнитофона новотройчанин Бавольский. Его обманули на 1268 рублей…»

Кому суждено быть повешенным – тот не утонет

И опять подфартило сорваться со второго срока.

Мой отец, профессор-востоковед, обратился к своему доброму знакомому-сослуживцу Евгению Максимовичу Примакову. В пятидесятые годы мой батя, как фронтовик и молодой ученый, был избран секретарем парткома Института востоковедения. Руководил которым реликт сталинской эпохи, бывший первый секретарь ЦК Таджикистана Бободжан Гафуров, а секретарем комсомольской организации чуть позднее стал Евгений Примаков. В институте у отца сложилась замечательная компания. Наши разведчики, разоблаченные в Турции, Пакистане, Иране, все оседали в Институте востоковедения. А куда их еще девать? Языки знают, страну пребывания знают…

И в девяностые годы я частенько слышал байки отцовских приятелей-стариканов о том, как «Женька Петьке за пивом бегал». Отец мой дослужился до звания профессора и должности начальника отдела. Как развивалась карьера Евгения Максимовича Примакова, писать, я думаю, нет нужды. В парткоме отец прятал под сукно кляузы из вытрезвителя на будущего писателя-детективщика Юлиана Семенова, который в юности, по словам отца, отличался весьма буйным нравом.

Отец ни разу в жизни не обращался к Примакову. Но чего не сделаешь ради любимого сына. Мой бедный отец все еще надеялся, что первая ходка – это трагическая случайность, и я смогу вернуться к обычной жизни, вернуться в журналистику. Состоялась их встреча, подробности которой мне не известны.

Приговор мой был пересмотрен. Так как потерпевший занимался злостной спекуляцией, то ущерб в две тысячи рублей (при средней зарплате 150–200 рублей!) для него посчитали незначительным. Ну подумаешь, наказали барыгу на пару косарей! Третья часть 147 статьи превратилась во вторую и, отсидев два с половиной года, я освободился в городе Саракташ («Катящийся камень» в переводе с башкирского) с формулировкой «ограничиться отбытым сроком».

После этого пруха закончилась. В Москве меня опять не прописали. На свободе продержался всего сорок дней, украсть ничего не успел, а был арестован за старые квартирные кражи в Лямбурге. От судьбы не уйдешь! Обвинили в двух десятках «подломленных» хат.

Когда в 1983 году по стране начались гонения на карате, нашу секцию в Новотроицке тоже прикрыли. Я записался в секцию туризма и в походах по уральским горам освоил спуск «дюльфером». Это когда ты крепишь страховку на верху и сам себя спускаешь, отталкиваясь ногами от склона горы. Оказалось, что «дюльфером» очень удобно проникать с крыши на верхние этажи жилых домов. Подельниками моими в кражах были безбашенный Коля Шилов и его приятель Васильев по кличке Доктор. Трудиться по «слесарной» части так им понравилось, что они продолжили «чистить» хаты и после того, как я уселся за мошенничество. Интересно, что у Яровой появился молодой поклонник, который тоже стал «подламывать» хаты с Подлым, Доктором и Малолеткой. Потом его призвали в армию, и он пал в Афганистане смертью храбрых. В одном из уральских городов его именем назвали улицу. Что лишний раз подтверждает: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Все-таки блатные – геройские ребята!

А когда поймали Доктора, эта гнида медицинская сдала всех: и меня, и Шилова, и девчонок, которые шмотки продавали. Короче, раскололи его менты до самой задницы.

С ностальгией вспоминаю, как меня брали. Мы с Малолеткой снимали полдома в частном секторе Лямбурга. В момент ареста я, пританцовывая под песни Вилли Токарева, жарил макароны у плиты. Дверь домика распахнулась и, чуть пригнувшись в сенях, в домик вошел крепкий, высокий мужчина в костюме и галстуке. Один!!! Как этот «прием» диссонирует с нынешними захватами, больше напоминающими военные действия на вражеской территории, когда арестованных избивают, укладывают лицом в асфальт.

«Михаил Петрович, сковороду поставьте. Каратэ демонстрировать не будем?» – молвил вошедший. Снаружи меня ждала милицейская «Волга» и еще пара человек. Никаких спецназов, ОМОНов и прочих «тяжелых». Все прошло достойно, интеллигентно.

Правда, под следствием мне пришлось познакомиться с «пресс-хатой». Нашей гоп-компании вменяли более двух десятков краж. На Оренбургском централе в это время, в сентябре 1986 года, зверствовал опер Ковшов, капитан по званию и садист по призванию. В его ведении находились многочисленные агенты и прессовщики во главе с педерастом Юрием Кувалдиным. Рассказывают, что пидр этот был очень силен физически. Тысячу раз отжимался, зимой выходил гулять по пояс голый. Задача «прессовщиков» – заставить сознаться подследственных во вменяемых преступлениях. Бедолаг, прикованных наручниками к шконке, избивали сапогами. Одному башкиренку двое сели на голову и на ноги, а третий жег спину раскаленной на огне кружкой. Кувалдин был осужден на «крытый» режим, ехать туда боялся. Его мерзкая «работа» в СИЗО Лямбурга шла в зачет пребывания на «крытке». Всей команде пыточных дел мастеров без ограничения пропускали продуктовые передачи, опера подбрасывали по возможности водку и анашу.

Три десятилетия спустя «пресс-хаты» стали секретом Полишинеля и работу наемников оперчасти прекрасно показали в сериале «Боец».

Однако меня минула чаша сия. Я самонадеянно решил, что менты убоялись моей физической подготовки, но позднее узнал, что в оперчасти просто не решились связываться с «профессорским сынком». Ко мне был применен гораздо более изощренный и хитрый подход.

Подсадные

В ИВС Лямбурга моим соседом оказался длинноволосый худощавый парень Андрей Буряк. В это время весь город был взбудоражен убийством капитана Ткачева. Как я понял, этот мент был прообразом нынешних дельцов из наркоконтроля, когда не поймешь, то ли мент, то ли бандит, то ли наркоман. Практиковал «нестандартные» методы работы. Этакий волк-одиночка, погруженный в блатную жизнь. Раскрываемость у Ткача зашкаливала. Раздавал своим сексотам конфискованные наркотики, получал свою денежную долю, а потом шел арестовывать тех, кому его агенты отраву продали. Шел, как тогда было принято, один. И вот осенью 1986 года ему не повезло. Сдали капитану Ткачеву уральских блатарей Дергача, Вову Крытника и Леню Голика. Он смело зашел в их хату в «Шанхае», бедняцком районе, где со времен войны землянки, самопальные домишки. Пнул дверь ногой, босота сидит за столом: «Руки в гору… уголовный розыск». А Петя Дергач остался за распахнутой дверью и врезал сыщику обухом топора по голове. Труп. Долго ли, коротко, менты их обнаружили и окружили. Братва сдаваться отказалась. Хотя из оружия были только пистолет Ткачева и допотопная берданка. Они завалили окна матрасами и отстреливались до последнего патрона. Их чуть ли не с броневиком штурмовали. Это событие всколыхнуло всю область. В те времена не случалось ничего подобного. Петя Дергач был убит в перестрелке, Вове и Лене дали по максимуму.

Так вот, подсадная гнида Буряк преподнес мне эту историю не как трагический случай, а как спланированную акцию уральской братвы: «Ты просто не следишь за движением. У нас тут такие дела творятся…» Дескать, Ткач был приговорен на сходке. Я разинул «варежку». Вот он тот самый мрачный и таинственный преступный мир, о котором я мечтал с детства! «А кто же эта братва, которая принимала решение по ликвидации Ткача?» – затаив дыхание, спросил я. Буряк перечислил что-то типа: «Илья Бадья, Ванька Гвоздь и Колька Рукомойник. И Гена Кузнецов присутствовал». После чего взял у меня маляву для Малолетки и благополучно свалил с понтом на свободу, а на самом деле к ожидавшим его кумовьям.

А на следующий день в камеру бросили круглоголового, обкуренного губошлепа. Оказалось, это тот самый Гена Кузнецов. «Да тут только недавно твой приятель сидел, за тебя рассказывал» – обрадовался я.

Эта гнилая кумовка с деланным сочувствием посоветовала срочно вломить Шилова, Доктора и всех остальных, пока они меня не вломили. Поездив сутки мне по ушам, агент сообщил, что в оренбургском остроге сейчас находится Вор Николай Курский.

«Если вдруг словишься – передавай от меня привет».

Спустя трое суток, обработанный в ИВС двумя стукачами, я отправился на тюрьму.

Тогда мне едва исполнилось двадцать шесть лет и я не понимал, что две случайности это уже закономерность. Поэтому мне не показалось странным, когда в небольшой спецкамере № 92 навстречу мне поднялся пожилой мужчина на седьмом десятке с благообразным лицом и ежиком седых волос на голове: «Курский Николай Иванович» – церемонно представился он.

Тридцать лет прошло с тех мутных времен. Но я до сих пор помню свое семимесячное пребывание в этой камере. Это была идеологическая «пресс-хата», малюсенькая каморка на четырех человек. Встать со шконки мог только один, двоим уже было не разминуться.

Не решившись сломать меня физически, кумовья решили взять не мытьем, так катаньем. Для этого был задействован такой козырной ход, как Вор-самозванец, отборный агент оперчасти. Наступление на мою неокрепшую психику велось с нескольких фронтов. В Оренбургском централе были странные порядки. Там следователи не приезжали в тюрьму, а наоборот, подследственных вывозили на допросы в отделы и города области Кувандык, Медногорск, Бузулук, Бугуруслан, Соль-Илецк.

Курский страдал туберкулезом, постоянно харкал в баночку. В моменты приступов, не знаю, насколько они были натуральными, самозванец начинал взывать к моей «босяцкой» совести: «Мишаня, ты же один из камеры выходишь… Ну договорись там с мусорами, что они тебе там шьют? Возьми пару краженок, ты же видишь, Вор без чифира подыхает». При всем сострадании к мукам «старого уркагана» сознаваться в кражах я отказывался. В хорошем настроении Курский, подбоченясь и вставив сигаретку в мундштук, предавался отвлеченным размышлениям: «Скажу тебе, малыш, как старый вор молодому крадунишке… Ведь в чем она, босяцкая доблесть? Ты мусорам скажи: «Вот это мое, это я беру. А чужого мне не шейте… А свое надо признавать…» Но я категорически отказывался брать и свое, и чужое.

Следователем у меня была молодая привлекательная дама Людмила Евгеньевна Демьяненко, на четыре года старше меня. Она нравилась мне как женщина. Мы с ней относительно поладили. Позднее она призналась, что, видя, как я ору на мусоров, она думала, что я псих и ужасно меня боялась. Людмила на допросы приносила мне пожрать и звонила из кабинета моим родителям в Москву. Я в свою очередь признал две кражи и не хулиганил. Но менты-дознаватели под руководством начальника по розыску Витенко не успокаивались и пытались раскрутить по полной программе. Трогать меня они не решались, начинали давить, что я такой-сякой, всех сбил с истинного пути. Я в ответ тут же врубал звук: «Вы сами – узаконенные бандиты! И министр ваш – ворюга, застрелился!» Ментов аж корежило! (Ведь только недавно покончили с собой Щелоков и его жена). Вся надежда у них была на своего спецагента.

В камере на отдушине у потолка болтался обрывок веревки. И этот сексот каждый день начинал гнать на меня жути.

– Сидел тут до тебя крадунишка Коля Зотов. Ему менты вменяли восемь краж. Он ни в какую. Доказали только пять. Пять лет и дали. На приговоре он говорит судье: «Прощайте», а она ему: «До свидания». И его снова сажают в следственную камеру, а не в осужденку. Менты землю рыли и доказали еще три кражи. Ему бац – еще пять. Путем сложения получилось десять. Видишь, веревка висит? Это Зот в петлю полез, когда понял, что мог с ментами договориться и получить всего «пятерку» за восемь краж. Смотри, думай, что бы тебе так же лапти не сплели.

И вот эта канитель продолжалась в течении нескольких месяцев. К счастью, временами меня вывозили на следственные действия в городок Кувандык («Долина счастья» с башкирского). Там я отводил душу в битвах с местными мусорятами, низкорослыми нацменами, которых я раскидывал как былинный богатырь. Чтобы справиться со мной, они сбегались целым отделением. Приходил хороший человек – заместитель начальника горотдела милиции полковник Галивиев, мужик добродушный и умный. Разрешал мне свидания с Малолеткой, передачки и журналы. Я успокаивался и переставал драться.

Я не хотел бы описывать свое пребывание в камере № 92 только черными тонами. В чем парадокс? Ведь Курскому, чтобы проканать за Вора, нужно было, если не совершать достойные поступки, то, как минимум, говорить правильные вещи. Он много рассказывало «сучьей» войне, которую застал молодым пацаном. О кровавой банде Пивоварова, которая гастролировала по лагерям и пересылкам Союза, вырезая Воров. О знаменитом побеге Павлова, фронтового разведчика, который, уходя на «большую землю», завалил кучу ментов. Его, якобы, боялись так, что менты, отправляясь в «секреты», прощались с семьями. А в тюремных казармах для конвойных до семидесятых годов висел плакат «Воин! Будь бдителен! Помни побег Павлова».

Еще у него была потрясающая особенность. По радио после передачи «В рабочий полдень» читали какой-нибудь роман, нередко детектив то про автоугонщиков, то про шпионов. И вот старый прохиндей через несколько дней, думая, что никто уже ничего не помнит, начинал врать. Причем все это преподносилось с активной мимикой, обязательно закуривая, с мхатовскими паузами: «Помню в Харькове в пятьдесят шестом мы с партнером…» И пересказывает прослушанный накануне спектакль, но уже со своим участием. Подельников он по старинке называл партнерами… Мы втихомолку ржали и перемигивались, но из уважения открыто вида не подавали.

Николай Иваныч обладал искусством писать «правильные» малявы. Узнавали, допустим, что в камеру на нашем продоле заехал кто-нибудь с этапа. Надо написать, чаю попросить. Мне-то по барабану было, я не чифирил, а сокамерники «болели» и садились марать бумагу. Выходило скверно…

– Николай Иваныч, ну как написать-то?

Курский кокетливо отнекивался, но быстро позволял себя уговорить…

– Учить вас всему надо, – бурчал самозванец. Вскоре из-под его пера выходил образчик тюремного эпистолярного жанра. «Час добрый, бродяги! С арестантским приветом к тебе, Василий, а также ко всем тем, кто вокруг тебя и тем, кто рядом, кому не чужды заботы Дома Воровского обращаюсь я, Николай Курский, а также те, кто вокруг меня с пожеланиями всего самого светлого и доброго…» В общем, на пару листов шли приветы и упражнения в босяцком этикете, а в конце, как бы ненароком, следовала приписка: «Чаю зашлите, если есть возможность». Мы в восхищении всплескивали руками: «Ну, Николай Иваныч, ты даешь!»

Фантазии его не знали предела. Примерно через месяц именоваться Курским самозванцу показалось недостаточно. Выяснилось, что он Курский Дипломат. Наверное, решил, что так солиднее.

По утрам ему привозили что-то диетическое, как тубику. И у него произошел словесный конфликт с баландером. Тот захлопнул «кормушку», а самозванец его обматерил. Я и еще двое арестантов потихонечку проснулись, умылись… Спросили у Курского: «Что случилось то?»

– Да метки попутала живность, я в кормушку шлемкой запустил…

Через полчаса шлемка была заменена кружкой, которой он, якобы, попал хозбандиту в лоб. А к обеду этот тюремный Мюнхгаузен уже рассказывал, что сразил наглого баландера неотразимым ударом кулака через «кормушку». Причем в красках демонстрировал, как поверженный хозбандит впечатался в противоположную стену.

На прогулке Курский скептически поглядывал, как я разминаюсь: «Был у нас на Княж Погосте один каратист, – наконец не выдержал он, – все тренировался. Я хожу, смотрю, потом говорю ему: «Ну, давай». Он на меня налетает: «Кья!!!» Я ему РАЗЗЗ!!!» Тут Николай Иваныч совершает какое-то непонятное движение, которое, видимо, должно обозначать смертельный прием. Каратист, конечно же, был бесславно повержен Курским Дипломатом.

Зимой один из сокамерников от холода начал приплясывать. Ну разве Курский пропустит случай показать, как надо?

– Ну кто так бьет чечетку?! Вот как надо!

Николай Иваныч пытался изобразить «выход из-за печки», но поскользнулся и шлепнулся на пятую точку. Короче, скучать с этим штригелем не приходилось.

В камере сидел еще один пожилой мужик – хозяйственник-расхититель. Потом я узнал, что с ним по делюге были замешаны крупные чины оренбургского горкома. Он всерьез опасался за свою жизнь. Когда меня закинули в их хату и я начал тренироваться, расхититель решил, что я и есть тот, кто пришел по его душу. Встаю ночью отлить, у него дынц – один глаз сразу открывается. Я, по простоте душевной, ничего не замечал. Когда хозяйственник понял, что я не наемный киллер, он стал тихой сапой открывать мне личину самозванца. Например, обратил внимание, что давеча Курский рассказывал, что сидит без выхода восемь лет. А неделю назад плел, что прогуливался по набережной Ялты под песни Жанны Агузаровой, которая год как появилась. Кстати, услышав ее первый раз по тюремному радио, я буквально испытал культурологический шок, настолько поразил меня ее чистый, звонкий голос. И какое же разочарование испытал позднее, увидев ее в лагере по телевизору…

Следачка Людмила все же направила меня в Челябинск на экспертизу с головой.

В Челябе на дурдоме я тут же занялся любимым делом – драками с мусорами. Они на меня нападали потому, что я отказывался выходить на уколы. После первого кипиша мне быстренько вкололи «Галин передок» (галоперидол). Действие у этого препарата потрясающее. Днем мы с другими психами беседовали о войне. После уколов начинало ломать, ноги между собой переплетались и мне казалось в забытьи, что я полководец, ноги – это фронты и я их туда-сюда передвигаю.

Через пару дней заехал дурак с Чапаевска, но бродяжной. Мы с ним потрещали за общее. Потом выяснилось, что он тоже занимался каратэ. Договорились напугать мусоров. Они заходят в камеру, а мы принимаем стойки, которые заранее отрепетировали и орем недури́ком: «Кья!!!». Менты позвали на помощь наряд с другого этажа, меня опять скрутили и гурьбой потащили на укол. Чапаевский, падло, с перепугу сам свалился, как только менты ворвались в камеру и биться пришлось одному. Мусора изрядно намяли мне бока. По дороге я притворился, что затих, но в процедурной ожил, рванулся, упал вместе с сотрудниками и переколотил какую-то медицинскую дребедень. Ну, мне и вкололи двойную дозу…

Ночью по мотивам дневного каляка снилось, что мне доверили общак, а менты хотят его отобрать. И я его берегу, прячу, зажимаю ногами… Короче, парни, кто парится за растяжку – «Галин передок» поможет лучше любой йоги. У меня под утро ноги оказались где-то за ушами. Менты быстро нашли мое слабое место и стали таскать мне прессу из дома, чтобы я не дрался.

Недели три я там прокантовался и отбыл в челябинский острог. Дураком меня не признали. Тюрьма была «красная». От общей массы я был мгновенно изолирован и посажен в «двойку», где встретил замечательного, седого, как лунь, старичка Гришу Колхозника. Он без выхода отсидел двадцать пять лет, в том числе за лагерное убийство. Когда я немного отошел от уколов, стал задавать Грише, мучившие меня вопросы: «Может ли Вор советовать мне признаться в кражах?» Ну и поделился всеми странностями в поведении Курского Дипломата.

– Сынок, это не ВОР, это блядина, – четко сказал мне Гриша.

В Лямбурге меня бросили в ту же хату. И уже вечером я нахамил Курскому. А его каждый день вызывали на уколы. Въедливый хозяйственник шепнул мне, что в бане спецом рассматривал его тощую задницу, но следов от уколов не обнаружил. По его мнению, под предлогом процедур сексот ходил на встречи к операм. Самозванец почти сразу смог маякнуть операм, что я перестал воспринимать его как Вора. Буквально на следующее утро меня закрыли в изолятор. Якобы я обматерил молодую надзирательницу, за большую жопу прозванную Фюзеляж. Это дама мне не казалась подлой, а, напротив, даже приятной и миловидной. Словом, я был вдвойне обескуражен. (Что такое карцер оренбургского острога я расскажу позднее.) Отсидел максимальные для еще не осужденных 10 суток, поднялся в камеру. Не прошло и двух часов, как меня снова опускают в кандей. На этот раз донос написала жирная тварь Эльза Кох. Тут уж я не удивился и не расстроился. Еще та пропадлина! Опера ясно давали понять, что если я попробую «раскачать» Курскому, меня сгноят в старых монастырских подвалах, ставшими карцером оренбургского централа.

Пользуясь случаем, я искренне, от всей души желаю сдохнуть узаконенному садисту оперу Ковшову и надзирательнице Эльзе Кох.

После двадцати суток карцера, в камере меня встречали как именинника и героя. Самозванец Курский называл меня терпигорцем и бродягой. Стал отдавать мне масло и компот. И я, скотина, повелся на эту мякину. Ну, не захотел больше страдать ради его разоблачения. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Я знал, кто он. А он знал, что я знаю. И мы как бы заключили условный пакт о ненападении. Самозванец прекратил изводить меня россказнями про несчастного крадуна Зота. Напрочь забыл о своих советах сознаться в кражах. Вообще стал со мной подчеркнуто уважителен: «Ты теперь каторжанин, бедолага! Хапнул горя!» Через месяц он освободился прямо из камеры. Последнее, что я о нем слышал: Николай Иваныч попытался сунуться к родственникам расхитителя, что-то там выкружить, и его там здорово побили.

Встретились бы мы сейчас, я бы не стал его карать. Одного мусоренка с «тройки» я поймал на свободе в Новотроицке. Поколотил. Ничего мужского. Визжал, как свинья. А Курский Дипломат… Во-первых, ему уже девяноста два года, если жив курилка. Во-вторых, спрашивать надо было тогда… А я малодушно предпочел без несчастья досидеть до приговора.

На всякий случай пишу его полное имя. Может, встречал кто? Миненков Николай Иванович. А другим стукачам, Гене Кузнецову и Андрею Буряку, сейчас лет по 50–60, если не сдохли, подонки.

Приговор

Через полгода состоялось судебное заседание. Мне запросили было особый режим. Но моя адвокатша Евгения Григорьевна Пастернак билась за меня, как разъяренная тигрица (дай ей боги долголетия и здоровья!). Менты лично мне доказали участие только в двух кражах. На суде было множество дам, в основном тех, кто помогал сбывать краденые шмотки, девок молодых и смазливых. Плюс Малолетка, которая меня не дождалась и родила хрен знает от кого. Плюс приехавшая меня поддержать яркая орсовская манекенщица Лена Дениченко. Словом цветник, а не зал суда. Но все они меркли по сравнению с судьей. Величавая аристократичная женщина средних лет с красивым, надменным лицом. Тамара Петровна Исаева. Каким-то седьмым чувством я понял, что она очень порочна. После шести месяцев воздержания я глазел на нее с неприкрытым вожделением. И она это почувствовала. Глазами и мимикой дала мне понять, чтобы я вел себя скромнее. В перерыве Пастерначка шепнула: «Тамара Петровна просит, что бы ты на нее так не смотрел».

Тем временем Шилов куражился на суде так, что достал всех, включая своего собственного адвоката.

– Подсудимый Шилов, расскажите, как вы совершили кражу из квартиры Волковых?

– В этот день, Ваша честь, я решил начать честную жизнь и устроиться на работу. Пошел на остановку трамвая… Но вы же знаете, как у нас ходит общественный транспорт…

– Шилов, мы здесь не для того, чтобы обсуждать работу общественного транспорта…

– Да, Ваша честь, но из-за того, что не пришел трамвай, я попал под дождь и вынужден был укрыться в подъезде. Там я захотел пить…

– Короче, подсудимый…

– Ни в одной квартире мне не открыли. Пришлось вскрыть первую попавшуюся… Зайдя в квартиру, мне подумалось, почему бы не сварить себе кофе?

– Хватит, Шилов, рассказывайте, как вы совершили кражу!

– Ваша честь, я и в мыслях не имел… Сел в кресло, закурил. Решил послушать музыку. И по подборке дисков понял, что попал в квартиру к возмутительным жлобам!

– Не смейте оскорблять потерпевших, подсудимый!

– Ваша честь, как культурный человек, я просто обязан был их обокрасть!

– Шилов, в деле написано, что вы музыкант. Почему не работаете по профессии?

– Работаю не по профессии, работаю по призванию…

Ну и все в таком духе…

Предавший нас Доктор был омерзителен и жалок. В одном из своих проникновенных спичей Подлый назвал его патологически жадным субъектом. Выяснилось, что краденые шмотки он умудрился продавать даже собственной жене.

Легкий ажиотаж вызвал в зале допрос хозяйки блат-хаты в частном секторе Ирки Черемухиной, у которой мы с Малолеткой проживали два с половиной года назад. Я заехал к ней после освобождения проездом из Москвы обратно в Новотроицк. И она рассказала мне, что Подлый познакомил ее с Доктором, а тот закинул ей пару чемоданов. Я, конечно, полюбопытствовал и обнаружил там детские ползунки. Ярости моей не было предела. Несостоявшаяся бандерша дала показания, что я выпытывал у нее адрес обокраденной квартиры, что бы вернуть детские вещи потерпевшим. И что я сильно ругал за эту кражу подсудимого Васильева (Доктора). Вокруг меня засиял романтический нимб. Пылкая манекенщица Дениченко спросила у Пастерначки: «Можно мне принести ему цветы?»

– Пусть колбасы лучше принесет, – обломал я ее лирический настрой.

Перед последним судебным заседанием Пастерначка шепнула: «Тамара Петровна спрашивает, если даст тебе четыре года, ты доволен будешь?»

– Да, нормально, – недолго думая, согласился я.

В оконцовке Малолетке и трем девкам-скупщицам – условно, Шилову шесть, Доктору-Иуде пять, а мне четыре.

Тяжело было получить новый срок за раньшие «работы», но я был доволен уже тем, что не дали реальный срок Малолетке. Хоть она и не дождалась меня, думая, что мне сидеть все пять лет по предыдущему приговору, но я не простил бы себе ее заключения. К слову сказать, этот процесс опроверг популярную среди братвы поговорку «Баба в деле – динамит на корабле». И Яровая, и хозяйка блат-хаты Ирка Черемухина, и незнакомые мне скупщицы вели себя безупречно. Местная пресса оперативно отреагировала на приговор несколькими статьями.

Лом в дипломате.

…этим эпизодом закономерно завершилась история преступной группы, которая за короткий срок сумела обворовать более двадцати квартир в областном центре. Началась она в Новотроицке, куда, заработав очередную судимость за кражу, был направлен отбывать наказание москвич М. Шаститко. Отбыв срок, замочных дел мастер решил дать гастроли в наших местах… Преступники имели орудия взлома… спускались по веревке с балкона на балкон…

P.S. Года за два до освобождения меня неожиданно вызвали в школу колонии: «Тебя ждут в четырнадцатом кабинете». Я недоумевал: что бы это значило? В кабинете, вальяжно, заложив ногу за ногу, сидела Тамара Петровна Исаева. Оказывается в лагере проходили суды на условно-досрочное освобождение.

– Здравствуйте, Тамара Петровна, – расшаркался я.

– Здравствуй, здравствуй, ну как ты здесь?

– Все в порядке, благодарю Вас. Ушел в большой спорт, Тамара Петровна…

– На поселение хочешь уехать?

– Нет, спасибо мне и здесь хорошо… Вообще, Тамара Петровна, я даже доволен, что этот судебный процесс состоялся, ведь иначе я бы никогда не увидел Вас…

– Прекрати, – Исаева строго постучала кончиком авторучки по столу, но ее величавое лицо тронула сладострастная улыбка… Мы тепло попрощались и несколько ночей я не мог уснуть, вспоминая ее соблазнительные ляжки и бесстыжий взгляд.

Восьмерка

Так я оказался в лагере строгого режима ИТУ № 8. Зона оказалась черной, в отличии от красной «тройки». Однако здесь у меня не получилось воплотить в жизнь свою «теорию выживания».

В самом начале срока я поколотил бригадира-казаха, который пытался требовать с меня выполнения нормы выработки. Какую-то резину, черт бы ее побрал, я должен был резать. Меня потащили в кандей. На вахте спрашивают: «Куда пойдешь?» Я говорю: «К блатным». День сидим, два… Я почувствовал скрытое недовольство отрицаловки: «Зачем его сюда посадили? На его место мог бы игровой придти». Заядлый шпилевой[3] Сват брякнул: «Зачем к блатным шел, если под интерес не играешь?».

– Я в карты не играю. А в теннис – пожалуйста. Могу в города сыграть.

Бродяги азартные, если под интерес, то хоть во что, хоть в домино или кто дальше плюнет. Главное – интерес и кураж! Начали играть. Я против всей камеры. Маленьким хитростям этой интеллектуальной игры меня обучил отец. Главное, знать как можно больше городов на А. Я босоте называю Ахмадабад, Антананариву, Аддис-Абеба. Они мне Адамовка, Аккермановка, Абдулино – какие-то поселки местные. Короче, всех семерых прибил, по пять рублей каждого.

Тем временем в зоне дерзкий «стопорила» соль-илецкий Бабася, который знал меня по тюрьме, шепнул бригадиру: «Смотри, он дурак, выйдет – завалит тебя». Бригадир перетрусил и стал шелковым. По выходу с карцера вопрос с работой был для меня закрыт.

Потом случился инцидент во время просмотра передачи «До 16 и старше». Показывали каких-то очередных неформалов, то ли панков, то ли еще кого. И один приблатненый местный с погонялом Князь завел обычную шарманку: «Прилетели к нам грачи…». Он постоянно меня цеплял, я уже был готов к его поганым репликам, и спросил: «А тебя что, москвичи отжарили – не заплатили?». Не помню, кто меня научил так среагировать – Птенец или Бабася. У Князя не было выхода, чтобы не потерять лицо перед всем отрядом, он повел меня на выход. На лестничной клетке я пару раз пробил блатарю в грудину и ему хватило… Он тихо сполз по стеночке, добивать я его не стал… Относиться ко мне в отряде стали еще более почтительно, а Князь враз полюбил москвичей.

(Когда я освободился, специально почитал биографии – все известные гомосеки – иногородние. Зверев, Моисеев, Пенкин – ну, ни одного москвича.)

«Восьмерка» была зоной на Воровском ходу. Годом ранее в лагерь заезжал ростовский Вор Яблочко. При мне около месяца пробыл Амбалик. В соседнем отряде сидел старый прошляк Авто, и к нему часто обращалась за советом местная шпана. Еще «восьмерка» была «пьяной» зоной. Соответственно, босота могла выпустить пар, и крови в этом лагере проливалось не в пример меньше, чем на «красной» тройке. Там случались такие абсурдные ситуации – сидим за столом в столовой, человек десять зеков. Ставят два бачка супа. В одном плавает непривычно много сала. Чеканщик Игорь Люлин острит: «О! По ходу зарезали кого-то!» А на дальнем конце стола арестант не понял шутки и совершенно обыденно интересуется: «Да? А в каком отряде зарезали?». Трупы там случались каждый месяц. Потому что отрицаловка была загнана в подполье, и мужики не могли решить по справедливости ни один вопрос. Козы под покровительством ментов беспределили. Бить их – получить новый срок. Так уж лучше сразу «валить» красноперых. Разница в сроках получалась небольшая. Вот их и «валили» регулярно.

За четыре моих года на «восьмерке» случилось четыре убийства. Обо всех я последовательно расскажу на страницах этой книги. Самое таинственное и нераскрытое до сих пор произошло зимой 1987 года. После отъезда Вора Яблочка в ответе за лагерь остался Шмак, худощавый, опрятный мужчина лет тридцати пяти. В роковой для себя вечер он лежал на санчасти в отдельной палате. Его звонком вызвали в отряд. Что-то интересное шло по телевизору, и зона будто вымерла. Шмак не спеша шагал к трехэтажному бараку навстречу своей смерти. В десяти метрах впереди него ковылял дедок – семейный дебошир, а сзади на таком же расстоянии мужичок «без никому». И вот дедок поднимается на третий этаж, мужичок заходит в подъезд на первом. Шмак, значит, должен быть на втором. Дедок берется за ручку двери, чтобы войти в отряд на третьем этаже и в этот момент гаснет свет. Мужичок поднимается в темноте на второй этаж и спотыкается о бездыханное тело Шмака. Смотрящий был убит ударом заточки в сердце.

Оренбург. ИТУ № 8. 1989 год

В лагере около тысячи человек. Включаем метод исключения. Долой тех, кто на свиданке, на санчасти, в изоляторе, на промзоне. Дальше минусуем тех, кто априори не мог это сделать – пенсионеры, инвалиды, безвредные козы, «дембеля», петухи… Остается достаточно узкий круг людей, которых к тому же не надо разыскивать. Они все здесь, как на ладони. Хоть под микроскопом рассматривай. И с концами. Никого не нашли, никому не доказали. Ювелирное исполнение! К сожалению, я до сих пор ничего не знаю о подноготной этого зловещего преступления.

Еще одно убийство произошло в 1987 году за стенами лагеря, как бы за пределами колонии. Освободился с «восьмерки» обыкновенный, ничем не примечательный мужичок с погонялом Матрос. Сирота. Никто его не встретил. Дело зимой было, он в телогрейке так и вышел. Ну некому было вольную одежонку подвезти. А он обещал чаем семейников загреть. Доехал Матрос до Лямбурга на автобусе, чаю купил и вернулся обратно. Стал кидать – и что-то упало в запретку. Матросу обидно стало, на последние деньги ведь купил. И он полез доставать там, с вольной стороны забора. Солдат на вышке задремал, глаза приоткрыл – видит зек в лагерной телогрейке за забором на запретке. Уложил с одного выстрела. Матрос двух часов на свободе не пробыл.

Ну, а в 1988 году в лагере произошли события, в результате которых я окончательно и бесповоротно пополнил нестройные ряды уральской отрицаловки… Неожиданно выяснилось, что когда живешь по совести, даже срок летит быстрее. Четыре года, которые я отбыл от «звонка» до «звонка», показались мне значительно легче и веселее, чем первые два срока, когда приходилось идти на компромиссы со своей совестью. Я наконец-то вздохнул полной грудью. На козлах-активистах я оторвался вволю…

Как это случилось, я расскажу в следующей главе своего повествования.

Глава 3

Этап

Уведи меня в ночь, где течет Енисей,

Где сосна до звезды достает.

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет

Осип Мандельштам

Предисловие

Эти путевые, а точнее, этапные заметки написаны в далеком 1988 году. Тогда меня за участие в забастовке, переросшей в бунт, вывезли с Оренбургской зоны № 8 строгого режима. Я умышленно не стал править текст, а представил его в первозданном виде, как писалось по горячим следам почти тридцать лет назад.

Забастовка

Мне часто приходилось слышать споры заключенных: дошла ли перестройка до мест лишения свободы. События, происшедшие в нашем лагере, дали убедительный ответ: «Очевидно – ДА». Причем в сознании зеков, а не ментов. Пять дней лихорадило лагерь. Администрация колонии перешла на казарменное положение. Дежурили усиленные наряды прапорщиков и офицеров. Случилось экстраординарное событие. Забастовал второй цех завода резиново-технических изделий, где работало четыре отряда, около трехсот человек. Они резали маски для противогазов. Поводом для возмущения рабочих послужило решение руководства цеха повысить норму и снизить расценки. Но это был лишь повод, последняя капля… причины забастовки лежали значительно глубже – воровство администрации на всех уровнях производства, постоянные дисциплинарные наказания по самым ничтожным поводам, типа «чифирил на рабочем месте», издевательское отношение ко всем и каждому арестанту в отдельности. В нас просто не видели людей. И стихийно созрело решение поставить зарвавшуюся администрацию на место. В пятницу, семнадцатого февраля 1988 года осужденные бросили работу. И вот тут-то началось самое интересное и неожиданное для начальства. Как заведено испокон веков в таких случаях? Да здравствует русский бунт, «бессмысленный и беспощадный». Ожидалась спонтанная вспышка массовых беспорядков, поджоги, физическое насилие над активистами и работниками ИТУ. Ничего подобного не произошло. Время требовало других методов. Угрозы и уговоры местных ментов успехов не имели. Прибывшим представителям прокуратуры бастующие вручили заявление, включающее одиннадцать пунктов экономических требований. Осужденных собрали в клуб.

«Это что – бунт?» – грозно спросил прокурор.

«Нет, не бунт – ответили ему, – мы просто требуем своего.»

Было сказано немало слов, нередко грубых. Собравшиеся не могли похвастаться умением вести дискуссии. Редкий мент может говорить с людьми по-человечески. Директор производства майор Иванов не был исключением. Он пытался втолковывать что-то возбужденной массе. По его словам, весь зековский труд рассчитан по «методике» и надо только четко эту «методику» выполнять. Ему ответил, выразив общее мнение, невысокий, бледный паренек Саша Попенок: «Слово, вами повторяемое бесчисленное количество раз, звучит красиво, но не убедительно. Тупые ножницы, слипшаяся маска, холод в цеху – вот ваша методика. Старики мешки пудовые на третий этаж таскают, это методика? У вас одна методика – террор. Вот по такой методике вы заставляете нас гнать брак и мы вынуждены это делать, чтобы не сидеть в изоляторе за норму выработки». Тем временем клуб окружили усиленные наряды офицеров и прапорщиков. Они не рисковали начать открытый конфликт, но вызывающие позы, широко расставленные ноги провоцировали людей. Зеки сдерживали себя, хотя у каждого накипело. Всех выступающих оперативники «брали на карандаш».

«Осужденные, приступайте к работе, – поднялся начальник колонии Мустафин, – я клянусь вам партбилетом…»

«Озябни, не верим тебе…», – не дали ему говорить.

Разошлись после обещания прокурора провести в понедельник хронометраж рабочего времени. В выходные (для нормальных людей) зона замерла в тревожном ожидании. Редкое воскресенье в этом лагере отдыхали, а тут дали целых два дня. Дескать, отдохните, одумайтесь. Параллельно наводили свои мусорские движения. Повсюду дежурили сотрудники ИТУ. В спешном порядке перекрывались «ходы общения» между отрядами и на промзону. Понедельник не принес никакой разрядки. Решимость заключенных отстоять свои права не пропала. Они почувствовали силу единения. Забастовку мужиков, естественно, поддержала братва, но что гораздо более удивительно – козлота и опущенные. В эти решающие дни все были заодно.

Двадцатого февраля обещанный хронометраж не состоялся. К обеду в бастующий цех прибыло три прокурора в сопровождении двух десятков офицеров колонии. Беседа, если словесное противостояние можно таковой назвать, опять велась на повышенных тонах с обеих сторон. Трудно было ожидать дипломатических спичей от истощенных, озлобленных людей. Незримая пропасть разделяла собравшихся в цехе. Имя ее Закон. Формально одни были нарушителями Закона, другие – его защитниками. Фактически же одних угнетали именем Закона, другие под его прикрытием творили произвол и коррупцию. Даже внешне они представляли разительный контраст. Сытые, лоснящиеся, красномордые менты и худые, бледные заключенные. Как они поймут друг друга? Менты попытались выдернуть лидеров протеста из общей массы. Оперативник зачитал 7–8 фамилий: «Вас приглашает на беседу начальник колонии». Никто не двинулся с места: «Пусть говорит при всех! Это всех касается!» Дешевая попытка применить старый как мир принцип «Разделяй и властвуй» могла пролезть где-нибудь на малолетке, но не на строгом режиме.

Один из прокуроров пытался сыграть роль «народного заступника». С участливой рожей выслушивал жалобы, записывал фамилии, обещал разобраться. Тут его опознали: «Волков!». Пару лет назад этот же прокурор, одетый в толстый свитер, куражился над терпигорцами в ледяных подвалах Оренбургского острога. Среди прибывших оказались две женщины. Их представили, как сотрудниц бухгалтерии завода. Одна из них, явно не страдая избытком ума, брезгливо поджав губы, заявила: «Ваши претензии не обоснованы! Как вы смеете! Вы требуете зарплату, а норму не выполняете! Почему вам позволяют бездельничать?». Ответом ей был дружный рев. Сдернув фуражку, к ней кинулся засыпанный тальком работяга: «У меня полголовы нету, а ты с меня норму требуешь!» Его дружно поддержали: «Уберите эту дуру! Она из прокуратуры, а не из бухгалтерии!» Поднялся жуткий гвалт. Делегацию окружили, каждый выкрикивал свои претензии… Менты по ходу сами поняли, что нельзя в этой ситуации говорить таким тоном. Провокаторшу быстро увели.

– Хватит! – раздался низкий, властный голос. Плотный, седоголовый человек поднял вверх руку. «Молчать! Я начальник прокуратуры по надзору за ИТУ области Алтынов. Вы что тут вытворяете?! Бастовать? Конечно, сейчас демократизация, гласность, но не забывайте, где вы находитесь! На вас повышенная ответственность. Мы разберем ваши требования. Создана комиссия. Но то, что вы делаете… Никакого порядка! Базар! Я требую, чтобы вы приступили к работе! Многие хотят работать, но я знаю, им не дают. Организаторы, зачинщики нам известны. От ответственности они не уйдут! Я уже слышу угрозы. Помните, каждый сам решает, когда ему освобождаться.»

Всем арестантам стало ясно, что с этим человеком, опухшим от нашей крови, не договориться никогда. Примерный выученик сталинских палачей, он понимал, что в нашей ситуации нельзя пугать и рычать, но говорить по-другому он просто не умел. И не хотел. Яд из него буквально сочился, волосатые кулаки сжимались. Слова «демократия», «гласность» он произносил со скрежетом зубовным: «Все. Приступить к работе!» Начальство удалилось. Следовало ожидать репрессий.

Собрался на свой совет и блаткомитет. Позвали зачинщиков из мужиков. Одному не дали присутствовать на сходняке, потому что осужден был за изнасилование: «За мохнатый сейф сидишь? Соскочи отсюда.» Босота опасалась провокаций. Слово взял Саша Иконник с Лямбурга: «Надо пояснить мужикам – на время забастовки никому не напиваться, никого не резать. Менты только того и ждут, чтобы пустить нас под раздачу. Держимся. Главное, дружнее. Не то нынче время, Горбатый не даст им репрессию на нас наводить. Кого потянут в чулан – все пойдем. Горой встанем – не отдадим! Поступила информация, что зона окружена ротами курсантов зенитного училища и к воротам подогнаны броневики. У нас было чем встретить, ведь в руках зека самая безобидная вещь становится грозным оружием. Матерый каторжанин наточит как бритву обыкновенную алюминиевую миску, к швабре привяжет проволокой гвоздь, превратит в удавку упаковочную веревку. Против пуль нам, естественно, не выстоять. А на водометы и слезоточивый газ нам было чем ответить. Но среди нас не было тех, кто хотел, чтобы пролилась кровь. Всякий бунт кончается. За его подавление офицеры внутренних войск получат звезды на погоны, солдаты – отпуска за убитых зеков. А уцелевшие бунтовщики – новые сроки. Во вторник 21 февраля на сцену клуба поднялись два главных афериста от закона, начальник цеха Козлов и директор производства Иванов. Мы привыкли видеть Козлова самоуверенным, нахрапистым циником. За три дня забастовки он потерял былой лоск. А ведь всего неделю назад он с наглой ухмылкой объявлял в отрядах о повышении нормы. Норма выработки – краеугольный камень конфликта. Администрация объявляла ее произвольно. Законную, вольную норму никто не знал. За невыполнение оной люди десятками шли в изолятор, лишались посещения ларьков, получения посылок, свидания с родными. Мусора не думали о загубленном в карцерах здоровье, о слезах матерей, не попавших на свидание. Начальство интересовало только количество нарезанной маски. Пользуясь абсолютным неведением бесправных зеков, маску беззастенчиво разворовывали. Зарплату за счет цеха № 2 получали несколько дармоедов из числа вышестоящего начальства. Работяги, естественно, не знали расценок на выпускаемую продукцию. Зарплата начислялась без учета ночных, уральских, премиальных. Все эти деньги оседали в карманах лагерных ментов. Иванов и Козлов просто потерялись. Буквально два года назад не могло произойти, чтобы вот так поднялся высохший бедолага Володя Соус и сказал в лицо мусорам: «Вам давно уже пора отвечать перед Законом, а не перед нами».

Забастовку сразу поддержали в БУРЕ, где арестанты отказались выходить в рабочие камеры.

В популярнейшей газете «Аргументы и факты» вышла статья о бунте в ИТУ № 8. После засветки в центральной печати мы были гарантированы от расправы.

На пятый день, в среду 22 февраля, в цех приехали нормировщицы с завода. В приватных беседах пояснили, что из-за нашей забастовки встали смежные вольные цеха. Норму снизили с 210 до 162 масок. Менты-производственники ходили зеленые от злости. Работяги праздновали победу. Но наиболее дальновидные, «засиженные» каторжане считали, что мусора не простят. Зачинщики известны. Кто-то пострадает. Так было всегда. За благо всех – заплатят единицы. Так оно и вышло.

Мусорская прокладка

Через пару недель на этап внезапно дернули около двух десятков человек, тех, кто, по мнению ментов, причастен к организации забастовки.

Никто не ожидал такой мусорской прокладки. Ведь только накануне нашли пропавшего три дня назад грузчика Гору. Его достали из канализационного колодца. Голова наполовину отрезана и еще 27 ножевых ран. Он весил за 110 кг и на фоне подсушенных зеков выглядел настоящим боровом. Потом я узнал, что завалил этого басмача обычный молодой пацанчик, у которого сластолюбивый узбек настойчиво «подпрашивал». (Это было второе при мне убийство на «восьмерке».) Но на тот момент менты этого не знали, и странно было, что вывезли 20 человек. Ведь среди нас мог оказаться тот, кто вальнул Гору.

В нашем отряде появились три мусора и назвали три фамилии. «Пять минут на сборы! Воронки у ворот!» Редкостная мразь, капитан по кличке Ватная Башка перекрыл вход. Но я все равно свалил, проскользнув на полуспущенных к окну. Пробежался по промзоне, попрощался с товарищами, нашел червонец и чаю на пару заварок. Было бы время, конечно же, семейники собрали меня на этап. Но мусора таким образом технически рассчитались за участие в забастовке. Такова наша жизнь бродяжья – сидишь себе не в кипиш, ждешь свиданку, допустим, или посылку. У тебя товарищи, какой-то быт налажен. И вот в мгновенье меняется все. Куда-то увозят. А куда – неизвестно.

Из 20 человек половина – заядлые бузотеры, отрицаловка, «блат-комитет». Наиболее авторитетные – смуглый и чернявый Витя Шнайдер, немец по национальности и Цыган по погонялу. Мощный, но добродушный Саша Иконник с Лямбурга. Возрастной, степенный орчанин Киргиз, Лева грузин – тоже далеко не юный. Саша Попенок, хлипкий, но удивительно горластый паренек интеллигентной наружности. Кроме них: завхоз, попавший в опалу к ментам по неизвестной причине, мастер с цеха РТИ, давший забастовщикам расклады по нормам и производству, трое мужичков «без никому» и москвич Гвоздев из лагерных ИТР по кличке Пузо. Несколько человек вывели из БУРа. Среди них – горячий грузин Мераб, отчетливый стремяга. Нравился мне босяцкими поступками.

В суете мастер убежал и загасился. А уже на тюряжке завхоз проглотил лезвие, чтобы избежать возможного спроса за всякие гадские дела на своей прокозьей должности. Ну, а меня как угораздило? В цехах РТИ, где зеки подняли кипиш, я не работал. В «блат-комитете» не состоял. Но буйный нрав не позволил оставаться в стороне от забастовки. Мне удалось связаться со знакомой по воле журналисткой «Аргументов и фактов» Наташей Бояркиной. Она прониклась душой и выдала информацию о беспределе лагерной администрации в прессу. Дальше объяснять не нужно. Естественно, от меня поспешили избавиться.

Наиболее ярко тюремная жизнь проявляется на этапах, это беда неопытного и отрада испытанного арестанта. В пересыльных тюрьмах и транзитных камерах практически нет вмешательства администрации в каторжанскую жизнь.

Скрипом ржавых ворот возвестил о себе Оренбургский острог, бывший женский монастырь екатерининских времен. Ба! Как по заказу – дубачка[4] Танюха-мордовка встречает этап. Не могу не помянуть ее добрым словом. Избитая истина: везде есть мрази, но случаются необъяснимые чудеса. Когда я сидел под следствием, меня реально ломали через ШИЗО острога. Причин сейчас касаться не буду. Кормили через день, жуткий холод. Камеры находились в подвале ниже уровня Урала. Вместо вольной одежды выдавали жалкие лохмотья без пуговиц и размера на два меньше. Спать днем нельзя, так как шконка на весь день пристегивается к стене, а ночью невозможно из-за холода. Вот так в тюремных казематах зарабатывают туберкулез. Я спасался тем, что непрерывно приседал и отжимался, пока хватало сил. А без жратвы надолго ли их хватит? И самое отвратительное – простите меня за сугубую физиологию – в карцере не было бумаги, то есть совсем не было. И задница за несколько дней просто зарастала коростой. Из нас реально хотели сделать животных, потерявших человеческий облик. Но животными как раз были гады, которые это творили и допускали. Время я убивал тем, что по памяти читал стихи, все, которые мог вспомнить… И вот добрым ангелом раз в трое суток являлась Танюха. Она была не простая дубачка, а что-то типа корпусной. Короче, в свою смену она выводила меня из изолятора и пересаживала в этапку. Там я согревался и отъедался. В конце ее смены лафа заканчивалась, и меня отводили обратно. Почему она это делала? Любви, тюремного романа между нами не было, денег я не платил. Просто понравился… Успеваю шепнуть ей: «Так и знал, что ты встречать будешь». Она меня узнала, засмеялась: «А я так и знала, что ты приедешь». Мне аж захорошело…

Чифир

В привратке сели варить чифир. Необъяснимый момент! Все прекрасно знают, что сидеть в привратке не так уж долго, что скоро все окажутся в камерах. В зоне, бывало, целый день не чифирят. А тут будут полчаса колотить в дверь, требовать воду, потом рвать на «дрова» чьи-то штаны или рубаху, будут задыхаться в дыму и все-таки сварят чифир. Найдется умелец, который «у корпусного на погоне заварит». В довершение, по закону подлости, главного заводилу обязательно выдернут в камеру, прежде чем варево остынет и станет годным к употреблению. Мы все это проделали и образовали круг человек в десять. Я, хоть и не чифирю, посчитал нужным отметиться. Ведь, когда в привратке или на сборке заваривают чай, черт его знает, кто рядом. Может, козлы или педерасты. И поэтому произносится фраза типа «достойные, подходите» или «подходите, кому положено». И мне первые разы в новых тюрьмах приходилось сделать пару глотков чифира, что бы дать понять, что я правильный арестант.

Когда-то чифир в местах лишения свободы был приравнен к наркотикам и за его употребление давали реальные сроки. Старые вертухаи пугали новобранцев: «Обчифирившийся зек прыгает на семь метров в длину». А в каторжанском фольклоре сохранились сатирические строки:

«Я сегодня поймал чифириста,

Запишите меня в СПП»

Муссировали главный вопрос – куда едем? Было два мнения: либо в Новотроицк, на местные зоны, либо на Челябу. В Челябе зоны красные. Об этом я знал не понаслышке, а мог судить по челябинской тюрьме, где два года назад, в 1986-м, дожидался этапа в дурдом на экспертизу.

Ленка – тамбовская воровайка

В Лямбурге зависли на несколько дней. И вот легендарный столыпинский вагон. Перед посадкой, сидя на корточках, слышим традиционное: «Граждане осужденные, вы поступаете в распоряжение оренбургского конвоя. Шаг влево, вправо, прыжок в сторону, вверх расценивается, как попытка к бегству. Предупреждаю, что при попытке к бегству по вам будут стрелять».

Однако конвой особо не лютует. Закрывают в хаты. Начинаются бесконечные вопросы: «Орские есть?»

«Манея знаешь?»

«Знаю, а кто говорит?»

«Витек Волгоградский. Я с ним в БУРе сидел.»

«А куда идешь?»

«Да нас пятьдесят рыл вывозили из Иркутска в Тамбов на новую зону. Там развернули. Еду обратно. От своих отстал, руку сломал…»

Вопросы, вопросы… Кто? Откуда? Когда арестантский люд выговорился и затих, провожу краткий ликбез на тему, кто такой Столыпин и почему так называется арестантский вагон. Каторжане с уважением смотрят на два моих баула, набитых книгами. Конвой оказался свойский. Банчит[5] чифиром, одеколоном. Цены бешеные. Пачка чая десять рублей, фурик одеколона пятнадцать. А куда денешься? Тюрьма. Старший унюхал отраву, просит угостить.

В крайнем купе четыре бигсы. Одна из них, молодая, владеет помыслами арестантов. Братва предпринимает безуспешную попытку уфаловать ее на свидание. Делается это так. Договориться ты должен сам. Если бигса согласна, то за 20–50 рублей старший сажает вас на час в пустое купе, дают одеяло или простыню какую-нибудь занавесить решетку. Но Ленка не пишется. Хотя на вид битая шельма, оторвяга. Рожа наглая, пухлая, симпатичная. Со шрамом через щеку. Фигура, как у Сабрины…

Я начинаю переписку. Девка держит босяцкую стойку. Может понтуется, а может по молодости и правда идейная босячка. Пишу ей добрые слова, стихи и пожелания. Она отвечает, безбожно коверкая слова: «Спасибо, хоть ты один здесь «джетлемен».

Сварили чифир, вмазали одеколон, забили пару косяков. Захорошело, каторжан потянуло на нежности… Ленка отказывает братве. «Ты в курсе, что тут едут Луди?..» – давит на понятия Мираб. Когда Ленку проводят на дальняк, начинается состязание в тонком тюремном юморе, местами переходящем в сарказм.

«Ленка, ты стоя или присела?»

«Ой, потише, что ты шпаришь, как из брандспойта, на нас брызгает!!!»

«Ленка, как ты пыжишься, имей совесть, аж здесь слышно…»

«Она ногу задрала, как кобель»

Но Ленка посмеивается и не переживает.

В Новотроицке садятся зеки с тройки и пятерки – лагерей строгого режима. Поселенцы и крытники[6]. В тюрьму едет видный бродяга Гаврила. За ним я знал много босяцких поступков. Мутил голодовку в оренбургской тюрьме. Добился всяких послаблений в режиме и отоваровке[7], а сам пострадал. Но ему Ленка тоже отказала. Гаврила, уже серьезно, обрушил на нее град ругательств. Меня покоробило. Считаю неправильно это. Все-таки женщина редкий гость в нашей жизни, надо поддержать ее, ободрить, а не добивать грязным словом. Она и так судьбой убитая… Считается, что настоящая босячка братве никогда не откажет. Получается, что любая воровайка должна через себя хор пропускать? Наверное, никто из материвших Ленку не представлял на ее месте свою сестру или подругу. Поделился мыслями с Киргизом.

– А что ты хочешь? Животный мир, – пожал он плечами.

– От нас ведь зависит, мы же в нем живем, – возразил я.

– Ну рассуди здраво, – Киргиз приподнялся на локте, – жизнь проходит мимо нас, когда тут на что оглядываться… жизнь проходит…

Ленка не унывала. В ответ на мои утешения отвечала: «Ихний базар мне до лампочки. Если все принимать близко к сердцу – крыша поедет». Укорил в маляве ее приятелей, что позволяют ей третий раз садиться и все за пустяки. Ленка за друзей заступилась: «Братва у меня хорошая, отсидели все большие срока. Их с собой тащить не в моих правилах. Я лучше сама за них отсижу, мне все равно два года дали. Я их на одной ноге отстою, а прикинь, сколько могли им намотать? Если в трудную минуту меня не бросят, я им буду благодарна, а если бросят – это будет на ихней совести. Так что, Миша, мою братву винить не надо. Я поступила так, как считала нужным». И почему-то добавила: «По жизни, Миша, я иду правильно, за мной ни децела[8] нету, и никто не может предъявить». Хм, кто бы сомневался… Посоветовал ей больше читать. Она согласилась и ответила: «Особенно люблю читать переводы с турецкого, там большинство за нашего брата». Признаться, это было для меня совершенным откровением. Вообще ни одного турецкого писателя не знаю… Рассказала мне о порядках на бабских зонах: «Путевые, это у которых все правильно по арестантской жизни. Жучки – это оперативные подстилки. Есть еще «не тралитет» (нейтралитет)». О будущем Ленка сказала: «Надоело по этим этапам скитаться. Я себя знаю, там не выдержу и какой-нибудь овце башку пробью. Так что пора «остановляться». Зоны почти все уже сломанные».

Много было в ее малявах бравады, желания казаться босячкой и говорить на языке братвы. Я думаю, что пройдут годы, и это пройдет. Счастливо тебе, Ленка, тамбовская воровайка. Сошла она в Челябе и навсегда исчезла из моей жизни, как многие на тяжелом арестантском пути.

Свердловская пересылка

В Челябе нас прицепили к другому паровозу и провезли до Свердловска. Об этой пересылке в арестантской среде ходят самые благоприятные слухи. Недаром зеки, когда ругают Ленина лысым педерастом, всегда говорят, что эсеры отжарили Ильича на свердловской пересылке. И хотя вождь мирового пролетариата здесь никогда не был, в каждой шутке есть… доля шутки.

Однако встретили нас строго. Кроме нас, пришел этап с Пензы, были местные. На шмоне мусора попытались забрать чифир. Но мы сразу дали понять, с кем они имеют дело. Дружно кипишнули: «Вы чего беспределите?!! Кровное забираете, мародеры!!! Сейчас повскрываемся, кровью все зальем, заманаешься подтирать!!!»

«До вас чего, перестройка не дошла?» – пронзительно кричал душа лагерной забастовки Попенок.

«Короче, пропускай без шмона от беды подальше… начальник! Добром не кончится… Не вымораживай… Надо такие вещи по-человечьи решать!»

Кончилось тем, что половину этапа вообще не шмонали. Внимание старых глиномесов вызвал молоденький, пухленький каптерщик. Ему подмигивали, он улыбался и краснел.

К отбою подняли в камеру. Хата тесная, народу – сколько и нас. Ба! Вот так встреча – Витек с Донгуза. Сидели вместе под следствием в 1984 году в Лямбурге. «Журналист!!!» – обрадовался Витек. Тогда затаившиеся козы попытались устроить в хате переворот. Соль-илецкий бродяга Бабася организовал жесткий отпор, мы им всекли, одного из козлов, коменданта промзоны Лазаря я вырубил так, что его тряхнула кондрашка. А поводом для козьего бунта послужило то, что вот этот самый Витек обыграл их всех в карты. Короче, посидели, вспомнили… Удивительные бывают встречи. Лет десять назад, я, начинающий крадунишка, интересовался в Бутырке у парняги поматерее: «Есть в Москве кабак или место какое, где встречаются судимые?». «Есть – отвечал парняга, – тюрьма.»

Тогда я не поверил. Оказалось, истинно так. Ладно еще, если бы встретились в Москве или Лямбурге, но в Свердловске! Он идет из Киргизии в Тавду, мы из Лямбурга черт его знает куда и такая встреча!!! Нужно сказать, что Витек был парень дерзкий, шпилевой. Я обратил внимание, что после Киргизии он сильно изменился, стал каким-то зашуганным. От его былой блоти не осталось и следа. Не знаю, что ему довелось пережить на киргизских зонах. Его быстро выдернули на этап, и мне не удалось его толком расспросить.

Тюряжка оправдывает свою репутацию. Классический бардак. На коридоре – вообще никого. Коснется стучать, врача, допустим, вызвать – бесполезно. Для этой цели в камере держали лом (!!!). Откуда он взялся – неизвестно. При всяком удобном случае хилый очкастый москвич хватался за него и, как рыцарь при дворе короля Артура, шел в атаку на дверь. «Не смотрите, что грудь впалая, зато спина колесом», – говорят о таких. На этой личности стоит остановиться подробнее. Фигура на редкость примечательная. Убежденный преступник, сделавший кражи и мошенничество своим ремеслом, изрядно повредился головой. Все свои срока, кроме последнего, он отбывал в Сычевке (спецлечебница). В последний раз он туда не поехал, потому что потерпевшая у него была медсестра с Сычевки. Дали ему общий режим, там он сварил в прожарке наехавшего на него завхоза. Раскрутился на усиленный, но и там кого-то зарезал. Через Свердловск шел в Киров на строгий. Звали его Борис. Он, находясь в состоянии реактивного психоза, безостановочно молол языком. Каскад историй, сведений, анекдотов. Боря непрестанно ссылался на воровские авторитеты. По его словам выходило, что рос он под крылом Черкаса, был другом Монгола, Японца и вообще не последним человеком среди московского жулья. Мне же казалось, что воспитания босяцкого ему явно не хватало. «Ну, сумасшедший, что возьмешь». Раз по десять на дню Боря с гордостью цитировал свою «сопроводиловку»: склонен к побегу, склонен к нападению на администрацию, организатор группировок. К вечеру всей камере стало ясно, что Борису было бы легче перечислить, к чему он не склонен. Бахвальство коробило, но в чем ему стоило отдать должное, так это в неуемной энергии по части устройства всяких кипишей. Борю буквально кумарило, если появлялась возможность затеять какую-нибудь каверзу. Заглянула ларечница. Стали думать, как пробить отоваровку. Этапным и пересыльным ларек не положен. Деньги-то наликом были. «Вам надо с прогулки не заходить в хату», – загорелся Боря. Орсовская братва тяжела на подъем и особого энтузиазма не проявила. Я вообще заметил, что «за светофором» наша отрицаловка как-то незаметно поскромнела. Этап, пересылки, столыпинские вагоны – это не местные зоны, где мамка каждую неделю за забором и товарищи по воле в соседнем бараке. Как-то раз на «тройке» в Новотроицке при мне зажиточный чеканщик Игорь Люлин, к которому постоянно прибегал за сигаретами и чаем землячок Фантик, сказал по этому поводу замечательную фразу: «Фантик, как ты мне надоел! В какую тюрьму не приедешь – ты там сидишь!» А этап, как раз – все ставит на свои места и показывает, кто есть кто в арестантском мире.

Боря продолжал убеждать, хотя лично ему никаких понтов от этого не перепадало. С прогулки не зашли в хату, вызвали ДПНСИ и вручили ему сороковку денег. Назавтра отоварились куревом и конфетами. Новая беда. Кончился чай. Заядлые чифиристы заболели. Тут же вылез Боря с историями о «сухарях». Это когда вместо одного уходит по вызову на этап, на суд, ну куда угодно другой человек – «сухарится». Как раз на этап назвали двух арестантов. Один – быковатый челябинец. Боря затеял вместо него сухариться. Сухарем вызвался быть маленький, сморщенный пензюк. Вроде как он в каптерку сдал баул, где была пачка чая. Рассчитывали, что он заберет мешок, недоразумение выяснится, и его вернут в хату. В затею не очень-то верили, челябинский бугай был лет на двенадцать моложе пензюка. Проканало. Вообще дурдом! Боря ходил именинником. Дальше, правда, события приняли несколько неожиданный оборот. Пензюк пропал с концами. Челябинский бычок паниковал, как будто его на рейс в Сочи не взяли, а не в лагерь. Наконец, его выдернули, а маленький пензюк так и не вернулся. Чифир купили через решку у хозобслуги. Грузин Мераб распоряжался, Боря заделался штатным костровым и варил чифир, если не плел россказни про побеги и убийства и не кидался с ломом на дверь.

Вечером заспорили об истории. Боря подхалимничал к Леве и Мерабу, восхищался отношением грузин к истории. «Вот я сидел с Вахо, как он мне рассказывал о царях, храмах всяких, Тамарах, Давидах! И ведь как все интересно. А у нас спроси – кроме Петра ни одного царя не знают!» Допустим, с этим отчасти можно согласиться. Но позднее он стал клясть журналы и книги: «Я эту дрянь вообще не читаю!» Я пытался апеллировать к логике: «Как же ты предлагаешь изучать историю, ничего не читая?». Дальше перешли на Сталина. Боря, косясь на грузин, уверял, что при Сталине простому народу жилось замечательно. Я сослался на статью «Лев прыгнул», где рассказывалось о массовых расстрелах блатных в лагерях во время войны. Боря совсем взбесился: «Начитаются гадости и самое страшное, что эту гадость разносят. Красная пропаганда».

– Я говорю о том, что коммунисты расстреливали воров. Где ты видишь тут пропаганду?

– Пропаганда в том, чтобы натравить нас на Сталина…

Короче, через пять минут такого спора нас еле растащили. Боря даже мойку[9] достал. Но его отлаяли мои товарищи. Напоследок я сказал: «Ты болтун, если был возле людей, что же они не научили тебя, как в камере себя вести…» Боря стал значительно скромнее, и до отъезда его было не слыхать. Через пару дней его и еще несколько каторжан дернули на этап. Кого на Тавду, кого на Сотьму.

Нужно заметить, я не в первый раз сталкивался с парадоксальным отношением к Сталину со стороны арестантского люда. На Челябе несколько дней в камере просидел с замечательным дедом Гришей Колхозником. Он безвыходно отсидел двадцать пять лет, в том числе срок за убийство сокамерника, который ругал Сталина. Короче, – хрен нас, волков, разберешь.

Сидр Мордовский

Хата пустовала не больше часа. К отбою дверь распахнулась и зашло десятка полтора человек.

– Откуда, земляки?

– Хабаровские…

Да, неисповедимы пути наши скорбные… Хабаровский этап, семьдесят человек, не приняли местные зоны. Теперь – через всю Сибирь обратно. Больше месяца на колесах. Легко вошли в контакт. Народу набилось, что сельдей в бочке. В тесноте, да не в обиде. Рядом со мной устроился тезка Миша. Побазарили за хабаровские зоны – примерно то же, что у нас. Сыграли в шахматы. Вместе с хабаровскими зашло четверо «буровиков» с Белого Лебедя. Никогда о нем не слышал. Оказывается, есть под Соликамском всесоюзный БУР для самой злостной и упертой отрицаловки. Посылают туда на ломку. Именно там лохмач Деревня убил легендарного Вора Васю Брильянта. Досрочное освобождение не пошло подлецу на пользу. Деревня до дома не доехал, был расстрелян в поезде…

Хотя, судя по троим буровикам, всех поголовно на Белом Лебеде сломать не удавалось. Вечером возле одного из них собрался кружок хабаровской молодежи. Буровик интересовался их жизнью. Говорил со всеми и с каждым отдельно. Подолгу слушал и никого ни разу не перебил. Хабаровские рассказывали ему о порядках на своих зонах, о всяких обидах и несправедливостях. Он разбирал каждый рамс[10], подсказывал, как поступать впредь. Я сначала думал: «Мели Емеля, твоя неделя», сначала о понятиях и порядочности, потом о носках и мыле. Оказалось, нет. Мне до сих пор стыдно за свои мысли. Истинный бродяга. Звали его Сидр Мордовский. Крепкий молодой мужчина мужественной внешности. Ему ничего не было нужно. Потом, когда мы сблизились, я спросил его об этом. Он только усмехнулся в ответ: «Приду в любой лагерь, что – мне братва не даст в чем ходить и что поесть?».

Хабаровским Сидр сказал немногие, но очень важные слова: «В двадцать лет в мужики себя записывать не спешите. Держитесь бродяг. Люди везде есть. Лагерь – это для случайных пассажиров, для нас это дом. Если мы в своем доме ничего для себя не сделаем – никто не сделает». Как разумно сказано! Последнего такого идеолога я встречал в 1980 году на общем режиме в Людиново – Лефонта, лидера калужской отрицаловки. Мы-то все живем для себя и об общем не думаем. И вот я слышу простые, верные слова о единстве преступного мира, о дружбе и взаимовыручке отверженных Законом, о Великом Арестантском Братстве. В натуре терпигорец. За одну эту встречу теперь могу сказать, что не зря съездил.

Непуть

Засели в Свердловске плотно. Шла вторая неделя нашего пребывания в 181 хате. Движение создавали в основном два буровика Немец и Хохол. Одного примерно возраста – после тридцати, одинаково белобрысые. Только Хохол Рябуха значительно шире и крепче. Арестанты мрачные и свирепые, настоящие головорезы, полные неутомимой энергии.

Интересный нюанс. Не избавившись от навеянных блатными песнями некоторых романтичных иллюзий, я поинтересовался у Хохла об одесской преступности, об одесситах на украинских зонах. «В лучшем случае спекулянты, в худшем педерасты», – коротко ответил Хохол.

Как-то Рябуха затеял делать стиры. К делу подключился один из наших этапников, Сучек, зек темной биографии. Путался с козами, имел какие-то неувязки с картами. Обтеревшись среди братвы, позанимавшись стосом[11], он счел момент благоприятным для того, чтобы затесаться в круг чифиристов. «Эй, непуть! Соскочи-ка с круга, знай свое стойло!» – одернул его Цыган. Для Сучка это было как удар хлыстом. Аж с лица сошел. Цыган и Киргиз пояснили буровикам, почему Сучка пнули из круга. Завелся Хохол: «Вас, гадов, не бьют, а вы добротой пользуетесь, метки путаете!» Раскачка быстро набирала обороты.

«Кем ты себя считаешь по жизни?»

«Кто твои друзья?»

«А что у тебя конкретно с картами?»

«Ну-ка, найди пятый угол!»

«Нагнать козла с хаты» – предложил Цыган.

«А что толку нагонять – мягко возразил Сидр, – он пес наглый. В другой хате промолчит и опять в круг полезет. Пусть сидит здесь и знает свое место.» Немец от души приложился Сучку по хребтине. Тот уполз куда-то вглубь нар и больше не появлялся. До серьезного мордобоя дело не дошло.

Разборы изрядно напугали пузатого Гвоздева. Куда делась его обычная напыщенность, когда он с видом мистера Твистера, бывшего министра, выпятив огромный зад фланировал по лагерю. Улучив момент, когда я тусовался рядом, он прошептал: «Меня не будут убивать?».

«За что?» – удивился я.

«Я все-таки работал с начальством, сидел в конторе.»

«Ну и что? Ты кем был на свободе, тем и остался в зоне. Шкуры своей не менял. Никакого угнетения от тебя не исходило. Все нормально, лежи спокойно…»

«Да-да, – почему-то гримасничая, заторопился Гвоздев, – я же с козами не общался… Но я могу на тебя надеяться, Миша, что в случае чего ты меня спасешь?»

«Единственный мой совет тебе на будущее. Дело твое принять его или нет. Будешь в зоне – постарайся наладить контакт с братвой. Поставь свою грамотность на пользу общему делу. Жалобы там написать или еще чего…»

«Конечно, – обрадовался Гвоздь, – я так возненавидел мусоров.»

Я ему ни на секунду не поверил и не надеялся, что он сделает какие-то выводы.

Убирался в хате какой-то хлеборез, когда его выдернули на этап, убираться стало некому. Как-то утром Киргиз сказал испуганному «министру»: «Приберись в хате». С этого дня каждое утро Гвоздь без напоминания цеплял веник, тряпку и наводил марафет. Раз я сказал ему:

«Пузо, чего ты трешься каждый день, кроме тебя некому что ли?»

«Мне было сказано,» – с кокетливой смиренностью отвечал он.

«Сказано было один раз. Вон, кроме тебя, лежат бугры, фуфлыжники[12]. Пусть убираются.»

Гвоздь пожал плечами и на следующее утро снова вцепился в веник. Сидр благодушно заметил: «Ты, мужик, самый хозяйственный. Один заботишься о хате. А остальные блатные?» Арестант Лапша дал ему пачку папирос. Гвоздь буквально расцвел, напомнив мне Кису Воробьянинова, которого Остап Бендер похвалил за талант нищего. И все-таки он ничего не понял. Убравшись в очередной раз, он, играя глазами, заговорщицки прошептал мне: «Вот она, плата за два высших образования». Так и не понял напыщенный чванливый индюк, что дело не в образовании, а в образе жизни. Говорить с ним, убеждать было бесполезно. «Министр» постоянно отказывался от своих слов. Мел всякую ахинею, не задумываясь над сказанным.

Я в это перестроечное время выписывал огромное количество литературы. Помимо газет журналы «Знамя», «Сельская молодежь», «Звезда Востока», «Огонек», короче, всего на восемьдесят рублей при средней зарплате по стране сто восемьдесят. Мои семейники выписывали другие журналы – «Октябрь», «Человек и Закон», «Наука и Религия». Совместно подбиралась отличная подшивка. Лагерные умельцы переплетали романы из журналов в книги в жесткой обложке. На моих было написано «Лямбург. Типография № 8» (сидели в колонии № 8) и название романа. Получалось очень красиво. Валом шли воспоминания репрессированных. Почти все они жаловались на блатных. Причем разницы между суками и Ворами не проводили. Грязный пасквиль на Воров написал Шаламов. На одной странице он пишет, что все Воровское – это погоня за лишней пайкой и теплом, а на другой – живописует, как Воры отдавали свои жизни за право оставаться и называться Ворами во время сучьей войны. Так где же истина? Как правило, репрессированные стремились устроиться в санчасть или в библиотеку, поближе к лагерному начальству. Редкое исключение – поэт Анатолий Жигулин, который вообще примкнул к блатным, описав это в романе «Черные камни». Доброжелательно отзывалась о Ворах Галина Серебрякова. Глядя на Пузо, я задумался о судьбах репрессированных. Как к ним следовало относиться? С одной стороны – положено поддержать любого, найти место, использовать для общего дела. С другой стороны – среди них сплошь красные, все бывшие парторги, начальство. Еще вчера сами писавшие доносы, а то и стрелявшие людей. У многих руки по локоть в крови. Взять, к примеру, Мейерхольда – знаменитого театрального режиссера, постановщика первых парадов на Красной площади. Попал под сталинский каток. Но ведь сам умолял Блюмкина организовать расстрел белых офицеров прямо на сцене своего театра. Этакий революционный перформанс!!! Ну его самого и щелкнули. Жалеть что ли? Или Бабель, автор «Одесских рассказов» и «Первой Конной». Был любовником жены сталинского наркома Ежова. Тусовался с ними в одном кругу. Потом перегрызлись красноперые между собой, как пауки в банке. Чума на оба их дома. Давить надо было при случае и тех, и других.

«Как с ними поступать?» – спросил я у Сидора.

«А так и поступать, – пояснил мне Сидр. – На первом плане – человечность. Люди смотрят, что за человек пришел. Путевый – бог ему в помощь и наша поддержка. А то заблудится гад какой-нибудь, ему по седлу дадут, а он скулит потом, непуть позорная, воспоминания пишет.» Эх, жаль блатные писательскому ремеслу не обучены! Сколько интересного мы бы узнали!!! Ведь в те суровые времена безжалостная Красная машина уничтожала всех – белых, меньшевиков, эсеров, анархистов, церковь. И только Воры оставались той единственной силой, которая бескомпромиссно противостояла государству.

Ласковый май

Я давно заметил напряжение в отношениях Немца и Хохла с одной стороны, и четвертого буровика деда Оглы, сухопарого, похожего на грифа, старого азербайджанца – с другой. В какой-то момент Сидр сел разбирать их запутанный рамс. Наш стремящийся Мераб с умной рожей уселся туда же, хотя его никто особо не звал. Честно говоря, я не понял, чем этот рамс закончился. Но точно бескровно.

Тюремное начальство шалеет от нашей хаты. Хохол закатывает кипиш по каждому поводу. Начинает долбить ломом и просит поддержать соседние хаты. Прибегают мусора. Хохол падает на шконку и делает страдальческий кисляк. Немец, Лева и остальные дружно начинают орать: «Заберите человека! Человек умирает! Спасите! Вы что делаете!!!» После чего подхватывали Хохла под руки и волокли к двери. Хохол закатывал глаза и стонал. Вызванные тюремные коновалы обреченно выворачивали аптечки. Котировался теофедрин… На следующий день все повторялось снова. Но самый грандиозный кипиш случился 10 марта. Отбой на тюрьме в 22 часа. Мусора постоянно парились и забывали вырубить радио. В 22 начинались новости и шли пару-тройку минут. В этот вечер после новостей диктор объявил: «По многочисленным заявкам радиослушателей передаем концерт ансамбля "Ласковый май"». Тут тупорылые мусора спохватились и вырубили трансляцию. И что началось… Через мгновенье тюрьма выла и ревела, гремела кружками, шлемками[13], всем, что было под руками… Первыми начали малолетки. Немец и Хохол тоже, видимо, оказались страстными меломанами и поклонниками группы. Один привычно кинулся в атаку на дверь с ломом наперевес, второй пристроился к решке и начал орать: «Радио давай, педерасты!!!» Со двора централа доносились не менее дикие вопли. Арестантский люд охватило какое то массовое помешательство.

– Да здравствует Учредительное собрание! – заходился в крике бывший бригадир Балабан.

– Спартак – чемпион!!! – скандировал я.

– Аллу Пугачеву давай! – требовали грузины.

Появились испуганные мусора, бочком пробежались по коридору. Двери камер ходили ходуном. Один вертухай рискнул открыть кормушку: «Чего надо? Чего орете?».

– Ласковый Май давай!!!

– А колбасы вам не надо? – брякнул мусор и убежал.

– Колбасы давай, педерасты!!! – взвыла камера…

Кормушку вышибли… Минут двадцать бушевала тюрьма. Я сорвал голос. Мало-помалу страсти улеглись. Все были довольны и смеялись. Над собой, над мусорами, над жизнью… Такие чудеса можно увидеть только в тюрьме. Шестьдесят лет рецидивисту, два зуба в пасти, а туда же – «Ласковый Май» ему подавай! Заснять бы этот кипиш на камеру – лучшую рекламу Разину и Шатунову не найти. На утро в тюрьму приезжали народные депутаты, взволнованные ночным грохотом. По городу поползли мрачные слухи о кровавом бунте и жестокой расправе. Оказалось, зеки требовали не выключать концерт «Ласкового Мая». Дурдом!!!

Под утро в хате тарили под головы книги, шахматы, карты. Тюрьма только засыпала. Чуть свет в хату бодро залетал очередной корпусной и пытался поднять братву на проверку. Братва лениво отругивалась: «Иди, иди командир, видишь – все больные». Корпусной упрашивал поднять головы. Его посылали, и он уходил. Благодатные времена настали на Свердловской пересылке. Чего так не сидеть? Ночами к решке пробирался цыган из хозобслуги, знатный барыга. За десять дней продали ему костюм х/б, три мундштука и югославские туфли. Расплачивался, падла, 2–3 заварками чая. Тяжело чифиристам. Кто только на них не наживается! И обслуга, и солдаты ВВ, и мусора, и свои барыги…

В марте, накануне трансляции по «Маяку» матча «Спартак» – «Жальгирис», всю хату приготовили на этап.

Бой с поселенцами

В привратке собралось человек пятьдесят. Тут же бросились варить чифир. Вскоре дернули на шмон. Чтобы пехотинец не рылся в шмотках и книгах, сунул ему сеанс[14] «балет ГДР». Разместились в коридоре, ожидая посадку в воронки. Этап оказался большим. Кроме нас, строгих, ехали «особисты», усиленный и поселенцы. Полосатые попытались чем-нибудь поживиться среди нас. Шустрый дедок просил заварку. Не дали. «Ну, дайте хоть закурить», – не сдавался дедок. Не дали. Потом зарулил фраер «под Леньку Пантелеева»: в обшитой полосатым фуражке-восьмиклинке, длинном пиджаке и брюках напуском на сапоги. Этого лагерного модника быстро «снял с пробега» Сидр, задав несколько вопросов про «движение». Полосатый фраер смекнул, что тут есть гораздо блатнее его и потерялся.

Тем временем Немец и Хохол внедрились в ряды поселенцев. Многие из них были в богатых шапках, модных куртках. Шли они с Украины. Рожи здоровые, усатые под «Песняров». Шмоток добровольно не давали. По идее те, кто идет практически на свободу, обязаны поделиться необходимым с арестантами. Такие ситуации частенько приводят к конфликтам.

«Да чего с ними базарить», – Хохол сорвал с ближайшего шапку. В этот момент поселенцев крикнули на выход, а весь коридор занимал наш этап. Началась драка. Поселенцев выхватывали по одному и колотили. Они осатанело прорывались к спасительному выходу. На фоне чахлых орчан я был, конечно, мастеровитее. Тренировки в секциях самбо и карате даром не проходят, хотя для полноценных ударов было тесновато. Поселенцы один за другим выпуливались с коридора на площадку к солдатам ВВ и, в конце концов, вытащили с собой Мераба. Он оказался один с несколькими поселенцами и заорал: «Ребята! Прыгайте сюда! Я здесь один!». Продираясь к нему, я увидел четкий, как в замедленном действии, хорошо поставленный удар. Мерабу разбили нос, а я понял, что для меня есть достойный противник. Последним рывком, растолкав инертных товарищей, мне удалось вырваться на оперативный простор. Меня в стойке поджидал коренастый поселенец с хрящеватым боксерским носом. Не сближаясь, я мощно пробил майя-гири[15] ему в грудь. И сразу хорошую «двушку» в голову. Он упал. А следующего хохла уронил красивым «малаши»[16]… И еще успел улыбнуться сисястой девице, которая убиралась за решеткой. А где же свирепый конвой, так лютовавший в прежние годы? Солдаты позорно брызнули в разные стороны, уронив и разбросав наши дела. Вид поселенцев был страшен. Все растерзанные, с разбитыми рожами, но духовитые, падлы… Похватали доски, миски и перешли в контратаку. Плечом к плечу со мной бились Валера Цыган и Саша Иконник. Подоспели Немец и Хохол со штырями. Из глубины коридора истошными воплями из серии: «Держите меня семеро, раскручусь!!!» нас поддерживал Попенок. Солдаты вернулись с подмогой, им удалось захлопнуть дверь. В коридоре били последнего поселенца. «Я не с ними!!!» – вопил он. Оказалось, это зверек с усиленного, который пытался выступить в роли миротворца. Ну попутали, с кем не бывает. Короче, загуляли напоследок и дали понять конвою, кого им предстоит этапировать.

Сибирский тракт

Загружаемся в столыпинский вагон. Народу много. В купе-камеру на семь человек нас набилось двенадцать. Хорошо еще, что одного гребня запихнули под нижнюю полку. В тесноте, да не в обиде. Уже знаем, что идем в Сибирь на Красноярск. Ехать, по прикиду матерых этапников, долго – дней пять. Получили паек – хлеб, рыбу, сахар. Привычно располагаюсь на своем любимом месте, на второй полке слева. Тронулись. Я ушел в литературу. Братва убивает время картами.

На третьей верхней шконке Сидр просвещает молодого паренька. Я сначала «грел уши», потом сам разговорился с Сидором. Порасспрашивал о Белом Лебеде, он от этой темы уходил. Позднее я узнал почему. Попросил его разъяснить непонятные мне вопросы. Допустим, ремесло карманника. Щипач работает в толпе и не знает, у кого крадет. Его жертвой может стать и мать арестанта, и мужик-работяга, и свой брат-преступник. Откуда же взялось мнение о карманниках, как об элите преступного мира? Сидр ответил, что главенствующее положение среди нашего брата щипачи заняли в начале века, когда их высочайшее искусство и ловкость рук сочетались с избирательностью жертвы. Ведь бумажники и часы тогда носили только богатые.

Простолюдины априори не могли стать потерпевшими. Свое ремесло карманники предавали по наследству, а социальная база преступления трансформировалась. Вот и получилось, что сейчас крадут у кого ни попадя.

Ему тоже хотелось поговорить. Довольно коряво потолковали о религии, материализме, языческой вере, о Борисе Савинкове. Накануне я рассказывал о нем братве. Решился спросить его о Горбачеве. Говорю «решился», потому что в среде арестантов считается хорошим тоном полная неосведомленность в делах политики, искусства, словно это что-то постыдное. Конечно, серьезные бродяги, думающие, стремятся к самым разным знаниям, понимая их пользу для общего дела. Но в массе своей неграмотные зеки стремятся загнать неординарную личность под свой стереотип. Любое сообщество не терпит исключения внутри себя. Базарить среди каторжан принято за наркоту, бухару[17], лагерные новости. В лучшем случае за спорт и женщин. Грамотных уважают, но как бы интуитивно чувствуют их инородность. Сидр, конечно, сказал об этом попроще.

Я, например, столкнулся с тем, что на меня смотрели как на идиота, потому что я не употреблял наркотики. Южный Урал – край благодатный, рядом Казахстан, Башкирия. Конопля под любым забором растет. Наркомания повсеместная. И вот – не они идиоты, что травятся, а я… Ну, воистину Зазеркалье, перевернутый Мир.

А мнение Сидора о Горбачеве: «Пока все правильно делает, как лучше людям…»

Спросил его: «Сколько же надо терпения, чтобы каждого выслушать, с каждым поговорить?»

«Мой долг пояснять молодежи, как оно должно быть. Молодежь – это наше будущее.»

А когда говорили о боге, и я спросил о его собственной вере, он рассмеялся: «Баптист я. Только баптист Воровской Идеи и Нашей Жизни».

И в нашей среде есть фанатики! Встреча с этим человеком многое мне дала. Пока есть такие, как Сидр, не умрет ни Воровское, ни вера в справедливость. Сидит он без выхода двадцать один год с шестнадцати лет. Сейчас ему тридцать шесть. Удачи и всех благ тебе, Сидр Мордовский. От всей души, в натуре.

Конвой попался путевый. Впрочем, горбачевские времена, вероятно, сделали таковыми все конвои. Сварливый Немец умудрился и с ними затеять ссору. Нервы у него явно не в порядке. Я потом поинтересовался – одиннадцать лет сидит без выхода. Мусоров ненавидит люто и солдат ВВ, естественно, тоже. Оно и понятно, натерпелся терпигорец. Настроение у него всю дорогу было возбужденное. Он как бы принял эстафету у товарища. На пересылке Хохол от кормушки не отходил, в «Столыпине» – Немец. Базарил с солдатами, орал на остановках. Настроение ему почему-то подпортила свара с поселенцами. Чувствовалось, что он на взводе.

Стали выводить на дальняк. Там Немец, вопреки договоренности с конвоем, уселся капитально. Ну, а как не присесть, если припрет. Старшина начал спекулировать: «Все! Из-за тебя никто больше не пойдет!» Немец тут же отвязался. Слово за слово, и хотя старшина особо не газовал, Немец набрал полный рот слюны и обхаркал его. «Ну попомнишь, не прощу», – утерся старшина. Вскоре он вернулся, чтобы замять инцидент и сохранить при этом достоинство. Но закусивший удила Немец неизменно рычал в ответ: «Пшел вон, козел. Не задушить перестройку!» Мне было жалко оплеванного и мирного старшину, но я постарался заглушить в себе это чувство. Давно ли он стал таким добрым? Сколько наших жизней на его счету? Или таких же, как он… Вспомнил, как старшина конвоя Орск – Оренбург, нажравшись водки на наши деньги, бахвалился: «От меня никто не уйдет, стреляю навскидку с обеих рук. Лучше разобьюсь, чем дам от себя убежать…» Короче, хороших среди них по-любому нет. Недаром после окончания службы они не едут домой в форме – в поездах их бьют даже другие дембеля.

Осложнений инцидент не принес, хотя старшина грозился. Неужели наше время настало? Уняли по закону этих зверей. Присмирели. Спасибо Мише Горбачу.

Проехали Новосибирск, Курган, Омск. Подолгу стояли. Правда, в дальних концах вокзалов. Редким прохожим замогильными голосами кричали: «Мать! Какая власть в городе?» или «Бабка? Какой нынче год?» Одна старушка смекнула, кого везут, стала спрашивать: «Куда? Я приеду, усыновлю кого-нибудь из вас. А то одна я живу. Никого нет у меня».

В Новосибирске мимо вагона проходил какой-то бродяжной. Только откинулся. Сбегал в магазин. Вернувшись, забросил в окно блок «Стюардессы» и пятьсот грамм чаю. Солдат попробовал не отдать, за наш же чай просил червонец. Раздался такой дружный рев, что сразу перетрусил и отдал. Чай разделили по хатам. Солдат для порядка сделал строгую рожу: «Варить по очереди».

«Базар тебе нужен. Как скажешь! Конечно по очереди!»

Тут же в трех хатах задымили.

«Потушите! – метался солдат – сказал же, по очереди!»

«Да ладно, все нормально, чего ты, комсомолец, боишься. Ведешься, как фанера… Иди, иди, охраняй себе…» – отмахивались зеки. Солдаты хлопали глазами и, недовольно бурча, отходили. Ведь в нашем арсенале было испытанное, бронебойное средство убеждения. В самом начале этапа мы его продемонстрировали конвою. На перегоне Новотроицк – Орск мы качнули «Столыпин». Я, правда, проспал из-за чего начался сыр-бор. Делается это так. Все купе-хаты по команде начинают перемещаться вправо-влево прямо во время движения поезда. Через несколько минут вагон начинает ходить ходуном, грозя опрокинуться. Не в этот раз, но бывало, конвой в ужасе выскакивал из поезда на ходу. Боятся они зычного арестантского «качнем!!!» панически. Главное, нам подружнее быть.

Решоты

Проехали Красноярск. За окном тянулась бесконечная тайга. Неужели нам ее валить? Пошли станции с названиями легендарных сталинских лагерей, о которых я читал у перестроечных писателей – Тайшет, Абагур. А высадили нас на станции Решоты. Это и был конечный пункт нашего этапа. Перед воронками посадили на корточки. Мимо проходил подвыпивший мужичок. Остановился.

«Откуда, земляки?»

Здоровенный, красномордый майор зашикал на него: «Чего надо? Проходи мимо…»

«Где хочу, там и стою», – уперся ярыжка.

Майор с размаху ударил его ногой, обутый в тяжелый армейский сапог. Мужик упал на землю. Братва вскочила под дулами автоматов. Град ругательств и плевков обрушился на жандарма.

«Гад, шакал, педераст, сволочь!!!..» – привожу самые мягкие, цензурные выражения. Особенно бушевали буровики. Немец тут же обхаркал майора. Хохол тянул к нему руки, кричал: «Попадись мне, козел, кадык вырву!!!» Солдаты передернули затворы. Второй офицер пытался уговорить братву. Собрался народ. Станция же. Майор перепугался. Запомнилось моментально ставшее жалким лицо негодяя, минуту назад мнившего себя хозяином каторжанских судеб.

«Смотрите, люди, – верещал Попенок, – смотрите, мы годами сидим за это, а он при погонах бьет безнаказанно!!! Мусор! Тварь! Смотрите, это он вольного так бьет, а что с нами делают!!!»

Люди вокруг заволновались, конвойные псы рвались с поводков. (Я с тех пор терпеть ненавижу овчарок). А солдаты вели себя индифферентно, не вмешивались. По ходу даже им было приятно, что начальство так опомоили.

«Иди, мужик, не связывайся с козлами, – посоветовал бедолаге Сидр, – рожи запомни и вылавливай». Ярыжка сам был ошарашен такой дружной поддержкой. Еле нас утихомирили.

Конечно, этот спонтанный взрыв эмоций был неслучаен. Каждый из нас годами наблюдал, как бандиты в погонах совершают самые разные преступления – избиения, мошенничество, спекуляция, взятки, изнасилования. Легче найти в уголовном кодексе то, что менты не совершают. Только звезды очередные на погоны получают. И, естественно, клинит башню от такой несправедливости.

Привезли в острог – уникальное сооружение тюремного зодчества, стоящее на чем-то зыбком. Кроме решеток и дверей он весь был деревянным. Стены из огромных бревен, тротуары из досок. Лепота! Что-то сказочное, лубочное было в этой тюрьме.

После поверхностного шмона – в хату. Там есть народ. Навстречу вышел молодой бритый азер с мундштуком в зубах, четками в руках, весь на шарнирах. Тут я увидел на столе газету «Советский спорт» и немедленно погрузился в чтение. В номере была заявка составов команд на стартовавший чемпионат СССР по футболу 1988 года. Очнувшись минут через десять, обнаружил, что в хате происходит словесный инцидент. Приблатненный азер что-то неправильно сказал, и Сидр резко осадил пуршащего[18] юношу: «Тебе знаком этикет арестантского уважения? Ты не спросил, что за люди? Откуда? А начинаешь свое навязывать». Азер буксовал и оправдывался.

– Ты кто вообще по жизни? – поинтересовался Сидр.

– Арестант я по жизни.

– Конкретней, тут все арестанты…

– Парень я.

– Это какой парень? Парни БАМ строили, на вышках тоже парни стоят… – впрягся Немец.

– Вот видишь, ты даже в себе не разобрался, дороги не выбрал, а крылья распускаешь, – добавил Сидр.

– Дорогу я себе давно выбрал, – упорствовал паренек, – всегда с бродягами.

Пожалуй, за полтора месяца совместного пути я впервые увидел Сидора раздраженным.

– И сколько ты интересуешься движением? – жестко спросил он.

– С 82 года.

– Если столько лет живешь этой жизнью, должен знать, что на сходке было говорено: за Белый Лебедь ничего не рассказывать, а ты тут распрягаешься!

(Так вот из-за чего произошел конфликт! Опять этот страшный, неведомый Белый Лебедь!) Подключился Хохол, дело подошло к прямым оскорблениям, паренек совсем потерялся. Но тут подоспел чифир и Сидр великодушно пригласил азера в круг: «Только будь поскромнее на будущее…»

Устроились на ночь. В хате жуткая сырость, со стен течет. Но я был доволен, что доехали. Улучив момент, обратился к Сидору: «Почему нельзя про Лебедь рассказывать?»

«Потому что мы не знаем, как с этим бороться. И не должна молодежь знать, что они к воровскому стремятся, стремятся, а кончится дело этим проклятым, гиблым местом, где настанет конец всем стремлениям, и тебя сломают, покалечат или убьют, – печально ответил Сидр. – Когда туда этап прибывает, выходит хозяин – генерал Снесарев (Слюсарев) и говорит так: «Зеки, вы можете глотать супинаторы, резать вены, вспарывать животы, разбивать головы о стены. Все это я уже видел, и вы меня ничем не удивите. Вот если за яйца себя к потолку прибьете, тогда я, пожалуй, удивлюсь».

Утром Сидр снова подошел ко мне, отвел в сторонку. Он уже знал, что медицинская комиссия, увидев в деле пометку Челябинского дурдома, отправила меня в местную больничку на обследование. Сидр тихо заговорил: «Дам тебе две серьезные малявы. На больнице в туберкулезном отделении Витя Черный. Вор. Смоги найти. Отдай лично в руки. Главное, чтобы он знал, что ты приехал, а как словиться – он сам устроит».

Увидев две увесистые, запакованные в целлофан ксивы, я был несколько обескуражен, но делать нечего, запихнул их в стопроцентовку[19]. Поручение преисполнило меня значимостью. Я же не один шел на больницу, но именно мне доверили воровские малявы. Днем меня перевели в лазарет и я никогда в жизни больше не видел ни Немца, ни Хохла, ни Гвоздева, ни грузин Леву с Мерабом, ни Сидора Мордовского.

На кресту

Днем перевели на больницу. Один из наших пошел в туберкулезное отделение с наказом дать знать Вору, что у меня для него малявы. Через день под окнами нарисовался хозбандит: «Мишу Москвича позовите… У тебя малява от Сидора, давай». Но мне было сказано передать Черному лично в руки, и я уперся. Еще через пару дней у врачей словился с Вором и отдал малявы. Витя Черный оказался щеголеватый, я бы даже сказал – по-тюремному элегантный молодой брюнет лет тридцати с небольшим. Это первый Вор, которого мне довелось увидеть воочию. Пообщаться, правда, с ним не довелось. Скоро в нашу камеру-палату зашел на мое имя небольшой грев от Вора. Не скрою, было очень лестно.

Потянулись больничные дни. Кормили прекрасно. Контингент, к сожалению, в основном синюги. Но литературы хватало, поэтому много читал. Приехал с местной зоны одессит, привез подшивку журнала «Нева» с неплохими романами.

Появилось еще одно развлечение. В палате лежал здоровенный, как сарай с пристройкой, хохол Стас. Шпалы стокилограммовые один таскал на лесоповале. Затосковав по воле, решился на побег и протаранил на грузовике зоновские ворота. Далеко уйти ему не удалось. Подстрелили. В больнице залечивал пулевое ранение. Вместо зарядки он частенько выворачивал руки-ноги Киргизу, одесситу и другим больным. Киргиз злился и кричал: «Бык тоже здоровый, а его в консервную банку загоняют. С Мишей лучше борись.» Словом, в лице этого побегушника я встретил достойного противника. По утрам мы, кряхтя, ломали друг друга. Точнее, он меня ломал, а я напрягал все силы, что бы устоять.

Движения никакого не было. Заходил смотрящий. Рассмешил. По виду – явно недавний синяк. Но, обличенный доверием блаткомитета, важничал: «Ну что, мужики, как тут у вас? Все в порядке?»

Вообще наша тюрьма творит со вчерашними алкоголиками удивительные метаморфозы. Если алкаш стал козлом, то обязательно натыкает в нагрудный карман скрепок и штуки три авторучки. Ходит с папкой, как в песне: «В руках он держит разные бумаги, а на груди ударника значок». Требует выполнения плана и следит, чтобы зеки не курили в неположенных местах. И не вспоминает, что пару лет назад валялся в канаве возле какого-нибудь сельпо. Другое дело с блатными. Парняга просыхает от водки и выясняется, что у него есть и душок, и порядочность, и мозги. Однажды мой приятель новотроицкий крадун Федула сказал мне: «Знаешь, где за забором можно встретить всю нашу "первую пятерку"»?

«Где?» – я затаил дыхание, ожидая услышать название таинственного кабака, где собирается элита преступного мира Южного Урала.

«У ближайшего пивного ларька.»

Я аж в осадок выпал. Таким тюрьма даже на пользу.

Киргиз сколотил киевлянскую группировку из хохлов и до хрипоты орет со мной о футболе. Спорить с ним невозможно.

– Миша, да вашего Дасаева спецом хвалят в иностранной прессе, чтобы мы его в ворота ставили и нам легче забить было… То, что его признали лучшим вратарем, это стопроцентная прокладка…

В свою очередь лагерные болельщики «Спартака» были свято убеждены, что Олег Блохин педераст.

Босяцкие темы нет-нет да обсуждались. Я давно заметил, и Киргиз это подтвердил, что его не интересует, за что человек сидит. Я же придаю статье, делюге весомое значение. Преступник и арестант два разных понятия. Можно быть дерзким, умным преступником и никудышным арестантом. И наоборот, нередко двести шестые, синюжные рожи на зоне блатнее Яшки Косого. Это несоответствие раздражает. У Киргиза свой взгляд на ситуацию: «Мы для мусоров преступники. Друг для друга мы арестанты. Какая мне разница, за что человек сидит. Мне важно, чтобы он был человек, чтобы в зоне жил правильно».

Логика в его рассуждениях есть. Но!!! Что мне, допустим, может жевать человек, сидящий за лохматый сейф? Или такой пример. Стучал на восьмерке молоточком безобидный дедок, ящики колотил. Поинтересовался – охранник моста какого-то стратегического, пацана застрелил. Что же мне – его человеком считать? К тому же равным себе? А, помню, в 1984 году случай был в Лямбурге на централе. Заплывает пассажир в хату, говорит за хулиганку. И сидит себе на общих основаниях. Приходит ему через месяц обвинительное заключение. Карманник Витя Суббота оторвал у него кусок на дальняк, прочитал случайно – видит – что-то стремное! Глянули целиком. Оказывается, этот чертополох выставил елду на молодую мамашу с ребенком и начал дрочить. Она бежать, он за ней. А по статье – хулиганство. Изнасилования ведь не было. Ну, дали ему по седлу, как следует. Не помню уже, под нары загнали или нет.

Если брать наиболее известных преступников, то не думаю, что у них все ровно было бы в местах лишения свободы. Если подходить строго, то Мишка Япончик классический «пехотинец», «автоматная рожа», собрал целый полк одесских грабителей против белых. И был убит на захудалой станции безвестным комиссаром. По некоторым источникам, Ленька Пантелеев вообще был уволен из ЧК. Самый правильный, насколько я понимаю, был Яшка Кошелек. Потомственный уркаган. Ленина ограбил. Неоднократно бежал из-под стражи. Убил кучу мусоров. Переживал за общее – Ленина хотел обменять на товарищей в тюрьме.

Но это – для особо въедливых. А в памяти людской все они остались именно как знаменитые преступники. Не думаю, что кого-то интересует, кем они были по жизни… Короче, спорный вопрос. В идеале сочетание достойного преступления и правильного образа жизни.

Так и просидели с 17 марта по 4 апреля. Я злился, что уже два месяца не получаю свои газеты и журналы. Ведь подписка оформлена на оренбургскую зону. Ну, и книги – это не пресса. Новостей из романов и повестей не узнаешь. Поэтому я упорно добивался газет от всех входящих в камеру. Мусорам на проверке: «Гражданин начальник, дайте газету!» Выводят на уколы или за таблетками, я бегу к медсестрам: «Тетьки, дайте газету!». На собеседовании у врача: «Вы интеллигентный человек, я сам сын врача… дайте мне газету. Нет? А не могли бы вы принести из дома и вызвать меня завтра?» Написал заявление на имя начальника тюрьмы с той же просьбой. До кучи включил требование поставить телевизор, радио, выдать шахматы и открыть камеры. Однако народ в отделении оказался жидковатый, многие лежали со своими конкретными целями и нуждались в лечении. Для кипиша настроя не было и мой бунтарский почин не поддержали.

Местные зоны меня не приняли. Вскоре сняли с диеты. Перестали давать масло и компот. Киргиз ржал: «Тебя дураком из-за твоих газет признали. Все люди как люди, чаю и колес требуют, а ты газет!!! Ну ясно, что дурак». Я даже немного огорчился. Хотелось посмотреть новых людей, новую зону… Увидеть тайгу. Мне казалось, что можно будет грибы собирать, ягоды какие-нибудь… Специально я не косил, решил – будет, как будет. Судьбе было угодно, что бы я вернулся в Лямбург.

Прибежал каптерщик, принес за джинсы банку сгущенки, банку консервов и десяток пряников. Сказал, что в ближайшее время этапов не будет. Всю больничку нахлобучило: «Вот она – реформа! Этапов не будет, чтобы те, кого сразу нагонят, не оказались в дороге». Пару дней сидели под колпаком, потом пришел этап и выяснилось, что никакой реформы не будет, а пересылка не работает из-за выборов. Зеки вообще постоянно пребывают в ожидании амнистии. В том числе связывают с этим долгожданным, но, увы, редким актом советского правосудия крупные международные встречи. Допустим, во время саммита Горбачева и Рейгана лагерные «пикейные жилеты» с умными рожами обсуждали, что Рейган поставил главным условием Горбачеву проведение амнистии. Или вдруг в 1988 году пропал чай. Тут же пошел слух, что на развалины Спитака привезли зеков. Зеки потребовали чаю, и чай со всего Союза повезли в Армению. Бред! Но ведь верят!

Четвертого апреля битком набитый воронок доставил меня и Киргиза на пересылку в Решоты. Там нас уже ждали Иконник и Цыган. Вердикт администрации красноярских лагерей – эти люди работать не будут.

Через три дня двинули на Красноярск. Неделя в этом остроге запомнилась лирической перепиской с двумя молодыми сибирячками. Прогулочный женский дворик находился прямо под нами. Девки томились под следствием, легко шли на контакт, но в письмах все было достаточно целомудренно. Время скрасил, поддержали друг друга. Душевно.

С Красноярска прямым «Столыпиным» на Лямбург. Спустя три месяца я вновь прибыл в ИТУ № 8 строго режима.

Глава 4

Бойцы блаткомитета

Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!».

Сергей Калугин

Отрицаловка

Спустя три месяца я вернулся отбывать оставшиеся два года с месяцами в ИТУ № 8 строгого режима города Оренбурга. Для меня все изменилось. Слова Сидора Мордовского стучали в мое сердце. На этапе я убедился, что не боги горшки обжигают, что даже предвзятое отношение к москвичам ломается поступками. Ну, а шпана, вернувшаяся со мной в лагерь, поведала остальной бродяжне, как я проявил себя в бою с поселенцами. Блаткомитет поставил меня смотреть за московскими этапами. Положение обязывало жестко противостоять активу.

Администрация колонии, посмотрев, что я не принят красноярскими зонами по медицинским показателям, определила меня в седьмой полуинвалидный отряд. Там существовала пониженная норма выработки, сколачивать можно было всего несколько ящиков в день, чтобы не было «отказа от работы».

Естественно, такое сладкое место облюбовали блатные. Таковых в отряде было трое. Витя Кот Бузулуцкий, Витя Поп с районного центра Адамовка и Саша Плюс Оренбургский. С Плюсом и Котом у меня сложились близкие отношения.

Много позже на свободе я часто задавал себе вопрос, кто из лагерной шпаны смог бы адаптироваться к новым временам и «сделать карьеру» в организованной преступности? Думаю, что Витя Кот Бузулуцкий однозначно. Молодой, крепкий приземистый паренек. Совершенный трудоголик. Он просто покоя не знал, целыми днями шныряя по зоне, причем не для себя, а для общего. В десять утра Кот встречает машину с кирпичом, что-то там заказано – должны привезти. В одиннадцать он уже бежит в другой отряд, кто-то из бродяг выходит из карцера – нужно встретить. К часу Кот пробирается в столовую, проконтролировать, как будет отправлено питание в БУР. И так каждый день. Отдыхал Витярик только в изоляторе. На протяжении двух лет парняга на моих глазах (у нас были соседние проходы) буквально не знал ни сна, ни отдыха. Помимо потрясающей энергии и работоспособности, Кот обладал таким редким среди нашего брата качеством, как совершенное бескорыстие. Для себя ему ничего не было нужно. Такой общественник от отрицаловки. Бывало, набегавшись за день по лагерю, Витярик заваливался в мой проход: «Мишань, есть пожрать чего?» Ну, у нас-то с пищеблоком всегда было ровно… То матушка посылкой порадуют, то в пинг-понг кого-нибудь на денюжку обыграю, то ставки на футбол удачно выстрелят. Словом, голодом не маялся… И Коту я никогда не отказывал, потому что уважал за преданность общему делу… Мне кажется, что на свободе такой человек пригодился бы в любом коллективе… Правда, была у него геморройная привычка. Засыпал Витярик только под включенный магнитофон, который где-то выкружил. А поскольку спал он через занавеску, мне тоже приходилось слушать на ночь одну единственную кассету писклявой певицы Марины Журавлевой. Из серии: «Облаками белыми, белыми / Пусть плывет любовь наша первая…» И я ее буквально возненавидел!!! Но странное дело – человеческое сознание. По освобождении, услышав случайно знакомый писклявый голосок, я испытал такую нежность, такую ностальгию, что даже нашел в ее напевах некую приятность.

Оренбург. ИТУ № 8. 1989 год. Автор в центре. Справа Соус.

Однажды Кот цинканул[20] мне, что этапом пришел вроде бы неплохой москвич: «Я ему передал, чтобы к тебе заглянул на огонек, как представится оказия». Вскоре передо мной предстал молодой парень, белобрысый, с простодушной улыбкой. По лагерным меркам довольно здоровый, 185 см ростом и под 90 килограмм весом. По виду – редкостный простофиль. Ему было всего восемнадцать лет, самый молодой в лагере строгого режима на тот момент. «Олег», – деланным баском представился мой земляк. За вызывающую упитанность и неизменную улыбку Олег получил погоняло Бубль.

Наше общение быстро перешло в дружбу, и я решил перетянуть его в свой полуинвалидный отряд. Как это сделать? Олег буквально источал здоровье, об его лоб поросят можно было глушить. На наше счастье начальник санчасти капитан медицинской службы Виктор Павлович симпатизировал блатным. И хотя мы не были знакомы (я вообще в санчасть не ходил), я записался на прием и сказал как есть: «Палыч, пришел мальчишка путевый, нашенский. Переведи его ко мне, а то пропадет без присмотра, затаскают по изоляторам…». Палыч пошел навстречу. Сложнее было с болезнями. Лоснящаяся и румяная до поры, до времени физиономия молодого блатаря априори не подразумевала наличия каких-либо хворей. Но не бывает худа без добра. Олег вспомнил, что ему на свободе в драке перерезали сухожилие кисти правой руки. И вскоре в составе седьмого отряда позади шести-семи десятков инвалидов и штригилей[21] браво вышагивали два весьма крепких и довольных собой арестанта. Так в ИТУ № 8 сложился убойный тандем истребителей положительно настроенных осужденных. Но об этом чуть позже…

По сути своей Бубль оказался классическим московским хулиганом, переполненным скрытыми и явными пороками. По зоне он рассекал в белом свитере под бушлатом, в расклешенных морских брюках и в спартаковском шарфе. Естественно, при любом кипише мусора ловили его первым. Я же тщетно пытался подсадить его на литературу и, чуть успешнее, на спорт. Гораздо больше энтузиазма Бубль проявлял к браге и картам. Однажды в изоляторе Олег обыграл знаменитого шпилевого Свата. У этого Свата были какие-то косяки по малолетке, но он настолько ловко жонглировал картьями и при этом уделял внимание общему, что кто-то из Воров разрешил ему сидеть в блатных хатах. Бубль очень гордился этой победой. Тем более, что она была чуть ли не единственной. «Кто хочет сладко пить и есть, прошу напротив в угол сесть…» – с видом заядлого рамсиста[22] приговаривал мой семейник-простофиля. Но, как правило, «попадал» сам, и нам вместе приходилось расплачиваться. Я отчитывал Олежку как школьника, но он садился играть либо в изоляторе, либо ночью, когда я засыпал.

Как любой недоросль, Бубль страсть как любил поиграться с ножичками. Один раз настолько достал меня своими фехтовальными па, что я его скрутил, а нож отобрал и сломал. Нам стало нечем резать продукты. Бубля я выгнал из прохода и велел без нового ножа не возвращаться. Он вернулся с сажаловым сантиметров двадцать. Натуральный свинокол. Как назло вскоре в гости к нам на «купца» заглянул Валера Цыган. Мы гостеприимно накрыли «полянку», порезали сала и… Мне пришлось выслушать от Цыгана целую нотацию: «Что за сабля такая? Нельзя хранить такой нож, если ты за собой ничего не чувствуешь. Люди просто подумают, что вы собираетесь кого-то завалить и возникнет напряжение…». Сало при этом благополучно доел. Я саблю сломал, опять послал Бубля за новым ножом. Оказалось, вовремя.

Новый 1990 год мы собирались встретить душевно. Была жратва, Олег выгнал из браги самогон. Марганцовкой почистили, а жженый сахар добавил пойлу изысканный коньячный оттенок. Я предвкушал душевные беседы, не лишенные налета интеллектуальности. В гости к нам пожаловал оренбургский отморозок Трактор, зек огромной физической силы и резкости. К моему разочарованию и раздражению, весь разговор строился вокруг обсуждения сравнительных достоинств «Огуречного лосьона» и одеколона «Шипр». Я был оскорблен в лучших чувствах и раздраженный улегся спать, оставив двух колдырей[23] обсуждать свои низменные пристрастия. Сон у меня был «златоустовский», я в полглаза приглядывал за семейником[24]. Трактор вскоре ушел, а Бубля потянуло на лирику. Дело в том, что не смотря на молодость, он был заядлым «глиномесом». Слышу, подзывает шныря и требует привести петуха. Тот через полчаса возвращается, говорит, что все лагерные «девки» заняты. Но кто ж остановит пьяного Бубля?

«Никого не нашел? Тогда сам распрягайся!» А шнырь хоть и петух, но не «рабочий», не педераст, а только опущенный. В отказ. Олег выхватывает сажало. В этот момент я вспомнил знатока понятий Шнайдера. Хорошо, что в руках у Олега оказалась не та сабля, которую Цыган велел выбросить. Шнырь, не оценивший плотоядных устремлений блатаря, с воплями «Караул, убивают!» кинулся бежать на вахту. Бубль с криком: «запорю, падло!!!» и ножом в руке – за ним. И вот бегут они по занесенному снегом спящему зимнему лагерю… А за ними я в трусах и в одном тапочке. Догнал. Нож полетел в одну сторону, семейник головой в сугроб – в другую. Утром, не смотря на бланш под глазом, благодарил: «Ты, Мишань, меня со срока снял…».

Вообще, смешной оказался парень. Мы с Соусом постоянно ловили над ним «ха-ха». Помню, администрация замутила летом ремонт барака. Всех выселили на улицу в палатки. Отрядных коз, от греха подальше, спрятали в другие отряды. А я занял сушилку. Красота! Как гостиничный номер! Олег опять сидел в изоляторе и не принимал участия в переезде. Вышел недовольный, ему хотелось жить на улице. Бубнил, что я не смог поставить палатку. Вдобавок не вовремя погас свет. Бубль на умняке, продолжая возмущаться моей «безрукостью», вооружился отверткой и полез чинить розетку. Его как шандарахнет током!! Но он, не меняя серьезного выражения лица, тонко подмечает: «Ну, ток есть…» После этого случая, если возникала какая-нибудь дискуссия или спор, мы с Соусом прекращали их так: «Олег, это все херня! Ты скажи главное: ток есть или нет?»

Кот приобщил нас с Бублем к конкретной работе на общее дело. В проходе Витярика собирался грев для БУРа и ШИЗО. При его доставке соблюдалась определенная специализация. (Спустя годы специализацию я, с разной долей успеха, внедрял в своем коллективе.) Кто-то запаковывает груз, кто-то тащит, самый верткий протискивает его сквозь решетку изолятора. А у нас с Бублем была задача отпугивать мусоров в случае запала, прикрывать во время отхода, принимая грозные каратистские стойки. Дело в том, что работяги сделали мне самопальную грушу из кусков резины. Она висела у нас в сушилке вплотную к стене. От постоянной долбежки не только набились костяшки на моих кулаках, но и постепенно образовалась внушительная дыра в стене в том месте, где с ней соприкасалась груша. Однажды я, как всегда, не пойдя на проверку, самозабвенно колотил по снаряду. Неожиданно нагрянул наряд мусоров. А от моих «урокенов» и «тэцуев» по всему зданию стоял жуткий гул. И вот такая картина: мусора идут на грохот, распахивают дверь и видят перед собой по пояс обнаженного крепкого арестанта, свирепо всаживающего удар за ударом в грубые куски резины, обмотанные изоляционной лентой. Мы, оторопев, молча уставились друг на друга. Потом они видят дыру в стене и выпадают в осадок. Я подумал: «Все, приплыл, стопроцентный изолятор». Что подумали мусора я не знаю, но так же молча они развернулись и ушли. Просто офигели от грохота ударов и дыры. После этой ситуации администрация и рядовые менты стали относиться ко мне с изрядной опаской. Чем и решил воспользоваться смекалистый Кот. Не думаю, что мы ввязались бы с мусорами в реальную схватку – это чревато новым сроком. Но наша репутация заядлых каратистов, скажем так, помогала удерживать их на расстоянии. До поры до времени.

Косвенным подтверждением уважения, которое испытывали ко мне менты, может служить одна интересная беседа. В наш барак с плановым обходом зашел замполит. Сначала занялся привычным делом – пытался отобрать магнитофон у Мухи. Я впрягся в этот конфликт, и разговор с офицером принял неожиданное направление.

– Хочу поговорить с вами как с разумным человеком, к которому прислушиваются отрицательно настроенные осужденные.

– Давайте поговорим, только магнитофон пацану отдайте, а то у него неприятности будут. Вам же это не надо?

Замполит вернул сконфуженному Мухе магнитофон и продолжил беседу.

– Вы, конечно же, в курсе того, что происходит в стране?

– В курсе, естественно, не в лесу живем.

– Сейчас очень нездоровая ситуация сложилась в Чеченской Республике.

– Да? А нам-то каким боком?

– В Чечне расформировывают местные зоны и мы ожидаем оттуда большой этап. Мы не уверены, что администрация удержит ситуацию под контролем.

– Большой этап ожидается?

– Более ста человек. И мы хотели бы знать позицию блатных. Мы можем рассчитывать на вашу лояльность?

– Вы преувеличиваете мою значимость, гражданин начальник, я не могу дать Вам никакого ответа, не посоветовавшись с людьми, которые значат в нашем мире больше, чем я. Но я обещаю, что передам Вашу озабоченность.

Чеченский этап так и не случился. А в курс об этом разговоре я поставил Сашу Плюса.

Если Кота можно было назвать мотором, вечным двигателем, то этот бродяга был Мозгом отрицаловки. Он пришел на «восьмерку» с «полосатого» режима. Степенный, спокойный мужчина лет сорока, похожий на артиста Макса фон Сюдова. Круглые металлические очки придавали ему интеллигентный, а порой и зловещий вид. Говорил все время тихим голосом. Годы камерного режима научили его так направлять голосовой поток, что, допустим, если напротив сидели три человека, а Плюс хотел, чтобы слышал его только один, то так оно и было… Удивительная фишка, которую я больше ни у кого не встречал. Этот арестант обладал недюжинными организаторскими способностями. Именно благодаря ему я понял, как должна строиться работа по рэкету. «Поднявшись» в зону, Плюс какое-то время присматривался к людям, к происходящему в лагере. Подождал, что бы его все узнали. И постепенно оказался у руля отрицательного движения. Нами Кот и Плюс гордились. Вновь прибывшей шпане говорили: «А у нас москвичи блатные есть!».

Восьмерка – «пьяная» зона. Там ставили брагу, варили самогон – у кого была возможность. Бухло было обязательной составной частью образа жизни бродяги-каторжанина. Но Плюс не пил. Я его спрашивал: «Александр, а ты чего не бухаешь?» Плюс отвечал: «Сначала нужно наладить положение в лагере, а потом можно будет и выпить». Я взял это себе на заметку и не притрагивался к спиртному в течении года после освобождения.

Кстати, что делали мусора – смотрели по личным делам, у кого день рождения и вызывали на вахту «продуваться». Показал прибор наличие алкоголя – в изолятор. Зеки дождутся, когда их выдернут дыхнуть, возвращаются в отряд и – отмечать. Мусора просекли эту тему – вызовут первый раз – трезвый. Отпустят. Подождут минут сорок, и – по второму разу… Многих бедолаг так позакрывали.

Обратный пример. Как только я переплелся с блатными, постоянно слышал от них: «Дедушка-дедушка, Сова-Сова». (У него два погоняла было.) Допустим, пакуются у Кота баулы в изолятор: «Это в третью камеру, это во вторую, а это Дедушке…». Или заблатует коза какая-нибудь, слышу: «Блин, Совы на них нет! Вот выйдет Дедушка – и что будет!!!»

Я все думал: «Что там за профессор Мориарти такой, что способен всю зону перевернуть?» Отсидел Сова в БУРе шесть месяцев. Вышел. Высокий, худой, костлявый мужчина лет сорока. Так я его трезвым вообще ни разу не видел! Однажды бродяжня переполошилась: «Дедушка пропал!». Вся молодежь во главе с Котом, и я в том числе – с заточками, с топорами – рыскала по зоне, разыскивая Дедушку. Кто-то пустил слух, что Дедушку убили козлы, потому что вот-вот он закончил бы бухать, и тогда настал бы трындец всему активу. Под утро Дедушку, в дупелину пьяного, нашли в травке прямо под стендом «Они позорят колонию». Через неделю его опять закрыли в БУР на шесть месяцев. И что же эпохального он совершил за несколько недель, что пробыл в лагере? Ничего. Выжрал море самогона – и все. Еще за картами меня пытался послать в соседнюю локалку. Я Сове ответил: «С кем играешь – тот пусть и идет, мне они не за надобностью». После освобождения в сентябре 1990 года звонил ему в Орске передать пару слов от бродяг, так он опять бухой был.

Плюс тем временем дал отмашку – обложить податью все «хлебные» места. В первую очередь – сувенирки и шерабешников[25]. Ведь зона – это настоящий кладезь русских мастеровых. Мужик в лагере от водки отсохнет и вспоминает, что он умеет делать руками. Кухонная утварь, чеканки, выкидные ножи, книжные переплеты, курительные трубки, нарды, шахматы, даже запчасти для автомобилей. Допустим, мастерит шерабешник десять шкатулок в неделю – три должен отдать на общее. Оттуда эти безделушки пойдут на подкуп администрации или на обмен вольным водителям, которые завезут в лагерь то, что закажут… Меня поставили контролировать москвичей-сувенирщиков.

Опять же от Плюса я впервые узнал о существовании ложного наезда. Против того, чтобы ежемесячно уделять внимание в лагерный котел никто не возражал. Но нашелся один несознательный козел-шнырь с вахты. Ему после свиданий осужденных с родными оставалась масса вольной жратвы, которая вся не съедалась и которую родные арестантов не увозили с собой обратно. Предложили гаденышу делиться, чтобы терпигорцы в трюме не голодали, чтобы было чем встретить бродяг из карцера. Но он, рассчитывая на то, что в жилую зону практически не выходил, а все время проводил на вахте, Плюсу отказал. Тогда ему просто шепнули, что москвичи-каратисты хотят его поколотить за то, что он, якобы, приставал к чьей-то жене. Нас Плюс попросил пару дней помаячить хмурыми лицами возле вахты, типа мы его дожидаемся. У меня с Бублем к этому времени уже была такая репутация, что вскоре этот шнырь прибежал к Плюсу искать спасения от кровожадных московских молотобойцев.

Впоследствии на свободе мои люди часто наезжали на кого-то, а я появлялся весь в белом и благородно спасал. В нашем кругу это называется «сделать обезьяну».

Плюс не упускал случая потрещать с нами. Как-то мы обсуждали какой-то фильм, где грабитель запугал хозяев. Бубль разбушлатился: «Ко мне бы кто сунулся – завалил бы!»

Плюс укорил его: «Олег, как тебе не стыдно, убивать крадуна за какие-то лужпайки[26]…» Бубль за словом в карман не полез: «Аты бы что сделал?» – «Я бы объяснил, что они не туда попали». «Стали бы тебя слушать, как всекли бы…» – съехидничал молодой блатарь. «Ну, значит, им нужнее», – как обычно тихо молвил Плюс. Я на всю жизнь запомнил эту фразу.

Среди отрицаловки, как в любом закрытом сообществе, были свои интриги. И на восьмерке без них не обходилось. Не все ровно смотрели на то, как Плюс тихой сапой прибрал к рукам всю зону. Но он опирался, в том числе, на наши мускулы. Пишу «в том числе», потому что наши мускулы все равно были делом десятым. Не мы, так другие бы нашлись. Главным у Плюса были его мозги и порядочность. Полагаю, этот человек был бы способен если не возглавить серьезную бригаду, то, как минимум, стать ее «серым кардиналом».

Была у нас с Бублем попытка «злоупотребить служебным положением». Мы попытались сколотить отдельный московский общак. Говорили вновь прибывшим москвичам, молодежи в первую очередь: «Парни, доколе мы будем мириться с тем, что о москвичах такое мнение? В наших силах это мнение изменить. Посмотрите на нас с Олегом. Чем вы хуже?»

– Да мы мужики по жизни…

– В двадцать пять лет себя в мужики записали? Не рано? Где ваша честь пацанская? Где гордость? В Москве хулиганили – не боялись, а здесь в мужики?

За короткое время вокруг меня худо-бедно сгруппировалось человек десять-пятнадцать москвичей. Но сразу начались мелкие мышиные интриги. Я организовал «дорогу», по которой можно было получать неограниченное количество бандеролей. Ментовка на выдаче заказывала себе косметику. Духи, допустим ей, остальное забираем. И один наш земляк-громила с погонялом Маз, устроил кипиш – что ему подменили чай грузинский на турецкий. Бубль говорил ему: «Угомонись, мы вообще не чифирим, нам без разницы, какой чай. Только «дорогу» запалишь».

– Ну мне маманя всегда только грузинский присылала.

Маз отписал мамане и мы пару недель ходили «под сомнением». Через две недели пришел Маз, извинился. А ведь мог не сказать ничего про ответ матери, которая вдруг прислала турецкий чай и подвисла бы эта ситуация. Другой молодой москвич обиделся, что ему с нашего «профсоюза» не дали денег на козырный бушлат. Короче, нас с Бублем стала напрягать вся эта бодяга, которую мы сами же замутили.

Итог нашей инициативе подвел Плюс: «Миша, не борщи. Я отдаю должное твоим организаторским способностям, но общак в зоне должен быть один».

При нас остались два молодых пацана: Фикус с Сокола и Паганель с Медведково. Остальных распустили.

В 1989 году в лагерь пришел первый рэкетир и вся зона бегала на него смотреть. Обычный молодой парень. Шпана не знала, что такое рэкет и с чем его едят. Соответственно не понимали, как к парню относиться. А паренек-то оказался духовитый[27]! Он не нашел общего языка со своим отрядником, пожилым капитаном-очкариком по фамилии Журавлев. У паренька была жена молодая, только поженились пред посадкой, а капитан начинает его травить и последовательно хлопает ларьком, потом посылкой. И до кучи – за два-три дня до долгожданной встречи с женой лишает парня свиданки. Рэкетир пошел говорить с отрядником. Не знаю уж, что там произошло и какие слова были сказаны, но парнишка дважды всадил в капитана заточку. Мусор выжил, парня уволокли в чулан. И били, били… несколько дней подряд… Новая смена заступает и идут, как на развлечение бить его… Мстили за своего. А рэкетир молчит, такой терпеливый, духовитый оказался… Он сидел в отдельной камере. Но когда изолятор все-таки узнал, что его избивают, то стали протестовать. И в какой-то момент арестанты в «путевых» камерах вскрыли себе вены. Кровь потекла из-под дверей на коридор. А это значит – вольные врачи. Какие-то депутаты с воли прибежали… Словом, пошли горбачевские «пироги». Лет несколько назад его забили бы до смерти и не моргнули.

Этим вскрытием бродяги спасли ему жизнь, парнишка уже не поднимался, ему сломали все, что могли сломать… Дерзкий рэкетир живым уехал на тюрьму и там получил новый срок.

P.S. Предположения мои оказались не верны. О Плюсе и Коте я в девяностые не слышал, хотя интересовался их судьбой. А вот Иконник и Бибуля вошли в Воровскую Семью. Иконника короновали в Москве в 1996 году под именем Саши Оренбургского. Через два года он умер после неудачной медицинской операции. Саша Оренбургский оставил о себе добрую память в душах уральской братвы и простых людей, которые нередко обращались к нему за помощью. Александр запомнился прямодушием, теплотой, справедливостью. Меня, например, поразило благородством его нестандартное решение – запретить красть из машин возле роддомов и больниц. Конечно, грел тюрьмы и лагеря. Его имя упоминается во многих жанровых песнях. Светлая тебе память, Саша Иконник.

206-ой

Еще один ярчайший представитель лагерной шпаны – Витя Поп. Тщедушный мужичонка лет сорока. Фигура – в чем только душа держится, как у тринадцатилетнего подростка. Узкая чахлая грудь, тонкие ножки и длинный комариный нос. Половины зубов нет. А те, которые есть – рондолевые[28]. Весь исколот монастырями, куполами и крестами. Шесть судимостей за плечами. Все за хулиганство и тяжкие телесные повреждения. Как он мог побить кого-то – непонятно. По мне, так дай ему щелбан – и не поднимется.

Трезвым Поп постоянно пребывает в раздраженном состоянии. Ничто его не радует. Прибегает к нему молодой казашенок Урарай: «Все, Витек, завтра освобождаюсь… Пару работ сделаю, дождусь тебя… В Сочи поедем». Поп злится: «Во дурак! Со мной по Адамовке никто не ходит, а он в Сочи собрался…»

По телевизору показывают сюжет про служебную овчарку Фокса. Журналист называет пса грозой преступного мира. Поп ругается: «Нашли грозу… съедим на хрен вашего Фокса, хвоста не останется…»

Идет съезд народных депутатов. Зеки внимательно смотрят телевизор, ждут амнистию. Да и вообще интересно! Впервые за семьдесят лет зашатался коммунистический режим. Выступает Станкевич. Вдруг на заднем плане за трибуной пробегает какой-то человечек. «Ну все, – обреченно машет рукой Поп, – за снайперами побежали!»

После работы мужики смотрят фильм про революцию. Разочаровавшегося в терроре эсера вербует охранка. Но именно ему во время событий 1905 года большевики поручают взорвать воинский эшелон с карателями. «Нашли кого послать, – негодует Поп, – кумовского!!!».

Оренбург. ИТУ № 8. 1989 год. Сидят Поп и Федул. Стоят автор и Бубль.

Иногда Поп вспоминал короткие отрезки жизни на свободе с верной женой-декабристкой.

Ею он тоже был всегда недоволен. Жаловался, что кормила его одними макаронами: «А что их готовить? Как чифир! Вода закипела – засыпал, «приподнял» и готово. Это я и сам могу». Рассказывал, как пытался проводить с ней воспитательные беседы: «Вот ты куришь, Натаха. Пьешь. Я с тобой лежу… ну как с педерастом!!!».

Во хмелю Поп был необузданно буен. Сидит утром с бодуна. Озабочен: «По ходу, сейчас в чулан «закроют», Мишань. Вчера одной козе в третьем отряде по рылу зарядил». Прибегает завхоз, приносит рапорт на Попа. А там: «Избил дневального четвертого отряда, выломал дверь в одиннадцатом отряде. Там же разбил телевизор. Кидался кирпичами в какой-то стенд на плацу. Поколотил завхоза шестого отряда». Поп ничего не помнит и удивляется: «Я вообще там не был…»

Дикое племя «кухонных боксеров». Сколько у нас таких? Так и сидят всю жизнь… Интересно, какие они в старости? Хотя редко кто из них до нее доживает…

При Попе обретался мясистый молодой парень Матвей. Несмотря на то, что частенько мыкался по изоляторам – на редкость упитанный, прямо сказать, жирный. Ну, бывает такое от природы. Однажды козы заварили лаз через бетонный забор на промзону. Часа два работали, колдовали, железки приваривали. Вечером через забор полез пьяный Матвей, споткнулся, повис на заборе и враз оборвал все, что козы соорудили. Мусора его поймали и поволокли на вахту. Матвей упирался, лягался и менты на вахте стали колотить его резиновыми дубинками. Разорвали ему куртку и разбили голову. Матвей в ужасе ломанулся куда глаза глядят и своей тушей ненароком вышиб дверь в помещение, где проходят длительные свидания. Там жены, дети, матери, зеки побритые-причесанные мирно чаевничают и общаются с родными. И в эту буколическую лагерную пастораль с грохотом и воплями вламывается пьяный, окровавленный, по пояс голый Матвей, а за ним «конвой сорок сабель». Матвей вопит, менты орут, женщины и дети верещат – вселенский ор!!! Ведь в то время произошли первые случаи захвата заложников. Если мне не изменяет память, то началось все в Пятигорске, где Паша Яшкиянц захватил экскурсионный автобус с детьми и учительницей. Тюремный телеграф передавал, что в крытую Златоуста его везли одного, в отдельной камере-купе, чтобы с него не получили за детей. На этой волне бедолагу Матвея чуть не раскрутили, а братве лишь бы поржать: «Матвей, говорят, пошел заложников брать».

Пуршащие

Стремление еще троих арестантов вести мало-мальски босяцкий образ жизни носило несколько комический характер.

Уматным[29] типом был Саша Самарский. Приблатненный наркоша лет тридцати с лицом мутноватым и порочным. Большую часть времени Самарский проводил в своем проходе. От проверок и работы он был освобожден, в столовую за продуктами для него бегал семейник Гром. Но раз в месяц Самарский выходил на люди. Происходило это обычно тогда, когда вся отрицаловка отряда парилась в ШИЗО. Нарисовывался Саша во всей красе – мундштук в углу рта, четки по колено, поясница окутана серым оренбургским платком. Обязательный значительно-загадочный кисляк старого терпигорца, изможденного всякими арестантскими болезнями. Он искал свободные уши. Найдя, долго толковал о понятиях и скрупулезно объяснял, почему тот или иной арестант не может считаться бродягой и какие у кого минусы по жизни. Как правило, это заканчивалось тем, что он выхватывал в голову и снова на месяц-полтора скрывался за шторками в своем проходе.

Однажды ночью весь барак разбудили дикие крики: «Иди сюда, педераст!» и тому подобное в стиле «Леопольд, подлый трус, выходи». Самарского вызывал на разбор подвыпивший приблатненный татарин Фарид. Ответом ему было гробовое молчание. Фарид поорал несколько минут, потряс шконку и с ругательствами удалился. На утро Самарскому поставили на вид: «Почему не отреагировал на оскорбления в свой адрес? Почему, как минимум, не потребовал обоснований?» Саша процедил, брутально играя желваками и мстительно щуря глаза: «Копец ему». Неделю вся босота ожидала развития событий. Снова спрашиваем. «Подождите, – отвечает Самарский, – сейчас выйдут люди из БУРА и я в присутствии людей с него спрошу по полной программе». Кот и Плюс выходят с карцера, но Самарский пропадает на промзоне и гасится, типа он там сажалово точит на Фарида. Потом его самого сажают в изолятор. Самарский выходит, закрывают Фарида. Больше месяца продолжалась эта комедия. На Самарского косились и перестали приглашать в круг чифирить. Кончилось тем, что Фарида вывезли с зоны, а когда ворота колонии захлопнулись, за дерзким татарином по плацу с криком: «Где он?» – с пылающим взором пронесся Самарский. Из серии: «Будет море крови!!!» Потом он долго бродил по баракам и показывал нож, приговаривая: «Чуть-чуть не успел. Сорвался, падла!!!»

Простоватый Бубль, не принимая во внимание мнимые заслуги Саши Самарского перед преступным миром, непочтительно дразнил его Пиноккио. Тот, делая вид, что не понимает, раздражался и пенял мне: «Миша, скажи своему сыну, он меня каким-то бинокилем обзывает».

Как-то зимой мы с Бублем пришли к подопечному шерабешнику Кошмарику забирать на общак выкидные ножи. Тот округлил глаза и сказал, что их уже забрал Саша Самарский. Мы навели движуху и выяснили, что до общего котла выкидухи не дошли. Самарский выменял их у вольного шофера на колбасу. После чего в очередной раз выхватил по голове, получил погоняло «колбасный наркоман» и окончательно затерялся среди непутевых мужичков.

Довольно странную семейку образовали два орсовских крадуна Маля и Лукьян, оба высокие, худые парни чуть за тридцать. Уже совершенно больные, мучались ногами и еще черт знает чем. Маля к тому же был изрядно рассеянным. Однажды Гром искал свою подушку и спросил у Мали. «Гром, у кого ты спрашиваешь? Он всю жизнь в одном ботинке ходит, а ты у него подушку хочешь найти», – гоготал Лукьян.

Потихоньку травились, поигрывали в карты. Маля постоянно впирался и, рассчитавшись, впадал в депрессию. Через неделю-другую начинал нарезать круги по бараку или локалке. «Маля созревает», – саркастически замечал Лукьян. Потом Маля пропадал на пару ночей, снова шпилил в карты.

«Созрел», – обреченно махал рукой его семейник. Маля, как всегда, проигрывал и несколько дней просиживал на «пальме» – пустой верхней шконке, откуда видна была воля. Дожидался сожительницу с деньгами. Вот тут я и дошел до самого интересного. Сожительница у него с Лукьяном была одна на двоих. Но не ждите ничего пикантного. Просто на свободе одновременно они никогда не были. Сидит Маля, она живет с Лукьяном. Лукьян садится, Маля освобождается. Она с ним. А тут оба сели. Женщина терпеливо собирала им равные посылки и передачи. Так и ходили они, как близнецы, в одинаковых шарфах и тапочках. Короче, уральская мелодрама. Санта-Барбара отдыхает!

Среди инвалидов и дедов выделялся мощный пожилой мужик с огромным наколотым пауком на голове. Паутина спускалась к вискам, лбу и затылку. Смотрелось очень красиво, но, черт возьми, вот куда он на свободе может выйти с таким украшением?

Помню старого золотозубого цыгана, с которым Паук сидел на особом. Вроде справный, аккуратный… но какой-то непонятный… Поинтересовался о нем у Паука, тот ответил вопросом на вопрос: «Ну где ты видел путевого цыгана?» Однажды, думая, что никого нет, цыган пнул моего кота Пузыря. А увидев меня, старый шельмец сразу засюсюкал: «Ути-ути, кися-кися».

Да, «полосатый» цыган, по ходу – та еще смесь!!!

Как ломали Бондаря

Зимой 1989 года мы получили от Кота по-настоящему серьезное задание. В лагерь прибыл некий Бондарь, бывший блатной, который скурвился где-то на крытой. Администрация надеялась с его помощью сломать «черные» порядки на зоне. Бондарь уже отличился в Лямбурге, где по его подсказкам тюремщики заварили-заморозили весь централ. Ведь чем особенно опасны такие пропадлины? Тем, что они нашу жизнь знают изнутри, не понаслышке. Знают психологию отрицаловки, так как сами недавно блатовали. Наметанным взглядом определяют «дороги» и каналы общения с тюрьмами, с БУРом, с волей.

И должность Бондарю определили под стать – комендант зоны. Запуганные братвой активисты могли обрести вожака и воспрянуть своим козьим духом. Блаткомитет решил сыграть на опережение. Не думаю, что операция по обезвреживанию Бондаря могла родиться в голове честного, но простоватого Кота. Как бы то ни было, к нам обратился именно он. Дело в том, что Витярик несколько лет назад отбывал срок на «пятерке» в Новотроицке в одно время с этим ренегатом. И помнил его как свирепого, скорого на расправу бродягу. Какого-то бедолагу Бондарь даже опустил. Кот тогда был совсем молодым, и матерый блатарь смотрел на него сверху вниз. Но времена меняются, и люди вместе с ними… Исходя из этого, план был таков: Витярик на правах старого знакомца приглашает пропадлину в гости. Заводит разговоры на тему: «Ты же знаешь нашу жизнь… давай, что бы все было ровно… Ты к нам не лезешь, мы тебя не касаемся…» – ну, и так далее… А на обратном пути между этажами «клиент попадает в наши руки».

И вот зимним вечером Бондарь пожаловал к Коту в гости. Мы исподволь его разглядели. Коренастый мужчина лет сорока со злым бледным лицом. Мне он не показался серьезным противником. Мы с Бублем спустились на этаж ниже в шестой отряд и уселись у телевизора ждать маяка. В пролете между этажами выкрутили лампочку и притарили в углу два железных прута.

Тем временем Кот калякал[30] себе с Бондарем. На посошок достал початую бутылку водки: «Давай, каторжанин, за встречу и на ход ноги». Водка в бутылке закончилась.

– Не беда, у меня еще есть – Витярик достал себе новую бутылку… Время бежало к отбою и Бондарь засобирался к себе в отряд. Служка Витярика из казахов подал нам знак, и мы с Олегом, обмотав лица шарфами, притаились за дверью в пролете. Я должен был вспомнить самбо и опрокинуть Бондаря, а Бубль сразу добить прутом. И вот на лестнице раздался глухой топот сапог, но вылетев из-за двери, мы неожиданно увидели рядом с Бондарем громадного детину килограммов за сто и под два метра ростом. Оказалось, матерый уголовник почуял что-то неладное и взял с собой телохранителя из вновь прибывших коз. Детина дожидался своего козьего шефа в каптерке нашего завхоза и ни мы, ни Кот, ни служка-казах его не заметили. Поэтому появление этого амбала было для нас неприятным сюрпризом. Но в сумраке барака я увидел страх в его глазах. «Ну-ка, сдрисни отсюда», – яростно прошипел я. И здоровенный амбал позорно бросился бежать. Однако эффект внезапности был утрачен, Бондарь попытался оказать сопротивление, и мне понадобились лишние мгновенья, чтобы сбить его с ног. В борьбе мы скатились на пролет ниже, и когда пропадлина была сбита с ног, оказалось, что железные пруты остались наверху. Колошматили его ногами. Еще обнаружили какие-то стенды с «красной» агитацией и одели их Бондарю на голову. Расправа происходила в полнейшей тишине; Бондарь, надо отдать ему должное, не пикнул. Из отрядов на шум тоже никто не вышел.

Мы остановились только тогда, когда, по нашим прикидам, горе-телохранитель добежал до вахты. Пропадлина, как побитая собака, с трудом проковыляла к локалке. Вскоре прилетел конвой «сорок сабель» и забрал… Витярика. Бондарь сдал его, как организатора нападения, а кто бил, он сказать не мог. На вахте Кота продули, но, следуя хитрому плану, Витярик-то пил воду, а не водку. Продули для порядка и Бондаря, и тот «приплыл» – прибор показал алкоголь. Короче, мало того, что всекли козлу, так его же еще и в ШИЗО закрыли.

Однако Витярик остался нами недоволен. Он хотел, чтобы Бондарю всенепременно сломали челюсть. Вскоре нам предоставился случай реабилитироваться.

В зоне произошли следующие события. Братва заказала с воли ящик водки. Завезти ее должен был расконвойник на «КамАЗе». Он сдал заказ мусорам. Опера, раздосадованные фиаско с Бондарем, задумали новую провокацию. Водку подогнали козам и дали им зеленый свет на расправу над «чахлыми» в туббараке. С десяток коз вооружились и пошли в атаку. Однако в локалке на входе их перехватили старые рамсисты Плут и Вася Спиридон. Бродяги посадили одуревший актив «на метлу» и смогли избежать бойни.

Месть братвы обнаглевшим козам была неизбежна. Всех активистов, рвущихся накануне в туббарак, взяли на карандаш и поделили между тройками, на которые разбилась шпана. Мне, Коту и Бублю достался падло камазист. Потому что он был самый здоровый из актива. Когда мы ворвались в его козлодерку, то к радости своей увидели там Бондаря. Он вышел с изолятора и готовился чаевничать с мерзавцем-стукачем. Камазист вскочил во весь рост, явив нам свою мощную медвежью фигуру. Бубль среагировал молниеносно и вдарил ему по гиче закипающим фанычем[31]. Дикий рев ошпаренного козла огласил барак, на наших глазах его козья морда начала пузыриться. А я отработал по Бондарю. Как учили в Новотроицке в секции каратэ братья Ларионовы. Жестко, акцентировано, с подачей бедра и легким вкручиванием кулака. Дело было в каптерке, и Бондаря не спасала толстая телогрейка, как в первый раз. Челюсть не сломал, но пару ребер и нос точно. Пропадлина сразу ломанулась на вахту и объявила мусорам: «Пока этих каратистов не уберут, я в зону не выйду».

Слова своего Бондарь не сдержал и через пару месяцев тихонько занял место кладовщика на овощном складе. Бубль по настроению заныривал к нему уколоться соленым огурчиком. Так кисло закончилась, не начавшись, карьера коменданта зоны и душителя свободы.

А горе-телохранитель вскоре пришел к нам в отряд завхозом, но перед тем, как занять должность, на полуспущенных заглянул в наш проход: «Меня к вам завхозом прислали… Вы как? Не возражаете?» «Валяй, – вальяжно бросил ему Олег, – но смотри, чтобы все правильно было…»

Конечно будет, а как иначе?

Федул

Как-то весной наш тандем позвали бить коз на промзоне… Я замешкался, перелезая через забор. Короче, орсовского кладовщика Петю и его подозрительного юного семейника уже уронили. В цеху над их поверженными телами гоголем прохаживался тридцатилетний парень с породистым интересным лицом. Бубль держал под струей холодной воды распухшие кулаки. «Ты видел меня в бою? – бросился ко мне парень, – видел, как я его? Только щелкнул зубами и не стало этой перепелки…» Это был новотроицкий крадун Федул. На свободе мы не встречались, но я знал его терпилу – известного музыкального дельца Леву Александрова. Федул вывез у него всю аппаратуру.

Почему я о нем пишу? Чем он запомнился? Самоиронией, абсолютно несвойственной местному криминалу. Чувство юмора его было настолько необычным для лагеря, что частенько шокировало остальной блаткомитет.

Как-то валяемся в бараке, хотя должны быть на работе. Отметились, что вышли на промзону, а сами – через забор и обратно в отряд. Бубль спать, я журналы читать, потом тренировка. Остальная шпана в карты играть, чифир варить. Ну, кто чем… И вдруг неожиданно – мусора с проверкой… Все сквозанули через черный ход к пожарной лестнице, а Федул не успел. И вот идет наряд по бараку. Федул гасится за каменной колонной, но мусоров несколько человек и ото всех укрыться не получается. «Осужденный, кто такой? Почему не на работе?» – рыкнул на него особо бдительный старлей.

И тут Федул видит ведро и тряпку. Видно, шнырь убирался и оставил свои причиндалы, отлучился куда-то.

– Уборщик я, гражданин начальник, – и хватает швабру.

– А чего прячешься, если уборщик? – удивляется старлей.

– Так у меня рефлекс безусловный, гражданин начальник, как увижу мусоров – сразу прячусь, – и давай со шваброй на выход юзом… Пролезло.

Перед тем, как отряду отправиться в столовую, туда идут заготовщики. Не педерасты, конечно, но тоже публика малопочтенная. Как правило – зачуханные черти. Расставляют шлемки, бачки таскают… И вот такая сцена: Федул с двумя блатными пытается прорваться с локалки в другой отряд. Козел из будки орет: «Кто такие? Куда?»

Федул ему: «Открывай! На заготовку!» Блатные как шарахнулись от него. Потом говорят ему: «Федул, ты, в натуре, черт. Мы с тобой никуда ходить не будем…»

Федул назидательно поднимает указательный палец: «Не черт, а чертоват…»

С ним всегда можно было поржать. В камере незаменимый человек. Как-то варили чифир и казашёнка Муху ударило током. У этого Мухи наколка гладиатора на плече с мечом и в доспехах. Он ругается: «Что за плитка, блин!!! Никого не бьет, как я подхожу – меня бьет». Федул успокаивает Муху: «Это потому что у тебя шлем алюминиевый на плече наколот».

В 1991 году он приехал ко мне в Москву. Пытался работать по квартирной тяге. Жил у Бубля на хате. Что-то не заладилось, и Федул вернулся на Урал. Позже пришло известие, что он насмерть разбился на трассе Орск – Оренбург. Я с ним даже не простился.

Барс

Самые тревожные и запутанные для меня события произошли летом 1990 года, незадолго до моего освобождения. Из карантинного барака в зону поднялся приблатненный москвич Зима. Естественно, его сразу направили к нам. Я же смотрел за московскими этапами, чтобы подтягивать нормальных пацанов в движение, найти умельцев, определить в «хлебные» места (сувенирку, художку, переплет книг, резьба по дереву) – чтобы приносили пользу общему. Москвичам, хоть что-то из себя представлявшим, никак было не обойти наш проходняк.

Познакомились, потрещали, Зима говорит: «В карантине находится Коля Барс, должна придти малява, что он Вор».

Вскоре малява пришла и Барс объявился Вором. Шпана задумалась. Валера Крытник засомневался: «Не верю я этому Барсу. Что за погоняло такое – «Барс»? У воров какие погоняла – Кукла, Жид, Пигалица, Хозяйка, Цирюль, даже Говно был, а тут, что ты? – Барс! Как приезжают Графы, Орлы, Гусары – жди подставы».

Барс оказался физически мощным мужчиной лет тридцати пяти, невысоким, но буквально квадратным. Его волевое лицо украшали бакенбарды до середины щек. И если шпану интересовал его арестантский путь, то меня смутили набитые костяшки. Мы провели пару тренировок и у меня сразу же возник вопрос: как он, будучи Вором, умудрился поддерживать такую спортивную форму? Судя по физическому состоянию, он из спортзалов не вылезал.

Плюса уже вывезли на особый режим, Саша Иконник освободился. Бибулю и Валеру Шнайдера осудили в крытую. Много отрицаловки сидело в изоляторе и БУРе. У оставшейся шпаны были большие сомнения в статусе Барса, но сказать ему: «Ты не Вор», – могли только сами Воры. Тем временем Барс подтягивал к себе стремящуюся молодежь. Не обошла участь сия и нас с Бублем.

Вслед за Барсом из карантина пошли слухи о каком-то злостном козле-казахе. Установил в бараке всеобщее дежурство, несогласных отправлял в изолятор. Нам передали его самонадеянные реплики: «Это третья зона, которую я сломаю». Рассекал козлина по лагерю, за ним менты гуськом. Он движение наводит, командует: «Здесь надо поставить ворота, напротив нарастить решетку, а вот там пост организуем. Я подберу надежных активистов».

Барс предложил его поломать. Мы с Бублем: «Всегда готовы!» Но как пробраться к отдельно стоящему карантинному бараку? Он отделен от зоны локалками и колючей проволокой. Барс говорит: «Я добазарюсь. Есть своя смена мусоров. Пройдем по запретке». Собирается зондеркоманда. Бубль, я, мотыльной[32] парнишка-москвич по кличке Паганель и сам Барс. В одну июльскую ночь нас выпускают на запретку и мы по всему периметру (а это весьма приличная дистанция) крадемся к заветной цели.

Добрались, а он заперт изнутри! На двери – кормушка, ее на наш требовательный стук открывает шнырь-дагестанец. Мог бы просто не отпереть нам дверь. Но авторитет у нас был такой, что для здоровья полезнее было открыть…

– Тихо! Где твой начальник?

– В кабинете отрядника на третьем этаже…

– Пойдешь с нами – покажешь. И ты никого не видел!

Паганель остался у двери на атасе, а мы, замотав лица шарфами, рванули на третий этаж. На нас с изумлением и тревогой смотрели этапники. Шнырь молча указал на дверь с табличкой «начальник отряда капитан Протасов». Бубль осторожно подергал ручку. Заперто.

– На счет три – майя гири – скомандовал Барс. И мы втроем со всей дури заряжаем в дверь ногами!! Дверь с треском распахивается. Залетаем внутрь, а там такая картина – гитара, бутылка водки, на сковородке жарится картошка с мясом. И сидят два козла, наша цель – казах и заведующий столовой Макар орсовский. Вечер романса у них.

Макар в ужасе орет: «Я все понял! Меня здесь не было!» У него даже мысли не возникло заступиться за собутыльника. Ну что взять с козла?

Казах попытался достать из ящика стола нож, но не успел. Мы выдернули его из-за стола и швырнули на пол. Отметелили, как собаку. Гитару об его голову сломали, сковородку тоже. До кучи в кабинете случайно, нанося удары активисту, разбили цветную мозаику, которой неведомый мне капитан Протасов любовно украсил свой кабинет. Поломали очередного несостоявшегося красного властителя зоны будь здоров! Больше этого казаха не видели и не слышали. Даже не знаю, куда он делся.

На следующий день в изолятор закрыли одного Барса. А нас с Бублем и Паганелем не тронули. Оставили, как «рекламных агентов» подвига самозванца. Ведь кто-то должен был подробно живописать его подвиги. Позднее в журнале «Огонек» я прочитал статью «Исповедь стукача», где подобный Барсу агент раскрывал тайные нюансы оперативной работы. Менты могут для поднятия авторитета отдать своему сексоту на съедение какого-нибудь козла. Стукачу из «Огонька» позволили на проверке зарядить в рыло одному из ментов. После чего он, с репутацией отчаянного бродяги, принялся исполнять мусорские задания и оставался вне подозрений братвы. В частности, подлец живописал на страницах популярного тогда журнала, как «по заказу оперчасти ошпарил кипятком Павла Силаева, стремящегося к воровской жизни». Прикол заключался в том, что Паша Силаев совсем небольшого росточка молодой пацан, недавно поднялся в наш лагерь, и лицо его хранило страшный ожог. Так что в случае с казахом-активистом не было ничего экстраординарного, пожертвовали пешкой-казахом, чтобы провести в ферзи Барса.

Судьба Паши Силаева оказалась трагична. Хороший парень и правильный арестант, он совершенно терял рассудок под влиянием алкоголя. Даже просил мужиков, чтобы его связывали, если он начинает барогозить. Маз его связал один раз, но, в принципе, кому это надо? Не дитя малое, в самом деле! В августе 1990 года поддал Пашка в последний раз и разбушлатился. Докопался с грязными словами до мужичка-крытника. Тот, не долго думая, засадил ему заточку в печень. Донесли бедолагу до санчасти, там он и умер. (Это было четвертое при мне убийство на «восьмерке».) Крытнику дали четыре месяца БУРа. Даже дела возбуждать не стали. Подъезжали с воли Пашкины товарищи, Кот пояснил им, что спросу с мужика быть не может – Паша сам виноват. Такая вот бессмысленная смерть хорошего, в общем-то, парняги.

По ходу, как стукач со страниц «Огонька», примерно такое же задание получил Барс. Ломать отрицаловку. Жаркой летней ночью, я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это был самозванец.

– Вставай, Мишаня, пойдем непуть бить!

Я спустился вниз один, Бубль сидел в изоляторе. За бараком собралось человек десять. Барс уже обзавелся свитой. У него нашлись какие-то претензии к Володе Устименко, относительно молодому, но седому как лунь, орчанину, сидевшему за убийство мусора. Мы здоровались, но не общались. Как-то не доводилось оказаться в одном кругу. С Володей вышел только один приятель. Володю Устименко вырубили сразу, а его крепкого товарища Барс дважды огрел оглоблей, прежде чем тот упал. Я занимал несвойственную себе позицию стороннего наблюдателя. Мне уже поперла измена на этого «Вора», да и орчанин, перенесший страшные муки за свое преступление, вызывал симпатию.

Буквально через пару дней я угрелся в чулан. Надо же, столько коз перебил и всегда проносило! А тут спалил лично «хозяин» полковник Зиганьшин, когда я загорал на крыше барака в рабочее время. В «блатной» хате сидели мой «сын» Бубль, Вася Лупатый, Муха, Самарский и Валера Крытник. Я рассказал о расправе над Володей Устименко и его приятелем.

– Он лично бил дубиной? – воскликнул Крытник. – Это не Вор!

И, надо же такому случиться, на следующий день в камеру заезжает Барс. Крытник поддал накануне и встречает еще не разоблаченного самозванца без всякого почтения, в открытую хамит «сухарю», а тот, тоже чем-то обожратый, делает вид, что не слышит…

– Дайте закурить…

– Сам возьмешь, тут шестерок нету…

И все в таком духе.

Я задергался. Мне-то как быть? Чью сторону принять в случае прямого камерного инцидента? С одной стороны Вор, с другой Валера Крытник, которого я знаю два года. Мне освобождаться через тринадцать дней, но я в ответе за Бубля. Ведь он, понятное дело, будет делать то же, что и я. И от нас будет зависеть результат конфликта. Остальные не в счет. Чью бы сторону они не приняли – Самарского, Лупатого и Муху мы смели бы в шесть секунд. Я бы откинулся, а с Бубля могли спросить в том случае, если бы мое решение было не правильным. Но обошлось. Каким-то чудом они не сцепились.

Только вышел, ко мне подходит Кот.

– Все, подъезжали Люди с Орска. Есть малява. Это не Вор, это сука!!! Мусорской запуск, чтобы сломать зону. Десятого сентября он выходит с чулана. Надо ему хребет сломать.

– Витярик, побойся бога, мне тринадцатого освобождаться.

– Миша, кроме тебя с ним никто не справится. Мы тебя поддержим, но начать должен ты.

Ну что делать? Пришлось соглашаться.

Но информация о разоблачении «сухаря» дошла до оперчасти и под покровом темноты Барс дал последнюю «гастроль». Ночью самозванца выпустили с изолятора, он пробрался в третий отряд и там проставил под нож смотрящего Алика Риса.

– Я Вор! Почему общак до сих пор не у меня?

Рис со сна и с ножом у горла не нашелся, что ответить и не смог оказать сопротивления. Барса тут же вывезли с зоны. Судьбу общаковой казны я не знаю – отдал ли деньги сексот своим кураторам или присвоил себе, как надбавку за риск. А бедолаге Рису деньги на общее пришлось возмещать. Но власть босоты на «восьмерке» снова устояла.

13 сентября заканчивался мой четырехлетний срок, а 30 августа исполнялось тридцать лет. Я не хотел отмечать. Говорю: «Олег, опять запалишься, дадут 15 суток, выйдешь четырнадцатого и мне придется одному освобождаться». Но все-таки сели, отметили. Утром просыпаюсь – Бубля нет. Предчувствия меня не обманули. Позже узнаю, что ночью они с Володей Соусом поперлись карать какую-то козу. Гонялись за активистом по всей промзоне, но, пьяные, не поймали. А сами спалились. Примчался «конвой сорок сабель». Матерый Соус свалил, а простофиль Бубль опять попался. Его окружили и загнали под вышку. Он еще покуражился, пугая мусоров ножом, картинно пряча пустую руку за спину. Я надеялся, что ему дадут десять суток, и он сумеет меня проводить. Но зам по режиму сразу выписал Олегу шесть месяцев ПКТ за злостное нарушение режима содержания и сопротивление при аресте. Я загрустил. Как вдруг за несколько дней до освобождения вновь увидел перед собой родную физиономию своего семейника. Во время прогулки вся блатная хата, где сидел Олег, сбежала с БУРа. По лагерю засновали мусора. Я решил действовать от противного и посоветовал Бублю не прятаться. Мы заварили «купчика» и сели трапезничать в каком-то мужицком проходе в середине барака. Обо всем поговорили, все обсудили. Не ожидая такой наглости, менты несколько раз пробегали мимо. В конце концов, через пару часов нас заметили и Олега, не без галантности, чуть ли не с улыбкой, водворили в чулан. Последнего из всей камеры, кстати. Дольше всех продержался. Бить не били, но добавили к шести месяцам пятнадцать суток. Зато проводил товарища.

Через год мы встретились в Москве.

Глава 5

Плутократы Урала, или Тюрьма эпохи перестройки

И я покажу тебе нечто отличное

От тени твоей, что утром идет за тобою

И тени твоей, что вечером хочет подать тебе руку

Я покажу тебе ужас в пригоршне праха…

Томас Элиот

Козы

Откуда вообще берутся козлы? Все начинается с общего режима. Ведь все мы, или почти все, родились и выросли при социализме, учились в школе. Собирали макулатуру. Многие вступали в пионеры, некоторые в комсомол. Половина служила в армии. Откуда нам собственно было черпать информацию о мастях и понятиях?

При Хрущеве ввели разделение режимов. Первозаходники стали сидеть отдельно. Рецидивистов отсадили на строгий и особый режимы. Первоходам некому стало объяснить пагубность и подлость козьего образа жизни. Придя этапом после осуждения, человек сразу оказывался перед дилеммой: вступать в актив или нет? Активисту обещали досрочное освобождение, длительные свидания, всевозможные льготы. А что могла предложить отрицаловка? Изоляторы, отбитые мусорскими дубинками почки? Честные упрямцы попадали под пресс, только за то, что хотели остаться порядочными людьми.

Те, кто вступает в актив, изначально отнюдь не являлись кончеными подонками. Одни успокаивают себя, что одевают повязку лишь для проформы, другие надеются раньше выскочить на свободу, третьих опьянила неожиданная возможность получить власть, ну, а четвертых просто заставили. Всех их роднит одно. Они искренне верят, что попали в систему наказаний в первый и последний раз. Опасное заблуждение!!! «От тюрьмы, да от сумы не зарекайся.» Окунувшийся в это болото обязательно занырнет в него еще раз. Если кто и имеет шансы больше не залететь, так это работяги. Они покорно бычат в зоне и так же будут бычить на свободе. Преступления их носят случайный характер – драки, мелкое хулиганство или украдут спьяну по мелочи.

Другое дело – козлы. Хотя первая заповедь активиста – встать на путь исправления, они обязательно вернутся в свое стойло. И это не парадокс, а закономерность. В реальности его исправление заключается в том, что он ревностно заставляет других осужденных работать и доносит на непокорных. Из лагерного фольклора: «В зоне строгого режима на распределении:

– Профессия?

– Бригадир.

– Работать будешь?

– А куда они денутся…»

Представьте себе освобождение такого активиста. В колонии он работать отвык. Привык к власти и вседозволенности, привык помыкать, приказывать. А кто его возьмет начальником на свободе? Если он устраивается на простую работу, то привычка орать и распускать руки остается. Она-то и приведет его обратно в лагерь. Только до того, как козел туда доедет, ему придется посидеть под следствием в тюрьме, где сохранился воровской уклад арестантской жизни. И где с него спросят за все подлости. В 1984 году в осужденке Оренбургского централа я обратил внимание, что на петушиной шконке возле параши лежит статный, красивый, молодой парень. «Как же так, – спрашиваю, – как же тебя угораздило?» Он отвечает: «Повязку носил на усиленном режиме. Узнали меня…» А в камере дожидался этапа в крытую орчанин Геша Ешин с тремя трупами за плечами. У него на балде шары стояли. Он повадился драть эту разоблаченную козу. Бедный петух так орал по ночам!!!

Битая, но не обезвреженная коза еще опаснее. На строгом режиме повязка становится уже не временным недоразумением, а образом жизни, определяющим характер и мысли субъекта. Однажды за руководителем СПП отряда уже пришли менты, чтобы вести его в изолятор за какие-то прегрешения, а он все еще дописывал докладные на мужиков за то, что они не встали по сигналу «подъем». Кстати, по этому эпизоду видно, что активисты вовсе не застрахованы от попадания в карцер. На них доносят другие козы. Если отрицаловка в лагере загнана в подполье, то повязочники грызутся между собой. Между ними периодически вспыхивают «битвы за портфели». И не всегда они проходят в форме интриг и доносов.

Зимним вечером на «тройке» в Новотроицке меня оторвали от шахмат дикие вопли. Мы выглянули в окно и в свете прожекторов увидели несущегося в одних кальсонах завхоза восемнадцатого отряда. Он держался за бок и безостановочно орал. За ним с отверткой гнался бывший завхоз. Вот такая беспокойная козья жизнь!

Однажды на той же «тройке» наш завхоз Будалом, огромный монстр с рондолевой пастью, татуировкой на лбу и шрамом через всю грудь, решил забухать. Пригласил еще двух отъявленных козлов – завхоза санчасти и руководителя СПП колонии. Выпили, разошлись. Будалом побежал на вахту сдавать собутыльников заму по режиму: «Гони прапоров, Сухов и Баранов пьяные, пусть их вяжут!» А они оба уже там сидят. Прибежали раньше Будалома и самого его сдали.

Туманная перспектива досрочного освобождения и сытная жратва вряд ли заменят спокойный сон. Ведь в случае, когда чаша арестантского терпения переполняется, жертвами становятся именно активисты. В 1979 году на «тройке» новотроицкий Соловей за одну ночь зарезал одиннадцать козлов.

Вот отрывок из статьи о таком активисте из козьей газетенки «За честный труд».

«…Осужденный Павлов едва ли не с первых дней вступил в члены СПП, вскоре стал председателем СПП отряда, а через три месяца был избран в штаб СПП колонии. Александр Павлов всегда строго по форме одетый, подтянутый, он очень требовательный не только к окружающим, но и к себе. Все нарушители, которым приходилось «попадать к нему на карандаш», уже знали, что никакие угрозы и попытки как-нибудь откупиться от него ни к чему хорошему не приведут, более того, к таким он относился еще строже, не оставляя никаких шансов безнаказанно нарушить решим содержания. Ему до всего есть дело: будь то нарушение внешнего вида осужденных или «переброс». Как правило, он оказывается именно там, где ожидается или происходит что-нибудь запретное и здесь уж осечки не допустит. Саша предотвратил один побег, который был полностью подготовлен, перехватывал не один «переброс», с его помощью был перекрыт не один канал ввоза запретного в колонию и многое другое…»

Нормальному человеку трудно представить, что эти гаденькие строчки написаны не про мента, а про зека. Вот такая пропадлина! И как его земля носит!

Однако даже козы тоже бывают разные. Не все они достойны ненависти и презрения. Да и поступки у некоторых случаются дерзкие.

На «восьмерке» мы с Бублем познакомились с бирюлевским громилой по кличке Удав. Хулиган по свободе. Козел по лагерю. Но безвредный. Художник. Мужиков не угнетал, доносов не писал. Удав обладал мощной, рельефной мускулатурой и фанател от железа. В его круглосуточном распоряжении была художка, состоящая из двух комнат. В одной реально чертил наглядную агитацию и лозунги типа: «Осужденный! На свободу с чистой совестью и без долгов!» или рисовал шукшинскую старушку в платочке с подписью «Я жду тебя, сынок». Иногда я находил у него совершенные шедевры в рубрике «Они позорят колонию». Никогда не забуду сообщение штаба: «Осужденный Фантов – 10 суток ШИЗО за попытку нелегально проникнуть на слет передовиков». Ну, кажется – полный бред, абсурд!! Ан, нет. Бедолага Фантик пытался пролезть в клуб на это козье мероприятие потому, что после слета новое кино показывали.

Так вот, вторая комната в художке Удава была полностью оборудована под спортзал. Штанги, гантели – все, как положено. И он притерсился[33] нас с Бублем отмечать на проверке таким образом, чтобы мы не мерзли на плацу, а ныряли в художку качать железо. У него вообще были разные возможности, так как мусора постоянно заказывали ему всякие картинки в подарок женам. Один мент, к примеру, подарил Удаву фотоаппарат. И фото, которые вы видите в этой книге, сделаны именно им. Проверки в лагере длились в лучшем случае минут сорок, но в случае, если подсчеты не совпадали, могли растянуться на пару часов. Менты должны были свести воедино и получить верное число зеков на промзоне, в отрядах, на больничке, на свиданке, в изоляторе. Если все правильно сходилось, то ДПНКа[34] командовал расход общему построению.

Так вот, весьма удобно было в это время спортом заниматься, все лучше, чем на плацу топтаться. Правда, недолго длилась наша лафа. Валера Шнайдер и в этот раз уличил нас в вопиющем нарушении босяцкого этикета:

– А что, другого места нельзя найти? Кроме как в козлодерке? Может вы там еще и чифирите?

Пришлось нам закончить тренировки в художке. Продолжили на улице за бараком. Благо лето скоро наступило.

Интересно, что на «тройке» с моими тренировками боролись менты. Козы написали донос, что я собираю вокруг себя молодых, отрицательно настроенных осужденных с целью подготовки группы прорыва. Прислали работяг, и они мои снаряды разрезали сваркой. Мне новые сварганили. Тогда пригнали педерастов и петухи под охраной вертухаев мои штанги обоссали.

Такой вот парадокс. На одной зоне менты спорт запрещают, на другой мусорам по фигу – блатные недовольны.

С братвой Удав старался не конфликтовать. А вот будучи под легким шафе, поколотить коз – всегда пожалуйста. Только однажды художник чуть не попал под серьезный замес. Качался бирюлевский хулиган самозабвенно, и потому отсутствием аппетита не страдал. Частенько нырял в столовую, где запуганные им повара безропотно накладывали Удаву пожрать в специальное ведерко. Долго ли коротко, повара пожаловались блаткомитету. Удава вызвали на правеж, где Вася Спиридон и поддатый Плут втолковали кишкоблуду о неприкосновенности общего котла и святости тюремной пайки. Плут настолько расчувствовался, что пустил слезу. Удав проникся и обещал исправиться. Отпустили его без рукоприкладства. Может, проступок художника сочли незначительным или впечатлила мускулатура Удава. Не знаю.

На свободе я пару раз увиделся с ним в 1990 году. Таксисты и мелкие спекулянты Бирюлево его в натуре боялись. Однако общение наше как-то не задалось, и как сложилась его жизнь, я не знаю.

Когда наступила перестройка, ментов какое-то время в зоне вообще не было. Не знали, как им себя с нами вести. Ждали новых предписаний. Охраняли только по периметру. Отбой, как всегда – в десять вечера, и телевизоры должны были выключать. Так самое интересное показывали вечером. Раньше мы ставили какого-нибудь шныря или петуха за пару заварок следить за атасом. Он сидел на подоконнике, караулил, а зеки смотрели кино до полуночи. Ну, а если ментов нету – зачем атасника сажать? Но наш тогдашний завхоз решил продемонстрировать свою власть: «Почему нет атасника? Выключаю телевизор?» Ему дали по макитре, загнали в каптерку и дверь забили досками крест на крест. Дня два там сидел, козел, консервами питался.

Как-то сидим в клетке на вахте. Малю и Лукьяна поймали за карты. Я с Бублем за мордобой. Пара мужичков-пенсионеров за брагу. Витярика служку-казаха поймали в чужой локалке. Муху, как всегда, приволокли за что-то… В общем получилось так, что все клетки заняты одним седьмым отрядом. Мы ржем между собой: «Весь седьмой отряд тут. Только завхоза не хватает!» Вдруг раздается грохот, крики, звуки борьбы и ударов. Волокут в задницу пьяного нашего завхоза, а он орет: «Всем "смирно"!!! Я прапорщик погранвойск или хрен соси?» Ну, мусора как дали ему оторваться! Дурдом! Менты колотят своего первейшего помощника!

На «восьмерке» сидело много казахов. Отличный народ!!! Немало их было среди шпаны – Муха, Урарай, Пистолет, Шумай, Серик – всех не упомнишь. Но, как говорится, в семье не без урода. Появился в лагере конченный, подлый козленыш, мелкий ублюдок и доносчик. Про таких говорят: «Ни ножа, ни х… не боится». Засел в будке и никого никуда не пускал. Кто из мужиков пригрозит ему – тут же писал докладные или вызывал мусоров. Пост его находился в стратегически важном месте: отделял «город» – основную часть зоны – от «деревни». В «городе» находились шесть бараков, выход на промзону, плац для общего построения, столовая, клуб, библиотека. В «деревне» – туббарак и два обычных барака. «Деревню» от «города» отделяла надежная локалка с автоматической дверью, пульт от которой находился в будке-«скворечнике», где засел этот гаденыш. Как-то ночью подожгли его будку, подперев снаружи дверь. У козла был в гостях хлеборез. Мразь эта тощая прошмыгнул в маленькое оконце, а хлеборез сгорел.

Однажды бродяга Гриша Хабаровский пригласил меня в гости. Козленыш мне локалку не открыл, и я вынужден был развернуться восвояси. При встрече я посетовал Грише, что, мол, не можете у себя в «деревне» порядок навести, распустили козлов донельзя… Через пару дней Хабаровский проткнул мерзавца заточкой, но живучий гад опять уцелел, а Гриша раскрутился еще года на три. И еще несколько раз пытались его достать, но он, гад, срывался с любой сковородки.

Незадолго до описываемых событий в лагерь пришел этапом молодой москвич, который гордо именовал себя сукой. На том основании, что раньше был блатным. Сукой он, конечно, не был, потому что никогда не был Вором, но, видимо, называться обыкновенном козлом ему не позволяло самолюбие. Мне он был неприятен и никаких отношений мы с Олегом с ним не поддерживали. Нам и за Удава Цыган навтыкал. А скентовалась эта «сука» с Нельсоном, тоже молодым, пузатым, одноглазым козлом, завхозом по должности. В отряде у него я не был, но, по отзывам, Нельсон козел был веселый и безвредный. И как-то забухали они в каптерке. А казах Нельсона и «суку» спалил. И рванул, было, на вахту доносить. Так они его догнали и завалили на глушняк. Отрезали голову, забрались на крышу трехэтажного барака. С крыши голову здоровенный Нельсон метнул через запретку на волю. А там как раз чья-то матушка с автобусной остановки прет баулы на свиданку. И ей отрубленная голова под ноги катится. Матушка – брык в обморок. Голова справа, баулы слева… Что за лагерь такой, прости, Господи, где средь бела дня отрубленные головы через забор летают? (Это было третье при мне убийство на «восьмерке».)

Вот так – босота не достала, а от рук своих козьих «однопартийцев» сгинул, как собака ненавистный активист. С душком козлы оказались.

Майор Муравьев

Уникальный экземпляр на «восьмерке» – мент Муравей – здоровенный, толстый самодур. Бывало, зимой на проверке кричит зекам: «Всем стоять, не расходиться!»

– Замерзли, гражданин начальник, – отвечают зеки, – давай расход.

– Замерзли, – злорадствует Муравей, – как инкассаторов в засаде поджидать, в снегу по два часа таиться, так не мерзнете. А тут замерзли они…

Летом на жаре зеки, наоборот, прячутся в тень и садятся на корточки… Муравей важно ходит по плацу: «Никому не сидеть, ни лежать… Убитый – ложись. Осужденный обязан стоять! Вы – преступный элемент!»

Зеки ржут. Муравей злится, потрясает мегафоном: «Как дал бы этой фигней! Есть еще сила в руках! Я из-за вас комбайн бросил!»

Когда Муравью присвоили майора, этот придурок засел на вахте и весь день, стараясь изменить голос, сам себя вызывал: «Майор Муравьев, срочно прибыть на вахту». Остальные менты только пересмеивались и покручивали рукой у виска.

Случались, однако, и у него озарения. Ночью на вахту прибегает зек с безумным взглядом: «Гражданин начальник, спать не могу, самолеты мешают».

Муравей смотрит на бирку, видит – из дурацкого четырнадцатого отряда. Снимает трубку, набирает номер: «Але, диспетчер аэропорта? Говорит майор Муравьев. Почему мешаете спать заключенным? Приказываю отменить полеты!». Кладет трубку: «Все, иди спать… не будут до утра летать!».

А уж «засиженный» был… Мы-то хоть нет-нет, да освобождаемся, а у них там жизнь проходит и все лагерные заморочки они впитывают в себя почище арестантов. По весне заволакивают на вахту человек пять осужденных по подозрению в употреблении алкоголя. Прибегает медсестра Шура-Дура со своими трубочками на продув. А у Муравья чашка чая стоит. Шура-Дура в суете цепляет ее и делает пару глотков. Муравей вскакивает – хрясь!!! – чашку вдребезги об стену: «Ты чего? Хрен знает у кого сосала и мою чашку хватаешь! Пошла вон отсюда!!!..»

Кстати, откуда погоняло «Шура-Дура». Одному арестанту в карцере мокрица в ухо заползла. Ну его на санчасть. Медсестра Шура залезла ему в раковину пинцетом, бедолага орет, а она, знай себе, тянет. Вытащила и хвастает начальнику санчасти: «Виктор Павлович, я мокрицу вытащила». Он глянул и обомлел: «Шура, ты дура, это перепонка!!!». Так к ней и прилипло.

Сидит Муравей у подъезда со старушками на лавочке. Ждет служебную машину. Пригорюнился, вздыхает тяжко. Старушки-соседки переживают: «Что с тобой, милок? Что не весел – голову повесил?» Муравей с болью выдавливает из себя: «Зеки, сволочи, опять прапорщика съели…» Старушки в обморок. Муравей, довольный, уезжает на работу. Охранять преступный элемент!

Майор Вихрь

Командовал нашим инвалидным воинством майор Денисов. Сорокалетний гигант килограмм под сто шестьдесят с огромным пузом и красным родимым пятном во всю щеку. В отряде он появлялся редко, но, когда это случалось, майор проносился по бараку, срывая занавески с проходов, как бы случайно не замечая и оббегая стороной проходняки босоты. За свои стремительные набеги он получил погоняло «майор Вихрь». Силищей обладал неимоверной. Однажды он, как всегда, рванул занавеску на шконке, а занавеска оказалась крепко-накрепко закреплена, так он двухъярусный железный шконарь опрокинул одной рукой.

Однажды, когда пьяненький казашенок Серик, полтора метра роста, кидался на опешившего замполита, майор Вихрь просто подошел, взял дерзкого казаха себе под мышку и отнес на вахту. У Серика на утро братва в ШИЗО спрашивает: «За что закрыли?» Маленький Серик гордо отвечал: «С Денисом подрался».

Как-то майор, вырывая самопальные розетки, обнаружил у меня под шконкой трехлитровую банку браги. Схватил, и гигантскими шагами понесся в свой кабинет. Бубль орет мне что-то типа: «Держите его, Остап Ибрагимыч! Он украл нашу колбасу!» Я погнался за Денисом и брагу отобрал со словами: «Надо опохмелиться? Спроси – нальем». После чего не раз ему наливали. В целом майор Вихрь был ментом безвредным и человеком добродушным. Только пил много.

Водка и сгубила его карьеру. Сначала проверяющие спалили его в секрете, где он должен был караулить побегушников. Случился побег с усиленного режима и был введен план «Перехват». Всех мусоров с окрестных лагерей дернули в секреты и оцепление. Где-то в лесу поставили в засаду и бесстрашного майора Вихря. Проверяющие приезжают, а под деревом только его пузо колышется и храп на весь лес стоит…

А летом 1990 года в клубе проводилась лекция о вреде алкоголизма. Пришел хозяин полковник Зиганьшин, а ментов никого, послали дневальных за отрядными. Менты зашуршали, забегали… Все собрались, только нашего дурака нет. Наконец, двери распахиваются. Всей своей тушей вваливается майор Вихрь. Фуражка набекрень, шарф болтается, плечо в побелке и пуговицы на пузе расстегнуты… Вдребадан!

Хозяин аж в лице изменился, закричал прямо при осужденных: «Майор Денисов! Я Вам место найду! Немедленно покиньте помещение клуба!».

Освобождался я уже при новом отряднике, имя которого в моей памяти не сохранилось.

Телевизор

Интересно было наблюдать за предпочтениями осужденных в плане телевидения. Тем более, что за забором повеяли ветры перестройки. Многие арестанты были страстными футбольными болельщиками, у них случались конфликты с киноманами. В таких случаях договаривались, и в одном отряде смотрели футбол, а в соседнем кино. Естественно, в приоритете были детективы. Помню, тремя годами раньше на «тройке» в Новотроицке в 1984 году запретили к показу «Противостояние» по роману Юлиана Семенова. У зеков ярость смешалась со злорадством и ликованием: «Боятся нас, гады…» Но когда поставили на атас шныря, и одну серию все-таки посмотрели, главному злодею Кротову досталось от каторжан на орехи. Похитители цыплят и бесстрашные крушители детских беседок поливали подготовленного абвером убийцу, кто во что горазд: «Голимый черт, ну кто же так делает!!!» Ну, типа, что вот уж мы-то… Смешно было слушать их критические комментарии. Украли два пакета семечек, а туда же…

Лагерные «пикейные жилеты» с удовольствием слушали первый съезд народных депутатов, дожидаясь амнистии…

С десяток сумасшедших дедов неслись к телевизору со своими банками заряжать чифир от Чумака. Но я лично с уважением относился к Кашпировскому за его отменную физическую подготовку. Особенно поразило, как динамично он исполнял упражнение на колесике с ручками. Лагерные умельцы быстро понаделали аналогичные снаряды, я больше десяти подходов сделать так и не смог, хотя в то время был в неплохой форме. Пятьдесят пять отжимался от пола и двадцать два подтягивался любым хватом на турнике. А Кашпировский фигачил на этом колесике несчетное количество раз. Потом на свободе я видел «колесо Кашпировского» во многих спортзалах Москвы.

Телевизионная реклама тоже играла свою роль в нашей жизни. В конце восьмидесятых в магазинах страны откуда-то появился турецкий чай. Естественно, родные арестантов повезли его в лагеря. Чай дрянью оказался редкостной! Не заваривался! Получившие его целыми посылками каторжане проклинали Турцию. Тогда по телевидению пустили рекламу: девочка и мама на кухне. Мама опускает пакетик в чайник – мол, две минуты прошли – девочка отвратительным писклявым голоском кричит: «Чай готов!». В эту минуту зеки готовы были расколоть телевизор пополам. Типа, мы такие идиоты в России, что не знаем, как чай заваривать?! Турки – дебилы! Где они учились, там мы преподавали.

Нигде я больше не видел такого количества взрослых людей, любящих мультфильмы, как в местах лишения свободы. Сидят битые жизнью мужики, пьют чифир, обсуждают лагерные вопросы. Вдруг: «О, мультфильмы начались!» И все бегут смотреть. Дурдом.

Но особенная любовь у заключенных была к сеансам аэробики. Ну не было в лагерях более популярной передачи. Тогда в восьмидесятые они только появились на телевидении. Тренерши-ведущие менялись каждый день. Каждый арестант симпатизировал определенной гимнастке. У меня была любимая ведущая Наталья Ефимова. Ласковая такая. Вкрадчивая. Не худенькая.

Я знал только одного осужденного, который не смотрел ни аэробику, ни показы мод. Весь барак к телевизору, а он, плюясь и чертыхаясь, ломился на выход. Он был родом из Оренбурга, очень похож внешне на актера Лыкова-Казанову, такой же худощавый долгоносик. У этого мужика на воле была фантастически красивая жена. Лямбург город небольшой, в лагере были зеки, которые ее знали. Говорят, в натуре Шерон Стоун. И была, сука, гулящая. Спала с его родным братом. Мужик их спалил, а она говорит: «Брат лучше тебя, трахалась с ним и буду трахаться». Он ей голову отрезал, дом поджег и на себя попытался руки наложить. Но выжил.

Дали ему десять лет. Так вроде нормально срок переносил, но любые темы, связанные с женщинами, приводили его в бешенство. Я не удивлюсь, если после освобождения он маньяком каким-нибудь заделается.

А в это же время, когда его жена крутила амуры с братом, освободился его сосед. Познакомился с молодой девахой. Женился. И, по старой лагерной привычке, стал частенько жарить благоверную в зад. В те времена анальный секс не был так популярен, как сейчас. Жена его решила посоветоваться с матерью, типа, это нормально или как? Теща пожаловалась тестю, чтобы поговорил с зятем по-мужски. Тесть, как бухнёт, начинает приставать к сидельцу: «Вот вы, зеки, подлый народ! Как вы можете живого человека в жопу?! Тем более, мою дочь! И что вы в этом такого находите?» В общем, возвращается теща с работы, а сиделец пьяного тестя в зад имеет. У тещи волосы дыбом, она написала заявление, и зека взяли под стражу. На суде судья ему говорит: «Вы слышали показания потерпевших. Что можете сказать по этому поводу?» Сиделец отвечает: «Да это педерасты, я их вообще не слушаю. Педерасты права голоса лишены. Вот тещу я еще послушаю». Ему как влепили восьмилетку!

И вот в лагере они как встретятся по-соседски с «Казановой»-женоубийцей, так у них начинается словесная коррида. Сидят мужики, перетирают между собой, кто напрасно сидит, кто за дело. И мокрушник ему говорит: «Ну, я хоть голову отрубил! Десятку дали. А тебе за жопу – восемь».

Шекспир отдыхает! Страсти какие кипят в нашей провинции!

В ту пору как раз начался расцвет «поющих трусов». Появились всякие «Комбинации», «Миражи», Ветлицкая, Салтыкова в порнушистых прикидах. Смотрим «Утреннюю почту», я кричу: «Моя Алиса Мон» (в этой певице меня возбуждал вызывающе чувственный рот). Бубль не отстает: «Моя – Катя Семенова». А рядом сидит Володя Соус и так меланхолично роняет: «А моя – Филипп Киркоров». Я только руками развел. «А что, – говорит, – у меня ни одной девки не было. Я сел в четырнадцать лет, какие там девки? На малолетке раскрутился, на общем раскрутился. Сейчас мне тридцать. Я и не знаю, какими они бывают, девки. Мне женщины не снятся, мне педерасты снятся.»

Парадоксы Веры

Немало парадоксальных вещей наблюдал я в лагерях. Допустим, все заключенные истово демонстрируют любовь к своим матерям. Не к отцам, не к детям, не к женам, а именно к матерям. В принципе, в этом, естественно, нет ничего плохого. Матушки исправно возят своим непутевым чадам передачи и посылки, ездят на свиданки. Только на свободе об этой любви мало кто из арестантов вспоминает. Хорошо, если еще не поколачивают своих старушек. «Гроза» нашего района Лелик свою вечно подвыпившую матушку за выпученные глаза иначе чем «форель» не называл. Вообще уникальное было семейство Панфиловых. Четверо братьев ни разу в жизни не были на свободе одновременно. Когда родился младший – старший уже сидел. Так и понеслось на всю жизнь.

Многие проходы даже самых отпетых головорезов украшали иконки. Религиозная тематика: мадонна с младенцем, купола, кресты – неизменно присутствует среди наколок. Притом, что сама Вера в среде заключенных тех времен совершенно отсутствовала. Но было бы явным упрощением объяснять эти наколки только символикой: типа, сколько куполов – столько сроков. Мне кажется, Православие сидит где-то на подсознательном уровне в мозгах нашего преступного мира. К такому выводу я пришел, когда на свободе прочитал несколько документальных книг об американской преступности.

Гангстеры-бродяги и у нас, и у них знают цену дружбе. Дружить у нас – это не значит пить водку или совместно играть в гольф по субботам. Если кто-то садится в России, мы помогаем – шлем посылки, передачи, везем гревы. Заботимся о родителях, о семье своего товарища. Причем это всегда так было. Ментальность такова. И в почете в лагерях всегда были не те, кто много украл, а те, кто достойно, не запятнано отбыл свой срок, не шел на компромиссы с мусорами, а потому скитался по изоляторам и БУРам, выплюнул половину легких, потерял зубы, здоровье, но не совесть… Таких людей уважительно называют терпигорцы.

Американский же преступный мир (я говорю о традиционной белой преступности, а не об этнических мафиях) в первую очередь пытался освободить своих товарищей. Вплоть до налетов на тюрьмы. Я читал документальное исследование о самых известных американских гангстерах прошлого века. В порядке вещей было организовывать побеги, подкупать тюремщиков…

Побеги, конечно, и у нас случались… НО!!! Я говорил с лагерными аксакалами и мнение их было такое (я не говорю, что оно правильное): «Да кто бежит-то? Непутевые. Те, кто в карты проигрался, под кем жопа уже дымится. Вот они и бегут. А если нормальный арестант – тебе зачем бежать. Тюрьма – дом родной. Наша задача – наладить здесь положение…»

Я обратил внимание на глубинную готовность русского человека нести кару и страдать за свои преступления. Неважно, как он сам это для себя и других объясняет.

А давеча прочитал у Николая Костомарова, что по свидетельствам западных средневековых летописцев их поражала обреченность русских воинов в случае неудачи на полях сражений («Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей», с. 224). Я был обескуражен, но из песни слов не выкинешь: русские витязи не бились остервенело до последнего, не спасались бегством, не молили о пощаде, а вставали на колени и обреченно ждали смерти. Ну ведь прямая аналогия!

Если говорить о моем личном мнении, то считаю, что Вера в Христа и занятие любым преступным промыслом несовместимы. Веруешь? Делать ничего не умеешь? – Сажай картошку. Медбратом в дом престарелых иди. Пчел разводи. А то получается: «Обедню отслушаем, ближнего скушаем».

Был у нас в бригаде уже в девяностые и двухтысячные годы шибко верующий. Даже погоняло ему дали: «отец Юрий». Говорит, на усиленном режиме в Мурманске уверовал. Сильный, бесстрашный на стрелках парень. И женился на девице из Новотроицка, надо же – такое совпадение. Я его называл «православный бандит». Как есть православные поэты, писатели, художники… Однажды подарил ему майку с надписью «Православие или смерть», там, в числе прочего, череп нарисован. Так он отказался эту майку носить, мол, череп – это бандитский символ. Я аж взбеленился: «А ты-то кто есть? Дева Мария что ли?» Время шло, и все яснее чувствовалось, что Бог для него важнее, чем коллектив. И возникали такие ситуации, когда он говорил: «Вот это я сделать могу, а вот это Бог не позволяет» или «Сюда я пойду с вами, а туда Вера не пускает». И постепенно я отодвинул «отца Юрия» от основного ядра бригады, потому что посчитал такую его позицию вредной для коллектива.

Впрочем, многим авторитетам религия отнюдь не мешает, напротив, они общаются с батюшками, постятся, ездят на святые источники и даже совершают паломничества в Иерусалим и Новый Афон. Я же в Православии принимаю только одну молитву – Воровскую:

– Господи, прости, в чужую клеть впусти

Помоги нагрести, да и выпусти!

Пузырь

Некоторые арестанты, опять же, у которых есть для этого возможность, заводили себе кошек. Появился котенок и у меня. Черный, в белых манишке, бабочке и перчатках. Назвал его почему-то Пузырем. Таковы особенности человеческой натуры, что в заключении, без родных и близких, арестант не утрачивает потребности кого-то любить, о ком-то заботиться. Вот и я души не чаял в этом котенке. Уделял ему много времени. И котик не пропал, не потерялся. Ходил за мной, как собачка, провожал на промзону и на проверку. Бывало, возвращаемся в барак, каторжане просят: «Мишань, позови Пузыря…» Я зову… Он стремглав вылетает откуда-нибудь. И среди сотни, казалось бы, совершенно одинаковых зеков безошибочно находил меня. Запрыгивал на руки и урчал, как маленький паровозик.

У Самарского тоже был кот Барсик. Однажды в столовой давали рыбу. Маля припер в отряд две порции себе и Лукьяну. Порезал хлеб, лук, долго чистил рыбу. Пошел мыть руки, чтобы во всеоружии приступить к трапезе. Пока он наводил гигиенический марафет, Барсик утащил у него рыбу. Маля гонялся за ним по всему бараку, пытаясь сразить шельмеца сапогом… Потом пенял Самарскому, что тот не воспитывает своего кота, не в пример москвичу, у которого кот добропорядочный арестант.

13 сентября 1990 года заканчивался мой срок. Вместе со мной на волю вышел мой котик, уютно свернувшись в теплый комок у меня за пазухой. Накануне каторжане прикалывались: «Пузырь освобождается».

Я не сразу полетел в Москву, а решил тормознуться в Новотроицке, где меня ожидал старый кент Вилли. Там я собирался порешать вопросы с гревом в покинутый мною лагерь… На железнодорожной станции Оренбурга я попросил девчат в кассе, чтобы Пузырь посидел пару часиков у них в комнатушке до отхода поезда. Вернулся забирать перед отходом поезда, так отдавать не хотели! То же самое спустя несколько дней в аэропорту города Орска, откуда я улетал в Москву.

Мне было приятно, что девушкам так понравился Пузырек. И радовала отзывчивость русских людей на Урале, которые, наплевав на инструкции, пускали меня в помещения касс, кормили и поили моего кота. Надо ли говорить, что и в самолет нас с Пузырем пустили безо всяких справок и клеток. Знатоки в лагере утверждали, что кошки плохо переносят полет, что у них уши закладывает. Но Пузыреша безмятежно проспал до Москвы, словно всю свою короткую жизнь только и делал, что летал на самолетах.

Дома Пузырь сразу приглянулся моим старикам и, быстро освоившись, стал, как в лагере, провожать меня от дома до определенного места. Однако в дальнейшем жизнь его на свободе не сложилась. Пузырь сожрал в подвале крысиную отраву и умер.

Я еще трижды заводил себе котов, но ни к одному из них не прикипел душой так, как к своему лагерному питомцу.

Глава 6

Четверть века свободы

Подлец на брудершафт уже с министром,

И кнут, похоже, снова в силу вхож

На площади базарной, голосистой,

Где вешали вельмож…

Из лагерных тетрадей

Я вернулся в Москву…

Душевно отвиснув несколько дней в Новотроицке, я вернулся в свой родной город. И не узнал его. Почему-то больше всего поразили огромные очереди в винно-водочные отделы и мордовороты, выносящие оттуда сумки с водкой. Спекулянты. Я сразу понял, что это мои «клиенты». Они меня жутко раздражали. Как-то среди них я узнал паренька по фамилии Галкин, который учился в школе на несколько классов младше. За прошедшие одиннадцать лет он превратился в пузатого мужика с осоловелым взглядом.

– Что, торгуете? – спросил я у него.

– Да, это наш бизнес, – высокомерно ответил Галкин.

– На общее кому отправляете?

– На какое общее? – барыга посмотрел на меня, как на инопланетянина.

– Ну в тюрьмы там, в лагеря…

– Зачем нам это нужно? Ты что, Миш?..

– Так это неправильно. Нужно уделять внимание братве… Я наведу здесь порядок.

– Попробуй, – пожал плечами Галкин, равнодушно глядя мимо меня…

В Москве меня не было в общей сложности одиннадцать лет, не считая кратких приездов на три-четыре дня в перерыве между отсидками. В лагере я читал в газетах о появлении рэкета, группировок и мне казалось, что некоторые мои старые знакомцы из уличной шпаны могут двигаться в этом направлении. Но я ошибался. Все судимые и хулиганы из тех, кого я знал, в лучшем случае погрязли в семейной жизни, в худшем – поспивались. Рассчитывать мне было не на кого. Я решил не «пришпоривать коней» и осмотреться.

Бедный отец ожидал моего возвращения с замиранием сердца. Он боялся, что, после долгой отсидки, домой вернется чужой ему человек. Позднее он признавался, что первое время с трудом понимал мою переполненную феней речь… Я не замечал никакой настороженности со стороны родителей. И вскоре отец радостно сказал маме: «Это мой сын!»

Интересна родительская психология! Им, во что бы то ни стало, необходимо гордиться своими детьми. Отец уже был глуховат, поэтому говорил громко и спустя несколько лет после освобождения я случайно услышал, как он гордо рассказывал кому-то из своих друзей по телефону: «Мишка-то у меня, знаешь, авторитет в районе!..»

Будучи неисправимым оптимистом, отец в любой ситуации находил повод для прикола. Существовала давняя семейная байка, что мама никак не хотела уезжать в роддом, пока не дочитает детектив. А когда ее, наконец, повезли в родильное отделение на проспекте Мира, выяснилось, что там карантин. И маму срочно повезли в соседний роддом в Марьину Рощу. На одном семейном торжестве отец лихо прокомментировал мамины причитания по поводу моей «загубленной» судьбы: «Перед родами читала детектив, рожала в бандитском районе, а теперь удивляется, что сын не профессор!»

Году в 1992-м ко мне приехали ребята, которых отец не знал. Меня не было дома, и они остались ждать перед подъездом. Я скоро вернулся, и мы прямо на месте обсудили все вопросы. Случайно подняв голову, я увидел своего старика, который, сидя на балконе, держал пацанов на мушке моего ТТ. Он решил, что приехали враги.

Вслед за ним я с гордостью говорю: «Это мой отец!»

Через пару месяцев после освобождения, помогая журналистке Наташе Бояркиной разгрузить мебель в новой квартире, познакомился с ее квартирантом – боксером. Через него попал в спортивный зал возле метро «Библиотека им. Ленина». Там тренировались кикбоксеры. Этот спорт только зарождался в нашей стране. Школ кикбоксинга не было. Бойцов набирали из бокса и каратэ. Боксеров учили махать ногами. Каратистам «ставили» руки. Там на моих глазах разрушился миф о загадочном и несравненном, смертельном, боевом искусстве каратэ. В девяноста процентах случаев боксеры уровня кандидатов и мастеров спорта били каратистов как врагов народа. Там же я убедился: то, что годилось для лагеря, не прокатит в Москве. Это на фоне уральских травокуров и чахлых терпигорцев я казался Ильей Муромцем. Когда я получал военный билет, тетка-врачиха шумела на хилых призывников: «Позорище! Посмотрите на человека – только с лагеря, а хоть сейчас в десант!» Здесь же я справлялся только с ролью «мешка» для любого приличного рукопашника или разрядника по боксу. Я понял, что моим оружием должны стать мозги, дерзость, хитрость, но никак не кулаки.

К залу имела какое-то отношение Таганская ОПГ. Однажды, когда я колотил грушу, меня поправил круглолицый, плотный парень: «Ногу проноси дальше и опорную проворачивай…»

– Да, понял, благодарю, – без энтузиазма отозвался я.

Но крепыш не отходил, пока не поставил мне хлесткий «лоу-кик». После тренировки я спросил у знакомого: «Кто это мне удар правил?».

– Коля Бес.

Я офигел. Коля Бес был лидером Таганских и одним из самых авторитетных бандитов Москвы. У Беса меня удивило и порадовало полное отсутствие пафоса. Впоследствии я всегда помнил его доброжелательность и через пять-семь лет мы стали не то что друзьями, но всегда находили общий язык, скажем так.

В зал, бывало, заглядывал Игорь Малахов, получивший скандальную известность как убийца Талькова и любовник Азизы. Но я не помню о нем ничего, кроме длинного в пол кашемирового пальто.

Вскоре через спортзал кикбоксеров меня сосватали ночным сторожем в Физкультурно-оздоровительный комплекс возле метро Кунцевская. В течении года я занимался спортом, плавал в бассейне, парился в бане и еще получал за это деньги. У меня частенько отдыхали мои приятели. Я нравился девицам, которые посещали аэробику и моя «бендешка» всегда была для них открыта. Ночами в комплекс приезжали участники чеченской ОПГ. «Чехи» не горные, а московские. Они полюбили мой лагерный «купчик». Иногда вместе играли в футбол. Не могу сказать о них ничего плохого. Но двум медведям в одной берлоге стало тесно, и я покинул «сладкое» место.

Балтийский блицкриг

Летом 1991 года освободился Бубль. Я поехал его встречать, но позорно перепутал день. Получилось, что уже он встретил меня в Москве. К этому времени у меня сложилось мнение, что в Москве уже все поделено и за куском хлеба с маслом надо ехать в провинцию. Оренбурга мне с лихвой хватило, да и знали меня уральские менты как облупленного. Мой выбор пал на Калининград, бывший Кёнигсберг, столицу Восточной Пруссии. Город во всех отношениях сладкий. Крупнейший морской порт, значит морячки с валютой и товарами на продажу. Балтийское море и его курортная жемчужина Светлогорск, бывший Раушен. Можно было совместить приятное с полезным.

Кое-как сколотил гоп-компанию. Вместе со мной на покорение балтийского края отправились Бубль, подельник по первому сроку Ваня, его приятель, старый рецидивист Лысый, громила с района по кличке Миша Маленький и мой сосед, молодой пацан Макс. Мы с Бублем собирались «ломать». Ваня с Лысым по слесарной части. Миша с Максом на подхвате. Макс, дебил, отстал от поезда в Вильнюсе, когда побежал за пирожками. Дождались его на вокзале в Кёнигсберге. Сняли две квартиры. И там я впервые увидел, что такое алкоголизм. Кроме Бубля, я подселил к себе Мишу Маленького, чтобы поближе познакомиться. Думал, перспективный малый. Огромный рост, сумрачный лик. И вот в первую же ночь я услышал непонятное бульканье. Зажег свет. Этот жалкий тип, внешне такой грозный, хлебал из горла под одеялом какую-то дрянь на спирту. Оказался хроническим алкоголиком. В двадцать пять лет! Я тут же отправил его восвояси. У Лысого с Ваней и Максом не заладилось по слесарной части, через два-три дня они тоже уехали.

Мы с Бублем остались вдвоем. У нас-то как раз все было ровно. Калининградский рынок 1991 года был абсолютно не пуганным. Шестилетняя отсидка никак не сказалась на ловкости рук. Работалось в охотку. Прибарахлились мы знатно, оделись с ног до головы. Я в конец обнаглел и возле комиссионки «сломал» небольшой телевизор. Олег тоже попробовал ломать и у него получилось. После первого фарта мы опасались, что нас будут искать и соблюдали конспирацию – переоделись. Оказалось, напрасно. Нас все равно узнали, но результат оказался ровно противоположным тому, которого мы ожидали. К нам подошел кинутый накануне барыга: «Можно вас попросить… вон за тем прилавком мои знакомые, не трогайте их, пожалуйста».

– Да не вопрос. Полтинник пусть принесет.

Мы-то думали, что нас будет искать «крыша» этих барыг, а барыги сами к нам за защитой потянулись. Через пару дней нам присылали копейку с десятка точек. Двоим!! В чужом городе!!! Успех вдохновил меня. Если получилось у черта на куличиках, то не грех и в Москве попытать босяцкого счастья.

С куражей мы решили зависнуть в лучшем курорте Калининградской области Светлогорске. Вообще весь этот регион долгое время был закрыт для посещения туристов из-за базы Балтийского флота в городе Балтийске. В советское время побывать там можно было только получив приглашение от местных жителей, заверенное в соответствующих органах. Постепенно жесткость запретов снижалась, и вот уже Горбатый открыл область для иностранцев. В Восточную Пруссию тут же рванули немцы. Те, кому было приказано убраться отсюда в 1945 году. Они бродили по своим бывшим городам. Плакали на могилах. Заходили в старые квартиры, если они сохранились. Говорят, были случаи, когда немцы откапывали зарытые в 1945 клады. Ведь им дали двадцать четыре часа на сборы. И они в страхе бежали, побросав все. Мне в худых, сгорбленных стариках мерещились недобитые под Сталинградом эсэсовцы. Особой популярностью у них пользовался Бубль. Немцы часто просились с ним сфотографироваться. Рослый, белобрысый, в наколках, с рондолевыми зубами – видимо, именно таким фрицам представлялся Советский Солдат Победитель.

«Фиалка»

Вернувшись в Москву, мы стали думать, с чего начать. Олег вспомнил, что его матушка, заведующая магазином на Преображенке, общается со старым уркаганом Юрием Васильевичем К. Я вспомнил, что видел какого-то седого деда с плутоватыми глазками, когда забирал продукты у матери Бубля для поездки в лагерь. Выяснилось, что это он и был. К. назначил встречу в ресторане «Фиалка».

Мы приехали туда вечерком и с трудом нашли в тенистых аллеях парка Сокольники скромное деревянное строение сталинских времен. Внутри располагался общий зал с небольшой эстрадой и две вместительные веранды по бокам. В одной из веранд постоянно собирались блатные. К. заниматься нами было не досуг, он познакомил нас с Борей Жидом, старым карманником, человеком энергичным и общительным. Это был седой, пожилой уже человек явно семитской внешности в турецком свитере и слаксах.

– Для того, что бы начать двигаться в Москве, нужно общаться с достойными людьми, – сказал старый бродяга, – вы можете общаться с нами.

Ну, значит, так тому и быть. Мы начали регулярно ездить в «Фиалку». С Борей Жидом я легко нашел общий язык. Возле меня уже крутилась молодежь с района, и мне нравилось привозить их в Сокольники, чтобы они посмотрели на нэповских ворюг. Не дурак выпить и приударить за слабым полом, Боря отлично ладил с молодежью и всегда находил для них верные слова. Ему было уже под шестьдесят, но девиц старше тридцати я возле него не видел. Тем более, что прикид свой он скоро поменял на добротные джинсы и кожаный пиджак.

В «Фиалке» собирался весь цвет старого преступного мира Москвы: Савося, Ростик, Горбатый, Шорин, Шакро Старый, Пигалица (прошляк[35]). В укромном уголке парка решались самые серьезные вопросы. Я не раз видел, как к этим пожилым, неброско одетым людям приезжали за советом накаченные верзилы и почтительно выслушивали их мнение. Довольно скоро наши старики сменили китайский ширпотреб и простенькие куртёнки на цивильные дорогие костюмы. Раньше неизменно импозантным, похожим на дипломата, выглядел только Шакро Старый.

Большую часть своей жизни эти люди провели в тюремных казематах и северных лагерях. Не думаю, что среди них были графы Монте-Кристо. Нет, они воровали, скитались, отдыхали на блатных малинах или в Ялте в лучшем случае. И мало что видели в жизни, кроме колючей проволоки, автоматчиков и караульных псов. И вдруг в одночасье – перестройка! Горбачев открывает клапан. Наступило время, когда Воры вышли из подполья и заняли место, подобающее их уму и влиянию. Старые карманники с трамваев и электричек враз пересели на мерседесы. Получили возможность выезжать за границу на лучшие мировые курорты. С Савосей я сам сталкивался в Шереметьево – братва отправила его подлечиться в Карловы Вары. Уверен, что еще несколько лет назад, закуривая одну «Приму» на троих в сыром изоляторе где-нибудь на Княж-Погосте, они и не мечтали об этом.

Почему Воры и их идеология оказались востребованы? После перестройки разом рухнуло все – промышленность, спорт, идеалы людей. Коммунистическое начальство и комсомольцы, побросав партбилеты, ломанулись в бизнес. Менты стали получать с проституток. Чекисты – крышевать мебельные салоны. Воры оказались одними из немногих, кто сохранили свои принципы. В переломное, шальное время оказалось, что только у Воров можно получить ответы на наболевшее. Порядочная дерзкая молодежь потянулась к Ворам. Старики и женщины – в Церковь. «Фиалка» стала местом, куда вскоре поехали ходоки со всей России. За советом, за помощью, за справедливостью.

Позднее, по моей просьбе, Ильдар Южный написал песню «Сокольники» об этом легендарном месте:

Ах, Сокольники, Сокольники, Сокольники…

Прижала жизнь – зайди в «Фиалку» за советом

Здесь в ресторане стаей разносились стольники…

А за окном хмельно гуляло бабье лето…

Я и клип хотел снять, но Воры запретили.

К сожалению, Боре Жиду судьба отвела совсем немного пожить в новую эпоху. Он тяжело заболел. Мы с Женей Комиссаром навестили его, высохшего и обритого, в Военном госпитале.

– Ты-то, бродяга, как к воякам попал? – поинтересовался я.

– А я летчик-налетчик, – не унывал Жид.

Борис Михалыч в считанные недели сгорел от рака и умер в начале 1993 года. К этому времени мы расстались с Бублем. Ему претила дисциплина и трезвость, которую я насаждал в коллективе.

– Уйду я от вас, – как-то с ленцой сказал мне однажды Олег, – ездить далеко.

– Как знаешь, – я пожал плечами. Не уговаривать же мне его.

Сокольнической шпаной рулил С… Каленый, коренастый могучий мужчина сорока пяти лет с необъятными плечами и волевым, словно вырубленным из гранита лицом. Не сказать, чтобы он на «ура» принял наше появление, но процесс, как говаривал Михаил Сергеевич, пошел.

С… был человеком осторожным, он обладал воистину звериным чутьем на людей и ситуации. Политика, которую он проводил в коллективе, не соответствовала его свирепой внешности. Компромиссы С… всегда предпочитал открытому столкновению. Вероятно, поэтому в его коллективе почти за тридцать лет существования не случилось ни одного криминального трупа.

Вор Савося

Пару раз появлялись желающие расшатать трон Каленого, но все они плохо кончали. С… был слишком опытен и мудр, чтобы позволить себя обыграть. Тем более, что рядом в качестве советчика всегда находился Савося. В беседах с этим старым уркаганом С… порой проводил целые часы и дни.

В начале девяностых подмучивал некий Раф, очень хитрый и дерзкий тип непонятной национальности. Конфликт чуть было не дошел до ножей. В этом искусстве Каленому еще по молодости не было равных. Рафу удалось съехать на базар, но и тут С… его схряпал и выгнал из «Фиалки». Через несколько лет Рафа убили в тюрьме в Германии.

Позднее шапку Сокольнического Мономаха пытался примерить Гаврош. Но его вообще избили как собаку, вроде бы совсем по другому поводу. Были еще пара ситуаций, о которых не пришло время писать.

Наши отношения развивались непросто. То я был недоволен решениями, которые принимал С… То Каленый негодовал на постоянные геморрои, в которые я влезал и, соответственно, приносил в Сокольники.

Сироты. День рождение автора. Клуб Нева. 90-е.

Году в 1994-м в «Неве» праздновал свою днюху один из Сирот. Структурно эта семейка входила в звено Каракуля, крикливого сокольнического блатаря. Было их человек десять, но старшими являлись трое громадных кабанов от ста тридцати до ста пятидесяти килограмм весом. Двое из них даже ходили с трудом. Уж не знаю, кто им так остроумно подогнал такую погремуху одну на всех.

Засиделись за полночь. Остался один из Сирот, их младший по кличке Базин, и я с водителем Русланом. В кабак зарулили, на ночь глядя, два огромных типа. Одного из них, Самосвала, я поверхностно знал. Здоровались пару раз. Он играл в американский футбол и, по слухам, обладал неимоверным здоровьем. Ходила по району история, что в клубе «Секстон» «Ночных Волков» на Соколе он один уложил всю охрану. Второй визитер оказался его младший брат, но еще здоровее. Шапочного знакомства хватило, чтобы они оказались за нашим столом, как принято у братвы. Долго ли, коротко, у Самосвала происходит словесный конфликт с Сиротой. Я, на правах хозяина, пытаюсь их примирить. Бухие ведь все. Ни в какую… Самосвал достаточно грубо мне отвечает. А я пьяный значительно добрее, чем трезвый. И миролюбиво так продолжаю увещевать: «Ну ты хоть возраст мой уважай». Мне-то было тридцать четыре, а они оба лет на десять помладше. В ответ слышу: «Да мне по хрену, сколько тебе лет!» Я что-то еще сказал, и Самосвал конкретно посылает меня на три буквы. У меня срабатывает лагерный рефлекс – тут же бью ему в рыло. В голове мелькает: «Сейчас он зарядит в обратку, и я всю мебель в «Неве» соберу!» С перепугу выхватываю нож и начинаю его шинковать, как тесто на вермишель. Я остановился только тогда, когда он распластался в луже крови. Потом выяснилось, что я нанес ему девятнадцать ножевых ранений. Мой водила Руслан, щупленький, вообще не боец, но не растерялся – вскакивает на стол, чтобы достать и – хрясь! – стаканом в голову младшему брату Самосвала. Тому хватило, душком, видно, слабоват, даром что внешне громила. Мы подрываемся. Самосвал буквально плавает в крови. Базин по ходу срывает с него золотую цепь. Я ему говорю: «Верни, мы не мародеры…» И младший брат нам в след бросает что-то типа: «Посмотрим, что на это скажут Измайловские…»

На следующий день поехал к С… Каленому. Сказать, что он был разъярен, значит ничего не сказать… Ведь Измайловские граничили с Сокольниками и, наряду с Подольскими, считались сильнейшей в Москве ОПГ. Сева дорожил нормальными отношениями, которые сложились у него с грозными соседями. Он конкретно на меня орал. Я не видел своей вины, но получилось так, как получилось. Огрызнулся я только раз, когда Каленый бросил мне: «То, что тебя послали на хрен, еще не повод резать человека».

– Извини, С…, я арестант. Для меня это повод.

Я вспомнил, что коротко пересекался с одним из лидеров Измайловских Лешей Жидом. Думаю: будь что будет. Поеду, поясню, как все произошло. Раз война может из-за меня разгореться.

Номера телефона Жида у меня не было, я на удачу поехал к отелю, где они регулярно собирались. Ждать пришлось не долго. На нескольких машинах подъехала большая группа парней. Среди них был Леша Жид. Подойти к нему мне сначала не дали. Издалека напомнил ему, где мы встречались. Тогда мне позволили приблизиться. Я вкратце изложил суть вчерашнего инцидента. Один из парней грозно спросил: «Ты зарезал Измайловского?»

– Он же сказал, что те назвались уже после свары, – оборвал парня Жид.

– Если ты соврал, мы тебя из под земли достанем, – не унимался агрессивный парняга.

– Он же сам приехал, – снова вступился за меня Жид.

Я оставил номер своего телефона и был отпущен с миром.

Самосвал оказался не Измайловским. Для чего эту чушь брякнул его брат, я не знаю. Он выжил, заявление, естественно, не написал. Один раз мы пересеклись на «стрелке» в Лобне. Самосвал извинился, поблагодарил за то, что не стал добивать и не снял цепь. Потом сказал странную фразу, над которой я долго кабалил: «Я про тебя по другому думал…»

К сожалению, у него начала гнить жопа – я туда нанес наибольшее количество ударов. Он часто лежал в больнице. И прямо там, на больничной койке умер от передоза. Вслед за ним сгинуло большинство участников этой истории.

Один из Сирот крякнул в Турции с перепоя. Второй попал в лагерь и преставился там. Вроде как тоже – передоз. Третьего они из коллектива еще раньше выгнали, и где он, я не знаю.

Нет уже в живых Леши Жида, по моим впечатлениям и по отзывам Каленого, очень достойного и порядочного гангстера.

Со своим водителем Русланом я вынужден был расстаться, когда тот начал травиться. Он разбился на мотоцикле в Индии.

Шибко блатной Каракуль с С… не сработался, и Каленый отправил его на вольные хлеба. Большинство людей Каракуля перебежало к С…

Давно упокоились на кладбищах старые Воры. От тяжелых болезней, вызванных многолетними лагерными лишениями, умерли Горбатый, Савося, Саша Шорин. Убиты негодяями Шакро Старый и Ростик. Из воровских стариков жив только Юрий Васильевич К. Ему сейчас под восемьдесят. Хочу отдать должное его прозорливости. Юрий Васильевич всегда относился ко мне достаточно иронично и, увидев меня как-то по телевизору, сощурил свои хитрые глазки: «Может, еще книгу напишешь? Писатель…» Как в воду глядел, старый уркаган! Ведь я сам тогда о литературной ниве и думать не думал.

Позднее я узнал: хоть Каленый и орал на меня, но когда тот же сокольнический Картина прибегал жаловаться, что его где-то побили, то С… рычал на него: «Что вы жаловаться бегаете!!! Вот Орский – берет и режет, если его касается!!»

Шестнадцать лет назад у меня с С… возникли серьезные разногласия по принципиальному вопросу. Писать об этом рано. Наше расставание проходило тяжело. Были желающие подплеснуть керосинчику. Но у С… хватило мудрости оформить расставание так, что мы остались друзьями. С 2000 года я работаю самостоятельно. С Каленым мы продолжаем общаться, встречаться, спорить… Моим близким стал его сын, такой же крепкий и харизматичный, как отец.

В свои шестьдесят восемь лет Каленый остается в неплохой форме. Ведь он много лет не пил и не курил. Еще недавно он в легкую жал с груди двести килограмм. С… по-прежнему у руля Сокольников. А я знаю, что по первому зову всегда встану рядом с ним плечом к плечу.

Урал

После освобождения меня неизменно тянуло в Новотроицк. Я всегда чувствовал себя там как дома. Во-первых, возил гревы в лагерь Бублю и Соусу. Во-вторых, у меня там было много друзей и знакомых. Подлый сидел на «пятерке». Птенец на Мангышлаке в Казахстане. Малолетка жила своей мышиной жизнью матери-одиночки. Измену я ей не простил и отношения поддерживать не пожелал. Перегорел. Тренер Гена Ларионов от срока спрятался в дурдоме и у него в натуре слегка потекла крыша.

В-третьих, соотношение женщин и мужчин в новотроицких ресторанах было примерно восемьдесят на двадцать. Местная шпана гундосила: «Мишаня, ты наших телок балуешь, косметику им даришь. Они нам бесплатно давать не будут…» Ну, а как было не уделить внимание уральским красоткам, хотящим и совершенно непритязательным?

Меня радушно принимал старина Вилли. В моем распоряжении всегда была отдельная комната. Знатный кулинар, Вилли постоянно готовил курники и уральские пельмени. Наверное, во многом благодаря щедрым уральским харчам мой вес с семидесяти четырех килограмм за пять лет достиг ста.

У него была огромная коллекция видеокассет. Ведь я освободился в другую эпоху. До моей посадки все это было под запретом. В кино мы смотрели «Фантомасов» и Гойко Митича. И вдруг к нам хлынул Голливуд. Я подсел на жутики. Хотя боялся их ужасно. Вилли, мужчина суровый и немногословный, относился к моим фобиям с легким недоумением.

– Вилли, ну скажи, – допытывался я в седьмой раз, – «чужой» спрятался в кота?

– Шариков, оставьте в покое кошку… – отмахивался Вилли.

В кульминационные моменты я убегал из комнаты и подглядывал за жутиками из коридора. Вилли попытался воздействовать на меня логикой.

– Хорошо, ты их боишься. Но они же в телевизоре и ничего не смогут тебе сделать.

– Логично, – согласился я и уселся смотреть очередной фильм про оборотней. И этот оборотень по сюжету смотрит на телку, которая сидит перед телевизором и вылезает, сука, прямо из ящика…

– Вилли, они из телевизора лезут!!! – в полной панике заорал я, убегая из комнаты. Но постепенно через год-другой я перестал их бояться, хотя до сих пор больше всего люблю фильмы ужасов. Только не страшные они какие-то сейчас. То ли дело в раньшее время!

Новотроицк. 1996 год. Сидят Автор, Вилли, Подлый.

После освобождения Бубль тоже начал кататься со мной в Новотроицк. Мы любили душевно зависнуть в местном кабаке под названием «Урал». Пересекся с Бибулей. Вскоре он стал Вором. Но его быстро свела в могилу отрава.

Олег и тут умудрился попасть в карты. Его обыграл на приличную сумму местный блатарь Рябой. Я его знал по «тройке». Позже тоже «крякнул» от наркоты.

Однажды вечером в кабаке я увидел сдавшего меня Андрона.

– Вот этот черт меня вломил, – кивнул я Олегу.

Бубль захотел с ним побеседовать. Разговор не заладился, моему товарищу зарядили в дюндель и посадили на пятую точку. Мы с Вилли тут же ринулись в бой. Улучив момент, я вонзил в лицо стукача граненый стакан. Брызнула кровь. Андрона под руки уволокли прочь. Бубль отряхнулся и мы вернулись за стол. Через час нас дернул на рамс легендарный Маней.

Я много слышал о нем от Птенца и от бродяг на «восьмерке», но никого не спрашивал о внешности этого старого каторжанина. Мне почему-то представлялось что-то большое, черное, кудлатое. Маней оказался еще не старым худощавым, светловолосым мужчиной. Очень спокойным, без понтов. Не знаю, на что рассчитывал Андрон, обратившись к нему.

– Что за беспредел вы тут устроили? – тихо спросил Маней.

– Я получил пять лет и сел только по его показаниям. Он меня сдал, – объяснил я свой поступок.

– А чего раньше с него не получили? – поинтересовался бродяга.

– Ну, не было возможности. Увидели и решили получить.

– Сам-то кто по жизни? – прищурился Маней.

– Человек ведет достойный образ жизни. Общается с Ворами, – включился в рамс Бубль.

– С кем из Воров? – сразу переспросил Маней и посмотрел на меня внимательнее.

– С Савосей, Ростиком…

Еще я назвал имена Бори Жида и Юрия Васильевича К., хотя они не были Ворами. Этого оказалось достаточно. Если Андрон побежал к Манею, значит, он был уверен в его поддержке, но тот оказался человеком справедливым.

– Правильно тебе дали… свободен.

Стукач был посрамлен. А граненый стакан навсегда оставил глубокую метку на его лице.

Были и теплые встречи. В далеком 1980 году, прибыв в Новотроицк на стройки народного хозяйства, я познакомился со Славой Богатовым – стильным, модным блондином лет на пятнадцать старше меня. В тридцать два года он уже освободился с особого режима. Жене его было восемнадцать лет. Когда я освободился в 1986-м, Славе было уже под сорок, а жене – опять восемнадцать. В сентябре 1990 года свобода радостно встретила меня у входа. Богатов великодушно подогнал сто долларов и познакомил с очередной восемнадцатилетней женой. В следующий раз мы неожиданно встретились в Москве в театре Эстрады на концерте Новикова. Я искренне обрадовался и пригласил его на день рождения.

– С женой приходи. Кстати, ей опять восемнадцать?

– Двадцать два, – усмехнулся старый ловелас.

– Слава, столько лет тебя знаю, стесняюсь спросить… Что у тебя жены всегда молодые?

Тут я ожидал ответа, что, дескать, неизвестно, какое прошлое у взрослых телок. С кем? Как? Но уральский рецидивист ответил просто:

– А зачем они старые нужны? Болеют часто…

Выжить в девяностые

Ситуация в ареале моего обитания, в плане зачатия какого-то движения, действительно была сложной. Даже чисто географически. С области районом «Речного Вокзала» интересовались Химкинская, Зеленоградская, Лобненская и Долгопрудненская группировки. Со стороны Москвы – Коптевские. На самом Речном были чечены и, неведомо откуда взявшиеся, красноярские. Тесновато.

Хватало и своей доморощенной дерзкой шпаны, которая «выпала в осадок», когда я в одиночку принялся обирать коммерсантов: «Откуда нарисовался этот рецидивист? Мы тут такие «козырные», как же сами не догадались этим заняться?» Пришлось немного «потолкаться». Была такая компашка – Али и Жмота. Роль вышибалы у них исполнял титулованный ватерполист Заза, грузин по национальности, удивительно похожий лицом и фигурой на Сильвестра Сталлоне. Известна история, как кооператоры дали Зазе денег и напечатали с ним тираж календарей под голливудскую «звезду». Жмота я дважды побил, причем во второй раз устроили по району настоящие гонки. В районе станции Ховрино, догнав и «подрезав» его машину, отобрал у него топор. После чего вырубил ударом в голову. Али вытащил нож, но когда я достал свой – потерялся. Так, попрыгали напротив друг друга зачуток. Неплохого парня бедолагу Зазу эти драконы подсадили на наркоту и он умер от передоза.

Была совсем малолетняя банда хулиганья с грозными кличками Кабан, Куреха, Акула… Они тоже путались под ногами. Даже «стрелку» в лесу забивали. Мы с Бублем приехали вдвоем, но с обрезом. Провели «ликбез» про понятия. Ну, разок-другой их тоже пришлось поколотить. Позднее одного из них, Горына, пырнул ножиком. Менты его поймали с гранатой. Говорили – меня шел взрывать.

Сейчас понимаю, что выжил я чудом. Но я не боялся смерти. Терять мне было нечего. Мышиная возня не привлекала. Пан или пропал. Всегда успокаивал себя тем, что если меня застрелят, то быстро и не больно.

Однажды на Речном зарезали ларечника. Менты уже знали мое пристрастие к ножичку, поэтому попытались повесить «жмура» на меня. Я только смеялся в ответ. Для разговора «по душам» пригласили моего старого знакомого, можно сказать, «крестного» – Чумака. Был разыгран дешевенький спектакль из серии «дайте поговорить с ним один на один». Но я никогда не был склонен к мелодраматическим эффектам. А главное – я никого не убивал. Поэтому встреча наша через столько лет после моего первого ареста была короткой и безрадостной для нас обоих. Меня выпустили через трое суток и я никогда больше не встречал старую ищейку.

В начале девяностых произошли два форс-мажора, благодаря которым у меня получилось.

Одним из организаторов подпольной торговли водкой в районе был Володя Мосол. Длинный, мрачный мужчина с глубоко посаженными глазами. Мы познакомились, и он стал меня привечать. Я брал у него видеокассеты. Мосол оказался патриотом улицы Дыбенко. Его возмущало, что коммерсантам славящегося своими хулиганскими традициями района приходилось платить чужакам. Он исподволь готовил почву для моего появления в роли «спасителя отечества». Вскоре он познакомил меня с первыми бизнесменами.

У меня не было машины, и пару раз на «стрелки» Мосол возил меня на своем «Москвиче». Хотя выглядел Володя устрашающе, на «рамс» я его никогда не брал, так как был очень щепетилен в вопросе босяцкий этики. Ведь он был барыгой. Лагерь еще очень долго «сидел» во мне.

Мосол совсем не пил. Каково же было мое удивление, когда однажды, часов в восемь утра, меня разбудил звонок в дверь и я увидел пьянючего Володю. Оказывается, водочный «магнат» был запойным. Мосол сбивчиво объяснил, что его кто-то обидел и я немедленно должен идти его защищать. На нашей стороне выступит известный каратист Валерий Гусев. Делать нечего, я, как был в тапочках, так и спустился к машине. Уже не помню, кто был за рулем. Мы подъехали к пятнадцатому таксомоторному парку. Там нас ждал Гусев и пара его учеников. Обидчиками Мосла оказались несколько взрослых мужиков, бывших борцов. Они с Володей долго и нудно стали «тележить», кто из них кого послал. Мне это быстро надоело, хотелось спать. Поэтому я поднял первую попавшуюся доску и огрел ей одного из оппонентов. Борцы бросились врассыпную. Мосол издал победный клич и тоже пошел в атаку. Великий каратист Гусев, вместо того, что бы сразить врагов неотразимыми ударами, достал газовый пистолет и начал палить по убегающим борцам. Мне кажется, что в меня попало больше, чем в них. Это был мой единственный урон, даже тапочек не потерял. Оказалось, что я произвел неотразимое впечатление на гусевских учеников. Они рассказывали товарищам: «Привезли какого-то рецидивиста в домашних тапочках, и он всех разогнал поленом, пока мы базарили». Товарищи рассказали свои приятелям и понеслось по району…

К великому сожалению, вскоре Мосол умер. У него оторвался тромб. Он мог принести еще много пользы. Но начало было положено. Район ждал своего лидера. Я «поднял флаг», и народ хлынул ко мне.

Следующий эпизод произошел летом 1992 года. Ко мне прибежал друг детства Дусик. За прошедшие годы шебутной хулиган остепенился и стал заведующим отделением семнадцатой наркологической больницы.

– Ты как вообще в районе, значишь чего-нибудь? – огорошил он меня вопросом.

– Что случилось-то?

– Да какие-то типы докопались… Их трое, я ничего не мог сделать… Пинчару дали… Говорю, Орского знаю, еще добавили…

– Ну пойдем, посмотрим на твоих типов.

А куда было деваться? Как я мог отказать?

С собой взял молодого парнишку Макса, который жил в соседнем подъезде и крутился возле меня в последнее время. Дусик повел нас в местную пивнуху, расположенную в торговом комплексе нэповских времен.

На подходе к пивной из кустов вынырнул один из обидчиков моего друга: «Что, разбираться пришли?» Они уже переместились из пивной на воздух.

– Если есть в чем – давайте разберемся, – достаточно миролюбиво ответил я.

И в этот момент прямо мне в лоб уперся ствол. Скосив глаза, я разглядел трех человек. Двое – по виду молодые бандюки. Короткие кожаные куртки, напульсники на руках, сломанный, боксерский нос у одного. Третий постарше, в костюме. «По ходу, крутые залетные, – подумал я, – вот попал на ровном месте!» Вслух сказал: «Так парни, я все понял, дайте уйти…» «Лечь на землю, мразь», – услышал в ответ. Тяжело вздохнув, посмотрел себе под ноги – куда ложиться? Там была лужа. Она все и решила. Ложиться в грязную лужу я не захотел. Левой рукой отбил в сторону ствол, корпусом ушел с линии огня, правой выхватил газовый баллончик и пустил струю в рожу отморозку. Баллончик оказался качественный. Противник загнулся, начал тереть глаза. Один готов. Тот, который в костюме, пытался провести какие-то приемы Максу. Я зарядил ему в рыло так, что они оба упали. Оставался третий. Он выхватил пистолет и выстрелил. Лицо опалило. Ствол газовый, не боевой. Рядом под кустиком с пивом на фанерке устроились синюги. Я прыгнул к ним и принялся метать в стрелка пивные кружки, не давая ему выстрелить в упор.

«Оставь хоть одну», – тихо попросила тетка-синюга. Пьянству бой! Последняя кружка полетела в отморозка. Я остался перед ним безоружным. Выстрели он в лицо, и я «приплыл». Вовремя отступить – тоже большое искусство. Мне пришлось спасаться бегством. Стрелок погнался за мной. Бежать с чувством собственного достоинства мне мешали его дикие вопли.

– Стой х…с! Стой п…т!

Маршрут моего стремительного побега проходил по родному району. Не сравниваю себя с Гектором, но тысячелетия назад Гомер написал об этом так: «В бурном беге неслись герои…»

Вот здесь на лавочке возле дома № 2 я, пьяный, разогнал футболистов в 1975-м. В палисаднике дома № 6 нокаутировал очередного дембеля-десантника в 1978-м. А теперь по местам боевой славы меня гонят, как пугливую лань. Добежав до дома № 8, где когда-то проживала моя школьная любовь Галя Шандыба, я понял, что пора остановиться. Ярость, вызванная потоками грязной брани, потеснила осторожность. Я забежал в небольшую рощицу за домом и, согнувшись, уперся руками в колени, изображая крайнюю степень усталости. Правая рука сжимала нож, который скрывало упертое в колени предплечье. Следом за мной в кусты ворвался отморозок. Думая, что перед ним обыкновенный уличный хулиган, к тому же «сдохший», он быстро преодолел несколько метров, которые нас разделяли.

– Давай поговорим, как мужчина с мужчиной, – убирая пистолет, выкрикнул мой преследователь.

– Давай, – согласился я и, сделав шаг навстречу, всадил нож ему в бочину.

Отморозок сразу упал. С чувством исполненного долга я зашагал прочь. Вслед мне прогремел выстрел.

– Ах ты, падло, еще пуляешь!

Тогда я не знал, что стрелял он уже боевыми и запустил в поверженного противника кирпичом. Он нашел силы подняться и заковылял к своим.

А я направился к дому № 12 по Дыбенко, там проживала жена моего подельника по первому сроку Марина Дормидонтова. Постучал в окно на первом этаже: «Марин, дай тряпку какую-нибудь обтереться». Дормидонтиха выставила на подоконник воду и полотенце.

– Что за день такой, – затараторила она, – у меня соседа сегодня менты избили. Представляешь, пошел пива попить, и побили ни за что.

Я навострил уши.

– А где он пиво пил?

– Да на кругу…

Внутри у меня все оборвалось… Баран!!! Как я сразу не понял, что так нагло и беспредельно себя могут вести только одуревшие от алкоголя и безнаказанности менты! Что же делать? Для начала я моментом сорвался с района. У Бубля была однушка на юге Москвы. Там я прокантовался сутки и принял решение свалить в Новотроицк. Старина Вилли всегда был рад меня принять. Бубль был в отъезде, и мне пришлось самому вернуться домой за документами и деньгами.

Я знал, что Дусик и Макс благополучно соскочили с места эпической бойни. Но, оказывается, местные алкаши сдали своего нарколога на следующий день. Несмотря на высокий социальный статус, Дусика молотили как собаку. Менты требовали имя того, кого врач привел на разборку. Изнемогая от побоев, Дусик назвал первые попавшиеся адреса своих одноклассников. У первого, Киселева, жаждущие мести стражи порядка вышибли дверь и уложили на пол обитателей квартиры. Тот оказался заместителем декана института сельского хозяйства. Менты не оценили тонкий юмор нарколога и, вернувшись в отделение, проломили ему грудную клетку.

Следующим, кому не посчастливилось учиться с Дусиком, оказался крупный угрюмый субъект Александр Ионов. Конвой «сорок сабель» ворвался к нему, старший истошно закричал: «Где нож?!» «Оружие я уже сдал», – ответил ошеломленный Александр.

– Кому сдал? Когда? Куда? – наперебой завопили менты, одновременно награждая невиновного человека градом ударов.

Александр Ионов, сын моей классной руководительницы Лидии Ивановны, оказался действующим сотрудником ФСБ, который накануне сдал в оружейку официальный ствол. Оперативники с извинениями удалились. Дусику сломали ребра.

Как бы то ни было, менты узнали, что это был я. В то время еще не было мобильных телефонов и даже пейджеров. Меня никто не смог предупредить. Да и как? Мое лежбище никому не было известно. Короче, я поехал на Речной самонадеянно рассчитывая проскочить.

Дома я спешно собирал шмотки, когда раздался требовательный звонок в дверь. Дверного глазка у нас не было, но возле песочницы нелепо маячил квадратный блондин. Менты! Со свойственным мне изяществом, я элегантно сиганул в окно со второго этажа с тыльной стороны дома. Но сотрудники 126-го отделения милиции тоже были не лыком шиты. Только я пересек дорожку, ведущую вокруг дома, как раздался крик: «Стоять!!!» Я ломанулся, как сохатый… Вслед мне загремели выстрелы. Я втопил еще быстрее. Второй раз за три дня я несся по родному району, спасая свою жизнь. Бег – далеко не моя коронка, негде было бегать, заборы кругом. Но у пузатых, пьющих ментов дыхалка, видно, была еще хуже. Преимущество их состояло в том, что они переговаривались по рации и новые преследователи высаживались из патрульных машин по ходу моего маршрута с новыми силами. В районе 425 школы к погоне присоединился какой-то физкультурник, соскочивший с турника.

– Держи его!!! – обрадовано завопили неспортивные мусора.

– Ну-ка, сдриснул отсюда, пока кадык не вырвал! – задыхаясь, прорычал я.

Но через два-три километра силы мои закончились. Бежать в туфлях было неудобно. Сумка колотила по бедру и замедляла движения. Я остановился и поднял руки. Первым возле меня оказался хмырь в штатском и с первого удара пробил мне «кишку». Через секунду налетели остальные, но сильнее его никто не ударил. Позднее я узнал, что это был не мент, а мастер спорта по боксу адвокат Саша Ефимов с погонялом Таразини. Ярый фанат захватов, он постоянно тусовался в дежурной части и уговаривал ментов взять его на задержание.

Началась расправа. Меня тащили к дому и непрерывно избивали. Стянули с меня штаны. Я давно заметил, что ментам недостаточно победить противника. Им обязательно нужно его унизить. Даже в кино. К примеру, грабителя Соболя в фильме «Прощальная гастроль Артиста» вываливают из кузова грузовика в придорожную пыль. Старый уркаган в финале «Петровки 38» начинает выть, бьется в истерике. Ну, и меня им надо было не только изувечить, но и опозорить. Через несколько часов в кабинет, где я валялся в луже крови, завели Макса: «Посмотри на своего босса…» Во время обыска в квартире начальник розыска Гуматов зло бросил моей, раздавленной происходящим, матери: «Ваш Миша сел квартирным вором, а освободился бандитом, который поднял руку на сотрудника милиции!»

Дальнейшие часы и дни потеряли для меня счет. Сначала меня били те, кто участвовал в захвате. Потом дежурная смена в отделении. Тот, кого я подрезал, выжил. Звали его Ларион и был он инструктором по рукопашному бою ОМОНа Северного округа. Вечером приехали омоновцы, тоже меня месили. На следующий день размяться пожелала новая смена. Я уже ничего не чувствовал и не соображал. Подписал признание. Дескать, да – ударил ножом неизвестного хулигана. Нож выбросил.

Но на третий день, как добрый ангел, 126-е отделение посетил бывший муж моей сестры адвокат Евгений Брагинский, дородный, импозантный еврей средних лет. Увидев, окровавленное, изуродованное существо, он вкрадчиво спросил: «Михаил Петрович, Вы в состоянии были осознавать, что вчера подписали?» – «Об чем речь? Конечно, нет. Ничего не помню», – я сразу «уловил» его тему.

Меня повезли на освидетельствование в травмпункт. В присутствии хитромудрого адвокатера я дал новые показания из серии «никого не трогал, починял примус».

– Да, подрался зачуток, да, кружками швырялся. Я же не знал, что это сотрудники. А потом убежал. За мной погнался один. Может, он на сучок напоролся по дороге. А может, пырнул его кто? Они же на всех бросались. Вот доктора избили… Меня он не догнал. Пьяный же был ваш сотрудник…

Свидетелей нет. Ножа нет. Дусик написал встречную заяву. У пострадавшего Ларика в среде ментов была ужасная репутация. Ветеран боевых действий в Чечне. Контуженный на всю голову. Очень жестокий. Мало того, что регулярно избивал людей, так еще травил задержанных своей собакой – ротвейлером.

Кроме следователя, со мной несколько раз беседовал старший опер по организованной преступности Северного округа Гера Картузов. Он уже понял, что я так и так срываюсь, но, как хороший оперативник, вел свою игру. Но я-то еще поверить не мог, что соскочу с этой прожарки…

– Ты вел себя, как мужчина. Я готов помочь тебе выйти. Но ты должен мне кого-нибудь сдать, чтобы мне к начальству прийти не с пустыми руками…

– Какие у тебя основания предлагать мне откровенную подлость? Кого я тебе сдам?

– Без разницы. Чтобы я мог сказать начальству, что ты пошел нам на встречу.

– Ну, раз без разницы, сдам тебе мешок анаши. Используешь в оперативных целях…

Мы как раз с Валерой Грузином отработали двух барыг из Казахстана. На гоп-стоп отобрали у них отраву. Почти всю свою долю я отдал на общее, а мешочек припас.

Картузов попробовал отыграть назад: «Анаша не пойдет, давай человека».

– Гера, прекрати. Ты сказал – без разницы кого или что.

Короче, низкий поклон Евгению Брагинскому – через четыре дня Бубль встречал меня возле 126-го отделения. Единственное, о чем ломал голову начальник конторы Перцев, так это куда списать девятнадцать выпущенных в меня патронов. Тот самый Перцев, который будучи молодым опером, брал меня с Чумаком в 1979 году.

Через две недели я подъехал к зданию РУОПа на Водном и выкинул в кусты мешок анаши. По звонку спустился Картузов.

– Забирай, вон в кустиках лежит…

Матерый опер заржал: «Не доверяешь…»

– Цыган не купишь, председатель, – сострил я в ответ.

Эти две недели я не мог выйти из дома, настолько страшным было мое лицо. Вечерами сиживал на балконе, надев забрало для фехтования, чтобы не пугать прохожих. Странно, но менты, нещадно избивая меня три дня, ничего не сломали. Лицо – всмятку, так, что в сине-багровых опухолях исчезли и рот, и глаза, и даже уши, а серьезных повреждений – никаких. У бедного Дусика оказались сломаны шесть ребер, проломлена грудь, плюс сотрясение мозга. Да что там говорить, отделался малой кровью. Через пару лет, когда вошел в силу Рушайло, меня бы просто застрелили.

Постепенно сложились отношения с капитаном Картузовым. Во время допроса я спросил его: «Ты чего не бил меня?» – «Я не шакал, что бы добивать раненого льва», – ответил хитрый опер.

Грудь моя раздулась от гордости, как баллон КРАЗа …и… я сразу почувствовал к нему расположение. Представляя однажды меня своему начальству, Гера сказал: «Вот Орский. Избил троих наших сотрудников и выпрыгнул с третьего этажа». Ну с третьего так с третьего, я не стал спорить.

Наше общение длилось много лет. Денег мы ему не платили, в бане, бывало, поляну накрывали. На такие посиделки я неизменно брал кого-то из товарищей. Однажды привез с собой Бориса Сичкина – Бубу Касторского, совсем уже старенького, но бодро залезшего на заказанную проститутку. Менты были в шоке, а молоденькие шлюхи его просто не узнали.

В оперативном плане – никого, естественно, не сдавали. Но вырабатывали общую позицию по каким-то вопросам и движениям в округе. Иногда, случалось, ругались. При мне Гера Картузов дослужился до подполковника и ушел в отставку. Возглавил службу безопасности одного банка.

Последствия, или, правильнее сказать, результаты этой схватки стали ясны не сразу. Во-первых, огромное уважение ментов. Я их почти никого не запомнил, а опера первые подходили на улице: «Здорово, Петрович! Зла не держишь?» Я только разводил руками: «И ты тоже отметился? Сколько же вас…» На них произвело впечатление то, как я убрал трех подготовленных сотрудников и то, что не визжал и не обделался, когда меня три дня топтали.

Во-вторых, мне понравилась работа ножом, и я стал часто его применять. А это, в свою очередь, заставило коллег по ремеслу относиться ко мне с должным вниманием.

Помирились с Ларионом. Менты позднее рассказывали мне: на своих корпоративных попойках, когда доблестные стражи порядка, захмелев, начинали хвастать своими подвигами и ранениями, Ларик молча задирает футболку, показывает шрам и говорит одно слово: «Орский». У меня он слезно просил подарить ему нож, которым я его пырнул. Но во мне крепко-накрепко сидела лагерная установка: «Ментам веры нет». Я помнил, как на «восьмерке» хозяин вызвал лучшего изготовителя «выкидух» на зоне. Протянул ему «кнопарь»: «Твой нож?». Зек повертел нож в руках: «Нет, не мой».

– Ну как не твой? Пальчики-то твои…» – полковник Зиганьшин, улыбаясь, взял «выкидуху» салфеточкой и спрятал в стол. Года два бедолаге добавили за изготовление и хранение холодного оружия.

Поэтому от контактов с властью вообще и с ментами в частности я шарахался, как черт от ладана. Герман Картузов – это исключение, подтверждающее правило. Потому что в лагере ни один нормальный блатной не пойдет разговаривать с опером один на один.

– Начальник, сажай, но базарить с тобой я не буду. Хочешь говорить – только вдвоем с любым моим близким. Потому что я от тебя выйду, а мне предъявят: «Ты о чем с кумом шептался?»

Однако лагерь и свобода – две большие разницы. Такая бескомпромиссная позиция была ошибочной. Я, к сожалению, упустил тот момент, когда нужно было переплетаться с чиновниками, наводить связи с управой, префектурой. Мне претило заниматься бизнесом, я долго держал «босяцкую стойку», не зная, что вся организованная преступность давно уже вкладывается в серьезные коммерческие проекты.

А с Лариком мы несколько раз встретились. Однажды на дискотеке во Дворце Спорта Лавочкина его омоновцы стали бороться с моими ребятами на руках. Сам Ларик все просил показать, как я его проткнул. Принимал стойки, приговаривая: «Вот я ставлю ногу, ты меня бьешь справа, я – раз! – делаю захват! А если слева, то – бац! – ставлю блок!» В этот момент он живо напомнил мне великого сенсея Николая Ивановича Курского. Так или иначе, он не держал на меня зла. Не знаю, что с ним стало… Из милиции его через пару лет уволили. Он искал встречи со мной, но я поостерегся. Хотя бандит из него получился бы знатный! Только без погон.

Колдун

В перестройку и последующие девяностые годы развелось бесчисленное множество знахарей, колдунов, гадалок и прочих шарлатанов оккультных наук. Весной 1995 года пустующий кинозал «Невы» арендовала целительница «матушка» Дарья.

Я думал, что на ее выступление соберутся полусумасшедшие старушки, но публика пришла на удивление приличная. Вход бесплатный. В чем подвох? После первых сеансов «матушки» все стало ясно. В фойе кинотеатра два-три афериста торговали приворотами, «заряженными» носками и прочей псевдоцелительной лабудой. В зале она говорила каким-то старославянским языком: «Братове и сестре…», типа: «житие мое…» Все дружно вслед за ней поднимали руки вверх…

На третий-четвертый день «матушку», всегда закутанную в старческий платок, отловила в коридоре моя теща, женщина весьма зловредная.

– Как бизнес? – ехидно поинтересовалась теща.

– Нормально, – запросто ответила целительница, на поверку оказавшаяся молодой девахой.

После чего, я порекомендовал своим амбалам Рюкзаку и Бутузу предложить администратору «уделить нам внимание». Если перевести на понятный язык это казуистическое выражение, явное взятое из арсеналов тюремной словесности, то звучать будет просто: «дайте денег».

Сначала амбалов развернули.

– Петрович, они говорят, что их центр «Дар» работает под Кобзоном.

– Передайте, что мы такого авторитета не знаем. Будут настаивать, скажите: привезем Эдиту Пьеху.

Парни вернулись с деньгами. Через пару недель гастроли «народной целительницы» в «Неве» закончились. А гангстеры только вошли во вкус. Купили «Московский комсомолец», прочитали в объявлениях: матушка Дарья уже на Преображенке. Поехали и там тоже ее обилетили. Заодно посмотрели всю рекламную страницу. Видят, рядом в Измайлово выступает какой-то шаман. Не поленились, доехали. Вот тебе раз! А шаман – тот самый черт, который на сеансах матушки носками волшебными торговал.

– Иди сюда, мил человек, делиться надо!

С «шамана» тоже получили.

Короче, за пару месяцев мы неплохо поправили свое финансовое положение за счет этих заклинателей, «матушек» и «бабушек». Но вскоре Лужков издал Указ о запрете деятельности лжецелителей на территории Москвы.

Кстати, сейчас у меня в подобных вопросах происходит раздвоение личности. Допустим, нам годами платили таксисты у метро, а сейчас Собянин начал щемить нелегальных «извозчиков», и мы лишились реальных, «живых» денег. Обидно. Досадно. Но как гражданин своей страны, я понимаю, что эти меры – правильные. Поэтому – ладно.

Мой товарищ Бубль нацелился проверить закрома белого мага Юрия Лонго. Найти его адрес не составило труда. Шарлатан проживал возле больницы имени Склифосовского в старинном здании на последнем этаже. Олег с товарищами поехал на место, чтобы определить, как брать хату колдуна. Входная дверь в квартиру была надежно укреплена и увешана камерами. Крадуны решили было проникнуть сверху, пробив дыру в потолке, но, поднявшись на чердак, убедились в том, что потолок деревянный. И вдруг, обходя с разных сторон квартиру мага, обнаружили черный вход с фанерной дверкой. Бубль сотоварищи посмеялись над незадачливым колдуном: «Одна дверь бронированная, а во вторую – заходи, кто хочет!» Оставалось выбрать только дату и время работы. В этом вопросе крадунам помог сам Лонго. На улицах Москвы появились его афиши с выступлением в киноконцертном зале «Октябрь».

В назначенный день Бубль и его команда заняла исходные позиции. Часа за два до концерта из подъезда вышла большая компания. Сам колдун, его администратор, какие-то женщины и несколько «подсадных», которые должны были подыгрывать шарлатану во время выступления.

Можно работать. Фанерную дверку, как препятствие, убрали в шесть секунд. Просто вынули нижнюю филенку и на четвереньках нырнули вовнутрь. Квартира «белого мага» поразила видавшего всякие виды Бубля своим бардаком и неопрятностью. Но «танки грязи не боятся», пошла работа. В течении часа хату обчистили.

Через пару дней Юрий Лонго погнал жути в «Московском Комсомольце». Статейка называлась «Падет на ваши головы».

«…магистр три дня кряду вершил самое натуральное колдовство и чернокнижие. Он послал в глубины космоса дикий отрицательный заряд. Спустя некоторое время заряд вернется на землю и поразит грабителей, наводчиков, шухерщиков, сбытчиков краденного. Последствия могут быть непредсказуемыми, вплоть до летального исхода.

– Энергетическая отрицательная информация сделает виток в течении тринадцати дней… время действия – семь дней, по истечении которых все будет кончено! – рассказал Юрий Лонго…

Смешно сказать, но один рецидивист из команды крадунов в натуре залез под колпак. Бубль обозлился и позвонил магу из телефонной будки на Белорусской.

– Ты прекращай там всякую ересь молоть! А то пошлю «заряд» малолеткам, они у тебя вынесут все, что осталось!!

Олег по запаре прихватил концертный пиджак белого мага. Куда-то его продать или носить самому не представлялось возможным. Во время очередного вояжа в Новотроицк крадун подарил трофей местному алкоголику-забулдыге Толику Чуркину, бывшему вратарю местного «Металлурга». И тот гордо слонялся среди маргинальных завсегдатаев самых задрипаных уральских пивнух в золотистом френче с бархатным воротником.

– Толик, продай лапсердак, – подкалывали его местные ярыжки.

Чуркин продавать подарок категорически отказывался, хотя пропил все свое имущество, вплоть до комнаты в коммуналке. Так и помер в золотистом фраке от воспаления легких суровой уральской зимой.

А для Бубля закончилось бы все без несчастья, но он как был простофилей, так и остался. Через полтора года районные менты приехали брать его за ограбление офиса и обнаружили в магнитофоне кассету с выступлением Юрия Лонго, которую Олег оставил себе на память. Сыщики не верили своей удаче! Вот так, «на дурочку», раскрыть резонансное преступление! Бубля принялись колоть за всю «хлебную карточку». Но Олег, храня честь блатаря, молчал, как рыба об лед. Терпение оперативников быстро закончилось и крадуна стали допрашивать с пристрастием, так что живого места на нем не осталось… Через три дня Бубля ни одна тюрьма не приняла, настолько сильно он был избит.

Своей мусорской удачей сыщики похвастались в статье «Чары Юрия Лонго на воров не подействовали».

«…В минувшую среду оперативники задержали 23-летнего Олега Я., крепкого, цветущего парня без каких-либо признаков смертельного недуга. Ну не берут наших преступников никакие «черные» силы… изъяли вещдоки, а заодно – револьвер и имитационную гранату…»

Олега так и не раскололи, приговорили к пяти годам строгого режима. После отбытия срока Бубль попросил вернуть его в коллектив. Позднее легендарный шансонье Геннадий Жаров посвятил этому событию песню «Волшебник». Там есть такие строки:

– Я, дружок, уроки тоже брал,

Например, у мага Юры Лонго.

Я к нему на хату раз попал,

Взял прилично, хоть гостил не долго…

Гена исполняет ее не часто, а мне песня нравится…

Бригады

Много лет находясь внутри движения, я, как мне кажется, смог определить три составные части организованной преступности, если мы говорим о рэкете. Естественно, мои наблюдения касаются только столичного региона. В других городах России рэкетиры группировались по чисто территориальному принципу. Бригады российских гангстеров 90-х вышли из трех профессиональных групп.

Первая – традиционная преступность, берущая корни и жизненные силы в тюрьмах и лагерях. Она опирается на Воровскую идею и лагерные понятия. Помощь тюрьмам и колониям, общение с Ворами – неотъемлемые части жизнедеятельности таких бригад. Они никогда не станут «крышевать» проституцию и наркоторговлю. Их лидеры стремятся, чтобы «все было правильно» и справедливо, уделяют большое внимание внешнему этикету и предпочитают дипломатию в общении с конкурентами. Не усиленные спортсменами или вояками традиционные бригады теряются при столкновении с агрессивными противниками. Поэтому в чистом виде уголовно-тюремных бригад практически не существует. Бродяги стремятся подтянуть спортивную молодежь и воспитать ее на свой манер.

Вторая группа. С ней все ясно. Асмолов спел: «Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены». После перестройки на плаву остались только чемпионы. Хотя многим одного официального признания оказалось недостаточно. В новом всесоюзном движении поучаствовали трехкратный чемпион СССР по боксу Олег Каратаев, основатель отечественного карате Тадеуш Касьянов, чемпион СССР и президент федерации пауэрлифтинга Сергей Ананьевский. Что же говорить о разрядниках, мастерах спорта и международниках? Они в один миг оказались не нужны государству. Мир не без добрых людей. Спортсмены быстро сгруппировались. Причем не только мастера единоборств. Допустим, в нашем коллективе трудились гребец, ватерполист, хоккеист, фехтовальщик и даже, наверное, единственный в мире бандит – мастер спорта международного класса по фигурному катанию.

Чисто спортивные коллективы отличались дисциплиной и радикальностью методов. Договариваться они не умели. Выиграть спортсмены могли только в краткосрочной перспективе. А потом: «Джонни был крутой парень, но ведь всегда найдется кто-нибудь, кто круче тебя». С ними отказывались встречаться и разговаривать. Если спортсмены, уличенные в беспределе, попадали в тюрьмы – их ломали. Поэтому со временем чисто спортивных бригад тоже не осталось. Их лидеры искали знакомых в уголовной среде, чтобы было кому рамсить на стрелках. А найденные знакомые рано или поздно приводили спортсменов к Ворам.

Третья составляющая – это вояки. Сюда я бы отнес афганцев, бывших ментов и спецназовцев. Эта категория самая опасная, закрытая и кровавая. Ведь каждый делает то, что лучше всего умеет. То, чему его учили. Понятно, что стрелять и взрывать вояки умели лучше, чем драться и разговаривать. Казалось, они должны были «схряпать» и уголовников, и спортсменов. Но «вояк» постигла другая напасть. Когда нет общей идеологии, нет каких-то сдерживающих критериев, то на первый план выходит заурядная жажда наживы. А жадность, как известно, фраера сгубила.

Всем памятен чудовищный взрыв на Котляковском кладбище. Это бравые афганцы деньги делили. Никогда бы бригады, ориентирующиеся на Воров, не позволили себе ничего подобного.

Или история кровавой группировки Братьев Ларионовых из Владивостока (не путать с моими тренерами новотроицкими братьями Ларионовыми). Братья, бывшие комсомольские активисты, создали эффективную преступную структуру, но совершили роковую ошибку – поставили рулить силовым блоком отставного руководителя Разведуправления Тихоокеанского флота капитана первого ранга Полубояринова. Тот набрал в бригаду элитных боевых пловцов. Все было у них ровно. Перестреляли, взорвали и смотрящих, и пуршащих. Но в какой-то момент капитану-разведчику захотелось больше денег. Составился заговор. Одного из братьев убили. Второй брат принял контрмеры и перебил всех заговорщиков. В общей сложности девять трупов. Десятым стал старший брат, которого уже на тюрьме зарезали блатные. Все! Не стало бригады братьев Ларионовых.

В начале девяностых в Северном округе начинал двигаться бывший майор уголовного розыска Андрей Утехин. Приятный, обходительный, холеный мужчина средних лет. Набрал каких-то непонятных, иногородних парней… Пытался со мной сблизиться, общаться, получать какие-то консультации… Моя «засиженность» не позволяла мне перейти определенную границу в наших отношениях. В 1994 году на собачьих боях в Серебряном Бору Утехин обратился ко мне: «Петрович, у меня могут быть напряги с Креповым. Ты со мной?»

– Андрей, не в обиду. Нет. Как я объясню своим, что встану плечом к плечу с бывшим ментом?

Крепов тоже был бывшим сотрудником. Как говорили, скорым на руку. Утехина через пару месяцев застрелили в гаражах. Люди его пропали так же быстро, как и появились.

Братва в Мексике. 2015 год.

Конечно, ни одна группировка не обходится без окрестной шпаны, качков, просто дерзких парней. Они, как правило, примыкают к тому, кого лучше знают, с кем тренируются в одном зале или просто ближе по местности.

Два года назад журналист немецкого телевидения Кристофер Ваннер попросил меня провести сравнительный анализ итальянской и русской мафий. Я не знаком ни с одним сицилийским мафиози. Судить о них могу только по фильмам и книгам, что не совсем профессионально. Однако возможность на халяву посетить Сицилию и побывать на местах «боевой славы» легендарных гангстеров оказалась слишком заманчива. Тем не менее, делаю оговорку, что мои рассуждения ни в коем разе не претендуют на истину в последней инстанции.

Начну с того, в чем наши бандиты заведомо сильнее физически.

1. Многие наши бригады укомплектованы серьезными спортсменами. Если об итальянских боксерах я еще слыхал, то о борцах – никогда. Уверен, что в спортивном плане наша братва подготовлена гораздо лучше.

2. Откуда берутся «киллеры»? Лучшие стрелки – это, опять же, спортсмены-биатлонисты и ветераны горячих точек. Где воевали итальянцы? Ну, были какие-то их подразделения в Ираке и Афгане. Курам на смех! Их баталии не сравнить с нашими операциями в Чечне, Абхазии, Южной Осетии. С тем же Афганом. Сейчас появятся ребята с Донбасса. Думаю, в этом аспекте мы тоже однозначно сильнее.

Чем слабее? Одним. Традициями. Если отсчитывать время организованной преступности с Воров, то ей чуть менее ста лет. Если с появлением рэкета, то и того меньше – тридцать лет. Сицилийская мафия существует века.

Сравнивая итальянских мафиози и нас, нельзя абстрагироваться от условий, в которых обе группы существуют. Чем слабее государство, тем сильнее преступность. Италия, безусловно, демократическое государство. Мафиози, как и остальные граждане, защищены законом. Там не подкидывают наркотики и не убивают в камерах. Чуть что – прибегают адвокаты, правозащитники, парламентарии, журналисты. В свое время Бенито Муссолини понадобилось несколько месяцев, чтобы практически уничтожить мафию, стоило ему сурово «закрутить гайки». Я бы посмотрел на Лаки Лучано или Аль Капоне в условиях сибирских морозов, голода и постоянного ментовского беспредела. Устоят? Не сломаются? Тогда добро пожаловать в компанию дальневосточного Джема и Хабарова из Екатеринбурга, которые во цвете лет вдруг «умерли» в тюрьмах. У нас мощное полицейское государство, беспощадное к организованной преступности. Нам гораздо тяжелее.

Братва в Турции. 2015 год.

Потом, мы ограничены определенными понятиями. Это у них деньги не пахнут. А нам отвратительны сутенеры и наркоторговцы. Сомнительная честь заниматься этим дерьмом предоставлена отдельным кавказцам, цыганам и ментам. Известен случай, когда ореховские вполне мирно «рамсили» с некими борцами, пока не узнали, что борцы получают с одной сауны.

– Стоп, стоп, – вдруг изменили тон ореховские, – так это ваша сауна? Там проститутки… Вы сутенеры, а не братва…

И всекли им по первое число.

Контроль над наркотрафиком и проституцией – основное занятие итальянской мафии, приносящее огромные доходы. Так что они гораздо богаче. Но мы честнее.

Как исчезают бригады? В «Фиалке» Боря Жид познакомил меня с Мишей Клюквой, приблатненным, сварливым парнем моих лет.

– Вы там рядышком, общайтесь, помогайте друг другу, – напутствовал нас старый бродяга.

Сказано – сделано. Начали общаться. Ведь соседи. Мы – на Речном, бригада Клюквы – на Соколе. Не раз помогали друг другу и совместно выезжали на «стрелки». Замом у него был Беда, движение наводили неплохие молодые ребята, среди которых выделялся здоровьем и специфической внешностью Бультерьер. Был приличный боксер по кличке Тайсон. Казалось, что еще надо? Трудись и процветай. Но была одна проблема. Оба лидера – и Клюква, и Беда – плотно сидели на «синей дыне». Даже боксера Тайсона споили. Ну нельзя в нашем деле без дисциплины. Алкоголизм и профессиональное занятие чем бы то ни было несовместимы. Будь то спорт, бандитизм или творчество. Над моей постановой с обязательным ежедневным спортзалом они подсмеивались: «Что это за пионерский лагерь?»

Потом поругались между собой. Обошлись без крови. Клюква ушел, коллектив остался с Бедой. Беда вскоре сел. Одного парня убили даги. Другой умер от передоза. Остальные разошлись кто куда. Не стало бригады. И следа не осталось. Сам Клюква умер в конце сентября 2016 года.

Другая история гораздо более серьезного образования. В 1992 году в ресторане на Каланчевской улице собралась мутная компания охотников за синей птицей. Я никак не могу ее определить. Кто-то приехал из Молдавии, кто-то из Мордовии. Там были и бывший таксист, и бывший бармен и даже сутенер по имени Рубен. Без явного лидера, но прислушивались гангстеры к некоему Филарету, которого считали очень умным. Волевыми качествами выделялся также Витя Спорт, плотный, внешне не похожий на бандита крепыш с прической стиляги пятидесятых годов.

Однажды в доверительной беседе Гриша Налим из соседней Коптевской бригады дал замечательное определение: «Сила коллектива определяется тремя пунктами. Первый – количество денег. Второй – количество коррупционных связей. Третий – количество киллеров».

Не знаю, как насчет денег и коррупционных связей, а на курок у каланчевских мог нажать практически любой. На фоне моего «пионеротряда» они смотрелись круто. Во время попытки переворота 1993 года каланчевские на перекрестках просто выкидывали людей из дорогих иномарок. Мы на такое были не способны.

Благодаря мозгам Филарета и энергии Вити Спорта стартанули каланчевские очень резво. Прикрутили множество точек на Новом Арбате. Подкрались к фирмам «Олби Дипломат» и «Садко Аркада». Получали с «акул шоу-бизнеса» «Гала-рекордс», «Мороз рекордс» и «Зека рекордс».

С ними наводил движение брат одного из наших парней. Поэтому у нас с этими гангстерами сложились союзнические отношения. Мне они не очень нравились, я чувствовал, что каланчевские имеют виды на самых перспективных наших ребят. Парни в свою очередь восхищались их дерзостью и легкими деньгами. Но когда мы выезжали с ними на серьезные «стрелки», я обратил внимание, что Филарет откровенно «плавал», если оппоненты начинали узнавать, откуда он и кого представляет. Тем не менее, структура образовалась довольно мощная.

Не знаю, как бы сложилась судьба этого коллектива, но в 1993 году случился характерный для преступного мира девяностых эпизод. У подшефного коммерсанта Каланчевского бандита Зайца промокли сигареты на арендованном складе. Ну, рутина, рядовой инцидент, таких тысячи… Заяц поехал «качать» на этот склад. Повел себя дерзко, но нарвался на неожиданно жесткий отпор. Помещения принадлежали какому-то непонятному фонду «Возрождение». Вокруг него сгруппировались азиаты и вездесущие чечены. Зайца вырубили и упаковали в железную будку. Утром его, всего поломанного, с перевязанными стальной проволокой руками, перебитыми сухожилиями, по счастливой случайности освободил услышавший стоны, дворник. Началось редкое даже для тех лихих времен противостояние. Мирные переговоры не удались. Каланчевских на «стрелке» «приняли» менты. После чего их паспортные данные оказались у противников. Азиаты похитили отца Филарета, когда тот выносил мусорное ведро. Его две недели держали связанного, практически не кормили. Поили водкой… Нужду приходилось справлять под себя.

Попытались захватить жену Зайца Надежду. Двадцатичетырехлетняя девчонка отчаянно сопротивлялась. Ее ударили по голове, и врачи спасти Надю не смогли. Каланчевские «вату не катали» и захватили двух узбеков. Их убили и «похоронили» на люберецких карьерах.

Еще одного лазутчика Витя Спорт спалил возле своего дома. Тот прятался за помойкой и записывал, когда кто уходит-приходит и номера бригадных машин. Спорт вызвал пацанов, узбек выскочил из мусорного бачка и пытался сбежать. Его поймали и тоже «завалили». У многострадального Зайца азиаты похитили сына. Об этой российской вендетте гудела уже вся Москва.

Витя Спорт и Филарет попросили у меня организовать встречу с Савосей. Мы вместе приехали в Сокольники. Вор встречался с ходоками из регионов, и гангстерам пришлось ждать. Они на нервах развернулись и уехали, а мне еще за это «навтыкал» Каленый.

Азиаты не знали, что их похищенные товарищи убиты и забили «стрелку» для обмена пленных возле казино «Мадам Софи». Трех узбеков должны были поменять на отца Филарета и сына Зайца. Сотрудники этого липового фонда подъехали на «мерседесе» и японском микроавтобусе. Деятельный Спорт вызвался первым идти на переговоры и попал под шквальный огонь. Он чудом остался цел, кузов стоящего сзади бортового ЗИСа буквально развалился от града пуль. Запасливый гангстер споро метнул в микроавтобус гранату. А Филарет и еще двое парней дали ответные очереди из автоматов. Стоял жуткий грохот, который не мог заглушить предсмертные вопли расстрелянных азиатов. На поле боя каланчевские гангстеры оставили за собой семь трупов и четверых раненных.

Я был очевидцем того, как они вернулись в «Неву» и на эмоциях бросились в объятия друг друга. Их эйфория была мне непонятна. С позицией своего опыта я уже в этот момент понимал, что конец их близок. Бойня в самом центре Москвы, на улице Марины Расковой, не могла остаться без последствий.

Филарет, наконец, проявил свою «мудрость», и каланчевские бандиты додумались свалить из Москвы. Гаситься нужно было на несколько лет, а они вернулись через пару недель. У ментов к этому времени уже был полный расклад. Недобитые узбеки выдали захваченных отца Филарета и сына Зайца. Чехи из темы как-то незаметно слились. Гангстеров повсюду ждали засады. В скором времени все они были схвачены. Серьезный чин с убойного отдела Петровки 38 доверительно сказал мне: «Да кто бы их искал за «зверей»? Но ведь совсем оборзели – в двух километрах от Кремля войну устраивать!!!»

По делу пошли семеро. Вите Спорту дали тринадцать лет (вот времена были!!! Сейчас за щелбан десять дают!), Филарету – девять. Их товарища Поляка расстреляли у дома сразу после суда. Умная голова не давала покоя Филарету и в заключении. Он дважды за срок побывал на всесоюзной пыточной тюрьме «Белый Лебедь». Освободившись, Филарет оказался единственным, кто «грел» в лагере Витю Спорта.

А коллектив после ареста Филарета и Спорта развалился. Залетные бандиты Ветеран и Коронка, прибившиеся к бригаде, вывезли в лес двух самых богатых коммерсантов и сняли с них приличные бабки. Больше их никто не видел. Кто-то подсел на наркоту. Кто-то ушел в другую бригаду. Так или иначе, история каланчевских гангстеров закончилась. На мой взгляд, распад произошел не только потому, что бригада была разгромлена милицией. Основная причина – искусственное возникновение этого коллектива. Мне кажется, что каланчевских объединяла только жажда наживы. Может быть, я ударяюсь в метафизику, но преступность должна быть исконной, питаться от родной почвы, как мифологический Антей черпал силы от матушки-Земли. Посмотрите на Ореховскую ОПГ: Сильвестра взорвали в 1994 году, к концу девяностых перебили его соратников. В двухтысячных вылавливают по всему миру остальных. А бригада жива. Как гидра. Полиция устраняет одних лидеров, появляются новые.

Красавица и чудовища. Трактир Бутырка 2016 год.

Недаром мудрый Каленый всегда настороженно относился к новичкам и к иногородним. Он считал, что для коллектива предпочтительно, чтобы парни, если не знали друг друга с детства, то, во всяком случае, учились в одной школе, хулиганили в одном районе или тренировались в одном зале. Это важно. Это скрепы.

Вите Спорту после освобождения пришлось начинать все с нуля и заново отвоевывать себе место под солнцем. Мы увиделись с ним спустя двадцать три года, но он, в отличии от меня, почти не изменился. Та же комплекция, та же неудобная ершистость и даже тот же щегольской кок на голове.

Филарета преследуют болезни. Живет картами.

Вообще я считаю – это огромная трагедия нашей страны, что государство в девяностые не смогло направить в нужное русло чудовищный разрушительный потенциал самых дерзких и сильных своих сыновей. Целое десятилетие, а то и больше, отечественные пассионарии безжалостно истребляли друг друга. Статистики нет, но, думаю, счет идет на десятки тысяч. В третий раз, после гражданской и Отечественной войн, потерян генофонд нации. Триста лет назад наши бандиты могли бы спорить о целых государствах, а погибали за право получать с рынка или ресторана. Знаменитый английский корсар сэр Френсис Дрейк в XVI веке стяжал славу и богатство, грабя испанские торговые караваны, а мы в двадцатом столетии не сподобились на большее, чем обирать собственных сограждан-коммерсантов.

Не мы такие. Время такое.

Чужие города

В 1995 году, спустя пять лет после освобождения, я впервые поехал за границу. Наш коммерсант, потомок испанских коммунистов, бежавших от генерала Франко, организовал поездку на остров Ланзароте Канарского архипелага. В кругу моего общения не было людей, которые бывали за рубежом вообще и в Испании в частности. Поэтому я оделся привычно. Фуражка, спортивный костюм, кожаная куртка. Сажалово на карман. В группе моя профессиональная принадлежность сразу стала понятна. Мне дали погоняло «Мафия бессмертна». Нож отшмонали в аэропорту Мадрида при пересадке.

Самые большие неудобства я испытал при первом посещении шведского завтрака. Мне казалось, что все на меня смотрят. Что можно брать? Что нельзя? Как наливать чай? Опыт – дело наживное. Где наша не пропадала… К концу поездки я с изумлением узнал, что у меня и ужины были оплачены.

На Ланзароте я посетил бордель и оттрахал негритянку. Фото послал в Башкирию Бублю, который отбывал там срок за кражу. Олег гордился: «Вот мой товарищ на Канарах…» Смотреть фото сбегалась вся отрицаловка. Ведь я давал им надежду, что все возможно в нашей босяцкой жизни…

Лиха беда начало. Следующей страной стало Королевство Таиланд. Вообще, любую страну я оцениваю по совокупности. Есть несколько критериев: цивилизация, люди, кухня, природа, шоппинг, экскурсии, соотношение цена-качество. Допустим, в Чехии прекрасная старая Прага (цивилизация) и шоппинг, но нет моря (природа) и отвратительная кухня. В Египте прекрасный снорклинг, но нет ни шоппинга, ни вкусной еды, ни цивилизации. Зато есть наглые, навязчивые арабы.

Таиланд в этом плане почти идеален. Нет только цивилизации, грязновато. Я не только сам стал регулярно туда летать, но и приохотил к Таю своих близких. Но приключение на свою задницу можно найти даже в стране ста тысячи улыбок.

В 2004 году компанию мне составили Вадик Рюкзак и Женя Комиссар, два здоровенных типа по 120–130 килограмм каждый. Но если Комиссар серьезно занимался боксом и неплохо боролся, то Рюкзак, от природы обладая внушительными габаритами, к спорту относился, мягко говоря, индифферентно. В зал его загнать мне удавалось, но убедить тренироваться… «Лошадь можно привести на водопой, но нельзя заставить ее пить».

Бордель о. Ланзароте, Испания. 1995 год.

Я приехал в Тай уже десятый или пятнадцатый раз. Ребята впервые. До этого у меня не было в Сиаме ни одного инцидента. Но все когда-нибудь случается в первый раз. Нас понесло на улицу разврата. Не на Walking street, а в переулок помельче. В Паттайе полно таких. Парням по тридцать лет – дело молодое. Узкая улочка метров триста длинной, по обе стороны бесчисленные бары с проститутками. В одном из них мы и зависли. Подрулила тайка, пацаны с ней прикололись. Откуда-то нарисовался фотограф с «Поляроидом», начал щелкать. Тайка вытащила из-под стойки бара полуметровый деревянный фаллос. Смех смехом, но когда парни стали платить за фотографии, то карточки с деревянным членом брать отказались. Таец раздраженно пытался впихнуть их в руки Рюкзаку, а потом неожиданно дал ему пощечину. Если бы я знал, чем кончится дело, я бы сразу сработал на вынос. Но я просто стукнул его в обратку. Рюкзак вообще не понимал, что происходит. А тайцы посыпались на нас, как горох. Вроде только что вокруг были одни шлюхи, и вдруг на нас обрушился град ударов. Мне рассекли голову, Комиссару бровь, Вадику разбили губы…

– Не бежать!!! – зычным голосом я прервал попытку панического бегства Рюкзака. – Спина к спине!!!

Рюкзак и Комиссар. Таиланд. Паттайя.

Комиссар, обладающий сумасшедшей силы ударом, сразу вырубил одного из нападавших. Я встал в стойку и отбивался джебом. При попытке нанести разящий правой получалось, что я как бы проваливался в сторону противника, и на меня сыпались удары палками и ремнями со стороны. Вадик лягался. Тайцев против нас троих было десятка полтора. Они явно не привыкли получать отпор от трусливых, политкорректных европейцев. Белые все для них на одно лицо – фаранги. Но мы-то не изнеженные европейцы, мы РУССКИЕ!

Та самая улица. Таиланд. Патгайия.

Эх, не было камеры! Ночная Паттайя, визжащие полуголые тайки, летящие барные стулья, вооруженные палками сиамцы и три славянских богатыря, бьющиеся в кровь посреди этого бардака. Голливудские кадры! Напротив меня оказался высокий тонкий таец, мы сошлись к ним лицом к лицу, наши взгляды встретились. Я чувствовал, что поймал кураж! Так бывает… и пропустил мощный, мастеровитый «малаши» по левому боку. В манере Ван Дамма показал ему знаками: «Давай, давай!» Отбиваясь, мы шаг за шагом пятились к «Секонд Роуд», наших врагов все пребывало. По мере нашего отступления они выбегали из баров и борделей.

– Забьют, не дойдем! Не выстоим! – мелькнула предательская мысль.

В этот момент боковым зрением я заметил груду белых кирпичей, возле строящегося ресторанчика. И, отскочив, подхватил один из них. Тайцев это напугало. Они попятились назад. Я со всей дури и яростью метнул кирпич в толпу противников. Тайцы брызнули в стороны, а на середину улицы неспешно выехал немец на мотоцикле. Кирпич угодил ему точно в голову. Хорошо, что немец был в каске. Снял я его, как партизан вражеского мотоциклиста у деревни Дубосеково. Он что-то закудахтал на языке Шиллера возле своего стреноженного, железного коня.

– Сталинград!!! – рыкнул я сделал движение двумя пальцами ему в глаза. Немец счел за благо заткнуться.

Тайцы бросились бежать. Мы обозначили свою победу вздетыми руками и ликующими воплями. Отметили знатную драку в кабаке на соседней улице. Башка у меня быстро зажила, а вот бок от пропущенного «малаши» болел долго…

Следующая битва произошла спустя десять лет. В Таиланд нас поехало девять человек. Шестеро были мастерами спорта. Администрация отеля «Хард-Рок» по костюмам и майкам решила, что парни спортсмены, а я тренер. Менеджеры гостиницы обращались ко мне «Coach», я откликался. Сознательность своих ребят я переоценил. Ночные тусовки по барам и дискотекам Паттайи их интересовали больше, чем экскурсии и тренажерный зал. Шикарный отель оплатил «профсоюз», а наличных денег у ребят было в обрез. Парни нашли такой выход: покупали в магазине несколько бутылок виски, начинали бухать в номерах. Потом мешали виски с колой и с бутылочками в руках шли гулять.

Наутро я до двенадцати дня тусовался у бассейна один, а они «отсыхали» в номерах.

– Вы чего, сюда бухать приехали? – злился я.

– Да, – просто отвечали они. – Мы приехали отдохнуть и расслабиться.

– Поймите, – увещевал я, – это нездоровая канитель – семь нетрезвых бандитов (Комиссар не пил) в чужом городе.

Братва на отдыхе. Греция, 2016 год.

Но меня не слушали. Вскоре случилось то, что должно было рано или поздно случиться. Ночью меня разбудил звонок Бутуза: «Боксер и Весло в полиции». Под утро картина происшедшего стала ясна. Ребята в принципе расслаблялись на позитиве. Но был у нас один боксер-супертяж, чемпион Европы среди юношей 1998 года, реально «быкующий». Леня Ачкасов. В девяностых на дискотеке он получил трубой по голове и в результате этого малость притормаживал. Речь его и так не совсем понятная, становилась совсем нечленораздельной, когда он выпивал. Леня из-за этого еще больше злился.

В одном из баров на Walking street подвыпивший Леня докопался до бармена с претензией, что отдал ему сотку баксов разменять на баты, а тот ее не возвращает. Рядом с Леней выпало счастье находиться Боксеру и Веслу. Они заметили, что сотка долларов благополучно лежит у Лени в пластмассовом бейджике для ключей, извинились и отправили Леню восвояси. Собрались уходить сами, и тут бармен кинул бычок Веслу в спину.

– Ты зачем так делаешь? – повернувшись спросил Весло, международник по гребле, спортивный парень килограмм под девяносто с аристократическими чертами лица и мощными покатыми плечами.

Все путем… 2015 год. Испания, Плая де Аро.

Таец принялся толкать его и мгновенно получил в рыло. Понеслась!!! Двое русских парней, не крупных, но отлично подготовленных, одного за другим вырубали хлипких тайцев. Мастеров маутая среди аборигенов не нашлось. Боксера, невысокого, очень подвижного, резкого и характерного бойца треснули сзади по голове подставкой для меню. Он устоял, вырвал штендер и метнул в тайцев за барной стойкой. Туда же полетели кальяны. Весло отобрал у нападавших стул и размахивал им как богатырь палицей. Рестораны в Сиаме открытые, поэтому с улицы драку сразу увидели и на помощь своим полезли таксисты, продавцы всякой снеди, охранники стриптиз-баров. Численное преимущество раскосых аборигенов становилось угрожающим. «Рука бойцов колоть устала…» Парни попытались сделать ноги. Но уже вся улица жаждала их крови. Нужно отдать тайцам должное. Солидарность потрясающая. Каждый норовил сделать подножку. Загородить дорогу тележкой с едой. Ударить. Боковым зрением Боксер увидел, что одного из преследователей на ходу вырубил незнакомый русский парень. Честь и хвала тебе, неизвестный земляк!

Парни бы ушли – молодые, сильные, поджарые, но на ногах у них были пляжные шлепки. Боксера сбили с ног мотоциклом. Подоспела полиция. В горячке парняга накатил и полисмену. Весло тоже остановился. На них надели наручники и посадили на асфальт. Тут же, как шакалы, налетели избитые тайцы. Принялись пинать. Парни со скованными руками вскочили, но полицейские повалили их снова. В этот момент им досталось больше всего. Интересно, что Леня, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор, беззаботно тряс булками в соседней дискотеке и ничего не видел. Ну, отбитая голова, что возьмешь!

Выслушав историю, я подумал, что ребята серьезно попали. Пошел в полицию, благо знаю несколько десятков слов и выражений по-тайски. Одновременно сделал пару звонков тем, кто, по моему мнению, мог помочь в этой ситуации. Тайцы любят, когда «фаранги» говорят на их языке, поэтому пройти к моим дебоширам не составило труда. Первым в клетке я увидел Боксера. Под глазом его красовался фингал. Весло серьезных повреждений избежал.

– Петрович, – растеряно улыбнулся Боксер, – никогда не был так рад тебя видеть…

– Ну что, нашли что искали?

– Да, нашли, – не стал спорить мой товарищ, весьма норовистый и упрямый в других ситуациях, нужно заметить.

У меня сразу пропало желание читать нотации. К обеду собрались потерпевшие. Семь человек. У одного сломана рука, у второго пробита голова. Начались долгие переговоры. Напряг разрешился на следующий день. Отделались по-божески. Заплатили 156 тысяч бат. Удивителен расклад. 120 тысяч потерпевшим, 30 тысяч начальнику полиции и шесть тысяч полицейскому, которому Боксер зарядил в рыло. У нас бы все было наоборот. 120 тысяч забрал бы начальник, 36 полицейский, а пострадавших рестораторов еще бы нагрели за драку с иностранцами.

Суровая испанская осень. 2016 г.

Изучив статистику и пообщавшись с соотечественниками, постоянно живущими в Тае, я понял, что оба раза нам повезло. Как правило, тайские мужчины сразу применяют холодное оружие, а полиция, если нет летального исхода, неизменно встает на сторону своих. Мое глубокое убеждение, что за границей, будь то Таиланд или Бельгия, надо гулять, заниматься спортом, вкушать местные деликатесы, знакомиться с достопримечательностями. А зажигать надо на Родине. Так спокойнее. Как в песне: «Все родное, воровское…»

Не люблю я таких людей

Вот что меня реально бесит за границей, так это немалое количество русских туристов в майках с американским или английским флагом на груди. Года два назад я говорил додикам с полумесяцами на груди: «Вы знаете, с какой страной Россия воевала чаще всего в своей истории?» Отвечали: «С Германией, наверное?»

– Нет, с той страной, чей флаг у тебя красуется. Понимаю, что нравится система «все включено», но «если завтра война» – будь готов выбросить все это барахло. И вот мы оказались в шаге от прямого столкновения с Турцией. То же самое я говорю любителям англосаксонских стягов. Люди реагируют по-разному.

– Это всего лишь футболка, – молвила одна девушка, – ничего более.

– Не вопрос. Если ты найдешь мне на этом курорте хоть одного англичанина или американца с флагом России на груди, я возьму свой упрек обратно.

На этом дискуссии, как правило, заканчиваются. Надо же иметь самоуважение. Я отнюдь не поклонник нашего лидера, но президенты приходят и уходят, а Россия остается.

Тайки О и ЯЯ. 2016 год.

Или такой пример нашей дурости, нашей близорукости. В 2013 году я отдал своего семилетнего сына в секцию боев без правил города Долгопрудного. Политика «открытых дверей» привела к тому, что детей страшно выпускать из дома. Я хочу, чтобы мой сын всегда мог постоять за себя, а впоследствии – за свою семью и страну. Вроде нормальная секция. Пацан при деле. Ездит на соревнования. Борется. Дома его на лапах держу, лоу-кик хороший поставил (привет Коле Бесу!). Плачу какие-то деньги за обучение. Вдруг – бац! – аттестация, сдача на желтый пояс и деньги просят принести в долларах. Начинаю выяснять: «А чёй-то?». Объясняют: «Мы являемся филиалом школы джиу-джитсу ILMMA семейства Грейси. Штаб-квартира организации в Нью-Йорке. Поэтому деньги посылаем в долларах».

Решил поговорить с руководителем – директором лиги смешанных боевых стилей Михаилом Львовичем Райвичем. Спортивным, вменяемым на вид дядькой на пафосном «хаммере».

– Скажите, обязательно нам школой Грейси называться? У нас ведь своих богатырей достаточно, от Ильи Муромца и Василия Буслаева до Кадочникова и Харлампиева.

– При всем уважении к нашим ветеранам, Грейси – это другой уровень, – доброжелательно отвечает Михаил Львович.

– Может быть. Не изучал специально этот вопрос. Но тут два момента. Во-первых, я хочу, чтобы кумирами моего сына были русские бойцы, а не бразильские. Во-вторых, мы же из-за этого денюжки туда шлем. Зачем?

Как он взбеленился!!!

– Что за фашистские взгляды? У спорта нет национальностей!

Я, конечно, пожалел, что рядом нет весьма горластого и упертого в этих вопросах Комиссара, но меня «на арапа» тоже не возьмешь.

– Давайте Вы не будете делать вид, что не понимаете, о чем я говорю! Вы деньги посылаете в страну, которая объявила нам санкции, с которой у нас отвратительные отношения!

Словом, сына я оттуда забрал и отдал в секцию дзюдо. Мне просто непонятно – приезжают на соревнования этой организации всякие чины города Долгопрудного. На словах все такие патриоты! Все из «Единой России», естественно. И не видят, что у них под носом текут в Нью-Йорк наши деньги и детей приучают поклоняться чужим кумирам. Вроде цена вопроса копеечная, но вот такие «ручейки» и подтачивают фундамент нашей Родины.

Во многих европейских странах, в которых я был – Бельгии, Норвегии, Испании – очень опрятно. Почему у нас не так? Почему мы, русские люди, сплошь и рядом позволяем себе и другим мусорить на нашей земле? Тропинки и аллеи усеяны стаканами, бутылками, бычками. Пакеты и пустые пачки летят из окон машин. На Дмитровке я догнал автомобиль, посетовал: «Ты дома так же себя ведешь? Так же мусоришь? Или не считаешь эту землю своей?» Я думаю, от этого все беды. От того, что мы не чувствуем себя хозяевами на собственной земле. И что меня особенно бесит, в нашем кино положительные герои, будь то брутальные супермены или честные мужья-производственники, постоянно бросают недокуренные сигареты на землю. Ну не приходит в голову режиссеру вставить в ткань фильма эпизод, где серьезный персонаж (главный герой) подводит к урне за ухо любителя кидать бычки на асфальт или вылезает на трассе и от души дает пинчару ссущему у дороги. Ведь не было этих ссыкунов раньше! Когда и откуда они появились?

Но все-таки наши люди постепенно меняется к лучшему. Я очень люблю Таиланд и стараюсь понять этот народ. Узнал, что у них не принято кричать и ругаться, повышать голос. Это признак дурного тона. Постарался тоже быть поспокойнее. И, видимо, я не один такой. Заметил, как изменилась культура вождения на дорогах. Меньше хамства, больше улыбок, извиняются, пропускают друг друга. С девяностыми не сравнить. Я думаю, дело не в штрафах. Люди меняются. Это радует.

И раньше наших мужчин за границей можно было узнать по атлетичным фигурам. Если где-то на пляже взрослые дядьки классно играют в волейбол – сто пудов наши. В Турции парни из России неизменно обыгрывают в футбол и немцев, и турок и остальных. Прежде можно было говорить, что спортивные русские в пятизвездочных отелях – это далеко не вся нация. Но сейчас я вижу, что фитнес-центры открываются по всей Москве. Полно детишек в секциях борьбы и каратэ. Радостно за нацию! Глядя на бледных, ожиревших англичан уже не удивляешься, что двести русских фанатов разогнали три тысячи британцев. Они реально вырождаются на своем острове. Хромосом не хватает. Загибаются англосаксы. Такие женщины, как у них, не могут родить здоровых детей. По ходу, индусы и арабы на них не женятся. Кровь не обновляется. В свете этого по-другому смотришь на татаро-монгольское иго на Руси.

Погружение в жанр

Мне очень нравились блатные песни. Под них я ностальгировал и вспоминал лагерь. В подшефных палатках возле метро «Речной Вокзал» я регулярно брал новые кассеты, слушал разных исполнителей, следил за новинками. Вскоре у этого жанра появилось название: «Русский шансон».

Первым моим знакомцем и собутыльником в жанре оказался Сергей Бурмистров. Смешной, пузатый человек, обладатель красивого, сильного голоса, бороды и лысины. В начале девяностых популярны были его песни «Разгуляй», «Хулиганка», «Пой, певица». Бурик гордился тем, что был профессиональным музыкантом, экс-гитаристом группы «Черный кофе». Поэтому к другим шансонье относился несколько иронично. Сергей крепко выпивал и мне не раз приходилось отмазывать его в конфликтных ситуациях, которые он, будучи подшофе, регулярно создавал.

Однажды Бурик привез ко мне богемного вида субъекта с одухотворенным лицом.

– Сергей Павлов, фотохудожник, – представил его Бурик.

– Рассказывай, что за проблемы у тебя? – поздоровавшись, отозвался я.

Павлов рассказал, что его прессует охрана певицы Линды. Точнее, охрана банка ее отца.

– За что прессует?

– Ну я сорвал фотосъемку, – покаялся Павлов, – и они требуют с меня неустойку.

– А за что неустойку? – я ничего не понимал в шоу-бизнесе.

– Ну они оплатили свет, гримера, а я не приехал.

– Понятно. Точнее, ничего не понятно. Какие у нас аргументы? Чем крыть их претензии?

– У меня было не творческое настроение, – капризно всплеснул руками богемный фотохудожник.

Я так и выпал в осадок. Такого аргумента мне слышать до сих пор не приходилось. Делать нечего. Подтянулась братва. Набрали тем, кто требовал с Павлова неустойку. Забились в «Неве». Через час раздался ответный звонок: «Извините, мы снимаем все претензии».

Павлов, Бурик, их приятель-пародист Димка Ермолин на радостях проставились. Накрыли в «Неве» поляну. Напились. Дали им пострелять из пистолета в сторону кустов. Фотохудожник обещал сделать мой портрет. Уже двадцать лет прошло, а я все никак не соберусь попозировать.

Этот Павлов действительно был странный персонаж. Среди братвы у меня укрепилась репутация человека, который запросто общается с музыкантами, поэтами и художниками. Бандитам нравилось сидеть с ними за одним столом, да и «совесть нации» по-своему ловила драйв от общения с гангстерами. Идиллию подпортил буйный фотохудожник. Однажды у меня в гостях была серпуховская банда во главе с Костылем – Мацолик, Кнопа, Абрам, Димон Рыжий… Отдыхали все вместе. Сережа Бурмистров выступал, пародист Ермолин веселил компанию, Павлов пребывал в миноре… В один прекрасный момент ему вздумалось произнести тост. Братва с готовностью наполнила бокалы.

– Я с удовольствием выпью за то, чтобы никогда больше не видеть ваши рожи…

Через неделю Димка Ермолин признавался мне, что никогда в жизни они так быстро не бегали…

Серпуховские всегда были скорые на расправу и я до сих пор не пойму, как представители творческой интеллигенции унесли ноги.

Вообще, сам Димка Ермолин – парень потешный и безобидный. В 1996 году он тамадил на моей днюхе в ресторане «Будапешт». Все изрядно «накидались», артисты в том числе. В конце вечера прибегает Сережа Бурмистров: «Ермолкина в милицию возле метро забрали!» Пошли делегацией в ближайшую «контору», а там наш пародист из клетки орет на ментов голосом Жириновского: «Подонки! Однозначно подонки!» В отделении гогот стоит. Отпустили под нашу ответственность, даже денег не взяли.

В глубине души Бурик по-прежнему любил рок, и шансон воспринимал как временный компромисс. После его выступлений мы частенько зависали в «Неве». Приняв на грудь, Сережа ловил вдохновение. Улучив момент, он забирался на сцену, заговорщицки шептался с ди-джеем и кричал в микрофон: «Орского нет? Ну тогда рок-н-ролл!». После чего самозабвенно исполнял репертуар «Sveet» и «Black Sabbath», пока братва не сгоняла его со сцены.

Осенью 2001 года Бурика не стало. Умер артист в стиле нашего жанра – с перепоя. Поминки проводили у меня в ресторане «Меркурий». Мне Сергей всегда казался себе на уме. Только на поминках, пообщавшись с его близкими друзьями, я узнал, как певец гордился нашей дружбой, как пытался быть нужным и полезным. За наигранным апломбом прятался добрый и ранимый человек, который не знал, как выразить свою симпатию и уважение ко мне. Я помню тебя и твои песни, Сережа.

Амнистия

Летом 1993 года я познакомился с группой «Амнистия 2» и ее солистом Геннадием Жаровым. С места в карьер решено было взять их «под крышу». Музыканты не возражали. С этой новостью я поспешил к лидеру Бауманской ОПГ Бобону.

– Слава, со мной теперь артисты работают, «Амнистия» и Сергей Бурмистров. Может, подумаем, как их раскрутить?

Матерый гангстер отнюдь не разделил моих восторгов.

– Миша, забудь. Помяни мое слово: артисты – они, как женщины или дети. Ничего с них не получишь, только вложишься.

Мудрый Бобон оказался прав. Наши отношения категорически не укладывались в схему «бандит-коммерсант». Денег у них никогда не было. Мне самому пришлось покупать им клавиши. Хотя я сам был очевидцем, как Гену в восторге благодарили ресторанные лабухи: «Чувак, да мы на твоей «Ушаночке» десятки тысяч подняли!» Действительно, в это лихое время во всех кабаках, из всех машин гремело: «А я ушаночку поглубже натяну…»

Во время очередного застолья с артистами я поднабрался и брякнул: «Кто сочинит песню про мою собаку, тому клип сниму». Гена написал песню «Петрович», которая заканчивалась словами:

«Петрович, я без дела пропадаю,

И в этом ты, пожалуй, что не прав.

Писать тебе я с грустью прекращаю.

Жму лапу. Твой туркменский Волкодав»

Пацан сказал, пацан сделал. Пришлось финансировать клип и его ротацию на телевидении. Во время съемок, как я ни старался, мой Питон все же прихватил легенду жанра за филейное место. Клип с алабаем Питоном стал любимым для тысяч владельцев собак этой породы и разошелся по России и странам СНГ на кассетах с боями волкодавов.

Гена оказался отнюдь не разухабистым блатарем, как можно было представить по его песням, а скромным человеком, бывшим инженером-компьютерщиком, лишенным какой бы то ни было звездности и меркантильности. Немногословность Жарова с лихвой компенсировал шумный, веселый руководитель «Амнистии» двухметровый Сергей Трофимов. Его громогласности, к сожалению, оказалось недостаточно, чтобы раскрутить «Амнистию» по «гамбургскому» счету. Ведь помимо легендарной «Ушаночки» у Жарова родилось добрых два десятка хитов, о которых другим исполнителям можно было только мечтать: «Нинка», «Жиганск», «Ты женщина», «Самолет», «Скамеечка». Чем уникален Гена? Его творчество многогранно. «Все музы в гости к нам», вернее, к нему. Из-под пера мэтра шансона с одинаковым успехом выходит блатняк («Недра»), лирика («Остров»), шуточные песни («Ниловна»), бытовые зарисовки («Брошу пить»), белоэмигрантские романсы («Сент-Женевьев-де-Буа). Сергей Трофимов – славный малый и классный собутыльник, но, прямо скажем, менеджмент «Амнистии 2» он не потянул. В 2004 году группа распалась. Гена продолжил сольную карьеру, но это никак не отразилось на наших взаимоотношениях. Он частенько обращался ко мне за советом, как преподнести ту или иную арестантскую тему. За прошедшие годы наше общение переросло в дружбу. Можно смело сказать, что она прошла испытание временем. За добрых четверть века общения я не помню ни одного случая, что бы Гена отказался выступить на нашей свадьбе или дне рождения. Абсолютно безвозмездно. А на всех альбомах мэтра значится: «Особая благодарность Министерству Речного флота и лично Адмиралу М.П. Орскому».

Сейчас старина Жаров переживает нелегкие времена. «Ушаночка» навязла в зубах. У публики появились новые кумиры. Гена мучительно ищет себя. Выпустил диск шуточных песен на грани музыкальной эксцентрики. Записал дуэтный альбом с хищной красавицей, киноактрисой Аллой Ковнир. Как бы то ни было – я всегда буду рядом и Гена в любых ситуациях может опереться на мое плечо.

Южный

Году в 1995-м Сережа Бурмистров появился в «Неве» в компании худощавого высокого брюнета несколько маргинальной наружности. В компании Бурика и Гены незнакомец робел и все больше помалкивал. Но когда он вышел на сцену и запел, все были ошеломлены его щемящим баритоном. Бурик победно посматривал по сторонам: «Мой клиент!» Неведомого исполнителя звали Ильдар. Неуемный Бурик взялся продюссировать его группу. Я принял участие в выборе названия. Но мой вариант «Фанычем по гиче» был отвергнут. Группу назвали «Марьина Роща». Ильдар, наряду с Буриком и Геной, вошел в число моих любимых исполнителей, и я стал лоббировать их интересы среди коллег по ремеслу и образу жизни. У кого только не работали эти артисты – коптевские, бауманские, сокольнические, да кто только не обращался. «Амнистию» и пародиста Ермолина получилось пару раз отправить на Урал в Новотроицк. Излишне упоминать, что никаких дивидендов с их концертов я никогда не имел.

Запомнился дебют Ильдара. На меня вышли ребята с планеты Солнечной системы и попросили выступить моих подопечных на дне рождении их авторитета, татарина по имени Надир. Приехали на Ленинский проспект в гостиницу «Комета». От обычной бандитской днюхи девяностых юбилей Надира отличался огромным количеством эстрадных «звезд». На телевидении проходил марафон, посвященный годовщине со дня убийства Влада Листьева, и все артисты прямо со студии Останкино приезжали в ресторан гостиницы «Комета». Поздравить солнечного бандита приехали Кузьмин, Барыкин, Саруханов, Елена Преснякова, Дима Маликов с сестрой Инной. Напротив меня сидел Анатолий Днепров. Меня изрядно повеселило, что он, никого не замечая, разговаривал сам с собой: «Ну ребята, жизнь у вас тяжелая, давайте по сто грамм…» – и опрокидывал рюмку за рюмкой…

Ильдар ужасно волновался, выкуривал сигареты одну за одной. Его выступление произвело фурор. Песню «Летите голуби» Ильдар исполнил раз пять. «Звезды» были в шоке. Их на бис никто не вызывал. А вскоре пришлось поволноваться уже гостям гангстера. Мы с моим товарищем Лехой Семьей, Ильдаром и Жаровым скромно сидели в углу ресторана. В какой-то момент получилось так, что мы все встали из-за стола. Жаров отправился на сцену, Ильдар с Семьей покурить, я познакомиться и пообщаться с артистами. Вдруг сидящая рядом братва брызнула в стороны! Что такое? Что за кипиш?

Оказывается, Ильдар оставил под столом коробку со своими кассетами. Солнечные подумали, что их взорвать хотят…

– Спокойно, братва, ситуация под контролем, – успокоил их вернувшийся с дальняка Семья, – это всего лишь кассеты «Марьиной Рощи».

Убили Надира через несколько лет. Где? Как? За что? Не знаю.

Сотрудничество у «Марьиной Рощи» с Буриком складывалось ни шатко, ни валко. Они поочередно уходили в запой, а протрезвев, выясняли, кто из них больший алкоголик. Злоупотребление спиртными напитками не помешало Ильдару родить несколько шедевров. Кроме упомянутых «Голубей», назову «Баночку чифира», «Черную кису», «Бояре купола», «Сасуман».

После смерти Сергея Ильдар начал сольную карьеру и взял псевдоним Южный по аналогии с Северным. Ему импонировала творческая манера Великого Певца Блатаря. Их манера и тембр голоса, действительно, удивительно похожи. Южный, как и Гена с Буриком, имел постоянную возможность давать концерты в моих «подшефных» кабаках «Неве» и «Меркурии». На этих концертах я постепенно перезнакомился со всеми шансонщиками. Бурик привез хитрого весельчака Ивана Московского и Лялю Размахову, похожую на молодую Татьяну Доронину. С Московским, в свою очередь, приехал попеть простецкий парнишка-кольщик[36] Володька Лисицын – талантливый поэт и художник. На свой юбилей в «Неву» Жаров пригласил Дюмина, Жеку, Тишинскую, покойного Славу Бобкова. Вообще, гораздо легче назвать того, кого в «Неве» не было. Со всеми завязались какие-то отношения, с кем-то более близкие, с кем-то менее…

Старый приятель Иван Московский. 2015 год.

В 2008 году рядом с Южным появилась его школьная подруга Марина, бывший медицинский работник. Довольно быстро она взяла добродушного Ильдара на короткий поводок. Видимо то, что пел Ильдар и с кем он общался, Марину не устроило. Шансонье завязал с бухлом. В репертуаре блатняк сменило ретро. Марина упорядочила концертный график артиста и взяла под жесткий контроль его расшатанное здоровье. Мы практически перестали видеться, Ильдару больше не нужны мои советы и я не знаю, чем дышит человек, который впервые вышел на сцену в моей «Неве». Правда, на свой юбилей пригласить меня он не забыл. Мадам Южная попросила что-нибудь сочинить. Я не хотел, но потом расписался, поржать захотелось. Вот что у меня получилось.

Пошла жара

Юбилей Ильдара Южного

Знаковое событие прогремело в мире Русского Шансона. 55 лет с рождения и 20 лет на сцене корифея жанра Ильдара Южного.

Мне довелось воочию наблюдать за всеми этапами его произрастания на ниве нашего жанра. Помню его в 1995 году скромного и худощавого, появившегося в легендарной «Неве» вместе с Сергеем Бурмистровым. Странная была парочка – сухопарый, молчаливый Ильдар и энергичный, говорливый Бурик с пузом и бородой наперевес. Ильдар буквально всех ошеломил своим уникальным, щемящим баритоном. Вместе придумывали название его группе. Именно в это время в «Неве» родилась «Марьина роща», а мой вариант «Фанычем по гыче» был отвергнут.

Шли годы. Ильдар матерел. То открывалась, то закрывалась, то взрывалась «Нева». Умер Бурик. «Марьина роща» выпустила 7 зубодробительных альбомов. Но близился закат организованного бандитизма. Южному стало тесно в блатных «кандалах». Его потянуло в ретро. И затянуло настолько, что он выплыл в образе Леонида Утесова на НТВ.

Друзьям стало боязно за Ильдара, ведь там, за голубым экраном, притаились Антон Красовский и прочие гомосеки. Но бывалый шансонье продуманно запирал дверь в гримерку и шумно отбивался от НТВэшных стилистов.

Росло мастерство певца и количество альбомов. Ширилась армия поклонников и география концертных гастролей – Новосибирск, Магадан, Камчатка, Челябинск, Самара, Оренбург… Песни Ильдара Южного (преступный мир просто так не отпускает) зазвучали в криминальных сериалах.

И вот 55!!! 20 лет на сцене!!! Стараниями Володьки Головачева накрыта богатая поляна в неизменно гостеприимной «Бутырке». Братья-шансоньщики дружно поддержали своего товарища. От медийных лиц, громких имен и назойливых папарацци даже у искушенного зрителя рябит в глазах.

Кого тут только нет… бесшабашный Евгений Алтайский, подзабытый Вольдемар ибн Кобозя, брутальный Олег Андрианов, модный дискотечный Мафик. Поднимает бокал весьма корпулентный Михаил Шелег, фигурой напоминающий Монсеррат Кабалье. Шпионской тенью скользит по трактиру неотразимый мачо Эдуард Видный, весь вечер не снимающий черных очков. Наверно, скрывающий фингал от очередного ревнивого мужа, а может, опасаясь сразить пламенным взором шансонных дам.

На «ура» встречают похудевшего, но не утратившего творческий задор Геннадия Жарова с его «Ушаночкой». Одинокий Олег Протасов тщетно пытался обольстить жгучую брюнетку, обещая главную роль в грядущем блокбастере. Таню Тишинскую замучил коклюш, и она не рисковала лобызаться с шансонной братией, что не мешало ей посылать сексуальные флюиды знакомым мужчинам. Стряхнув с себя европейский лоск, весело обнимался с друзьями прилетевший из Австрии Евгений Росс. Знаменитый поэт Владимир Панков, облачившись в кокетливую шляпу, мирно потягивал водочку и мечтал о будущих нетленных виршах.

Душевно щебетала за столом Аня Воробей. Жора Гриф плотоядно прицеливался к закускам (какой же русский не любит вкусно поесть…). Вечно юная и обольстительная Галина Журавлева вывела в полусвет сына, но весь вечер интимно прошепталась с ранее упомянутой брюнеткой. В кулуарах банкета бродил приблатненный Дмитрий Сулей. Все это музыкальное бордельеро печальным взглядом обозревал мудрый Игорь Герман. Звенели наполненные рюмки, гремели хвалебные тосты.

Бродяги жанра от души дарили публике свои лучшие песни и готовили зал к основному событию вечера. Неистовой движухой доброжелательно и четко рулила мадам Южная.

И вот, наконец, главное событие вечера. Звучат фанфары, блистательный конферансье Дмитрий Ермолин объявляет выход Юбиляра. Зрители взрываются аплодисментами. Тамбов, Иваново, Питер в этот день рукоплескали Ильдару, наслаждались его чарующим хриплым баритоном. В первом отделении никаких четок и кожаных хромачей. Южный благороден и элегантен. Исполняет классическое ретро. Глаза женщин предательски увлажняются.

Сердце, тебе не хочется покоя,

Сердце, как хорошо на свете жить,

Сердце, как хорошо что ты такое,

Спасибо сердце, что ты умеешь так любить…

Старые ритмы находят отклик в русской душе. Смягчаются стальные взгляды суровых мужчин.

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят,

Любимый город в синей дымке тает,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд…

Одним словом, публика была в экстазе.

Следом грянуло второе отделение – жесткий репертуар знаменитого Шансонье. И вот уже за поясом артиста блеснул виртуальный финский нож:

– Козырек назад, как Чкалов,

– Мода дерзкая была,

Фикса желтого метала,

Финка, ручка оргстекла…

Сбилась на затылок кепка-восьмиклинка:

– Баночка с чифирем, кипятильник на столе,

Пачка Беломора, все казенное на мне,

А в бараке холодно, шнырь печку не топил,

Снова я за стиры изолятор получил…

Гуляй, братва!!! Пошла жара!!! Южный – не из тех, кто отрекается от своих корней. Публика, как почтенная, так и не очень, раскрывается в танце. В первых рядах танцующих можно было наблюдать вашего автора.

Дальнейшие события Юбилейного вечера после литра «Бакарди» мною вспоминаются с трудом. Поэтому я вынужден закончить свой репортаж.

Так держать, Ильдар! Мы еще с тобой споем!!!

Автор статьи, та самая жгучая брюнетка, мадам Южная и Юбиляр

Медяник

В 1997 году вернулся из Америки и спел на моей днюхе Слава Медяник, после чего мы тоже стали регулярно общаться. Одним из самых ударных хитов в репертуаре Медяника является композиция «Мы – Волки». По лагерю я знал это стихотворение, оно было очень популярно среди осужденных и передавалось на листках бумаги из рук в руки. Удивительно, что написал его поэт-почвенник Владимир Солоухин, не имевший никакого отношения к преступному миру. Стихи эти он посвятил русской интеллигенции, покорно служащей советской власти.

Владимир Солоухин

Волки

Мы – волки,

И нас

По сравненью с собаками

Мало.

Под грохот двустволки

Год от году нас

Убывало.

Мы, как на расстреле,

На землю ложились без стона.

Но мы уцелели,

Хотя и живем вне закона.

Вам блюдо похлебки,

Нам проголодь в поле морозном,

Звериные тропки,

Сугробы в молчании звездном.

Вас в избы пускают

В январские лютые стужи,

А нас окружают

Флажки роковые все туже.

Вы смотрите в щелки,

Мы рыщем в лесу на свободе.

Вы, в сущности, – волки,

Но вы изменили породе.

Вы серыми были,

Вы смелыми были вначале.

Но вас прикормили,

И вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить

Вы за хлебную корочку рады,

Но цепь и ошейник

Достойная ваша награда.

Дрожите в подклети,

Когда на охоту мы выйдем.

Всех больше на свете

Мы, волки, собак ненавидим.

Но простодушная бродяжня воспринимала поэзию буквально и самонадеянно относила строки Солоухина на свой счет. Славу Медяника с текстом познакомил известный гангстер Тимоха, который тоже был убежден, что «Волки» – это лагерный фольклор за нашего брата. Когда я сообщил Медянику о том, кто автор его бронебойного хита, он был обескуражен и поверил мне только тогда, когда я принес ему сборник стихов поэта.

Виделись мы со Славой во время его концертов или за столом, и я года два не замечал некоторых особенностей его походки. Однажды мне довелось приехать к нему домой вместе с певицей Галой Журавлевой. Они записывали дуэтную песню. Только тут я обратил внимание, что шансонье заметно прихрамывает.

– Эко тебя угораздило с мотоцикла навернуться, – неудачно сострил я.

На телевидении крутился клип Медяника «Аллилуйя», где он разъезжает на крутом байке. Но, оказывается, история, произошедшая с певцом, случилась значительно раньше, в 1993 году и была гораздо драматичнее, чем рядовое падение с мотоцикла.

Дело было в Нью-Йорке, в ресторане Медяника «Северный». Пугачева и ее группа «Рецитал» заканчивала гастроли по городам США. Прощальный банкет Примадонна дала в «Северном» и после ее отъезда оставшийся еще на неделю Александр Кальянов стал постоянно бывать у Медяника. В один несчастливый вечер, когда у Кальянова в «Северном» был сольный концерт, до него докопался подвыпивший кавказец. То ему выпить, то сфотографироваться…

– Слава, ну что за «достоевский», – взмолился Кальянов.

Слава, на правах хозяина, попытался урезонить беспокойного гостя. Сначала это ему удалось, но через десять минут кавказец вновь пошел в атаку на музыканта Пугачевой. Медяник оставил дипломатический тон и осадил грубияна достаточно резко. Тот ретировался. А через несколько минут подлец выпустил в спину шансонье пять пуль. Швейцар заведения успел среагировать и сбил руку стрелявшего вниз. Выстрелы угодили в ногу Медянику. Нападавший сбежал. Вскоре появились врачи, полиция…

Ресторан Меркурий. Химки. 1999 год. В середине автор и Слава Медяник.

В больнице Медяника попытались допросить. Слава ответил, что не знает, кто в него стрелял. Хотя к этому времени у него уже был расклад, что кавказец – полупокер[37], где-то украдет, где-то покараулит… Американские полисмены молчанию шансонье не удивились: «Эти русские никогда не сотрудничают с полицией и разбираются сами!» Весь допрос занял не более пяти минут.

Кости на ноге срастались тяжело. Слава несколько месяцев проходил в гипсе. Стрелок пропал бесследно. Прошло полгода. Летним вечером Слава сидел в офисе своего ресторана. Скрипнула дверь. Шансонье поднял глаза и увидел стрелявшего в него кавказца с громадным кольтом в руках. Медяник мысленно простился с жизнью: пришел добивать! Но тот медленно положил «дуру» на стол и сдавленно прохрипел: «Я пришел на твой суд… мне пояснили, что я должен так поступить. Моя жизнь в твоих руках. Стреляй!»

Ошеломленный Медяник не мог произнести ни слова. Кавказец просил застрелить его, уверял, что за это Славе ничего не будет. Клял себя последними словами и молил о прощении. Из его сбивчивых, истеричных объяснений Медяник понял, что горе-стрелка нашел сын Вячеслава Кирилловича Иванькова Гена. Вломил по полной программе и отвез к отцу. До этого случая Слава практически не был знаком со своим знаменитым тезкой. Тем не менее, Японец посчитал нужным вмешаться и разобрать этот рамс. Он и посоветовал невоспитанному кавказцу явиться с повинной к шансонье. От предложений Вячеслава Кирилловича нельзя было отказываться.

Слава, наконец, обрел дар речи.

«Слушай сюда. Я музыкант. Я не буду в тебя стрелять. Но мы сделаем так – я больше не хочу тебя видеть. Ни разу в жизни. Если я встречу тебя еще раз, даже случайно, я воспользуюсь своим правом и пристрелю тебя…»

Упасть на колени кавказцу помешала запоздало появившаяся охрана.

– Здесь все нормально, – остановил их шансонье.

Прощеный стрелок оставил «ствол» и навсегда растаял в мареве жаркого июньского вечера. Слава ничего больше о нем не слышал и никогда не встречал. Так закончилась эта русско-американская, музыкально-криминальная история, навсегда изменившая походку Владислава Медяника.

Сына Вячеслава Кирилловича Гену, приветливого, коренастого брюнета я часто видел в старом ресторане Медяника на проспекте Мира.

Не могу сказать, что мы со Славой стали близкими друзьями, но он нередко безвозмездно выступает на наших мероприятиях. А ко мне Слава иногда обращается с вопросами, которые не решаются его непосредственным окружением.

Фальшивые ноты

Нельзя сказать, что отношения с представителями жанра были совсем безоблачными. В Новый 1998 год мы заказали выступление Алексея Степина, песня которого «Доля» была популярна среди братвы. До выступления его в ресторане выловили проститутки с Ленинградки и затащили за свой стол. Артист не рассчитал силы и к моменту, когда нужно было выходить на сцену, накушался в зюзю. Мои парни предприняли срочные реабилитационные меры. Степина поили кофе, чаем, взяв за руки, за ноги засовывали головой в сугроб. Но артист все равно уснул во время исполнения прямо на сцене.

Через пару дней шансонье позвонил и извинился. «Не надо извиняться, – ответил я, – нужно приехать в любую субботу и спеть то, что ты не допел». По-моему, справедливо. Но Степин обиделся. Приехал в субботу, спел ровно восемь песен и уехал. Больше мы не общались.

Еще нелепее вышла ситуация с известным автором-исполнителем Михаилом Шелегом. С 1997 года мы плотно сотрудничали с Владимиром Черняковым, который пел сам и продюсировал целый «выводок» артистов, в основном девиц. В том числе – ставшую знаменитой Катю Огонек, которая тогда была Кристиной Пожарской. Это потом уже продюсер Клименков сочинил ей биографию каторжанки, и они на пару бессовестно дурили наш доверчивый, жалостливый народ. Когда их отношения испортились, Клименков решил, что Катя Огонек должна выпустить последний альбом и «умереть» от туберкулеза в лагерном бараке. Катя «умирать» категорически отказалась, Клименков проект «Катя Огонек» продал. Продюсером вновь стал Володя Черняков и приложил все усилия, чтобы эту пургу про зону и чахотку свести на нет. Ведь раз за разом на гастролях возникали неприятные ситуации с блатными, которые интересовались, где сидела Катя Огонек.

На днюху моего соратника Комиссара мы заказали всех его артистов. Черняков попросил: «Возьмите еще Шелега».

– Да мы его уже слышали. Не так уж понравился… – возразил я.

– Блин, ну все поедут, а он нет. Неудобно.

– Хорошо, – согласился я, – тогда я напишу, что ему спеть…

У Шелега, на самом деле, были классные композиции, которые он почему-то не исполнял. Например, «Вампир» или «Перстенек».

На торжестве мы, как всегда, накрыли артистам «поляну». Шелег изрядно «накидался» и вместо песен, которые я ему заказывал, недури́ком заголосил на мотив «Казино»: «Говновоз, говновоз, говновоз, не отчистить говна от колес…» Братва оцепенела… Вот это поздравление! Возмущению 130-килограммового Комиссара не было предела: «Я ему сейчас микрофон в жопу засуну…»

– Ща сам говночисткой станешь! – крикнул свирепый Сэм.

Шелега согнали со сцены. Парней мне кое-как удалось угомонить. Шансонье наполовину урезали гонорар. К моему изумлению, теперь возмутился исполнитель «Говновоза»: «В этом ресторане унижают артистов!».

– Миша, вали отсюда, пока цел, – спровадил я его от греха подальше.

Насколько я знаю, он долго не мог успокоиться и возмущался по этому поводу. Черняков объяснил инцидент тем, что Шелег набухался и у него не было «минусовок» песен, которые я заказывал. Но ведь это их проблемы, а не мои. Не правда ли?

Шоу-бизнес

Была в моей бурной жизни и попытка покорения вершин шоу-бизнеса. Хотя правильнее сказать – попытка нырнуть в болото шоу-бизнеса. Произошла она так.

В 1998 году, прослушивая очередную, взятую в подшефном ларьке кассету, я обратил внимание на песню «Ветер с Севера». Душещипательная история о ждущей своего любимого женщине. С легким намеком на то, что любимый в лагере. Таким, по моему мнению, и должен быть женский шансон.

Я на небо взгляну рассеянно,

Неужели Всевышний все знает?

Пусть не ты, так хоть ветер северный

До озноба меня обнимает…

Песня запала мне в душу. Исполняла ее группа «Русская изба», а продюсировал мой знакомый Володя Черняков. Позвонил ему, попросил привезти. Цена устроила.

«Русской избой» оказалась двадцатичетырехлетняя стройная брюнетка с широкой, белозубой улыбкой. Звали ее Галя Журавлева. Я ожидал, судя по тексту песни, увидеть зрелую женщину, а тут юная нимфа! На сцене Галя поражала безупречным «живым» исполнением и грациозной пластичностью. К концу вечера я понял, что пропал.

Галю вполне устраивали возникшие отношения, но, покоренный ее талантом, я решил сделать из Журавлевой звезду эстрады. Для продвижения проекта мы пригласили околомузыкального жучка Юру Мамочку. Он тоже восторгался Галиными талантами.

Журавлева относилась к той категории артистов, для которых жизнь – это сцена. Если перед ней не было зрителей в концертном зале или в клубе, то публикой становились отдыхающие на пляже, португальские водители автобусов, постояльцы отеля, да кто угодно! Энергетика из нее так и перла. Если вдруг Галя не находилась в центре внимания, то воспринимала сей факт, как личное оскорбление… Советую учитывать это любому, кто соберется связать свою жизнь с актрисой или певицей.

Встреча с прекрасным… Певицы Полина Очирова и Гала Журавлева. 2014 год. Трактир Бутырка.

Дебют Журавлевой на конкурсе красоты «Мисс Россия 1999» оказался фееричным. В белоснежном топе смуглая Галя смотрелась потрясающе. Короткая юбочка сзади предательски приподнималась. Аппетитные формы моей подопечной выгодно отличали ее от подсушенных претенденток на корону. Публика приняла Галино выступление с неподдельным энтузиазмом. В кулуарах конкурса я неожиданно встретил чеха Ису, с которым пересекался в ФОКе после освобождения. Он был немало удивлен моим появлением в качестве продюсера, хотел выпить, пообщаться… Но к этому времени я уже благополучно избавился от иллюзий интернационализма. Поэтому как встретились, так и расстались.

После яркого дебюта продвижение проекта застопорилось. Не буду подробно описывать наши мытарства. Почти в самом начале раскрутки Журавлевой музыкальный рынок был взорван появлением проектов Алсу и Жасмин. После их миллионов моя сотка зелени не котировалась. Хотя концертные директора вздыхали: «Если бы Алсу могла сама спеть свои песни, как поет их Галя…» Мне рассказывали, что первые годы у Алсу были серьезные проблемы с «живыми» концертами. Оно и понятно. Шестнадцатилетняя девчонка без всякого опыта вдруг оказывается перед огромной аудиторией. Она реально терялась. Недоброжелатели называли дочь олигарха Сафина «поющей бензоколонкой».

Я ожидал, что Галя со своей сексапильной фигурой и сильным голосом будет нарасхват. Ведь я видел воочию всех ее потенциальных конкуренток. Ирину Салтыкову на дне рождения Юрия Васильевича вообще согнали со сцены. Ни она, ни Ветлицкая, ни Черникова даже пискнуть не могли без «фанеры».

Признаюсь, опасался повышенного мужского внимания. Но в закулисье никого не волновали ни ее вокал, ни ее женские прелести. Обитателей тухлого мирка шоу-бизнеса интересовали только мои деньги. Юра Мамочка строго настрого запретил мне определять свою профессиональную принадлежность. Поэтому в этом болоте я постоянно ощущал себя потерпевшим. Все пытались нас обмануть. Клипмейкеры, гримеры, концертные директора… Все вымораживали деньги…

В течении своей жизни мне пришлось общаться с разными прослойками общества: с интеллигенцией (друзья родителей), с братвой, с бойчатниками, с шансонщиками, с ментами. Могу уверено заявить: самые честные и открытые – бойчатники. Они просто любят своих собак. А самые мерзкие – представители шоу-бизнеса.

Довелось встречаться и с Айзеншписом, и с Толмацким. Говорил им: «Вот вам русская Дженнифер Лопес. Или Рианна. Реально поющая, народница по музыкальному образованию». Ответ один, он же вопрос – сколько денег готов вложить?

Мне казалось, что мир шоу-бизнеса должен быть радостным и праздничным. Мы работали и общались со многими «звездами». Они все какие-то скучные. На свои выступления приходили, как фрезеровщик на смену. «Фанеру» включили, тридцать минут отпрыгали на сцене, деньги получили, уехали. Никаких полетов фантазий, никаких залихватских застолий… Ничего общего с душевными посиделками артистов шансона. Пожалуй, только две певицы: Натали и мечта босяцкой юности – Алиса Мон – понравились своей душевностью и полным отсутствием пафоса.

Особняком сохранился в моей памяти концерт Натальи Лагоды на дне рождении Бубля. На исполнении третьей песни она залезла на стол и выдала среди бутылок и рыбных ассорти эротичный танец. Потом затащила туда Бубля. Мы только успевали блюда убирать… Песня звучала сама по себе, микрофон где-то потерялся. Да по мне, пусть бы вообще бы не пела, а плясала таким макаром.

– Бубль! Куда полез? Ты же «стремила»[38], – хохотала сокольническая братва.

– По ходу, хапаешь ты с ней горя? – спросил я у грустного директора Лагоды, который меланхолично наблюдал за «капканами»[39] своей подопечной.

– Мужской коллектив… шест… ее моментом клинит, – уныло согласился директор. Лагода была бывшей стриптизершей.

Чтобы гнусные нравы шоу-бизнеса были понятны, расскажу такой случай. К нам обратилась Галина знакомая Валерия Лесовская, которая запомнилась песней «Алло, алло, звоню тебе…» на мотив композиции Шер. Ей на корпоративе не выплатили гонорар восемьсот долларов. Поехали разбираться Бубль, Рюкзак и еще один парень. Фирма базировалась в особняке. Перед запертыми воротами Рюкзак врубает мусорскую сирену. Заходят, вежливо говорят: «Мы по поводу гонорара Валерии Лесовской». Им молча отдают конверт, а там две тысячи зеленых. Тысячу двести долларов гаденыш-организатор концерта просто клал себе в карман. Никакого уважения к труду артиста у людей, которые кормятся за его счет, нет и в помине. Зависимость от ничтожеств, банкующих концертными площадками, удручала. В общении с ними меня практически никогда не покидало ощущение брезгливости и желание набить им рожи. Но приходилось сдерживаться.

Певица Натали. Клуб Нева, 2006 год.

Мечта босяцкой юности Алиса Мон. Ресторан Соло. Наши дни.

Уже много лет спустя, в двухтысячных, пришлось разруливать такую ситуацию. За помощью обратился руководитель и солист моей любимой «Синей Птицы» Владимир Преображенский. Я часто приглашал этот коллектив на концерты. Они приезжали из Вологды, но цен не ломили, работали на совесть. Существовало три «Синих птицы»: Преображенского, знаменитого Сергея Дроздова, исполнявшего все хиты семидесятых, и еще одна. Владимир поделился своей проблемой: какой-то шельмец со странной фамилией Гаробаджи, или Аробаджи, подсуетился и зарегистрировал авторские права на название. Стало невозможно работать. Куда ансамбль не приедет, их тут же «хлопает» местный ОБЭП. Пошли отказы областных филармоний и отмены гастролей. Музыканты реально «положили зубы на полку».

Как не порадеть родному человеку? Взяли данные этого прохвоста. Позвонили Гаробаджи от имени организаторов ретро марафона. Делец приехал с афишами в ресторан «Медяник Клаб» на проспекте Мира. В деликатной беседе приняли участие Бутуз, о котором все говорит его погоняло и Сэм – сухопарый бродяга с исколотыми руками, пугающий бизнесменов свирепым выражением лица. Разговор за чашкой чая дался легко.

– Ты в советской школе-то учился? – равнодушно поинтересовался я.

– Конечно, – не чуя подвоха, отвечал Гаробаджи.

– А мне кажется – нет, или у вас в школе доносчиков не били? – повысил я градус беседы. – Как же тебе не стыдно? Лишаешь своих собратьев-музыкантов куска хлеба… Им же по шестьдесят лет, а ты не даешь им денег на пропитание заработать. «Ласковых маев» одиннадцать по стране гастролировало. А вас три ансамбля всего, как-нибудь разберетесь, кто куда едет. Будешь кляузы писать – я ничем не смогу тебе помочь. Нельзя так себя вести.

– Тем более живешь на первом этаже, – вращая глазами, добавил Сэм.

Гаробаджи покаянно склонил голову и клятвенно пообещал больше доносов не писать. Обещание свое он выполнил.

Однако вернемся к нашему проекту. Пока я блокировал прохиндеев от шоу-бизнеса со стороны, удар мне нанесли доверенные лица. На какой-то презентации случайно выяснилось, что Галины директора Юра Мамочка и призванный ему в помощь толстяк Яковлев – директор Валерия Сюткина, меня банально обсчитывают. Уже не помню деталей, но вопрос касался эфиров на радио. Допустим, одна трансляция песни стоила сотку баксов, а они с меня брали двести. Это предательство людей, которым я доверял, меня чувствительно обескуражило. Деньги они, конечно, вернули. Ну, хлопнули их еще по пятерочке зелени с каждого.

Во время Галиных гастролей мы могли воочию наблюдать наших знаменитых артистов – Рената Ибрагимова, Александра Филиппенко, Лиона Измайлова, Семена Альтова.

Помню, как в легендарной «Метелице» пылко благодарил бауманскую братву за возможность выступить в их заведении совсем юный Дима Билан.

В Самаре в 2001 году познакомились с Михаилом Боярским. Меня поразила его отменная физическая форма. Импресарио Слава Бейлин решил познакомить меня с мушкетером, хотя я его об этом не просил. Представил меня Бейлин, как продюсера певицы Гали Журавлевой.

– Продюсеров развелось… – довольно хамски отреагировал Боярский.

– Вообще-то у меня другая профессия, – сразу окрысился я.

– Какая? – поинтересовался актер.

– Решение конфликтных ситуаций.

– Ну, у меня их нет.

– Будут, – пообещал я.

В июле 2002 Боярский звонил по какому-то вопросу, но я был на Канарах и разговаривать было неудобно… Да и не понравился он мне.

В августе того же 2002 года мы с Галей отправились в круизное плавание на лайнере «Асседо», бывшем «Тарасе Шевченко» Одесского пароходства. Нашими соседями по обеденному столу в ресторане была пожилая, но весьма потешная пара одесситов. Она – хохлушка, он – еврей. И еще тогда, в 2002 году, этот еврей произнес пророческую фразу: «Миша, запомни. Если не мы, то наши дети застанут распад Украины. Этого государства просто не будет».

Довольно близко познакомились в круизе с актрисой Светланой Крючковой. Такая свойская женщина. В дальнейшем мы иногда созванивались. Актриса приглашала на свои спектакли. Однажды я помог решить вопрос с нерадивым импресарио, который не выплачивал ей гонорар, одним телефонным звонком. Звонил, правда, не я. Был у нас в команде один армянин, который, как многие кавказцы, обладал очень низким и хриплым голосом. Люди искусства – они же впечатлительные…

За три года мы с Журавлевой выпустили альбом и сняли два клипа на песни «Сон» и «Не контролируй». В первом клипе Галю на руках таскал актер Евгений Дятлов, ставший впоследствии знаменитым благодаря питерским бандитско-ментовским сериалам. Я бдительно поглядывал, где Евгений располагает свои руки, но актер вел себя вполне корректно. Клип этот меня крайне разочаровал. Думаю, денюжки мои тут тоже «помыли». Все правильно – не зная броду, не суйся в воду. Мы бились как рыба об лед, но видимых результатов не было.

Где-то в это время начала вещание радиостанция «Шансон». Не мудрствуя лукаво, мы решили вернуться к истокам. Тут же пришли на помощь верные друзья. Гена Жаров подарил нам две песни: «Остров» и «Миссисипи». Ильдар Южный – песню «Холодно» на слова поэта Картошкина. Бурик – песню «Далеко». Ее, правда, запретил размещать в альбоме автор слов, жадный Карен Кавалерьян. «Визитной карточкой» певицы стала песня «Где же ты, любовь моя?», которую я откопал на одной из пятисот своих кассет. Дела пошли лучше. Галя записала дуэт со Славой Медяником, а позднее – с Николаем Караченцевым. Словом, последний год наших отношений прошел под знаком Шансона.

Автор с народной артисткой Светланой Крючковой. 2002 год.

Во время круиза в Норвегию мы поняли, что устали друг от друга. Гале требовались свежие чувства и уверенность в завтрашнем дне. В августе 2002 года, вернувшись в Москву, мы расстались. Вскоре Галя вышла замуж за звукооператора Валерия Сюткина по имени Александр, который нарезал нам диски для радио и аудиосборников.

Сейчас ей сорок два года, но внешне она даст фору тридцатилетним. Родила двоих детей. Журавлева продолжает заниматься музыкой и поет всякую хрень в стиле эстрады шестидесятых годов. Впрочем, это лично мое мнение. Надеюсь, ее слушатели думают иначе.

А в шоу-бизнес я больше ни ногой. Голимая помойка.

Творческий ренессанс

Летом 2005 года Гена Жаров предложил вместе поехать на фестиваль «Хорошая Песня» в Светлогорск. Я прекрасно знал этот уютный, милый городок, «отжатый» нами у немцев в 1945 году. Тогда он назывался Раушен и считался курортом летчиков Люфтваффе. Возле вокзала там даже сохранился охотничий домик Геринга. Без мемориальной доски, естественно.

Подобралась отличная компания – Яша Боярский, Жека, подтянулся из Калининграда мой коллега Виталик Ростовский. Много и весело попили. Организатором и мотором фестиваля был местный автор-исполнитель Юрий Белоусов. Помогал ему светлогорский авторитет Володя Пух. Сначала мы с Белоусовым жестко зацепились. Введенный в заблуждение моим погонялом, Юра нелицеприятно прошелся по моральным качествам и сексуальной ориентации москвичей. Ну, а для меня эта тема после лагеря, несмотря на прошедшие пятнадцать лет со дня освобождения, была как красная тряпка для быка. Пришлось поучить шансонье этикету.

К счастью, мы быстро «проехали» это недоразумение.

В суете размещения гостей, хлопот с аппаратурой, очередностью выступлений вдруг выяснилось, что организаторы не озаботились системой определения лауреатов и победителей фестиваля. В жюри стоял шум и гам. Каждый навязывал свое. Получилось так, что я «грел уши» рядом.

Светлогорск 2003 год. Фестиваль «Хорошая Песня». Верхний ряд в середине: автор и Геннадий Жаров. Ниже стоят: Жека и Пух.

– Ну что? Давайте подскажу, как надо! – Ведь в «Неве» я уже составил для себя «табель о рангах». У меня давно имелись характеристики артистов, критерии их отбора для «домашнего» потребления.

– Предлагаю несколько пунктов и десятибалльную систему: вокал, текст, сценический образ.

Помощники Белоусова быстро организовали бумагу и ручки. Благодарный Юра неожиданно для всех предложил мне войти в жюри. Просить себя дважды я не заставил. Раздали анкетки, оценили, собрали, подсчитали – победитель определен!

Наверное это незначительное, казалось, событие можно назвать поворотным в моей жизни. Сам того не зная, Юра Белоусов реанимировал во мне творческое начало.

Вскоре, удрученный нулевой реакцией шансонье на общественно-политическую ситуацию в стране, я написал статью «С кем вы, мастера Шансона?».

«С кем вы, мастера шансона, или это закат жанра?»

Рассуждения коллекционера и знатока Шансона, владельца развлекательного комплекса «НЕВА» Михаила Орского (Москва)

С болью в душе наблюдаю я, старый любитель босяцкой вольной песни, за ситуацией, сложившейся в нашем жанре. По-моему мнению, путь, по которому идёт шансон, тупиковый. Постараюсь аргументировать своё мнение. Причин несколько. Во-первых, убивает жанр сама титульная радиостанция «Шансон». Не случайно там давно избавились от сотрудников, которые и сделали её популярной: Вадима Гусева, Ольги Павловой, Ксении Стриж. По сути, радио превратилось в какой-то музыкальный отстойник. Кого там только не услышишь, и Аллегрову, и Газманова, и аденоидного Макаревича. Ну, какое, скажите на милость, они имеют отношение к шансону? Конечно, всегда под рукой спекулятивный ответ, что шансон де не блатняк, а в переводе с французского «песня» и т. д. Всё это аргументы в пользу бедных. Положа руку на сердце, для миллионов слушателей шансон – это именно босяцкая, вольная песня. В крайнем случае, городской романс. Однако, на волнах 103,0 не услышишь ни Дюмина, ни Южного, ни Вороваек, ни Тюменского. Зато быстренько подсуетились крепкие ремесленники-эстрадники клоны незабвенного Стаса Михайлова Бандера, Рада Рай и т. д. Ребята, но это же совсем другой коленкор. Назовитесь «Русское радио – 8» или «Радио Эстрада». К шансону-то вы каким боком? Дело, я полагаю, в том, что команду, которая сделала «Шансон», в своё время выперли с «Русского радио». Видимо, после этого Маслов и К° вознамерились доказать, что и они не лыком шиты. Что их тоже в Кремль пущают. Соответственно, и порядки привнесли попсовые. В частности, главный принцип попсовых радиостанций: нет денег – нет эфира. Да и вообще, все эти Авдеевы, Беляковы… короче, Моисеев и Киркоров им духовно ближе и понятнее, чем, допустим, Юрий Алмазов.

Господин Маслов! Вы подсунули слушателю обманку и под любимым названием штампуете бабло, крутите тех, кто вам платит и устаревшую попсятину. Дать бы вам от души гитарой по горбине за позор жанра!!! Лично и я, и все мои близкие давно убрали цифры 103,0 со своих приёмников.

Однако, главная причина кризиса жанра не в этом. Беда блатной песни в её неактуальности. Вспомните Высоцкого. Ведь он был по-настоящему злободневен. Пел и об ученых на картошке, и о матче за шахматную корону. Да мало ли о чем? Каждый вспомнит свое… Допустим, были 90-е, и блатняк был уместен. Рождались шедевры. «Владимирский централ» М. Круга, «Ушаночка» Г. Жарова. Вроде, вещи не конкретные, но великолепно поймавшие настроение, криминальную атмосферу общества. Фактически документальных спортсменов-рэкетменов написал Асмолов. Кровавые тайны «Белого лебедя» раскрыл Иван Кучин. Знаменитый тройной побег с Бутырской тюрьмы увековечил Ильдар Южный. О дальневосточном атамане Джеме спел Слава Медяник. Но сейчас другое время, другие проблемы. И нужны другие песни. Взрывают наших братьев и сестер в метро. Танцуют лезгинку на Красной Площади. Беспределит Вайнах-авто на Садовом. Миллиарды бюджетных денег уходят на Кавказ. Однако шансонщики по-прежнему хриплоголосо проклинают прокуроров и подрываются с зоны. Из песни в песню кочуют старушки-мамы, опера с Петровки и седые пианисты. Мне уже кажется, что если в реальной жизни появится не седой пианист, то его побьют как самозванца. По мнению авторов шансонных текстов, пианист просто обязан быть седым. Это гораздо важнее, чем вымирание Русского народа и весьма своеобразный списочный состав русского Forbsa.

Пепел Кондопоги не стучит в ваши сердца, и вы равнодушно наблюдаете, как чернеют улицы наших городов. Вместо вас отдуваются рэперы, шумит рокер Шевчук. Потрясает мечами бард Никола Емелин. А что же вы, музыкальные бродяги? Драгилев ничего не ответил. Жаров сказал, что не выпустят в эфир, и прочитал мне по телефону новую песню про то, как мент слушает шансон. Лисицын Володя согласился, но посетовал, что пока сочинит что-нибудь актуальное, событие забудется. Как ни странно, самым въедливым оказался наиболее, казалось бы, успешный и попсовый Трофим. Так и хочется, когда видишь наглую, коррумпированную мэрскую рожу, обратиться: «Уважаемый Лужков-заде…» Наверное, многие шансонщики скажут: «По традиции жанра мы вне политики». Воля ваша. Но все-таки жанр называется Русский шансон. Надо бы и о Руси подумать. Вы-то вне политики, но тогда она придет к вам.

Как бы лет через 20 запеть не о зэках и ментах, а о шахидах да абреках. И не в Москве, а в Москвобаде.

Кстати, в свете того, что сейчас происходит в Западной Европе, статья до сих пор актуальна. Раздражение на телевизионную передачу вылилось в заметку «А судьи кто?»

А судьи кто?

По следам одной телепередачи

С некоторым недоумением посмотрел несколько дней назад на 5 канале программу Светланы Сорокиной, посвященную нашему жанру. По существу я, наверное, соглашусь со всем, что там было сказано. Хотя, все это достаточно банально, из серии «песня спетая сердцем…» и т. д. Ну, а что еще скажешь? У меня тоже нет четкого определения, что такое шансон. Зато я хорошо представляю, что точно шансоном не является. К примеру, все, что последние 10–15 лет делает Шуфутинский – это старомодная эстрада. И на приглашение ТВ-редактора принять участие в программе Михал Захарыч должен был ответить: «Извините, я шансон давно не исполняю. Да, в далекие 80-е годы я сделал себе имя, перепев „блатной“ альбом одного „заслуженного казака“ России. („Спасибо, Саша Розенбаум, далекий незнакомый друг“.) Но после этого, в основном, шедевры И. Крутого и полные глубокого смысла „за милых дам, за милых дам. И тут, и там, и тут, и там“».

Помню, в 90-е увидел по ТВ клип Шуфутинского про то, что «в доме не наточены ножи». «Если в первом акте на стене висит ружье…» Вот и я, по старой памяти, всю песню ждал, когда кого-нибудь зарежут. Хоть участкового. Нет, мелодрама.

Появление в программе К. Крымского, видимо, имеет сугубо коммерческую причину, т. к. запел этот персонаж совсем недавно, и запел, по собственному признанию, потому что друзья хвалили в караоке. То, что я слышал в его исполнении по «Ля минору», говорит о том, что К. Крымский достойный продолжатель «бразильского сериала» Стаса Михайлова. И, следовательно, шансоном не является. Нормальный лирический исполнитель. С таким же успехом о шансоне могут рассуждать Олег Газманов или, допустим, Александр Малинин. Вместо них я бы с удовольствием послушал рассуждения таких динозавров нашего жанра, как Толя Полотно или Саша Дюмин. Умышленно не называю своих любимых Жарова и Южного, т. к. точно знаю – небольшие они ораторы. Но ведь есть еще такие честные авторы, как В. Лисицын, A. Звинцов, В. Тюменский. Да мало ли достойных? Зато с удовольствием увидел «рядового Дарина» и Таню Тишинскую. Хоть и бывшая Каролина, она, я считаю, исключительно нашенская и полностью адаптировалось в жанре. Причем Таня органична не только на сцене, но и после нее. Всегда с удовольствием пообщается, махнет рюмашку. Словом, все, как положено. Пусть Таня сакраментальных истин на передаче не выдала, но находилась там по праву.

На ее примере вообще интересно наблюдать за некоторой ротацией, которая происходит в жанрах. Допустим, из попсы пришли в шансон B. Цыганова и Катя Огонек (бывшая Кристина Пожарская). Маршал, так тот вообще из рока (группа «Парк Горького»). В сторону эстрады последнее время медленно и верно дрейфуют Трофим и Любавин. И ничего страшного. Главное, честно называть вещи своими именами.

Еще, смотря передачу, обратил внимание на следующий момент, давно ставший тенденцией. Я говорю о том, что даже истинные шансонщики всегда стыдливо оправдываются и отрекаются от приверженности блатняку, «тюремной романтике» и т. д. Зачем? Не надо этого стыдиться. Нигде нет такого преступного мира, как у нас. Везде на первом месте жажда наживы, «деньги не пахнут» и т. д. И только у нас самый богатый человек может быть в заключении последним чертом, потому что главное – твои честь, дух, совесть, соблюдение арестантской этики. А деньги дело десятое. Почему стыдно петь об этом? О верной босяцкой дружбе, о дерзких побегах, о несгибаемом духе старых законников. А шансонщики в телевизоре тут же начинают говорить о репрессированных, дескать, это им посвящается, о них поется. Да когда ж это кончится? У половины этих репрессированных руки по локоть в крови русского народа. Достаточно вспомнить Тухачевского или Зиновьева с Каменевым. Другие сами не убивали, но с визгом воспевали Сталина и коммунизм. Например, апологет режима, знаменитый журналист Михаил Кольцов (Фридлянд). Режиссер Мейерхольд просил легендарного Блюмкина устроить расстрел на сцене своего театра, этакий перформанс 20-х годов. И вообще, всякий раз душевно расстраиваюсь, когда узнаю, что классная удачная песня родилась не в недрах преступного мира, а вышла из-под пера какого-нибудь бывшего партийного активиста или болтливого писаки, забывшего спрятать портрет Троцкого. Так что давайте уже на них не ссылаться.

И, конечно, не обошлось в телепередаче без ритуальных дифирамбов Владимиру Высоцкому и Аркадию Северному. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Низкий им поклон и вечная слава. Когда же начнем ценить и слушать ныне живущих? Вот-вот станет классиком Михаил Круг. А мы же видим по ТВ, как кусали и жалили его какие-то ничтожества на передаче «Музыкальный ринг».

Свои творения я отдавал Володьке Лисицину, он их где-то размещал, а через несколько дней они появлялись на десятке шансонных сайтах. Из рядового любителя жанра и работодателя, кричащего с первого ряда: «Мурку давай!» я постепенно превратился в «коллекционера и знатока Шансона». В этом качестве у меня стали брать интервью, а немецкое телевидение выпустило несколько сюжетов и целый документальный фильм о жанре с моим участием.

Для широкого круга – о Круге

С момента первого интервью, взятого мною у Михаила ОРСКОГО, прошло уже более семи лет, но, как показывает время, многие темы остаются для нас обоих и поныне одинаково интересными.

Ещё совсем недавно мы обсуждали с добродушной весёлостью «шлюмки, флюшки» от Ивана Московского. Пытались обоюдно дружески без зависти и злобы постебаться над «гламурной» реинкарнацией «Жеки» в Евгения Григорьева. А вот сегодня нас раскачал и свёл для полноценной беседы четырёхсерийный фильм со скромным названием «Легенда о Круге», который был показан по центральному каналу телевидения (22–23 апреля 2013 г.).

Я не могу сказать, что только этот сериал подвиг меня на очередную «диктофонную» встречу, но это дало возможность пообщаться и на другие терзающие мою душу темы, с человеком, который не понаслышке знает о жизни по обе стороны опутавшей нашу Родину «егозы».

С удовольствием представляю вниманию читателей своего собеседника и друга, уважаемого мною во всех отношениях, меломана и критика Михаила Петровича ОРСКОГО.

27 апреля 2013 г.

– Миша, насколько правдоподобен эпизод из фильма, в котором Михаилу Кругу предлагалось платить криминальным авторитетам за то, что он якобы наживается на своих концертах, исполняя собственные песни, написанные на тему воровского мира, хотя сам, вроде бы как и не сидел?

– Двоякая ситуация. Во-первых, по моему опыту, никогда, тем более у мало знакомых, не требовалось петь за бесплатно. Те артисты, которые часто работают в заведениях на мероприятиях одной и той же братвы, они со временем понимают, что лучше денег не брать. Лучше вообще отказаться от денег хотя бы из элементарного уважения. Потом тебе в благодарность устроят какие-то другие хорошие платные концерты, или даже турне. Братва никогда без внимания не оставит. Артист отработает бесплатно и потом обязательно найдётся способ, чтобы отблагодарить его. Это может быть всё, что угодно – могут подарить аппаратуру, могут помочь с продвижением официальных концертов, предложить какие-то дополнительные площадки для выступлений, или что-то подобное в этом роде.

В принципе, вопрос так не стоял у тех исполнителей, которые были близки к миру, о котором они поют. Но здесь, как я понимаю, была немножко другая ситуация. Во-первых, явно проглядывал национальный вопрос. Герой фильма, исполняющий роль Михаила Круга, неслучайно подчеркнул, что это – «его город», продолжая эту его фразу, можно было бы сказать: «Вы здесь гости, и с какого перепугу я для вас буду петь?!» На мой взгляд, этот эпизод говорит, скорее всего, о гражданской позиции сценариста и режиссера, нежели о правдивой, взятой из биографии ситуации. Но если наши обнаглевшие гости с Кавказа могли потребовать, чтобы он спел для них бесплатно, да ещё и платил бы проценты от своих выступлений в их казну, то, я думаю, они могли бы услышать такой ответ. Вообще, брать деньги с артистов – неблагодарное дело. Вспоминаю, как в самом начале девяностых ко мне приехала группа «Амнистия» и Серёжа Бурмистров. Я тут же подгрёб их под своё крыло и поехал хвастаться ныне покойному Бобону Славе (Бауманскому). Приехал к нему, и горделиво говорю: «Слава, со мною теперь работают артисты Гена Жаров и Серёжа Бурмистров! Давай их раскрутим, закинем на телевидение и на радио». И прозорливый мудрый Слава Бобон, ещё тогда, в девяносто первом – девяносто втором году мне сказал: «Миша, забудь! Артисты – это как дети, как женщины! Ты на них гораздо больше истратишь, чем заработаешь». Поэтому, например, наши отношения с Геной Жаровым, это – сугубо дружеские отношения. Я ему снимал клипы, покупал какие-то клавиши, он неоднократно работал у меня на днях рождения, на сабантуях. Даже не хочу думать и погружаться в дебри того, кто из нас выгадал больше от общения друг с другом. Мы общаемся уже третий десяток лет, и о каких тут можно говорить крышах и поборах?!

– Если окончательно резюмировать обсуждение данного эпизода, возможно ли предположить, что основная его цель была всё-таки связана с национальным вопросом?

– Конечно, этот вопрос было бы правильнее задать непосредственно создателям фильма, но лично я это «направление» сразу почувствовал. Может быть, потому что я погружен в тему, а рядовой зритель, возможно, пропустил это мимо ушей, но судя по тому, что сегодня творится на наших коммуналках, образно говоря, я думаю, что наш искушенный телезритель правильно прочитал данный эпизод – «Нечего командовать в наших городах!»

– Не показалось ли тебе, что основная канва этого фильма, касаемо Михаила Круга, несколько пережата в сторону криминала?

– Абсолютно нет. Наоборот. Меня постоянно удивляют и умиляют по-своему и сами исполнители шансона, и их продюсеры, которые годами делая себе славу на блатняке, теперь округляют глаза, и уверяют, что у них есть и другие песни… Я не понимаю, зачем они этого стыдятся?! Кто бы знал того же Александра Розенбаума, если бы не было его первых двух блатных альбомов? Ну, написал он после этого «Вальс бостон». Что ещё? Кто бы знал Шуфутинского, поющего ересь из-под пера бездарного Игоря Крутого, если бы он в нужное время не перепел бы тот же самый первый блатной альбом Розенбаума? Кстати, посвящённый памяти Аркадия Дмитриевича Северного. Александр Розенбаум потом уже говорил, что, дескать, эти песни он написал специально для какого-то студенческого спектакля или капустника по мотивам «Одесских рассказов» Исаака Бабеля. Но дело в том, что если это было сказано во времена брежневского застоя или чекистского периода Андропова, возможно, так и надо было говорить, но ведь сегодня совершенно другой коленкор, сегодня у нас свобода! Как поёт нелюбимая тобой группа «Бутырка»: «Мы об это поём, значит, время и наше пришло». Чего стыдиться? Скажите как есть: «Да, я блатарь! Я пою о преступном мире!». О шахтёрах же песни есть? Есть. Про людей в белых халатах есть песни? Есть. О милиционерах – есть? Да сколько угодно! Даже есть – «Не кочегары мы, не плотники, (оба-на!), а мы монтажники-высотники…», даже такая песня есть! А почему у нас, где страна прославлена своими преступными традициями, эта тема должна быть завуалирована или закована в смирительные вериги? Помнишь, как у Высоцкого:

«…Зато мы делаем ракеты,

И перекрыли Енисей,

И так же в области балета

Мы впереди планеты всей…»

А что сейчас? Гламурные особи из «Большого» поливаются «балетной кислотой», запускаемые ракеты постоянно падают, вот и получатся, что единственное, чем нам сегодня остаётся гордиться, это нашим преступным миром. Почему об этом не петь, и почему это нужно отрицать?

Также сегодня существует немного завуалированный подход, когда кто-то начинает вставать в позу и уверять, что, дескать, эти песни не о блатных, а о репрессированных кровавым Сталиным. Давайте тогда посмотрим, кого он репрессировал? В этом списке: Тухачевский, Каменев, Зиновьев… Да у них у всех, у этих репрессированных, у половины, если не у большей части – руки по локоть в крови. Чекисты! Уншлихты, Ягоды, Уборевичи – кровавые палачи русского народа! Сколько они крови русского народа пролили, а теперь кто-то начинает оправдываться, что, дескать, песни эти все о репрессированных. Не надо стыдиться, шансонщики! Пойте о преступном мире! Он этого достоин!

– В сериале Михаил Круг как-то постоянно словно оправдывается и говорит о том, что у него не только блатные пени, но есть и лирика, и вроде бы даже готовит новые песни, которые будут чуть ли не в роковом стиле? Понятно, что сценаристы могут для излишней «торжественности» придумать и не такое. Что известно тебе по этому поводу?

– Его роковых композиций никто не слышал. Может быть, его близкие об этом что-то знают, но я лично по этому поводу никаких сведений не имею. К слову сказать, ты прекрасно знаешь, что я в отличных отношениях с его многолетней бэк-вокалисткой Светланой Терновой. Никогда ничего подобного она мне не рассказывала ни о каких-то там роковых делах, хотя сама она прекрасная джазовая певица. Думаю, она при случае всегда нашла бы и время и повод об этом рассказать. Дальше, что касается лирики. Ну да, наверное, песню «Мадам», или песню о городе Твери, которая прозвучала в фильме, вполне можно отнести к категории лирических и гражданских. И ещё вот какой момент, самое главное – это, конечно, потрясающий вокал Круга. Его вокал действительно позволяет исполнять песни любого жанра. За моё многолетнее знакомство с шансоном я, пожалуй, знаю только два таких вокала из известных исполнителей, кто по чистоте и красоте тембра мог бы сравниться с Кругом. Это Геннадий Вяземский и Жека, который ныне именует себя Евгением Григорьевым. Возвращаясь к лирике: да, можно назвать эти вещи лирическими, но если мы остановим нескольких прохожих на улице и попросим их назвать песни, которые исполнял Михаил Круг, то я уверен, в первую очередь назовут: «Жиган лимон», «Владимирский централ», но никак не «Мадам», хотя, в общем-то, достаточно хорошая песня… Но мы же говорим о том, что определяет лицо.

– Миша, я в данный момент реально потрясён твоими положительными отзывами именно о вокале всех перечисленных исполнителей, включая самого Круга. Потому что мне всегда казалось, что именно вокальными данными Михаил Круг не особенно обладал. Да, у него был реально красивый тембр, но назвать это вокалом я лично затрудняюсь. То же самое я могу сказать и о голосовых тембрах Геннадия Вяземского и Евгения Григорьева. В основном это – тембр, мощный звук, замешанный на искусственном хрипе. Без музыкального сопровождения, без микрофонных эффектов, слушать такие вокалы бывает не всегда комфортно. Но при этом голос Круга был бы приятен на слух и без аккомпанемента. Я за то, что у Круга, в первую очередь, был замечательный тембр голоса.

– Да Володя, возможно, ты прав, это вопрос терминологии. Я всё-таки не профессиональный музыкант, поэтому, может быть, я не совсем правильно выразил свои впечатления, и, конечно, я с тобою соглашусь, что многие шансонщики в основном хрипят, начиная от моих друзей Гены Жарова и Ильдара Южного, и заканчивая Сергеем Наговицыным и «Бутыркой». Круг поёт. Круг именно поёт, и я не измерял по октавам его голос, но представить Круга, поющего какую-нибудь лирическую комсомольскую песню в семидесятые годы, я могу влёгкую! Представить Круга, поющего репертуар выдающегося нашего эстрадника Валерия Ободзинского – влёгкую! То есть этот его вокал – универсален! Он ложится на любой жанр. Кроме петушиного.

– В фильме были показаны кадры пропускной системы на зону во время гастрольных поездок Михаила Круга по лагерям: шмон на вахте, отобранные запасные струны, показан сам концерт, точнее то, что сумели придумать сценарист с режиссёром. Я сам принимал неоднократное участие в аналогичных поездках и ничего общего с тем, что я увидел на экране, я не видел в реальной жизни. Не знаю, может быть то, о чём я скажу, это «военная тайна», но нас никогда не шмонали, и у меня лично никогда не изымали запасные струны. Для тебя, как для человека видевшего лагерную жизнь изнутри, какая может быть оценка всех этих сцен на экране и, в частности, оценка самого концерта в лагерном клубе?

– Оперетта! От начала до конца! Да, можно в теории предположить, что есть какая-то «чёрная зона», на которой там во второй ряд усядутся все блатные, будут спокойно подходить к артистам, снимать с себя и дарить им какие-то мифические перстни! Кто бы дал зеку перстень носить в лагере? Я таких случаев не знаю. Оперетта от начала и до конца, начиная от оскорбления артиста. Каторжане – благодарный народ! Однообразная серая жизнь и приезд любого артиста, будь это последний ремесленник-фокусник, это – радость и праздник! Никаких оскорблений он не услышал бы. И поднятие руки какого-то брутального главшпана, типа «Ша, я всё сказал!», это тоже перегиб, потому, что лагерь – это, по-хорошему, демократия, там нет никаких подобных единоличных лидеров. Невозможно быть первым среди равных! Не может такого быть. Всегда есть круг от десяти до пятидесяти человек, чей ранг примерно одинаков, если только это не Вор. Но Воры, как известно, отличаются своей скромностью и они себе никогда бы не позволили себя так вести.

Я расскажу о том, как это действительно было. Про шмоны ничего не расскажу – это мусорские дела, я же не нахожусь там, на вахте; шмонают – не шмонают, это могут знать только артисты. Да ты и сам говоришь, что такого не было. Я о другом. У меня есть близкий – Костя Костыль, Вор, ты его знаешь, я вас знакомил, который в своё время сидел на Владимирском централе. Установил там обалденное положение, где действительно был «зелёный» для всего того, чего он хотел. Я к нему туда ездил вместе с Ильдаром Южным. Мы все располагались в огромной комнате свидания. Вместе с ним выходили его близкие, знаменитые «слоны» (рязанские), приезжала Костина невеста, Ильдар пел под гитару свои песни, фотографировался, набирался впечатлений для будущих своих альбомов. Вот так это выглядело. К слову, сейчас они общаются, и благодаря Константину Ильдар имеет достаточное количество концертов. К примеру, сейчас он поёт за границей на дне рождения у одного из Костиных собратьев. Точно так же, когда Круг приехал во Владимир, к нему подошли и спросили: «Не хочешь навестить арестантов? Есть возможность зайти, пообщаться с Вором». И Круг зашёл. Пообщался, попел. А Трофим, кстати говоря, ехать отказался, когда также был с гастролями во Владимире, и к нему подошли с предложением – заехать на централ. В целом этот эпизод из фильма абсолютно неправдоподобен, на мой взгляд, – чистой воды художественный вымысел. Но пусть это останется на совести сценариста и режиссера.

Автор у Костыля во Владимирском Централе. 2001 год.

Да, вот ещё что, единственный момент, которому нужно отдать должное – морды классные подобрали! Вот этот со шрамом «с понтом под зонтом авторитет», это – артист, я его видел в каком-то фильме. А остальные? Где они их набрали? Конечно, остаётся непонятным тот факт, что если это был концерт в лагере, а в лагере обычно сидят от пятисот до полутора тысяч человек, то почему на концерте в клубе так мало народа, всего-то человек пятьдесят от силы?! Это что – актив? Может быть, я немного опережаю события, но характерная черта этого сериала, это вообще – скупость в плане массовки. Они там и на День города собрали полтора землекопа, которые изображали, что Михаил Круг выступает перед половиной населения Твери.

– Ты упомянул Ильдара Южного. Каково твоё мнение о его «Ретро Шансоне», в котором он перепевает песни известных исполнителей двадцатого столетия, включая Аркадия Северного, Леонида Утёсова и Петра Лещенко?

– Я не могу быть объективен, потому что Ильдара я люблю и ценю в любом виде, в любом преломлении жанра, но могу сказать, что эти песни, в принципе, может быть не очень удачно подобраны. Я даже по телефону ему заводил песни, которые, на мой взгляд, ему нужно было бы спеть. Ильдар сделал свой выбор. Не думаю, что все песни однозначно удачно подобраны, но они прекрасно ложатся на его вокал. Второй момент – нужно смотреть по количеству концертов – больше их стало, или меньше. Я знаю, например, что с помощью Константина он попал на телевидение города Курска. При этом я думаю, что с его откровенным блатняком, который он пел до этого, вряд ли можно было бы его туда продвинуть. А сейчас у него достаточно композиций, чтобы выступить в любом зале, для любого слушателя. В то же время, я был на его недавнем концерте в трактире «Бутырка» (новое название – «Изолятор») и, к сожалению, народу там было удручающе мало. Я не знаю, и для себя самого не могу дать ответ – то ли это неудачный переезд, неудачное расположение обновлённой «Бутырки», то ли всё-таки, публика отреагировала на то, что Ильдар несколько сменил песенный вектор. Я очень надеюсь, что причина, всё-таки, в не очень удачном переезде самого трактира, и если когда-нибудь у меня в «Неве» вновь возродятся концертные программы, то Ильдар Южный однозначно будет одним из первых, кого я приглашу к себе с концертной программой.

– Я вспоминаю, когда на «Ля-миноре» разговаривал за него, по поводу его участия в прямом эфире, мне откровенно сказали, что Ильдар не подходит по формату. При этом рассматривались не столько его песни, сколько его внешняя экипировка: кепка-восьмиклинка, прохоря – всё то, что рисовало в его образе блатные оттенки.

– Я знаю, что Ильдар уже кардинально поменял свой имидж, теперь он в туфлях и костюме, и я даже подарил ему на день рождения трость! Если новая атрибутика поможет ему открыть большее количество дверей концертных залов, я буду за него только рад, и уверен, что не только один я.

– Продолжая блатную тематику фильма. Как ты прокомментируешь эпизоды, изображающие легендарного Сашу Севера?

– Я ждал этот фильм после анонсов. И, к своему позору, не стыжусь в этом признаться, даже включил передачу Малахова, из-за того что там было обсуждение этого фильма. С радостью увидел там и Свету Тернову, и Таню Тишинскую, и Галину, жену Саши Севера, которую я глубоко уважаю, и с которой я знаком, не говоря уже про её супруга. Поэтому ожидания от фильма были весьма интригующие. Первый тревожный звоночек для меня прозвенел, когда появился актёр Владимир Зайцев, который сыграл роль Саши Севера. Простосердечный Малахов у него спросил: «Ну а вы знакомы со своим прототипом, довелось ли вам встречаться с Сашей Севером?». И ничтоже сумняшеся Зайцев заявил: «К счастью, не довелось». Я оторопел. Саши Севера в студии не было. Была его супруга. И так, в общем-то, недоброжелательно отозваться о возможности общения с её супругом, которому многие за счастье сочтут пожать руку… Лично у меня этот эпизод вызвал реакцию недоумения…

– Он вроде бы оправдал своё высказывание тем, что, дескать, ему хотелось попытаться самостоятельно проникнуться духом возложенной на него роли…

– Может быть, я как-то пропустил эти слова, но, по идее, тогда нужно было добавить: «Я знаком с другими Ворами!», и если он этого не добавил, то возникает вопрос о его профессионализме. Как он собирается играть представителя чёткого такого социального цеха, замкнутой группы, таинственной во многом, со своими законами, своими устоями, со своими табу, и при этом бахвалиться тем, что он не знаком с этим человеком, которого он играет. В общем, ничего хорошего. Кроме того, я не люблю патентованных отрицательных персонажей. Я знаю этого актёра, он всегда играет мерзавцев, предателей, в лучшем случае главарей ОПГ. В итоге, моё негодование практически сто процентов подтвердилось, как по известному сценарию – «Предчувствия его не обманули!». Все, что он играл в фильме, – это не актёрская игра, по правде говоря. Четыре серии этот человек кривлялся, изображая Сашу Севера. Обсуждать даже не хочется. Было это не правдоподобно, всё как-то опереточно… Не видел я Воров, которые себя так ведут. Если бы это показали в «Камеди клаб», я бы, возможно, не удивился, но для биографического фильма – нет. Опять-таки, на мой взгляд – промашка в подборе артистов.

– Как ты считаешь, что является актёрской удачей?

– Всегда интересно наблюдать за человеком, который много лет на экране. Как в примере с Анатолием Кузнецовым. Ведь он переиграл несколько десятков главных ролей, и навсегда остался бы актёром третьего эшелона, если бы не вытащил счастливый билет с фильмом «Белое солнце пустыни». Ближе к нашей теме, это, конечно – Лев Борисов, который долгие годы, лет сорок, если учитывать, что с двадцати лет он на экране, оставался в тени своего гениального старшего брата Олега Борисова. И вот, на закате жизни, на седьмом десятке, ему дают сыграть «Антибиотика». И так как он сыграл человека, а не вурдалака, не монстра, какого, например, изображал Джигарханян в «Место встречи изменить нельзя», сыграл человека с юмором, с прибаутками, с какими-то своими слабостями… И он полюбился всей России! Вплоть до того, что были серьёзные нарекания к создателям картины, что их отрицательный персонаж стал для народа самым любимым, и новый сценарист, для последнего отрезка серии, написал для него специально такой сценарий, где он бегает и кланяется там какому-то банкиру, специально смикшировали, принизили как бы образ «Антибиотика». И, конечно, ожидалось, что Вора сыграет другой артист, на котором не стоит вот этот штамп отрицательного героя. Вот какой момент ещё интересен – актёр Юрий Кузнецов (я помню его по другому фильму, в котором он играл какого-то прапорщика, и, как я понимаю, «Таёжным» он стал за неделю до того, как стали компоновать титры), интересно, он вытащил свой «счастливый билет» или нет? Ведь тоже мужику пятый десяток, ничего толком не сыграл и вот – такая роль, которая сделала его известным на всю Россию. Интересно, как у него дальше пойдёт?! Я с Кругом был знаком, но очень коротко, и ничего, как о личности, я о нём не знаю. Я немного боялся лакировки действительности. И когда я прочитал о том, кто там будет задействован в фильме, то, конечно, я был уверен, что Круга будет играть Домогаров, и нам представят этакого красавца, русского исполина «Григория Мелихова с берегов Волги». И когда я увидел немного смешного пузатого дядьку, мне сразу стало как-то вот по-хорошему уютно, приятно. Ну, куда деваться, да, Круг был толстяком, и очень хорошо, что создатели фильма избежали соблазна представить нам какого-то другого, не похожего на Михаила Круга картинного мачо. Опять же, не знаю, насколько точно актёр попал в образ, но меня не ломало, у меня не наступало никакого раздвоения, и через двадцать-тридцать минут после начала фильма я видел перед собой Михаила Круга.

– Тебе не показалось, что некоторые моменты были до неприличия абсурдны? Например, в эпизоде на бензоколонке Александр Домогаров, исполняющий роль друга Михаила Круга, говорит нанятому сценаристу: «Это у вас в Москве «Пинк Флойд» слушали, а у нас за сто первым километром всё больше Аркаша Северный, братья Жемчужные, Лёша (!!!) Новиков в цене, Высоцкий…». Героиня, исполняющая роль Ирины Круг, почему-то говорит о том, что познакомилась с Михаилом, когда ему было уже за сорок… Тот же Домогаров, уже в другом эпизоде, зайдя в церковь, почему-то целует батюшке руку, взявшись за неё своею рукой, что выглядело немного комично – словно встреча была не с батюшкой в храме, а с попадьёй на тайном свидании «в полночь у амбара».

– По поводу эпизода в церкви, Володь, без комментариев, я родновер, и для меня целовать руки незнакомому мужчине это вообще дикость. В остальном, честно говоря, я как-то пропустил эти моменты, или не акцентировал на этом внимание… О чём я хочу сказать, раз уж мы говорим об этом фильме в целом. Сначала, конечно, о положительном. А то мы сейчас размажем… Всё-таки, Володь, согласись, мы два вечера, вся Россия, благодаря центральному, самому популярному каналу, два вечера подряд мы слушали прекрасные песни Михаила Круга. Наверное, это извиняет всё. И, продолжая разговор, я хочу сказать всем, кто будет читать нашу с тобой беседу – это разговор доброжелательных критиков. Потому что, в первую очередь, я хочу снять шляпу перед создателями этого фильма за сам факт создания этого фильма. И, в тоже время, тут же возникает вопрос – как бы было здорово, если бы на подпевках у него стояла не приглашённая какая-то неизвестная актриса, а живая и здравствующая Света Тернова. Не знаю, может быть есть какие-то вопросы по правообладанию, вопросы технические, а не творческие, но как было бы хорошо перебить этот фильм эпизодами с живым Михаилом Кругом, например – в кадр входил бы актёр Юрий Кузнецов, и плавно бы перевоплощался в архивную хронику видеозаписей. Ведь это никакое не новшество, а давно уже апробированный многими режиссёрами приём. На мой взгляд, это было бы значительно лучше. Почему бы не пригласить в сцену о Дне города близкого к Михаилу Кругу Гену Жарова, Таню Тишинскую?! Я уверен, это придало бы фильму ещё большую документальность и правдоподобие. И ещё, многие песни для него написал живой и невредимый Игорь Слуцкий, который в фильме никак не упомянут:

«Возле пивной мужик

Кружку поднёс к губам,

И на руке взмахнул

Крыльями Магадан…»

Шикарная песня, дуэтом записанная со Слуцким. Вот почему бы в фильме не перепеть её с живым Слуцким? Можно по-разному относиться к этим отношениям, но я знаю, что в последние годы Михаил Круг очень дружил с супругами Цыгановыми. Почему никаким боком? Могли бы изобразить, как актёр Кузнецов-Таёжный приезжает к ним домой на чаепитие, и тут же перебить эти кадры клипом «Приходите в мой дом»…

– Может быть, это связанно с недостаточным бюджетом?

– А какие тут могут быть затраты? Что там, Тишинская или Цыганова, или Гена Жаров запросили бы каких-то денег? Я не думаю…

Хочу сказать вот ещё что – о Домогарове. Домогаров шикарный русский актёр, с харизмой. Молодец он, что согласился сыграть, что поддержал своим именем и своим обликом этот фильм. Но эта пара – Домогаров и вот этот задрот, который там изображает журналиста, это как Пат и Паташонок. Не могли нормального журналиста подобрать? Что это за плевок в сторону профессии? Об известнейшем русском певце такого жанра, с тяжелой судьбой, с трагически оборвавшейся жизнью, дают поручение написать сценарий какому-то двадцатипятилетнему мажору. И вся суть их взаимоотношений была в том, что журналист-мажор знакомился с людьми, знавшими Михаила Круга, каждый открывал для него что-то новое, а Домогаров в эти моменты, с мудрым прищуром глаз, снисходительно и как бы по-стариковски усмехался в усы. Вот и всё что приходилось в этом фильме играть Домогарову. Не думаю, что ему понадобилось более трёх минут перед зеркалом для стопроцентного погружения в роль, в которой он изображает всезнающую всепонимающую усмешку, типа: «Ну, вот видите?! Я же вам говорил?!»

– Если провести параллель между фильмами «Легенда о Круге» и «Спасибо, что живой», нет у тебя такого ощущения, что и в том и в другом фильме как-то с особым смаком заостряются именно отрицательные стороны героев: Высоцкий – наркоман, Круг – закоренелый певец криминала?

– В отношении Высоцкого, то, что он был наркоманом, для кого это сюрприз я не знаю. Для меня это не сюрприз. Другое дело – стоит ли об этом говорить?! Наверное, не стоит. Пусть эта тема уходит в небытиё, и давайте вспоминать его гениальные песни. Что касается Круга, то тут от этого никуда не денешься. Круг – певец преступного мира. Лично моё нарекание к нему, это только то, что слишком много в его песнях было хулиганского. То есть, он был певец не очень серьёзного преступного мира. В основном он «дрался с участковыми», «подстерегал кого-то в подворотне», «со смаком бил под левый глаз», «крал какие-то булочки с изюмом», разве что из рогатки не стрелял. Поэтому он никогда для меня не был певцом «номер один». Хотя я принимаю и абсолютно ответственно заявляю, что он стал певцом шансона «номер один» в девяностые года. Но не для меня. На первое место претендовали – Михаил Круг и Иван Кучин. Я был уверен, что после трагической гибели Михаила Круга певцом шансона «номер один» станет Иван Кучин. И по каким-то причинам, медицинским, или клиническим, я уж не знаю, Иван Кучин просто сошёл с пробега. Ну, а что касаемо меня, я всегда ценил «Магаданское небо», Федю Карманова, люблю Ильдара Южного, Славу Медяника, сейчас часто слушаю Тюменского, есть ещё такой Александр Чусовитин, хороший парень из Казахстана. Мне симпатичны эти исполнители.

– На твой взгляд, причина гибели Михаила Круга изначально построена на комбинации «ограбить и убить», или это чистой воды случайность и роковое совпадение? Я, например, до сих пор думаю, что убийство запланировано не было.

– Абсолютно с тобой согласен. Но вот какой момент хотелось бы подчеркнуть – творческому люду, вероятно, в силу профессии свойственно романтизировать преступный мир и своё место в восприятии этого мира. Понимаешь, мы вот сами для себя придумываем какую-то тему, что вот мол, Михаил Круг весь такой-растакой, да не поднимется на него рука… Я вспоминаю одного актёра, Владимира Новикова, который сыграл в своё время чекиста в сериале «Государственная граница», а до этого он же в «Опасных друзьях» сыграл суку, козла. То есть он был отрицательно настроенный осуждённый, а потом, после разговора с администрацией, он проникся, надел повязку и стал бороться с нарушителями дисциплины под девизом «Я сегодня поймал чифириста, запишите меня в СПП». И вот, в одном интервью он рассказывает, как его уважают блатные. Полная чушь! Кто там тебя уважает? Сыграл козла! Что ты плетёшь?! Тебе ещё лишний раз пинчару отвесят за то, что козла сыграл. Очень многие мои коллеги по ремеслу смеются над всеми этими байками. Для них что Круг, что Анастасия Волочкова…

Это обыкновенные персонажи, которые выходят на сцену, кто в балетной пачке, кто в бабочке, вследствие чего имеют много денег и большие коттеджи. Имеешь – поделись. Конечно, убивать его никто не хотел. Там же не было контрольного выстрела. Но когда они на него нарвались, а он там за сто килограммов веса, плюс две собаки, вот они и начали стрелять, чтобы самим уйти без несчастья. Убийство, однозначно, случайное. И вопрос только в том, кто это сделал? То ли профессионалы, которые не посчитали нужным отнестись к Кругу как к иконе (ну и что, что он исполняет блатные песни?!). Для них он, в первую очередь, обыкновенный шансонье, мягко выражаясь. То ли какие-нибудь гастарбайтеры, для которых он по определению не мог представлять ничего святого. Не знаю, почему об этом не говорят, но ведь территорию охраняли две серьёзные собаки – во дворе находился кавказец, а в доме дежурил стафф. Вопросов много, но похоже, что ответы на них мы уже никогда не получим. Если тебе интересно моё мнение, таких артистов, как Михаил Круг мы должны ценить и оберегать. Не уберегли.

– Как ты думаешь, о ком бы еще из ушедших шансонье стоило бы сделать киноархивный фильм?

– Об Аркадии Северном. Равной фигуры я сейчас не вижу. Потому что ведь всё его творчество было вопреки. Конечно, сегодня кто-то может упрекать его в некачественных аранжировках, в непрофессиональном вокале, но не надо забывать, что всё это было – вопреки! Какой сценарий может быть, я не знаю. Я не знаю, что было в его жизни. Знаю только, что была она у него нелёгкой. Не богатой. Тогда и преступного мира не было такого, чтобы его действительно могли как-то серьёзно поддержать. Среди ныне здравствующих таких фигур не вижу. Да и, положа руку на сердце, Круг-то стал такой фигурой благодаря своей смерти. Если бы он сейчас был живым, вряд ли кто-то стал бы тратить на него киноплёнку. Про Ивана Кучина никто же не собирается снимать кино. Но то, что Круг достоин этого фильма – лично у меня нет ни малейшего сомнения. И, как это не парадоксально звучит (не замахиваясь на великое), но ведь он, получается, повторил судьбу всех наших знаменитых поэтов – от Пушкина до Высоцкого.

– Кого бы ты ещё мог выделить из списка рано ушедших?

– Сергея Наговицына, Сергея Бурмистрова. Серёжа Бурмистров был моим хорошим приятелем. Но он такой рафинированный музыкант, который привык общаться в другом кругу музыкантов – рок-н-ролыциков. Бывало, в «Неве» «накидаемся», я отойду куда-нибудь потрещать или на дальняк, Бурик тут же вылезает на сцену и кричит: «Орского нет? Тогда – рок-н-ролл!!!».

Вот, кстати, тоже интересный эпизод. Наговицын должен был прилететь в Москву. У меня в это время была семикомнатная квартира в Зеленограде. Организатор его концерта, небезызвестный Юра Мамочка, спросил: «Можно, он у вас в офисе переночует?» – я ему говорю, мол, зачем в офисе, вези его ко мне домой, пусть располагается, у меня же вон – заблудиться можно в количестве комнат. А он умер. Умер на тех гастролях, с которых должен был прилететь в Москву. Кстати, сейчас его супруга Инна Наговицына иногда появляется на музыкальных фестивалях, поёт Серёжины песни, очень такая милая, не пафосная, не амбициозная приятная дама. В Светлогорске я с ней встречался на фестивале «Хорошая Песня».

– Я тоже считаю Сергея Наговицына одним из самых талантливых авторов-исполнителей современного шансона.

– Вот ещё на что я хотел обратить твоё внимание – на интересное направление в шансоне, которое я называю «дунц-дунц». Это что, на синтезаторе всё играется? Начал Кучин, на высочайший уровень поднял Наговицын, а группа «Бутырка» и Мафик довели уже до окончательного совершенства, до доброкачественного диско-шансона.

– За «Бутырку» я, наверное, ничего положительного не скажу, а вот Мафик, он – да, реально интересен, и для меня, в первую очередь, с точки зрения поэзии. После Сергея Наговицына псевдопродолжатели буквально расплодились всевозможными группами и отдельными исполнителями, увлечённые этим «дунц-дунцовским» стилем, но дело в том, что все они мало понимают, что Наговицын умел при этом ещё и стихи писать настоящие. Поэтому я и выделяю в этом направлении после Наговицына, пожалуй, только одного Мафика. Остальные мне совершенно непонятны, особенно когда кто-то, стоя на сцене с умным лицом, под «ун-ца-ца» бросает в публику куплеты, типа: «Скажи подельник, почему над зоной пролетают журавли?». Так и хочется ответить – где хотят, там и летят!

– В последнее время я немного отошёл от активного изучения и мониторинга жанра. Я сейчас, в основном, слушаю тех авторов, которых давно знаю, с которыми дружу, которые приносят мне свои диски…

– Отсюда вопрос. У меня есть очень хороший друг по жанру и по жизни, зовут его Михаил Грубое. Я знаю, что вы между собою тоже знакомы, и мне интересно твоё мнение о его творчестве.

– Я не побоюсь пафоса – открыл для себя Михаила Грубова! Такой, прямо скажем, далеко неартистической, неказистой внешности человечек, при этом в нём бездна харизмы, бездна энергетики; от него реально прёт! Мне нравится его слушать, мне нравится его вокал, тембр голоса. Единственное, он всё-таки немного такой бытописатель, и, условно говоря, из десяти его песен я переписываю три-четыре. Потому что очень много идет каких-то бытовых зарисовок, и это уже – на любителя. А любимая вещь у меня, конечно, просто пронзительная вещь – «Я потихонечку спиваюсь» – пробивает буквально до слёз. Эту песню можно было бы запросто вставить в какой-нибудь фильм о потерянном человеке, и рейтинг фильма был бы поднят десятикратно.

Я бы хотел сказать ещё об одной тенденции, возвращаясь как бы к политике шансона. Либеральным борзописцам никак не даёт покоя наш жанр. Сейчас такая тенденция, такая мода обвинять и лишний раз пощипывать Кремль, включая далеко нелюбимого мною Путина, типа того, что «Путин, окруживший себя шансоном, властвует страной! Кремль и шансон над Россией!». И в качестве доказательства, что Путин и шансон закабалили Россию, называют для примера Стаса Михайлова, Григория Лепса и Елену Ваенгу. Обращаюсь к журналистам, которые об этом пишут – ребята, не пишите о том, чего не знаете! В шансонной среде ни одного, ни второго, ни третью не считают исполнителями шансона. Общее с шансом у них только то, что их крутят на «Радио Шансон». Но «Радио Шансон» с таким же успехом крутит и Макаревича, и Газманова, и, условно говоря, Алёну Апину. Григорий Лепс – это жанр мужской песни а-ля Джо Кокер, Крис Ри. Стас Михайлов – для кого-то добротная, для кого-то – халтурная эстрада, дело вкуса, достойный продолжатель Валерия Ободзинского. Елена Ваенга – вообще отдельный случай в нашей музыке, в искусстве, это – Богом поцелованная девушка, с бешенной энергетикой, с прекрасным вокалом, с талантливыми стихами, и, единственное её слабое место – это когда она начинает говорить. Вот лучше бы она не говорила. Что касается ощущений от неё как от певицы, я был на пяти её концертах, и на каждом из них я получил культурологический шок. Сравнить могу только с Жанной Агузаровой, которую я впервые услышал будучи на тюрьме, по местному радио, примерно в восемьдесят третьем году. Это был какой-то неповторимо ангельский голос! Это было в тот период, когда у неё ещё не было никаких скандалов, никаких полётов на Марс… Я хочу сказать, что Елена Ваенга, не смотря на то, что она истовая христианка, но для меня она, скорее, языческая Мадонна. Что-то вот такое первобытное в ней есть, что-то шаманское. Критически настроенные люди, которые шли со мной на концерты, буквально на третьей песне уже откровенно рьщали из-за переполняющих их души эмоций. Если совсем коротко, то, обращаясь к журналистам, я бы сказал им – оставьте жанр в покое!

– Возвращаясь к теме шансона, как ты смотришь на ситуацию, в которой одни стоят на стороне блатняка, а другие ратуют за эстраду? Но при этом и те, и другие утверждают, что именно их направление и называется шансоном.

– Сегодня мы становимся невольными свидетелями деградации жанра. Такова политика основной радиостанции «Радио Шансон». Я никому не навязываю своего мнения, но для меня шансон – это блатняк. А всё, что не блатняк – это что-то другое. Блатняка на «Радио Шансон» нет. Что касается разных мнений на одну и ту же тему, то, извиняюсь за сравнение, но до какого-то там пятьдесят третьего года питбуль и стаффордширы, это была единая порода. Тогда владельцы тоже разделились. Одни кричали, что эта собака рождена для боёв, а другие кричали, что эта собака очень красивая, и её предназначение ходить по выставкам. Тогда у хозяина одной и той же собаки стали появляться два паспорта. Когда ему было нужно поучаствовать в выставке, он предъявлял документ на стаффордшира, а потом хватал своего питомца под мышку, мчался в Серебряный бор, выставлял её на бои и кричал, что у него питбуль. Как Люба Успенская – на одних программах отрекается от тематики первых своих альбомов, а на других получает звание «Королева Шансона». У меня в автомобиле, и у моих близких, шкалы «сто три и ноль» нет уже лет десять. Что я, Аллегрову, что ли, не слышал?!

– А как ты считаешь, нужны ли фестивали шансона, на которых появляются новые имена и звучат песни, которые вряд ли можно услышать по радио? Для песни, которую мы относим к шансону, нужна вообще поддержка радиостанций, или призы на фестивалях?

– Нужно смотреть по людям. Если люди приходят на фестивали, значит это кому-нибудь нужно. Фестивали нужны в провинциальных городах, не избалованных такими событиями. Но другое дело, насколько они шансонные. Я несколько лет вхожу в жюри фестиваля «Хорошая песня» в Светлогорске. Меня там терпят, по принципу «А Баба-Яга – против». Почему? Потому что там одним из главных организаторов является мой добрый друг и товарищ Юра Белоусов. Я ему говорю: «Юра, это не шансон», а он мне отвечает, что, дескать, я и не говорю, что это шансон, это хорошая песня! Всё, что там происходит, это следствие политики главной радиостанции. Львиная доля того, что я слышал на фестивалях, это не шансон, а эстрада.

Но я для себя вопрос так не ставлю, нужны ли эти песни шансону, или нет. Шансон – это всего лишь окаймление и название песни. Понимаешь, преступный мир издавна имел свои легенды, своих героев и свои песни. Мне глубоко по барабану, кто эти песни напишет, и будут ли их крутить на «Радио Шансон» или нет. Для кого-то это коммерческий ход, как в примере с Александром Розенбаумом, который свою популярность получил благодаря своим самым первым песням, а потом запел казачьи… Это и Шуфутинский, который так же стал популярен благодаря блатняку в своём раннем репертуаре… Это их личное дело! Преступный мир всегда будет иметь свои песни, свою историю. Достаточно вспомнить тех, кто написал о разбойничьих набегах Стеньки Разина, тех, кто позднее исполнил: «Споём жиган! Нам не гулять по бану!». Жиганы, я как-то уже рассказывал, это была такая особая масть, выходцы из дворянских, купеческих сословий. Это те, кто после революции не сумели смириться с новым режимом Советской власти. Они сбивались в разбойничьи группы и совершали свои криминальные рейды по всей стране. Попадая в тюрьмы и лагеря, они были вынуждены конкурировать с правящими в те времена ворами в законе. Со временем жиганы были истреблены, но память о них осталась и поныне. В том числе благодаря песням. И эти песни сегодня ждут своего историка. Вот, например, возьмём Ильдара Южного, который увековечил побег с Бутырки. Или вот пример – год назад один паренёк, Сухочев, передал мне чудовищного качества записанную песню о бунте в городе Льгов. Песня страшная своим откровением о бунте, в котором более ста человек вскрыли себе вены. И он, очевидец и участник этих событий, написал об этом песню! В припеве такие слова: «Мусора, мы вас нашей кровью зальём!». И какая мне разница, попадёт эта песня на какие-то фестивали, будут ли у неё радио-рейтинги и прочее, или нет?! Вот что такое для меня «Блатная песня», и что такое «Шансон».

– Миша, а есть какие-то свежие события в твоей социально-культурной жизни, о которых ты мог бы сегодня поделиться с читателями?

– У меня есть сын. Шесть лет ему. Зовут его Тимофей, для близких – Тапей. И сегодня я с ним с самого утра ездил на соревнования. Он уже с четырёх лет занимается боями без правил в школе Олега Тактарова в Гольяново. Я его отправлял на экзамен, и он, в отличие от большинства детей, сумел показать хорошие результаты по разным упражнениям, типа «лоу-кики», защитную стойку «бабушка в окошке», кувырки, потому что мы с ним регулярно занимаемся дома. Сейчас он, получается, занимается в плотном графике уже полтора года. И вот – сегодня были его первые соревнования в головном офисе в Измайлово, где он провёл свой первый поединок, пока только с борьбой и болевыми, без ударов. Он отборолся вничью с каким-то шустрым пацанёнком – представителем этой головной школы. Но я очень доволен результатом, потому что этот пацан опрокидывал Тапея на ковёр четыре раза, и Тапей всякий раз уворачивался, подымался, а в последние полторы минуты прошёл на «коронный» удушающий. Но так как схватка идёт четыре минуты, гонг застал Тапея в тот самый момент, когда он ещё душил своего соперника, но, из-за нехватки времени, так и не додушил его. Всё это состязание было украшено и сдобрено моими безгранично восторженными эмоциями, которые порою вгоняли в стопор и тренеров, и родителей. Ну откуда им было знать, что мои: «Ай, молодца, ай, молодца! Дожимай Тапей, дожимай! Ай, красава!», вырывались непроизвольно, а только по заложенному во мне опыту собачьих боёв, на которые, как ты помнишь, я регулярно выдвигался со своим легендарным «Питоном». В общем, Тапей не дожал, но я очень доволен его силой воли.

– Да, это действительно очень достойно, тем более в таком совсем ещё юном возрасте! Вообще много детей принимает участие в занятиях этим видом спорта?

– Да, детей там достаточно. Но что особенно важно – в секции, допустим, из сорока человек всего только двое инородцев. Я очень доволен, что русских пацанов, в таком возрасте (честь и хвала их родителям), водят вот в эти спортивные школы. Видимо не одни мы с тобой, Володя, видим, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Если мы хотим быть спокойными за своих детей, их нужно отдавать в секции единоборства. А лет в четырнадцать-пятнадцать покупать им травматическое оружие и охотничьи ножи. Маньяков развелось тьма тьмущая, ребёнка никуда одного не отпустишь. Никто друг друга не знает, как это было в старом понимании нашего времени дворов и улиц, когда мы целыми ватагами гоняли в казаки-разбойники, в любые другие спортивные игры.

– Тогда, в связи с этим, я хотел бы задать другого плана вопрос. Я лично сам далёк от политики, как юг и север, а ты напротив, всегда, что называется в теме. Твоё отношение к тому, что сегодня происходит в политической жизни страны?

– Володя, то, что происходит – отвратительно! Как бы лицемерно не звучало со стороны представителей определённого мира, но то, что творят вот эти все «сердюковы-скрынники», от министерства сельского хозяйства, миллионные хищения, всё на глазу… Вот элементарный пример – год назад в тяжёлую аварию попал губернатор Свердловской области. Его тут же упаковали и отправили лечиться в Германию. Сразу же задаю вопрос – в Германии есть нефть? В Германии есть газ? В Германии есть золото? В Германии есть алмазы? В Германии есть лес? Ничего этого в Германии нет! Так какого хера, если это всё есть у нас, а не у них, почему медицина в Германии лучше?! Я бы всем этим власть имущим запретил бы лечиться за границей и отправлять туда на учёбу своих детей.

* * *

Каждую осень я продолжал летать в Прибалтику на фестиваль «Хорошая Песня». При ближайшем рассмотрении Белоусов оказался уникальным типом. Многостаночником. Человеком-оркестром! Прибалтийским Юлием Цезарем, который, как известно, умел делать несколько дел одновременно. Помимо фестиваля, сочинительства, исполнения, Юра достиг серьезных результатов в тайском боксе и регулярно приглашался в Таиланд на церемонии сиамского монарха. Закончив активные выступления, перешел на тренерскую работу. Попутно успевал издавать газету «Рыцари Ринга». Мое уважение к Юре многократно возросло, когда я узнал, что без лишней помпы и рекламы, шансонье регулярно выступает перед ополченцами на Донбассе. Кипучая энергия балтийского шансонье не осталась без внимания власть имущих. Совершенно неожиданно, (для меня, во всяком случае), Белоусов всплыл на посту вице-мэра Рошаля.

Володя Пух стал депутатом Светлогорского совета, но в 2009 году его застрелили. Организация фестиваля полностью легла на плечи неугомонного Белоусова и его хрупкой, очаровательной супруги. На свои ежегодные мероприятия к восторгу местных жителей ему регулярно удавалось заполучить таких звезд, как Вилли Токарев, народный артист России Александр Пятков, актер Алексей Булдаков из «Национальной охоты». Выступление самого Юры в 2014 году подвигло меня на очередную статью «На фестивале в Прибалтике зашугали гомосеков».

На фестивале в Прибалтике зашугали гомосеков, или Крик души Михаила Орского

Вернулся с Балтийского побережья, где жюрил фестиваль, который когда-то был шансонным. Пишу несколько сумбурно, по горячим следам, пока не остыли впечатления. Однако по порядку.

С погодой повезло. Встреча, размещение, питание, как всегда у Белоусова (кто не знает, многолетний президент фестиваля) безукоризненны. В жюри – король эпизода легендарный артист Пятков (все знают в лицо, но никто по фамилии) и даже немецкий тележурналист Кристофер Ваннер. Слегка обескуражило отсутствие среди участников представительниц прекрасного пола. Однако сей прискорбный факт скрасило наличие в составе жюри очаровательных глазастых щебетух Анны и Насти, представляющих фирму «Рэй Рекордс». И все же я слегка закручинился, вспоминая сексапильную Милу Руденскую, харизматичную Таню Дьяченко (Украина)… Но шансонье с Незалежной в этот раз не было вовсе. Надеюсь, в следующем году появятся певцы из НОВОРОССИИ.

Зал битком. Концерт начался. Однако конкурсанты, мягко говоря, озадачили. Вначале я даже слегка испугался… Первые выступления откровенно меня разочаровали. Невнятные исполнители в мятых джинсах. Пошлые, на мой взгляд, вирши в стиле Стаса Михайлова. Обязательные посвящения «для всех присутствующих здесь Дам». Короче, тоска смертная. Появление ряда артистов вызывает конкретные вопросы к работе отборочных комиссий на местах. Абсолютно неангажированному президенту фестиваля Юрию Белоусову следует спросить своих людей, как эти, с позволения сказать, певцы сюда попали? Неужели оскудела талантами земля Русская? Радиостанция 103,0 сделала свое «черное» дело. Да что радио, сейчас на первом канале Аллегрова Шансон судит! Докатились! Лучше бы Глюкозу тогда посадили. Все помоложе и поприкольнее.

Конечно, организаторов супругов Белоусовых можно понять. В зале присутствует руководство города, почтенные обыватели, мирные отдыхающие. Публика далеко не шансонная. Блатняк могут и не принять. С другой стороны, остаться в рамках жанра не сложно, спев песни о жизни, о судьбе, просто непонятно о чем. Вот у Пугачихи: «Сколько раз спасала я тебя, не могу я больше, не могу. Но с надеждой, может быть и зря, буду ждать на этом берегу». Пойди разбери, то ли она арестанта ждет на том берегу, то ли геолога. То ли от тюрьмы спасала, то ли от запоя… Сколько таких не блатных, но чисто шансонных песен у Высоцкого, у Лисицына, у того же Белоусова… Нет! Все на лирику тянет. Это же голимая попса! Без вас там полно кому петь, от Димы Билана до Александра Серова. Даешь Шансон!!!

В который раз возмутила полная неактуальность текстов. Ведь в НОВОРОССИИ идет война. Убивают наших братьев. Почему об этом поет рокер Скляр (честь ему и хвала), а не вы? Вы где живете? В какой стране? Или вам все по барабану? Обидно за жанр…

Положение спас блистательный «Дроздов Бэнд». Не в плане верности жанру, а в плане исполнительского мастерства и атмосферы. Шарм! Восторг! Бурлеск! Прекрасное выступление! Что-то добродушно-хулиганское. Где то между «Браво» и «Ленинградом». Конечно, это не шансон. И об этом справедливо говорил на обсуждении председатель жюри народный артист России Александр Пятков. Но, положа руку на сердце, шансона, в моем понимании, в этот день мы практически вообще не увидели. Если не считать песни «Брат мой» слабенького, на мой взгляд, вокально парня из Казахстана. В конце концов, есть же блат-поп «Вороваек» и «Бумера». Есть диско-шансон Мафика, есть ска-шансон. Может быть мы стали очевидцами нового направления «шансон-джаз». Пойдет, короче.

Спел очередную банальную лирику, но порадовал энергетикой и вокалом Иван Белков из Вологды. Что не удивительно. Оказался одним из солистов ВИА «Синяя Птица». Мастерство, как говориться, не пропьешь.

Отдельно хочу отметить выступление Ивана Кулакова, исполнителя несколько нервического склада. Я скептически отношусь к поющим ментам, но тут получилось весьма незаурядно. Иван спел проникновенную балладу – диалог отца, отправляющегося в Чечню, с маленьким сыночком. Причем голосом модулировал и за ребенка. В зале у многих на глазах появились слезы… И меня тронуло.

Ну а затем пришел черед «первой лиги», заслуженных гостей фестиваля. Саша Чусовитин… Его песня «Волки» действует на меня воистину магически. «Волки воют в ночи, заставляя людей содрогаться…». А тут от самой песни мурашки по спине… Что-то жуткое и мистическое. Жаль, остальные песни Александра не дотягивают до уровня «Волков». Саша, напрягись, ты же талантлив!!! Чтоб не получилось, как у Жарова, автора добрых двух десятков хитов. А куда бы мы не приехал, требуют «Ушаночку». Повеселил казачий ансамбль «Вольная станица». Выступили-то они шикарно, но дело в том, что я видел их до концерта в быту. Один изрядно рыхловат, второй в майке с английским флагом (стремак!), третий, наверное, сильный, ну ооочень легкий. Но на сцене чудесным образом все преобразились – принимали мужественные позы, грозно хмурили брови, эхали, ухали и топали ногами. Зал завелся… Немец, сияя от восторга, метался вдоль сцены с кинокамерой наперевес. …Я ржал, не могу… Апогей выступления – «Любо, братцы, любо…». Быстро провожу ликбез Кристоферу: кто такой батька Махно. На сцене появляются сподвижники ансамбля, местные казаки, какие-то люди в камуфляже, мент-шансонье Кулаков в орденах, ребенок с плеткой и капитан. А может не капитан, а атаман. Короче, в кителе и в фуражке. И что началось… Все поют, танцуют, гыкают… Публика в экстазе. Я тоже вдохновенно орал припев, но быстро охрип… Классное выступление!!!

В финале отчебучил сам президент фестиваля. Я многие годы знал Юру как человека патриотичного, но достаточно сдержанного и толерантного. А тут видно, что-то и его допекло… Белоусов спел такую песню… Если коротко, то Юра пообещал ногайкой разогнать всех педерастов, чтобы петушиным кукареканьем не пугали народ: «они подставляют попы. / Они возглавляю топы». Зрители рукоплескали, но я заметил, что парочка гламурных персонажей стала нервно озираться… Глаза Кристофера Ваннера стали шире объектива его кинокамеры. Да, в Германии нынче такого не услышишь…

На этом пафосном гражданском аккорде и закончился фестиваль. Белоусовы, так держать!!!

Небольшая ремарка… Концерт получился длинным. Четыре часа. Не у всех зрителей хватило сил досидеть до конца. Тем не менее, многие артисты пускались в пространные рассуждения перед выступлением, куда в обязательном порядке включалось признание в любви к славному городу Светлогорску. Этого не нужно делать. Во-первых, большинство зрителей – отдыхающие из других городов. Во-вторых, это банально, ведь сложно предположить, что кто-то выйдет и скажет «говно ваш город». Т. е. с вами никто не спорит – Светлогорск милый, уютный городок. Получается масло масляное. В-третьих, чем дольше вы говорите, тем меньше людей услышит последних выступающих.

Всем удачи! Шансон НАВСЕГДА!!!

* * *

Апогеем моей творческой деятельности стало приглашение на канал «А-24». Там задумали сделать программу о Шансоне. Я приехал, чтобы обговорить условия сотрудничества – я курирую программу, попутно решаю конфликты внутри коллектива и так далее. Ведущим программы думал рекомендовать Володьку Лисицына. Однако маститый журналюга Игорь Воеводин неожиданно предложил вести программу мне. Я взял паузу. Вечером позвонил урке Косте Костылю: «Константин, на телевидение зовут. Это не стремно?»

– А чего тебе стремно? Ты же не Вор… Сам петь не будешь?

Я пообещал не петь. Программу назвали «Шанс Михаила Орского». На первые программы, естественно, пригласил своих близких – Медяника, Жарова и Белоусова. У Ильдара Южного в это время был контракт с НТВ, по которому он не мог сниматься на других каналах. Первые съемки прошли как по маслу. Беседы с моими друзьями-шансонье текли легко и непринужденно. «Чувак, ты как будто всю жизнь под камерой…» – восторженно кричал режиссер Макс Козлов. Я ухмыльнулся: «Ты не далек от истины. Только не под камерой, а в камере…»

Я почувствовал, что мне нравится новое занятие. В голове рождались мысли о том, как сделать программу небанальной. Придумалось перенести в студию полупьяные разборки шансонье между собой. Мне как раз позвонила поэтесса Марина Буданова с просьбой качнуть Эдику Видному за «левую» аранжировку. Вот в программе бы и рамсили. Или можно было устроить музыкальную дуэль между представителями лирического и блатного направления. Игорь Воеводин планировал снять передачу, посвященную памяти Аркадия Северного. Я готов был сделать все, чтобы не канул в Лету любезный моему сердцу блатняк. Ведь что происходит? Отбыли последним этапом в мир иной музыкальные бродяги Коротин, Наговицын, Заря. Один за другим от «жесткого» шансона отказываются те, кто составлял его славу и гордость: Трофим, Любавин, Жека, Черняков, Петлюра, Южный, Жаров… Все они медленно но верно дрейфуют в сторону от того, с чего начинали. Тех, кто остался верен исконной, каторжанской песне можно пересчитать по пальцам – Дюмин, Звинцов, Ждамиров, «Бутырка», Сулей, Шунт, Тюменский…

Но планам моим не суждено было сбыться, вмешалась большая политика. Владелец канала казахский олигарх Аблязов вошел в клинч с президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. Ему «сплели лапти» во Франции. Сейчас он дожидается экстрадиции в Россию. Канал накрылся медным тазом.

Тем временем в профессии я откровенно заскучал. Ребята, которые пришли ко мне двадцатилетними, выросли и научились сами решать любые проблемы. Мне показалось, что некоторых из них уже тяготит моя излишняя опека. Отелей и нефтевышек я не нажил, а дискутировать за автосервисы и павильоны стало не интересно. Да и годы сказываются, шестой десяток. Уже нет необходимой в работе агрессии. Я достиг своего потолка. Рука все чаще тянулась к перу. В смысле к авторучке, а не к ножу. Хотелось философствовать и обобщать. Хотелось поделиться своими знаниями, опытом и наблюдениями. Ведь уходит целая эпоха. Эпоха организованного бандитизма. Кто же расскажет нашим потомкам, как оно было на самом деле?

Жиганы

Если к нашему жанру относиться серьезно, то из текстов песен пытливый слушатель может извлечь много познавательного. И если не получить ответы, то хотя бы задать вопросы.

В чем состоит суть Воровской Идеи?

Откуда взялись суки?

Кто такие Жиганы?

Ведь все было относительно недавно. Казалось бы, вот он, благодатный материал для исследований, творчества, коммерческих проектов, наконец. Не секрет, что огромное количество наших людей изучает историю не по учебникам, а по фильмам. Взять к примеру лучшие образчики: «Адъютант его превосходительства», «Семнадцать мгновений весны», «Вечный зов». Так уж случилось, что метаморфозы, происходящие в преступном мире вначале Советского Союза, а позднее России – плоть от плоти история нашей Родины.

Позиция представителей нашего кинематографа в этом вопросе просто удручает. К примеру, Сергей Безруков, лицемерно, на мой взгляд, переживает, что сыграв Сашу Белого, поставил клеймо на свою репутацию. Почему? Я считаю, что «Бригада» – это одна из немногих попыток серьезно осмыслить феномен девяностых. Лидеры и отдельные персонажи нашей братвы отнюдь не бледнее боссов хваленой американской мафии. Масштабы бригадных сражений в Екатеринбурге, Крыму, Рязани, Тольятти, Москве никак не уступают гангстерским разборкам в Чикаго и Нью-Йорке.

Почему бы не рассказать об этом подробно и… талантливо. Уверен, что детали расстрела банды Морана на День Святого Валентина в Чикаго наш обыватель знает лучше, чем яростную междоусобицу в Ивантеевке или Балашихе. А уничтожение айрапетовской группировки в Рязани, когда в бане было убито восемь и ранено девять бандитов – это ли не сюжет для захватывающего боевика? Да отдыхает Аль Капоне по сравнению с нашей братвой!

Взять, к примеру, пресловутые США. Я не знаю, какую именно, но весьма весомую долю в валовом национальном продукте составляют изделия «фабрики Грез». Можно ли себе представить Голливуд без таких шедевров, как «Крестный отец», «Путь Карлито», «Лицо со шрамом» и сотни других. Эти киноленты десятилетиями смотрят по всему миру. И что-то я ни разу не слышал заявлений Аль Пачино или Роберта де Ниро о том, как они жалеют, что снялись в этих фильмах и добром десятке подобных. Более того, в Голливуде полно актеров, которые никого, кроме бандитов, вообще не играют. И абсолютно не переживают по этому поводу.

Я верю, что историк и художник лихих девяностых еще придет. Мы его ждем.

Ну ладно девяностые… Еще не улеглись кровавые волны… Может быть, еще не пришло время их осмыслить… Но ведь есть тончайшие детали и уникальные факты, которые, я боюсь, вот-вот будут утеряны безвозвратно.

До сих пор нет ясного ответа и общего консенсуса по вопросу о происхождении Воров. Как появилась эта уникальная закрытая каста, аналогов которой нет нигде в мире? Я не знаю. Совершенно точно отметаю популярную в либеральных кругах версию о том, что Воры – это порождение НКВД для уничтожения в лагерях недобитых оппозиционеров. Во-первых, один из основных постулатов Воровской идеи – отказ от какого-либо сотрудничества с властью. Во-вторых, власть Воров всегда уничтожала. Уж какая только грязь не лилась на Воров. Во времена Хрущева, когда истребление Воров было поставлено на конвейер, ничего не стоило обнародовать документы или просто объявить об искусственном создании Воровской масти оперчастью ГУЛАГа. Прекрасный факт для разоблачения культа личности Сталина. Но этого не было сделано.

Мне ближе теория писателя, исследователя преступного мира Михаила Демина. Две его книги мне любезно презентовал большой знаток и поклонник Шансона Максим Кравчинский. До революции преступные авторитеты царской России назывались «Иванами». В тюрьмах и на каторге они запросто становились старостами бараков и шустрили в столовых. То есть Воров, как мы их знаем сейчас, до революции не было. После 1921 года преступный мир получил неожиданное пополнение. Многие представители побежденных классов, не сумевшие эмигрировать, но уцелевшие в вихре Гражданской войны, встали на путь своеобразного противостояния Советской власти. Прежде всего, это было офицеры. Молодые дворяне, казаки, дети раскулаченных. Они не умели воровать, но мастерски обращались с оружием. Поэтому преступления их носили насильственный характер – грабежи сельхозартелей, складов, банков. Преступники с дореволюционным стажем назвали их «жиганами». Превращение офицера в «штопорилу» ярко показано в фильме «Рожденная революцией» и романе Алексея Толстого «Хождение по мукам». Судя по кличке Драгун, жиганом был малоизвестный у нас грабитель, сбежавший из Соловецкой тюрьмы. Он не смог переправится с острова на материк. Его несколько месяцев не могли взять. Менты устанавливали секреты, засады, прочесывали остров вдоль и поперек. Хитрый Драгун словно растворился в тумане. Нападал на охранников. Однажды ограбил личную повариху начальника лагеря, которая везла ему обед. И ничего не могли с ним сделать! Наконец, чекисты под честное слово, что сохранят ему жизнь, выманили Драгуна. Как всегда, обманули и расстреляли. Это был единственный побег с Соловков. Вот о ком песни слагать надо!

Как я понимаю, общего языка со старыми уркаганами жиганы не нашли. Подручных в свои банды они вербовали среди беспризорников. Именно поэтому проблемой беспризорности занялся лично Дзержинский, а не комитет по здравоохранению или образованию. Жиганы довольно быстро были истреблены. Во-первых, их «работы» проходили по расстрельной статье «бандитизм». Во-вторых, в местах лишения свободы они схлестнулись с «Иванами» и потерпели поражение. А вот после произошло самое парадоксальное и удивительное. Вырезав жиганов, старый, традиционный преступный мир проникся и перенял их принципы – не служить в армии (естественно, что службу в Красной Армии дворяне считали изменой), не сотрудничать с советской властью (у жиганов), с любой (у Воров). Много лет Воры не должны были иметь прописки и даже паспортов. Эти правила тоже исходят от жиганов, которые, как бывшие белые офицеры или казаки, просто не могли легализоваться. Что произошло с теми, кто попробовал, мы прекрасно знаем – пять тысяч обманутых красными офицеров были расстреляны карателями под руководством Розы Землячки и Белы Куна. В течении примерно десяти лет жиганы были уничтожены. А их правила и принципы были постепенно адаптированы в Воровской Закон.

Массовые репрессии начались с 1933 года. Живых жиганов к этому времени практически не осталось. Поэтому в воспоминаниях Серебряковой, Шаламова, Солженицына, Домбровского, Гинзбург о них нет ни слова. А блатные воспоминания не писали. Неужели так и сгинут эти увлекательнейшие факты нашей трагической истории? Нужна кропотливая работа в архивах. Нужен большой труд историков, иначе жиганы останутся только в редких строках старых босяцких песен:

«Споем жиган, нам не гулять по банам

Нам не справлять чудесный праздник май».

То же самое можно сказать о «сучьей» войне. Как она началась? Сколько Воров было убито? Как погибали знаменитые Воры? Как сгинула самая подлая сука Пивоваров? Потрясающие описания сучьей войны есть у Жигулина и Шаламова. Но этого мало. Нужно документальное исследование. А кино? Представляете, какую криминальную сагу можно снять? И запустить в титрах песню Виктора Тюменского: «Полоснет по щеке сучья финка…»

Пока же любые попытки исследования советско-российского преступного мира трактуются как его романтизация. В результате скрыты целые страницы нашей истории. Кинематограф сам себя лишает благодатных тем. Обыватель смотрит голливудские фильмы или тупые ментовские стрелялки. Жаль.

Еще один конкретный «пронос» наших кинематографистов касается изображения главных отрицательных героев. Как правило – это какие-то монстры, типа Горбатого из «Места встречи». Что это за вурдалак? Из какой могилы он вылез? Я никогда не видел таких преступников в реальной жизни. Не случайно общим любимцем стал Антибиотик из «Бандитского Петербурга» – лебединая песня чудесного актера Льва Борисова, всю жизнь пребывавшего в тени своего гениального брата Олега.

Контрасты XXI века

Идет второе десятилетие XXI века. Явно ощущаются веяния нового времени. Работать стала сложно. Рэкет больше не моден среди молодежи. Братва стареет. В одной знакомой мне бригаде самому молодому бандиту сорок пять лет. Ветераны отходят от дел. Кто-то занялся бизнесом. У кого-то проблемы со здоровьем – от ран, от водки, от холодных тюремных казематов. Перебиты лидеры «соседних» бригад – коптевские братья Наумы, долгопрудненские Багута и Бакинец, лобненские Дича и Артист, химкинский Романов. Недавно узнал, что не стало еще одной знаковой фигуры девяностых – умер Игорь Малахов, обвинявшийся в убийстве Талькова. Теперь можно сказать, что именно его случайный выстрел оборвал жизнь прекрасного русского певца. Выстрел был не преднамеренным. Ведь охранники Талькова, да и сам артист молотили гангстера, как врага народа. Тот отбивался, как мог и… Ведь не секрет, что характер у артиста был далеко не сахар. Вот и сошлись два самолюбия. Малахов тоже не мог включить «заднюю» перед Дамой сердца. Так и случилась эта трагедия. Россия в пошлой закулисной сваре потеряла очередного своего талантливого, достойного Сына.

Полиция давно не воспринимает бизнесменов как злостных спекулянтов и поэтому они в меньшей степени нуждаются в нашей защите. Уцелевших харизматиков девяностых нейтрализует государство.

Показательна в этом плане судьба тушинского Саши Племянника, брутального, атлетичного мужчины, внешне похожего на героя боевиков актера-бойца Оливье Грюнера. Титулованный боксер – средневес советского времени стал легендой при жизни.

Однажды на разборках ударом кулака убил серпуховского Доку, наставившего на него обрез. На Племянника дважды покушались. Оба раза киллеров было двое, оба раза Александр возвращался домой с собакой и оба раза нерасчетливо выходил на прогулку без своего ствола.

Первый раз в него стреляли на лестничной клетке. Пуля-злодейка вошла в печень, задела легкое и почку. Второй киллер выстрелил в голову, пуля насквозь пробила щеку. Девятимесячный питбуль не смог защитить хозяина, но отвлек внимание. Зато азиат в квартире разве что дверь не вышиб. Рев алабая переполошил соседей и вспугнул нападавших. Чуйка какая у собаки!.. Племянника не добили…

Саша Племянник на строгом режиме под Тамбовом. 2016 год.

Второе покушение произошло через два года по дороге с автостоянки. Питбуль заматерел, накануне собака покусала прохожего, и Александр держал его на «жестком» поводке. Когда из кустов вынырнул незнакомец в очках, Племянник крепче придержал своего питомца. Только по трассирующим огонькам в темноте, он понял, что по нему стреляют. Не раздумывая, отчаянный бандит спустил собаку и сам кинулся на нападавшего. Ошеломленный внезапной атакой, наемный убийца бросился наутек. В этот момент из кустов открыл огонь второй киллер. Автоматную очередь принял на себя верный питбуль. Пес погиб на месте. Саша получил пули в голову и плечо, левая рука повисла, как плеть. Он снова остался жив.

Через несколько дней забинтованный Племянник явился в боксерский зал на тренировку. С душком у него всегда все было в порядке.

Тушинскую ОПГ Александр возглавлял на пару с Гизей, скоро вошедшим в Воровскую Семью. Так получилось, что в двухтысячных ему пришлось уйти в бега. Он долго отсутствовал. В бригаде возникло недопонимание, и Племянник остался один. А жить-то на что-то надо? Племянник – отец-герой, у него восемь детей. Двое взрослых, шестеро с четырех до пятнадцати. Он и двигался потихонечку, без лишнего радикализма. Особо не газовал. Мы были слегка знакомы в девяностые и симпатизировали друг другу. Однако ни дружбы, ни даже общения между нами не было. А тут случайно встретились и как-то закорешились. Я познакомил его с Костылем.

Александр выезжал на старом авторитете, людей вокруг себя собрать уже не хотел или не мог. Работал сам, что в его возрасте противопоказано. Однажды удача изменила бродяге. Старый гангстер взялся вернуть очередной долг. Поговорил с человеком. Тот мусорнулся. Заява. Прием. Бац!!! Восьмилетка!!! За что? Ведь тушинский бандит терпилу даже ни разу не ударил. О чем, наверное, сейчас очень жалеет. Срок получился таким внушительным из-за крупной суммы денег, которую Племянник требовал вернуть. И вот в пятьдесят пять лет Саша отправляется в тюрьму. Освободится в шестьдесят три. Дети вырастут без отца. Сидит сейчас под Тамбовом.

Почему наше правосудие так безжалостно к героям девяностых? Не лучше было бы использовать их потенциал для баланса и равновесия в преступном мире Москвы? Разве не видно повсеместное наступление этнических ОПГ? Кто будет им противостоять, если славянские лидеры и бригады будут уничтожены? Славяне никуда не денутся. Здесь их дом, их Родина. В этом городе расти нашим детям. Да, какие-то, неправедно заработанные деньги мы пропьем или проиграем в карты. Но на остальные – откроем спортзалы или еще что-нибудь полезное для страны. И уж точно не пожертвуем на джихад. Допустила бы славянская «крыша» бойню на Матвеевском рынке, когда один дагестанец разогнал пол-отдела полиции? Да его урезонить одного Племянника хватило бы!

Посмотрите на Францию. Где прототипы героев Алена Делона и Жан Поля Бельмондо – благородные, элегантные гангстеры? Их больше нет. Вся преступность – арабская. С ними французская жандармерия говорит на разных языках, в прямом и переносном смысле. Неужели в МВД думают, что истребив нас, они избавятся от преступности вообще? Ничуть не бывало. Свято место пусто не бывает. Оставьте в покое вменяемых ветеранов! Или учите фарси.

Лет десять назад пошли разговоры, что может появится шестая масть – националисты, в добавок к пяти существующим (Ворам, блатным, мужикам, козам и опущенным). Даже старшего у них определили – Николу Королева, отбывающего пожизненный за подрыв Черкизона. Только мне кажется, что скорее появится в местах лишения свободы «зеленая» масть – исламисты. Уже был в Бурятии чисто мусульманский лагерный бунт.

В конце девяностых, упоенные своим могуществом, рэкетиры всерьез рассуждали, что вот-вот отомрет Воровское и настанет владычество бригад. Но прошло двадцать лет. «Одних уж нет, а те далече», Воры же как были, так и остались. Хотя, судя по текущим событиям, по тому как закрыли Костыля, как приняли Шакро Молодого – их опять загоняют в подполье.

Я с изумлением наблюдаю за происходящим. Лет восемь назад я, по случаю, стал владельцем клиники пластической хирургии. В какой-то момент дела пошли – хуже некуда. Директор Мефодий мне жалуется: на соответствующих порталах в интернете разгромные отзывы. Мефодий сажает администраторов и медсестер, они со своих компов пишут что-то хвалебно-благодарное. Но положительные отзывы мгновенно исчезают и опять идет «чернуха». Он выходит на связь с управляющими сайтами пластики. Ему объявляют двадцать тысяч долларов в год за то, чтобы на этих сайтах о нас были положительные отзывы. Я офигел!!! Дожились!!! Интернет-вымогательство!!! Новое слово в преступности!!! Двадцать первый век!!!

Ответили по старинке. Забились в легендарной «Фиалке». Типа: мы сдаемся и готовы обсудить условия выплат… Ну это для нас «Фиалка» – легенда, а для приехавшего наглого типа с папочкой просто затрапезный трактир в парке «Сокольники». Он немало удивился, когда вместо интеллигентного директора его встретили хмурые парни с переломанными носами. Аферисту от интернета пришлось пережить несколько неприятных минут и расстаться с определенной суммой денег. Еще дали ему пару затрещин. Отвратные пасквили с сайтов пропали, но клинике это не помогло. Загнулась. Не прет мне с бизнесом.

Я долго не мог прийти в себя и кипел праведным гневом: «Совсем оборзели! Заслуженного уголовника хотели под интернет-«крышу» взять!» Газеты и сайты пестрят ежедневными сообщениями о кибер-мошенниках и неведомых мне хакерах, которые похищают деньги, не отходя от компьютера. «Уходит наше время, – сокрушался я, – пора на покой». Но тут раздался телефонный звонок от казахского бая Кали Ке.

С аксакалом Кали Ке. Казахстан. Актюбе. 2000 год.

С этим маленьким улыбчивым казахом я познакомился на собачьих боях в Коломне, примерно в 2000 году. Казахстанский бойчатник приехал пригласить российских заводчиков на международный турнир в Актюбинск. Небольшая ферма Игоря Берчанского была в то время единственным местом, где проводились тестовые испытания рабочих качеств отечественных волкодавов. Именно там воспетый Геннадием Жаровым Питон одержал свои наиболее яркие победы. Через два-три месяца несколько московских бойчатников со своими питомцами отправились в дальний путь.

Добирались около суток. По дороге передохнули в Жигулевске у Птенца. В Актюбинске всех участников турнира из многих республик бывшего Союза селили в большом, но простеньком загородном доме отдыха. Неожиданно мне и моим спутникам (со мной были Рюкзак и Бубль) Кали Ке предложил расположиться в навороченном, элитном отеле при какой-то серьезной компании. Досугом моим занимался смотрящий за Актюбинском Бек. За три дня нам не дали потратить ни копейки денег.

Я никак не мог понять, за что такие почести? Потом Берчанский мне рассказал, что когда Кали приезжал в Коломну, его довольно невежливо перебил московский бойчатник Горох. Не сказать, чтобы совсем грубо – что-то про коммерческую составляющую предполагаемого турнира. Я предложил гостя не перебивать и позволить ему договорить, ведь тысячу километров человек проехал, чтобы нас пригласить. Я и думать забыл про этот эпизод. Но тут нужно было учитывать азиатские заморочки с этикетом. Оказывается, я помог Кали Ке не потерять лицо. Именно поэтому благодарный казах уделил нам столько внимания.

Бой в Актюбинске мой Питон проиграл. Вообще это было его последнее выступление. С Кали Ке мы с тех пор задружились. Я еще пару раз ездил в Казахстан на турниры. Во вторую поездку нас опять встречали какие-то мордовороты. В машине я «включил» бывалого каторжанина и трещал что-то про новотроицкие зоны, они разговор не поддерживали. Оказалось, это сотрудники казахского РУОПа.

– Ты что же не предупреждаешь, – посетовал я Кали, – то блатные встречают, то менты.

– Петрович, – хитро сощурился казах, – власть сменилась.

Добродушный актюбинский фермер регулярно балует меня осетрами со своего хозяйства и конской колбасой, а я присматриваю за его внуками Момой и Жосиком, которые учатся в Дмитровском рыбном техникуме, чтобы продолжить бизнес деда.

И вот ранним утром звонит Кали.

– Петрович, у меня беда, табун лошадей угнали!

– Я то чем могу помочь? – не сообразил я.

– Их через границу погнали в Оренбургскую область…

– У меня же вертолета нет, как я их найду? – я не въезжал в ситуацию.

– Мои конюхи идут по следам. Нужно, что бы в России их поддержали…

Ну что делать? Кому звонить? Конечно же, Толяну. Птенец вату не катал, дальнейшее общение Кали пошло с ним. Выяснилось, что конокрады застрелили вожака табуна, который им не подчинился. Границу перешли по реке в брод, там, где не было пограничников. Стоили казахские лошадки около пятидесяти тысяч долларов. Птенец послал в погоню две машины, набитые отборными уральскими головорезами. Свои действия они координировали с конюхами Кали. Конокрады передвигались медленно, с остановками, чтобы не загубить жеребят. Ночью на границе Челябинской области похитителей настигли.

Бубль, Кали Ке, автор. Казахстан. 2008 год.

Конокрады знали новотроицкую братву. Поэтому все обошлось без стрельбы и лишних базаров. Табун вернулся к законному владельцу. Гораздо сложнее было провести его обратно в Казахстан через границу. Но Кали Ке, старый коррупционер, решил и этот вопрос. Конечно, мой добрый друг был мне и Птенцу безмерно благодарен.

На следующий день, узнав от Птенца и Кали все подробности погони, я сидел и офигевал, мягко выражаясь. Только вчера боролся с интернет-шантажом, расписываясь в полной беспомощности и невозможности противостоять новым, продвинутым технологиям. А сегодня слушаю про гонки в оренбургской степи, какой-то табун, пастухов, братву, жеребят… Где я вообще? В XXI веке с киберпреступностью или в XIX с цыганами-конокрадами?

Или, может, все не так плохо, и мы еще пригодимся?

Шакалы

Иногда в художественных фильмах или детективных романах нам рассказывают, как трудно покинуть преступный мир. Вставший на путь исправления терпигорец всеми силами тянется к доброму и светлому, но коварные дружки его не отпускают. Подобная нелепая ситуация показана в «Калине красной», достоверностью которой принято восхищаться. Спору нет, бедолагу-крадуна Шукшин сыграл прекрасно и правдоподобно. Но его убийство не поддается никакому разумному объяснению. Режиссер не договаривает или передергивает. Значит, была причина. А уйти, «завязать» – никому не возбраняется.

В бригадах могут быть сложности. Если парняга не «завязывает», а, допустим, хочет сменить коллектив, то он уходит со знанием всех домашних адресов своих бывших товарищей, ему известны места сбора, отдыха и постанова работы. А если между его старой и новой бригадами возникнет конфликт?

Но бывают такие ситуации, что поменять образ жизни мешает сама жизнь. Ты становишься заложником своих правил и репутации. Вот и со мной случилась досадная история в тот самый момент, когда я задумался было об уходе на «пенсию».

В августе 2015 года я бурно отметил пятьдесят пять. Было много достойных людей. Пели друзья шансонщики – Жаров, Южный, Медяник, Лисицын, Дадали, Гранкина, Тернова. Из близких отсутствовали «закрытый» Костыль и уехавший в паломническую поездку на Афон Каленый.

Во главе застолья со мной сидела яркая, жгучая брюнетка Мариэль, гагаузка по национальности. Это двадцатичетырехлетнее чудо появилось в моей жизни в Новый 2015 год. С тех пор мы не расстаемся. Кстати, именно ей я обязан появлением этой книги. Однажды она разбирала вещи, которые я привез домой после того, как пришлось съехать с «Невы». Мариэль, даже не зная, кто автор, стала с увлечением читать старые, пожелтевшие листки с моими лагерными записями. Ей понравилось.

– Кто это написал? – чаровница обожгла меня выразительным взглядом блестящих карих глаз.

– Ну как ты думаешь? Я написал…

– А ты не хочешь эту рукопись куда-нибудь пристроить?

Я подумал: если интересно молодой девушке, совершенно далекой от нашей жизни, то может стоит вспомнить факультет журналистики и вновь взяться за перо?

С Мариэль. 2016 год.

Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, мои отношения с прекрасной гагаузкой стремительно развивались. Не знаю, любовь ли это, но с ней мне одинаково приятно гулять, смотреть телевизор или просто молчать. Нам весело от одних и тех же шуток, мы понимаем друг друга с полувзгляда. Педагог по образованию и умница от природы, Мариэль легко нашла общий язык с моими детьми. Мы практически все время проводим вместе. Даже в спортзале.

Я привык к тому, что своей внешностью моя роскошная Дама неизменно привлекает внимание посторонних. Но ее красота по-королевски величественна и уж точно не производит впечатления доступности. Да и люди у нас воспитанные. Я вижу интерес и восторг в их глазах, но это нормальная реакция, не переходящая рамок дозволенного. Словом, меня это никогда не напрягало и никаких проблем у нас не случалось.

В этот несчастливый для меня вечер, спустя всего пару недель после шумного юбилея, мы решили посетить очередную шансонную тусовку. Меня пригласил организатор мероприятия, известный журналист и продюсер Алексей Адамов. Манией величия я никогда не страдал, приехал без сопровождения, сам сидел за рулем.

У меня самый красивый лоцмэн… с Мариэль.

Вечер сразу пошел не так. Во-первых, не оказалось близких собутыльников. Знакомые, да, но не более. Поздоровался с Верой Снежной, Герой Грачом, Дианой Теркуловой, Лялей Размаховой. Остальных вообще не знал. Заявленный Медяник, с которым я рассчитывал побухать, не приехал.

Во-вторых, в ресторане не оказалось светлого рома, который я пью уже второе десятилетие. Заказал джин. Не тот коленкор.

Часа через два мы уже стали сожалеть, что приехали к сюда, а не в трактир «Бутырка», где проходил какой-то достойный концерт. Алексей Адамов стал одну за другой посвящать песни «нашим гостям из солнечной Ингушетии». Меня сей прискорбный факт окончательно расстроил. И я вызвал водителя, чтобы ехать домой.

На выходе подвыпивший джигит неожиданно схватил мою спутницу за руку. Мариэль вырвала руку и резко одернула нахала: «Протри глаза, я не одна!»

«Наш гость из солнечной Ингушетии» обрушился на нее с грязной бранью. Я развернулся и заехал ему в рыло. Именно в этот момент мною была допущена роковая ошибка, сродни тайской. Удар был скорее символическим, а не на вынос. Я даже не разглядел своего противника. Между тем, он оказался крепким, широкоплечим малым лет двадцати семи с поставленным ударом. Что и не замедлил доказать, пробив мне мощную двушку.

Да что говорить? Офраерел. Потерял хватку. Уверенный в своей значимости, я даже сумку с плеча не снял. Не достал из машины нож или «травмат». Мне ничего не оставалось, как вступить в бой, хотя я был изрядно потрясен первыми ударами кавказца. На водителя с погонялом Попадья, которого я вызвал, рассчитывать не приходилось. Он в бригаде не числился и лишь иногда подвозил меня в свободное от основной работы время.

На пороге ресторана мы ввязались в жесткий обмен ударами. Удивительно, но я его выиграл, прилично разбив молодому джигиту наглую рожу. Я давно не спаррингую, работаю только по груше. Реакция уже не та. Не знаю, как так получилось. Может, помог перстень с балтийским янтарем на правой руке. Джигит загнулся, прикрыв разбитое лицо руками.

В свару впрягся крупный, жирноватый кавказец. Еще один гость!

– На кого ты руки поднял? Это без пяти минут Вор!!!

– Я сам с Ворами общаюсь, – ответил я.

– С кем?

Я назвал имя Вора.

– Ты сам Вор?

– Нет, не Вор. Я Миша Орский.

В это время наглец с разбитой рожей забежал в ресторан и позвал на подмогу остальных джигитов. Один из них прижал к джипу Попадью, который попытался вмешаться в драку. До этой минуты Мариэль даже не волновалась за исход поединка.

Один из противников славянской внешности старался нас разнять. При этом за руки держал только меня. «Молодой» и «жирный» вовсю напирали. Я начал заметно уступать. Силы заканчивались. Сказывались пропущенные удары и литр выпитого джина.

– Вы чего прете на меня? Вдвоем на старого? По одному давайте, – прохрипел я.

Мариэль хотела позвонить ребятам, но у нее попытался отобрать телефон первый кавказец. Что-то буробил ей. Моя гагаузочка ничего не поняла, потому что он истекал кровью, слюнями и придерживал челюсть рукой. Позже Попадья был уверен, что искать горца нужно в окрестных больницах или травмпунктах, настолько разбита была его рожа.

Не знаю, сколько продолжалась эта неравная битва. Очевидцы говорят: минут двадцать. Неожиданно удар мне нанес ранее нейтральный славянин.

– Ты!!! – завопил я, – ты же русский!!! …бьешь меня!!!

В этот момент им удалось сбить меня с ног. Со свойственным горцам благородством, джигиты принялись пинать поверженного ногами. Добивали меня уже сворой, впятером. Попадья, впервые оказавшийся в такой переделке, не догадался достать ни нож, ни ствол. Он поступил, как заправский шофер-аварийщик. Резко сдал назад и сбил двоих нападавших джипом. Горцы растерялись и кинулись поднимать упавших товарищей. Мариэль и Попадья затащили меня в машину.

В себя я пришел минут через десять. Еще через полчаса на месте были ребята. Человек двадцать. В таком состоянии большинство парней видели меня впервые. А некоторые ветераны двадцать два года назад, когда меня три дня избивали менты.

– Кто? Я их убью!!! – проревел почти двухметровый Мишутка.

Парни рванули в кабак. По дороге мне попался бедолага Адамов. Лучше бы не попадался. Я вырубил его первым же ударом со словами: «Ну и где твои гости из солнечной Ингушетии?» Горцев уже не было. Кроме Адамова, пострадал кабак. Неизвестно каким ветром занесенная на концерт испанка плюхнулась на живот и поползла в сторону туалетной кабинки. «Русская мафия свидетелей не оставляет», – держась за сломанный нос, сострил неунывающий Адамов. Позднее я узнал, что эти шакалы свалили в ресторан «Соло» к Медянику. Эх, знать бы… Ни один не ушел бы…

Наутро вид мой был ужасен. Раздутая голова, бланши под глазами, вздутые, разбитые губы, окровавленное ухо. Мариэль позвонила смотрящему за моим здоровьем доктору Васе и мы приступили к медицинским процедурам. Только через неделю я смог выйти из дома. Еще две недели меня прятали от детей. Все это время меня душила дикая злоба. В моем родном городе, в присутствии любимой женщины и десятка знакомых артистов меня по беспределу избили как собаку.

Я встретился с ребятами, и пошла кропотливая оперативная работа, о которой не стоит пока рассказывать.

Первым нашли славянина. Он, правда, оказался чувашином. Звали его Петя. По телефону он говорил очень важно. Я с ним встретился в ресторане «Охотник» и определился. Оказывается, он знал, кто я. И не боялся. Разговаривал уверенно. Как с проигравшим. Снисходительно похвалил за упертость.

– Долго же я вас искал, – сказал я, не пожав его руки…

– Что нас искать? Мы не прячемся. Нас Люди знают…

– Где этот гаденыш? Кто он?

– Он не гаденыш. Нормальный парень. Скоро Вором станет…

– Вором? С таким поведением? Докопался до моей женщины… Толпой меня ногами забили…

– Он не докапывался. Она шла – рукой размахивала. Он ей руку просто придержал…

– Кто он? Ингуш?

– Нет, он чеченец. Ножа зовут…

– А ты с ними каким боком?

– Это мои близкие. Ножа сейчас заграницей.

– Мне нужны ваши извинения…

– Тебе с ним нужно разговаривать. Ты вообще молодец, настырный, мог же убежать.

Я ушел, опять не протянув ему руки. У меня сложилось полное впечатление, что он не понимал, с кем связался и на кого поднял руку.

Как бы поступил в такой ситуации нормальный русский человек? Сказал бы мне: «Не обессудь, чего по пьяни не бывает. Приносим извинения тебе и твоей женщине. С нас «поляна». Давай, выпьем мировую». И я бы, возможно, принял их извинения. Но это же чехи…

Порядочно повел себя Леша Адамов. Никаких «заяв» в полицию, никаких претензий. В свою очередь я поспешил перед ним извиниться, объяснив его нокаут «переадресацией агрессии». Мы остались добрыми приятелями.

Я ждал месяц. В ноябре Петя Чуваш был безжалостно избит неизвестными. Ему в нескольких местах пробили голову. Орал так, что за МКАДом слышно было.

Через пару дней, несмотря на разбитую голову, забинтованный Петя отправился на концерт певицы Ирины Максимовой, где встретился с друзьями-горцами. Там, на глазах десятка артистов, его и жирного ингуша, который отвлекал меня разговорами на Воровские темы, буквально закатали в асфальт. Очевидцы рассказывали мне, что громадный ингуш не оказал ни малейшей попытки сопротивления, а Петя опять орал: «Не убивай, брат!» Ему в натуре уже лишнего досталось.

На следующий день я получил с десяток звонков с поздравлениями от благодарной шансонной публики.

Состоялся разговор с бедолагой Петей. Его тон разительно поменялся: «Я вообще не при чем… только разнимал… попал между вами, как между молотом и наковальней. Я видел-то этих «черных» несколько раз в жизни…»

– Петя, я же человек испорченный. Спецом спросил, кто они тебе? Ты ответил: близкие. Что? Не было такого? Потом, как не бил? Да, ты сначала разнимал, а потом пробил мне «двушку»… Где извинения?

Тут на и без того подавленного Петю темпераментно набросилась моя гагаузочка: «Бил, бил, бил!!! Я все видела!!! Вы все его били!!!» Незадачливый чуваш совсем закручинился:

– Ноже я все передавал. Говорил ему: добром не кончится! Подставил меня! Сам гасится за границей, а мне расхлебывать! А я… я же к ОПГ никакого отношения не имею… со старцами общаюсь.

– Ножа за границей до сих пор?.. Я твоих извинений не услышал.

– Извиняюсь. И старцев попросил за тебя молиться.

Про старцев – это, конечно сильная тема! Сначала впятером ногами пинать вместе с вайнахами, потом со старцами молиться… Тем не менее, к Пете у меня больше нет никаких вопросов. Да и к жирному ингушу тоже.

Теперь можно было звонить Ноже в Арабские Эмираты. На расстоянии по телефону он оказался таким же смелым, как Петя при первом разговоре. Видел я наглецов, но таких!!! По его версии выходило, что Мариэль он вообще не касался, а наоборот, его обругала матом обуревшая учительница начальных классов. Потом на невинного, вежливого Ножу накинулся я с двумя приспешниками (первый, допустим, Попадья. А где они взяли второго?). Он один нас всех избил, а его «нукеры» нас лишь разнимали…

В завершении своего пламенного спича он, с непередаваемым кавказским акцентом, сказал мне: «Миша, не лезь на молодых. Это ты раньше что-то мог, а сейчас ты уже старый… я обязательно приеду, у меня будут к тебе вопросы…»

Я не люблю тявкать по телефону. Обошелся без угроз и оскорблений. Как говорил Эрнесто Че Гевара: «Если хочешь что-нибудь сказать – сделай!» Жду приезда дерзкого джигита. Для меня вопрос с ним не закрыт.

Не потяну с молодым? Да, уже не потяну.

В том бою мне, скорее всего, просто повезло. Если ему опять захочется подраться, думаю, он не откажется выйти один на один с любым из моих парней. Даже Попадья с тех пор не вылезает из качалки.

И как тут уйдешь на «пенсию»? Как я смогу отказать в любой помощи тем, кто был рядом со мной в этой ситуации? Дело было личное. Работы не касалось. Я, по своим понятиям, не мог никому не то что приказать, но даже попросить. И все, даже относительно посторонние, рьяно решали мою проблему. Рядом со мной не оказалось только человека, которого я долгие годы считал самым близким. Этот факт стал для меня не меньшим потрясением, чем сама бойня.

Но жизнь продолжается! Перехожу на тренерскую работу!

Приложение

Жека, вернись к Людям!

Лично для меня в ушедшем 2011 году произошло одно крайне неприятное событие. Скурвился еще один блатной… Вслед за Трофимом и Любавиным анархические ряды шансонных бродяг покинул Жека. Теперь он Евгений Григорьев, хотя гламурнее было бы Евгений Григ. Так и вижу, как, поблескивая лысиной, бежит он через линию фронта. «Стой, предатель, куда! Назад!!! Мурку давай!!!» – кричат ему из окопов Тюменский и Ильдар Южный. А с другой стороны в прицел пулемета на перебежчика сурово смотрит Яна Рудковская. «К черту, – бормочет Жека, – надоели «изоляторы, централы», надоели бандитские шалманы и трактир «Бутырка». Хочу райдеры и концертные залы, хочу ТВ-эфиры и розовый лимузин». Остаются позади дружеские попойки, старые товарищи. Заброшена на антресоль «кепка, кепка, кепка-восьмиклинка» и безнадежно пылится гитара, на которой молодой жиган «велел не бренчать».

Я давно не общался с Жекой и не знаю мотивов его решения. Впрочем, они (мотивы) на поверхности. Произошло то, что я предсказывал еще лет шесть назад, когда в интервью Вл. Лисицыну говорил о том, что вокал Жеки позволяет осилить любой репертуар. Вот он и осилил. Может быть, Жека просто перерос жанр? В конце концов, как говаривал какой-то «классический» немец: «Я не давал зарок ни сам себе, ни в шутку дуть как сквозняк альпийский, в одну и ту же дудку». Так что трепещите, Стас Михайлов и прочие бандеры, вокал-то у нашего бывшего Жеки посерьезнее будет. Остается только надеяться, что до дуэта Евгения Грига и Бориса Моисеева я не доживу. Лучше с Лолитой, прикольнее будет смотреться.

Михаил ОРСКИЙ

Свято место пусто не бывает

«…А будем теперь почковаться»

(В. Высоцкий)

Тектонические разломы сотрясают планету Шансона. И нам с вами, друзья, довелось стать очевидцами этих воистину эпохальных событий. Полтора года назад распалась легендарная группа «Бутырка». Дерзкий побег из-под стражи продюсеров совершил солист Владимир Ждамиров.

Случившееся обсуждали как мировые гиганты мировой медиаиндустрии, так и бесчисленные «желтые» газетенки. В свое время распад ливерпульской четверки стал гораздо меньшей сенсацией. Вот лишь несколько газетных заголовков той трагической поры – The Gardian: «Сердце Джо Кокера не выдержало распада "Бутырки"». Le Monde: «Французские шансонье могут спать спокойно – "Бутырки" больше нет!!!» Аль Джазира: «Солист "Бутырки" присягнул исламскому халифату ИГИЛ».

Министр культуры Медынский готовился выступить со специальным заявлением, которому помешала кремлевская «пятая колонна» из числа противников нашего жанра. Что касается рядовых поклонников, то они пребывали в шоке и трауре. Горячие головы предлагали объявить Ждамирова во всесоюзный розыск, но стремилы пояснили, что это не по понятиям. Фанатам группы оставалось уповать лишь на Русское Чудо и оно совершилось!!! Вот он? босяцкий Фарт!!!

На осиротевшей было поляне блат-попа появилось сразу три исполнителя, рожденных из праха почившей в бозе «Бутырки». Первым сориентировался прохиндей Алмазов. В бесславных традициях «Ласкового мая» и с легкостью факира он извлек из рукава группу «Владимир». Её солист и единственный участник, характерными усами напоминал Вл. Ждамирова и участника добровольных бандеровских батальонов одновременно.

Говорят, копия всегда хуже оригинала. Но не в данном случае. Наверное, нельзя делать выводы по одному выступлению, но меня оно не обломало. С харизмой, живой, старательный… Я его с удовольствием послушал, хотя больше восхитился филигранным трюком продюсера.

Старый пройдоха Алмазов с годами не утратил хватки и у него по-прежнему есть ответы на любые каверзные вопросы:

– Почему у твоего Левина усы, как у Ждамирова?

– Подумаешь, у «Песняров» тоже усы, что ж мы теперь Мулявину подражаем?

– Да «Владимир» поет в абсолютно идентичной манере…

– Эка невидаль!!! Мафик тоже под Наговицына косит…

– А почему Игоря Левина обозвали Владимиром? Спецом, чтобы путали?

– Да вы сдурели, нехристи, это в честь крещения Руси!

Короче, с любой сковородки сорвется. И судьба этого проекта в его (Алмазова) опытных руках. В добрый путь! Почему бы нет?

Через пару месяцев, разъяренный появлением конкурента, с удвоенной энергией и привычным рыком на сцену трактира «Бутырка» ворвался уже сам Ждамиров. Это был его первый концерт, который мне довелось увидеть после распада группы. Конечно, профессиональный человек.

Однако я никогда не был в восторге от его сценической энергетики. Несколько раз бывал на концертах старой «Бутырки» в «Неве», «Медяник Клабе»… И не «цепляло». Мне всегда больше нравилось слушать их композиции на носителях. А теперь добавились проблемы с репертуаром.

Ведь Владимир больше не может исполнять зубодробительные хиты «Бутырки». Прозвучало несколько вполне удачных вещей. Просто нужно время, чтобы они стали популярными и «легли на слух». А пока его концерт показался мне несколько пресноватым.

Искренне надеюсь, что Владимир найдет «своих» авторов и, как принято писать у попсы, его творчество засияет новыми яркими красками (только не голубыми, гы-гы, шутка юмора). И вот, наконец, 26 июня – долгожданная встреча с возрожденной группой «Бутырка» – естественно, в легендарном трактире «Бутырка». В зале – аншлаг. Наметанным взглядом отмечаю в зале несколько ярких, красивых Дам. Приятно, что их присутствие уже не удивляет и становится нормой на концертах шансона.

На сцене поочередно два солиста. Мне показалось, что Михаил Борисов, певец с внешностью футболиста Романа Широкова, слишком интеллигентен для исполнения жесткого, порой маргинального репертуара группы. Ему, безусловно, не грозит невнимание прекрасного пола, и с такими внешними данными уместнее было бы исполнять что-нибудь в стиле Стаса Михайлова… Второй солист, Андрей Быков, брутальный мачо лет сорока, артистичен, энергичен, отлично монтируется с колоритной физиономией бессменного фронтмена Олега Симонова.

Глядя на его фактурную фигуру, поражаешься близорукости деятелей нашего кино и телевидения. У них в детективных сериалах жуликов-бандитов всегда играют какие-то гламурные мальчики, только что выпорхнувшие из солярия. А тут такой типаж пропадает!!!

С трудом поборов искушение отдать грозному текстовику группы всю наличность, я погрузился в волны любимых хитов. Думаю, что из трех персоналий у аутентичной «Бутырки» самые радужные перспективы. Тем более, что группу вновь возглавил матерый делец шоу-бизнеса Александр Абрамов.

Полагаю, что группы «Владимир», «Бутырка», как и шансонье Владимир Ждамиров в равной степени имеют право на существование. Время и зритель рассудят, кому суждено разместиться на Олимпе Шансона. Будем смотреть и слушать. Удачи достойным. Любите Шансон.

Михаил Орский.

Петлюра в Бутырке

Нет, други, это не исторический очерк о поимке жовто-блакитного самостийника. Просто я сходил на концерт шансонье Виктора Петлюры в трактир «Бутырка». Мои короткие впечатления по горячим следам.

Плюсы. Ну, во-первых, 100 % аншлаг, что особенно ценно для дебюта в легендарном трактире. Во-вторых, Петлюра, как скажет подруга Журавлева, безусловно, профессиональный человек. Добротный вокал, уверенно держится на сцене. «Живые» музыканты. Публику шансонье быстро раскочегарил. Люди танцевали, подпевали. Общая атмосфера – абсолютный, порой, бьющий через край, позитив. 2–3 стола восторженных Дам бросали в воздух невидимые чепчики…

Минусы. Репертуар Петлюры – откровенная попсятина. Может 2–3, нет, не блатных, – дворовых песни. Все-таки трактир «Бутырка» – это последний бастион настоящей блатной, каторжанской песни. Насколько Петлюра тут уместен? С другой стороны – очевидный коммерческий успех… И потом, эти жуткие вопли: «Где же ваши руки?». На секунду представил себе Сашу Звинцова, призывающего со сцены: «Где же ваши биты? Не слышу вас, давайте постреляем!!! Помашите мне ножичками!!!». Короче, поет попсу и манеры попсовые. Не мое!

Нейтральные наблюдения. На концерте присутствовала колоритная лесбийская парочка. Причем, «ОН» чуть ли не здоровее большинства мужчин в ресторане, из серии: «такого бы парня нам в оркестр». «Сегодня в Бутырке дебютировал не только Петлюра», – признался Володька Головачев, опасливо косясь на могучего кобла. Вообще, если подобные аншлаги станут нормой (накануне Александр Дюмин собрал 150 человек), то руководству трактира стоит задуматься об охране и администраторе. Двум девочкам-официанткам нереально справится с подвыпившей публикой. По моим прикидам, при такой явке инцидентов не избежать. «Бутырка», ВПЕРЕД!!!!

Михаил Орский для сайта «хорошая-песня. рф»

Фото с вкладки

Бросок, подсечка, самбо, каратэ… 1989 год. Колония № 8. Оренбург. Автор слева.

Вес взят… Слева у стены та самая груша. 1989 год. Колония № 8. Оренбург.

Бубль, автор, Удав. 1989 год. Колония № 8. Оренбург.

Бордель о. Ланзароте, Испания. 1995 год.

2002 год. Владимирский Централ. Верхний ряд: Автор, Костыль, смотрящий за Владимиром. Внизу сидят рязанские «слоны».

Саша Племянник на строгом режиме под Тамбовом. 2016 год.

Автор с олимпийским чемпионом Хасаном Бароевым. Клуб Нева, начало века.

Творческий диспут с Геннадием Жаровым. Клуб Нева, 2011 год.

Певица Натали. Клуб Нева, 2006 год.

Мечта босяцкой юности Алиса Мон. Ресторан Соло 2013 год.

Автор с народной артисткой Светланой Крючковой. 2002 год.

Автор беседует с Трофимом… Клуб Нева, 1999 год.

Отель «Хард Рок». Таиланд. Паттайя. 2012 год. Сидят: Леня Ачкасов, Комиссар, автор, Боксер. Стоят: крайний слева Бубль, крайний справа Весло.

Возле памятника погибшим в мафиозных войнах. Италия, о. Сицилия, 2014 год.

С Мариэль за СПАРТАК!!! 2016 год. Арена. Открытие.

Примечания

1

Урла – в данном случае для «центровой» молодежи, шпана с окраины.

2

Ломщик – преступник, зарабатывающий «ломкой» денег.

3

Шпилевой – профессиональный карточный игрок.

4

Дубак, дубачка – тюремный надзиратель.

5

Банчить – в данном контексте «торговать».

6

Крытники, крытый режим – режимы были: общий, усиленный, строгий, особый, крытый. На крытом режиме осужденный отбывает срок в тюрьме, в камере. Не имеет права на свидания, посылки, прогулки.

7

Отоваровка – возможность закупать продукты в ларьке колонии.

8

Децел – немного, чуть-чуть. Ни децела нету – нет ни малейшего отступления от блатного этикета.

9

Мойка – лезвие бритвы.

10

Рамс – карточная игра, давшая название выяснению истины в арестантской среде. «Разберем этот рамс» – обсудим проблему. «Рамсы попутал» – глубоко ошибся.

11

Стос – колода карт.

12

Фуфлыжник – арестант, вовремя не выплативший карточный долг.

13

Шлемка – миска.

14

Сеанс – эротическое фото.

15

Майя-гири – прямой удар ногой в карате.

16

Малаши-гири – боковой удар в карате.

17

Бухара – алкоголь.

18

Пуршащий – стремящийся к блатной жизни или хотящий таким казаться.

19

Стопроцентовка – задница, анал.

20

Цинкануть – сигнализировать.

21

Штригель – пожилой человек, старик.

22

Рамсист – здесь: профессиональный игрок в карты. Также рамсистом, в зависимости от контекста, может называться человек, умеющий путем переговоров решать конфликтные ситуации.

23

Колдырь – алкоголик.

24

Семейник – друг и товарищ по тюрьме, лагерю.

25

Шерабешник – мастер по изготовлению сувенирной продукции.

26

Лужпайки – здесь: что-то фальшивое, незначительное.

27

Духовитый – мужественный.

28

Рондоль – дешевый металлический сплав, внешне похожий на золото.

29

Уматный – веселый, необычный.

30

Калякал, каляка – разговаривал, разговор.

31

Гича – голова. Фаныч – чайник.

32

Мотыльной – высокий.

33

Притерсился – приноровился. От карточной игры «терс».

34

ДПНК – дежурный помощник начальника колонии.

35

Прошляк – в прошлом Вор, добровольно отрекшийся от звания.

36

Кольщик – делающий наколки.

37

Полупокер – не поймешь кто, то ли блатной, то ли голодный.

38

Стремила – стремящийся к блатной жизни, в Воровскую семью.

39

От жаргонизма «мочить капканы».

Content

Михаил Орский
Путь русского гангстера. Легенды лихих 90-х

«Беспощадная честность» – шансонье

«Русь жива непокорными» – тележурналист

«Почти документально» – подполковник милиции

«Красноречие, харизма и ум» – немецкий журналист

К читателю

Глава 1 Первая ходка

Урла с Речного

Теория выживания

Глава 2 Рожденный Уралом

Ломщик

Кому суждено быть повешенным – тот не утонет

Подсадные

Приговор

Восьмерка

Глава 3 Этап

Предисловие

Забастовка

Мусорская прокладка

Чифир

Ленка – тамбовская воровайка

Свердловская пересылка

Сидр Мордовский

Непуть

Ласковый май

Бой с поселенцами

Сибирский тракт

Решоты

На кресту

Глава 4 Бойцы блаткомитета

Отрицаловка

206-ой

Пуршащие

Как ломали Бондаря

Федул

Барс

Глава 5 Плутократы Урала, или Тюрьма эпохи перестройки

Козы

Майор Муравьев

Майор Вихрь

Телевизор

Парадоксы Веры

Пузырь

Глава 6 Четверть века свободы

Я вернулся в Москву…

Балтийский блицкриг

«Фиалка»

Урал

Выжить в девяностые

Колдун

Бригады

Чужие города

Не люблю я таких людей

Погружение в жанр

Амнистия

Южный

Медяник

Фальшивые ноты

Шоу-бизнес

Творческий ренессанс

Жиганы

Контрасты XXI века

Шакалы

Приложение

Жека, вернись к Людям!

Свято место пусто не бывает

Петлюра в Бутырке

Фото с вкладки

Примечания