Василий Васильевич Головачев, Александр Александрович Бушков, Василий Васильевич Карпов

Реквием машине времени

Василий Головачев

РЕКВИЕМ МАШИНЕ ВРЕМЕНИ

Одни мы над миром владыки,

Нам зверь подчиняется дикий

И травы зеленых полей…

М. Тарловский. Иронический сад

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРЕЛЮДИЯ

Глава 1

Вездеход выгрузил их на лесной поляне, краем выходившей на покинутую деревню с необычным названием Скрабовка. В деревне уцелело всего несколько домиков, крытых соломой, серой от непогод и времени. Веяло от них запустением и старостью, неприкрытой крестьянской бедностью начала века, хотя водитель вездехода, местный старожил, рассказывал, что деревня покинута недавно, года четыре назад. Когда-то через нее тянулся Дятьковский тракт, обходивший болото и приток Ветьмы Пожну, но потом болото пересохло, через Пожну построили мост, тракт опустел, а когда люди, соблазненные благами цивилизации, перебрались в райцентр, деревня захирела и умерла совсем.

— Не скучайте, — сказал белобрысый, словно в соломенном парике, водитель. — Через пару дней доставлю остальное ваше барахло. Ну, ни пуха…

Вездеход взревел по-бычьи, всплыл над землей, почти касаясь травы резиновыми бортиками воздушной подушки, и, ускоряя ход, пополз по дороге. Тугая воздушная волна пригнула траву, сдула пыль с поросшего подорожником и снытью тракта и сорвала с головы Рузаева берет.

Когда вездеход скрылся за деревьями, Сурен Гаспарян, одетый, как на прием в посольстве, поставил на землю рюкзак, сел на него верхом и хмыкнул:

— Барахло! Слышали, как он о нашей аппаратуре?

— Кстати, — хладнокровно сказал Рузаев, подбирая и надевая берет, — в этом рюкзаке вся наша оптика.

— Правда? — удивился Гаспарян, продолжая сидеть. — То-то я чувствую седалищем что-то твердое…

Был он человеком, склонным к сдержанной насмешливости, и привыкнуть к его манере поведения удавалось не всем.

— А чуете, как здесь тихо? — сказал третий участник экспертной группы, высокий жилистый Иван Костров. — Благодать-то какая, эксперты! Соскучился я по лесной тишине.

— Да и я тоже, — признался Гаспарян. — Давненько нас не посылали в поиск. Только птиц здесь почему-то не слышно. Нас испугались, что ли?

Костров окинул взглядом груду снаряжения.

— С чего начнем? Может, сразу пойдем к месту происшествия?

Гаспарян в раздумье покачал головой:

— Сначала поставим палатку, наведем порядок.

— У меня идея. — Рузаев посмотрел на низкое солнце. — Выберем одну из хат, и дело с концом.

— Ну уж нет, палатка лучше, — возразил Гаспарян. — Лично я не люблю спать с клопами и тараканами.

— Какие там клопы-тараканы? — махнул рукой Костров. — В домах уже четыре года никто не живет, насекомые давно сбежали. А вот сырости там хватает.

Через час они поставили две палатки: одну, четырехместную, для себя, другую для груза, который составляли нежная аппаратура и продовольствие.

— Теперь так. — Гаспарян поправил свою модную и строгую джинсовую двойку: сизо-синюю куртку с эмблемой «Вязники», расшитую бахромой и серебряной нитью, и такие же брюки. — Мы с Иваном пройдемся по лесу, а ты подежуришь в лагере, — обратился он к Рузаеву. — Все равно будешь битый час тупо смотреть в стенку палатки и вспоминать, зачем нас сюда послали.

Возражений не последовало. На монголоидном лице Миши Рузаева не дрогнула ни одна черточка. Характер у него был невероятно сдержанный, ровный и спокойный. К жутким выпадам Гаспаряна, которых поначалу пугались все в отделе, пока не разобрались, что за этим кроется избыток юмора, Рузаев относился так же хладнокровно, как философ к зубной боли.

Оставив Михаила хозяйничать в лагере, Костров и Гаспарян пересекли полянку, окруженную смешанным лесом, прошли мимо вросших в землю домов Скрабовки и оказались на заброшенной проселочной дороге, украшенной коровьими следами и узорчатыми полосами от велосипедных шин.

— Метров двести налево, — сказал Гаспарян. — И в лес?

— Вроде бы так, — согласился Костров, вспоминая, с чего все началось.

Два дня назад в Центр по изучению быстропеременных явлений при АН СССР пришла телеграмма из Брянска, в которой сообщалось, что над лесом возле деревни Скрабовки Жуковского района потерпел аварию вертолет энергохозяйства. Причины аварии расследовались линейным отделением милиции и были отнесены к компетенции научных органов. Что это были за причины, Костров толком не знал, но, будучи экспертом Центра, привык к неожиданным командировкам, зачастую не приносящим научных результатов.

— Черт! — сказал Гаспарян, сдирая с лица паутину. — Это уже четвертая.

Костров тоже дважды воткнулся головой в паутину, висящую между деревьями и кустами, но как заядлый грибник, давно привыкший к лесному неуюту, не обращал на это внимания.

Сегодня на лесной поляне,

Среди широкого двора,

Воздушной паутины ткани

Блестят, как сеть из серебра, —

торжественно продекламировал он стихи Бунина и добавил с удовлетворением: — А грибы тут есть. Я уже два подосиновика нашел. Гарантирую завтра суп с грибами.

Лавируя между стволами редких осин и кустами акаций, они подобрались к краю болота, заросшего ивняком, осотом, ракитником и рыжим мхом. Болото пересекала цепочка ажурных мачт линии электропередачи, исчезающая в просеке недалеко от того места, где вышли эксперты.

Гаспарян ступил на пружинящий мох, остановился, предупреждающе поднял руку. Костров сразу понял, что привлекло внимание начальника группы.

Рядом со старой сосной высился могучий полутораметровый муравейник. Однако он был безжизнен и оплетен паутиной до самого верха. На вершине муравейника лежала кверху лапками мертвая птица с серо-желтым оперением.

— Сорокопут? — неуверенно сказал Костров.

Гаспарян осторожно приблизился к муравейнику, осмотрел его, потрогал птицу и пробормотал:

— Как тебе это нравится?

Костров пожал плечами и пошел вперед.

Ближайшие кусты перед ним были почти сплошь оплетены паутиной, да в траве кое-где виднелись серебристые паутинные вуали, похожие на пятна изморози. Лес стоял мрачный, молчаливый, будто притихший перед грозой, и в его глубине кое-где виднелись на ветвях все те же паутины. Костров шагнул было к кустам, но Гаспарян поймал его за рукав.

— Не спеши, дорогой, к славе, она сама тебя найдет.

— Я только посмотрю, интересно же…

— Не спорю, но сегодня ничего смотреть не будем. Заметил, какая тут прорва паутин?

— Трудно не заметить, — пожал плечами Костров. — Михаила бы сюда, это больше по его части. Давай хотя бы поищем разбитый вертолет, из-за которого начался сыр-бор. Он где-то здесь.

Гаспарян посмотрел на небо — солнце вот-вот должно было зайти, но перечить не стал, сказал только:

— Вертолет не причина, а следствие. Неужели не догадался, из-за чего нас сюда прислали?

— Ты же знаешь, что меня вытащили из отпуска и я в институт не заходил, прямо из дома — на вокзал. Паутины?

— Они самые.

— Не вижу ничего загадочного.

Краем болота они вышли к просеке и молча остановились, разглядывая открывшуюся картину.

Просека была опутана паутиной так, что совершенно скрывалась в белесом «тумане», сквозь который проступали смутные контуры кустов, пней и опор. Некоторые узорчатые полотнища пересекали просеку от одной стены деревьев до другой и даже взбирались на опоры ЛЭП. Дальний конец просеки скрывался в сплошном белом мерцании, и смотреть туда было жутко и неприятно.

Гаспарян передернул плечами и стряхнул с куртки остатки паутины.

— Понял теперь? На районной подстанции диспетчер обнаружил утечку энергии, сначала небольшую, потом она возросла до… В общем, напряжение упало. Послали вдоль линии бригаду на вертолете. Дальше ты знаешь.

— Понятно. Значит, утечка была в этом районе?

— Именно. Электрики в паутинник сунуться побрезговали, посбивали кое-где паутину с проводов, а улетая, напоролись на дерево.

— Живы? — В больнице. К ним полетел Ивашура и кто-то из начальства, узнавать подробности. Милиция в общем-то разобралась в аварии, ну а нам придется разбираться во всем остальном. Кстати, я пауков с детства не люблю.

— Странно…

— Что не люблю?

— Нет, что именно нашу группу послали сюда. Мы же атмосферники, а не биологи. Разве что Михаил когда-то, в дремучем детстве, был не то зоологом, не то энтомологом.

— Он как-то иначе называл свою бывшую профессию… Но неважно. А послали нас сюда потому, что, во-первых, мы специалисты широкого профиля, я имею в виду группу, а во-вторых, в Центре толком не знали, с чем нам придется столкнуться. О паутинах, например, я узнал только от электриков. В крайнем случае, привлечем к работе узких специалистов.

Обратно шли молча, внимательно высматривая просветы между деревьями, чтобы не влезть в паутины, частота которых явственно указывала на биологическую аномалию. Откуда-то пришло ощущение, будто из лесной чащи за ними наблюдает затаившийся хищник.

— Интересно, — сказал Костров, невольно понижая голос, — волки здесь водятся или всех переохотили?

— Гнать бы их надо! — ответил задумавшийся о своем Гаспарян.

— Волков?!

— Пауков. Вызвать бригаду санэпидстанции и…

В тот же момент сзади, у просеки, раздался гортанный, с металлическими модуляциями, страшный и странный крик. Длился он несколько секунд, взорвав тишину на осколки эха, и были в этом леденящем душу крике смертельная тоска, злоба и ужас!

Костров споткнулся от неожиданности и замер, прислушиваясь.

— Кто это?! — пробормотал Гаспарян, меняясь в лице.

— Упырь, — хрипло ответил Костров. — Погоди-ка…

Где-то недалеко послышался еще один крик, человеческий:

— …а-ан!.. ре-е-ен!..

— Наверное, Миша зовет!

Не сговариваясь, оба бросились сквозь чащу к дороге, но вскоре выяснилось, что тревожились они напрасно. Рузаев звал их в ответ на чужой вопль. Толком не поняв, кто кричит, он вскочил и опрокинул в костер котелок с чаем.

— Один — ноль в пользу крикуна, — прокомментировал Гаспарян, переводя дух. — Мне казалось, тебя ничем не проймешь.

— Мне тоже так казалось, — проговорил Рузаев. Он был эвенком, но по-русски говорил всегда чисто, разве что чуть замедленно. Но сейчас в его речи явственно звучал акцент.

— Кто кричал?

— Леший, — предложил вторую свою гипотезу Костров и пошел умываться.

Чай в этот вечер они пили поздно.

Глава 2

Под утро Кострову приснилось, будто он взобрался на высокую скалу, ощущая восторг от распахнувшейся дали, и шагнул с нее прямо в воздух. С минуту он парил на той же высоте, вольный и легкий, как луч солнца. Под ним в синей дымке расстилался лес, теряющийся за горизонтом, извилистой фиолетовой лентой текла река, выпирали из леса рыцарские шлемы сопок… Деталей он не различал, был занят собой, общим состоянием сказочной легкости и управляемости тела. С легкой грустью Костров подумал, что видит Красноярский край, вспомнил отца, умершего семь лет назад. «Надо навестить родственников, скажут — забыл… Вот прямо сейчас и полечу, чего откладывать!» И вдруг с ужасающей отчетливостью внизу показалась огромная паутина, накрывшая лес на несколько километров. «Откуда здесь паутина?» — успел подумать он и сразу же начал падать, быстро и неудержимо. Со страшной скоростью засвистел мимо воздух, мир сжался до размеров глубокого колодца, в который он влетел стремительным болидом. А когда удар о землю казался неминуемым, тяжелое сердце в диком ускорении оторвалось, пробило грудную клетку и взорвалось впереди огненным фонтаном…

Осторожно пощупав левую сторону груди, Костров выглянул из палатки. В трех метрах от нее горел костер, у которого возился Рузаев. Пахло дымом и рыбным супом.

— Незаменимый ты человек, Рузаев! — с чувством сказал Костров. Но тут ему на голую спину стекла с полога палатки холодная струйка воды. Он взвыл и разбудил Гаспаряна.

Через час, позавтракав и поразмышляв о причинах вечернего крика, все трое шагали по мокрой, седой от росы траве к дороге, увешанные своей драгоценной, осточертевшей за долгие месяцы экспедиций аппаратурой. Недалеко от места, где вчера экспертов застал крик, они совершенно случайно обнаружили останки разбитого вертолета.

Здесь тоже было полно паутины: на траве, на кустах орешника, на ветвях берез и нежнокорых осин. Стальной винт вертолета успел покрыться густой ржавчиной, хотя авария произошла всего два дня назад, и все кругом было буквально нашпиговано паутинами разных сортов и рисунков.

— Откуда их здесь столько, братцы? — удивился Рузаев, отбросив на мгновение свою природную невозмутимость.

— Оттуда, — пояснил Гаспарян, сдирая с лица удивительно прочные нити, и прошипел: — Гадость! Ты, кажется, зоолог по образованию? Классифицируй, тебе и карты в руки. Кстати, обратите внимание: в лесу полностью отсутствуют насекомые.

— Что же тут удивительного? — буркнул Костров. — Начало осени. Но вот птиц действительно не слышно.

Ступая по жухлой осенней траве, он приблизился к вертолету.

Стабилизирующий винт машины валялся в стороне, лонжероны заднего стабилизатора были погнуты, лобовое стекло отсутствовало, кабина была смята.

— Ударились они прилично! Слышишь, металловед? — обратился Костров к Гаспаряну. — Ржавчина уже по твоей части. Кабина тоже насквозь проржавела, даром что дюралевая.

— Ладно, ладно, — произнес Сурен. — Металловед я бывший, но распределять обязанности положено мне. Разбирайте аппаратуру. От вертолета наметим границы спокойной зоны, а дальше к просеке надо держать ухо востро, без датчиков не вздумайте шагу ступить.

— Не чересчур? — спросил Рузаев, останавливаясь рядом с Костровым. — Никогда не видел такой паутины! Смотри, Иван, белая как снег! — Он дотронулся до края паутины пальцем и резко отдернул руку.

— Ах ты!.. Жжется! — пояснил в ответ на удивленные взгляды товарищей.

Гаспарян подошел ближе, сунул палец в паутину и тут же отдернул. Потом достал электрометр и приблизил чувствительный элемент прибора к паутине.

— Электростатический заряд, — сообщил он через минуту, — мне добавить нечего. Миша, обычная паутина проводит электричество? Или она диэлектрик?

— Не знаю, — подумав, сказал Рузаев. — Скорее проводник.

— Специалист, — в тон ему сказал Гаспарян. — Вот что, дорогие мои, давайте уясним себе правило: с этой минуты ничего не трогать руками. У нас есть щупы, зонды, пинцеты, перчатки… Договорились?

— Как прикажете. — Рузаев вдруг шарахнулся от вертолета. Сверху, с козырька над дверцей, метнулось к нему круглое черное тело диаметром около пятнадцати сантиметров, пролетело над головой, сочно шлепнулось в центр паутины и мгновенно исчезло, оставив после себя слабый запах эфира.

— Вот и паучок пожаловал, — сказал Сурен со смешком. — Симпатичный такой!.. Птиц, значит, они уже сожрали, теперь очередь за нами.

— Я, конечно, не разглядел как следует, — проговорил Рузаев, придя в себя, — но скорее всего это сольпуга, а не паук.

— Соль… что? — спросил Костров.

— Сольпуга — фаланга из семейства паукообразных. Сольпуги неядовиты, так что бояться их нам вроде бы нечего.

— А паутину они, эти сольпуги, плетут? — осведомился Гаспарян.

— Н-нет… кажется, нет.

— Вот видишь! — Гаспарян с треском захлопнул футляр электрометра. — Эксперты! Специалисты, так сказать! Помощнички!.. Надеюсь, ты прав и пауки неядовиты. Как вы думаете, сюрпризы еще будут?

Рузаев с иронией развел руками.

— Гарантировать не могу, но кажется мне, что все еще впереди.

— Михаил-пророк! — фыркнул Костров.

Гаспарян посмотрел на часы:

— Ну-с, джентльмены, за работу.

Солнце поднялось уже высоко, исчезла с кустов и травы роса, день обещал быть по-летнему жарким.

Вскоре эксперты закончили измерение локальной полевой обстановки в радиусе километра вокруг просеки с ЛЭП, произвели соответствующие записи в журнале и полюбовались на свои вытянутые физиономии. Радиационный, а также магнитный, электрический и прочий фон оказался в норме. Приборы не фиксировали аномалий электромагнитного характера вроде тех, что были отмечены возле разбитого вертолета и у линии электропередачи. В последнем случае это было нормальным явлением: ЛЭП работала и «гнала» свои двести пятьдесят тысяч вольт потребителям в городах и поселках района.

Правда, одна аномалия все же была — биологическая. Концентрация паутины в одном месте на трассе ЛЭП, в районе просеки, была очевидной. Она не отражалась электронными символами на экранчиках приборов и обладала только одним достоинством — наглядностью.

— Сядем, покурим, — предложил Рузаев, доставая сигареты.

Костров отказался, Гаспарян машинально взял одну и тут же вернул: он не курил, как и Иван.

В целях безопасности они вышли из «паучьей зоны» и расположились отдохнуть на берегу Пожны, здесь она была лишь ручьем шириной метра полтора.

— Что же мы имеем? — пробормотал Гаспарян. — А имеем мы без малого нуль информации. Странное нашествие пауков — раз, утечку электроэнергии на линии — два, самих пауков, не похожих на пауков, — три, крик ночью — четыре. Все?

— Ржавый вертолет — пять, — подсказал Костров. — Отсутствие живности в лесу — шесть, да еще сверхпрочная паутина-диэлектрик! Больно ты пессимистичен, начальник. У нас материала уже на приличную сенсацию, а ты — «нуль информации»!

— Нужна аппаратура физико-химического анализа, — сказал Рузаев, затягиваясь — Иван прав, набор проблем хорош. Но тем интереснее с ним работать. И неплохо бы достать какие-нибудь комбинезоны или спецовки, что ли, а то лазить по лесу в наших костюмах несподручно. Хорошо хоть сапоги догадались взять. Я их достал из мешка, можете надевать.

— Вечером схожу в райцентр и позвоню Ивашуре, — пообещал Гаспарян. — Спецовки он привезет. Что касается моего пессимизма, то обосновать его я не могу. Тревожно что-то на душе, друзья мои. Не нравится мне паучье нашествие.

— Обычная вспышка биологической активности, — предложил идею Костров. — Вы не хуже меня информированы о таких вспышках среди леммингов, крыс, саранчи. Вспомните «красные» приливы в Атлантике, когда по каким-то причинам начали бурно размножаться красные водоросли. Вот и здесь нечто подобное: нарушилось где-то экологическое равновесие, и среди пауков вспыхнула «эпидемия» размножения.

— Не годится даже в качестве прикидочной гипотезы, — покачал головой Рузаев. — Слишком много несоответствий. Во-первых, трудно представить, из-за какого экологического фактора начали плодиться пауки. Во-вторых, судя по виду, это не пауки вовсе, а сольпуги, хотя утверждать не берусь — разглядеть не было времени. Да и родина сольпуг — юг Туркмении, так что непонятно, откуда они взялись в умеренной зоне России. И в-третьих, обычная паутина непрочная, а эта словно соткана из шелковых ниток! К тому же накапливает электрические заряды!

— Чувствуется профессионал! — сказал Гаспарян. — Да, Иван? Зоолог я хреновый, но меня Михаил убедил. Что будем делать дальше, джентльмены? Ваши предложения?

— Давайте попробуем пробиться к просеке со стороны леса, — предложил Костров, спокойно отнесшийся к «разгрому» своей идеи. Он был самым высоким в их компании и самым молодым. Лицо открытое, слегка скуластое, курносое, глаза карие. Друзья любили его за добрый нрав и бесстрашие, когда дело касалось критических ситуаций в экспедициях Центра: надежен, смел и удачлив. И не было случая, чтобы он дрогнул перед опасностью, спасовал или струсил. Фамилию свою Костров целиком и полностью оправдывал: он виднелся издалека, и не столько из-за роста, сколько из-за огненно-рыжей шевелюры.

— Зачем тебе просека? — спросил Гаспарян.

— Может быть, найдем причину скопления паутины именно в том месте. Судя по всему, там паучий центр.

— Резонно, — заметил Рузаев. — Только поход к просеке я бы отложил: нужна, как я уже говорил, спецодежда, да и рация для связи. А вот экземпляр паука нам бы не помешал. Пожалуй, я займусь ловлей. Если ты не возражаешь, — добавил он дипломатично.

Гаспарян кивнул.

— Согласен. В крайнем случае сфотографируйся с пауками вместе на память, а мы с Иваном нанесем на карту особо запаутиненные места и начнем исследовать свойства паутин. Кстати, кто у нас сегодня дежурный по кухне? — Он посмотрел на Кострова.

— Михаил начал — ему и кончать, — быстро среагировал тот.

Гаспарян хмыкнул, посмотрел на каменное лицо Рузаева.

— Логично мыслит, да, Михаил?

— Подежурю, — коротко ответил Рузаев.

К вечеру они закончили намеченные работы только наполовину: Рузаев истратил цветные фотопленки и километр кинопленки, снимая паутины, пауков и лес, но паука поймать не смог. Костров и Гаспарян определили координаты паутинных скоплений, однако на изучение паутин не хватило времени. Начальник группы в половине седьмого ушел в райцентр, надеясь засветло вернуться.

Костров, не обращая внимания на мрачные пророчества Рузаева относительно его здоровья, с наслаждением искупался в Пожне, найдя неподалеку от лагеря бочаг глубиной около двух метров. Вода была холодная и чистая до полной прозрачности.

Во время ужина у Кострова разыгралось воображение, и он выдал две гипотезы, которые Рузаев уничтожил неторопливо, методично и основательно, словно «сыпал» завравшегося диссертанта.

— Ну а у тебя самого есть собственная гипотеза? — спросил задетый за живое Костров.

— Есть, а как же, — невозмутимо проговорил Рузаев. — Я лично считаю, что Carthago delenda est.[1]

Ошеломленный познаниями товарища в латинском языке, Костров повертел головой и не нашелся, что ответить.

Так как на следующий день дежурить по биваку была его очередь, а от судьбы, как известно, не уйдешь, Иван решил заранее сходить к реке и набрать два ведра воды.

Закат пламенел на полнеба, предвещая ветер, глухо шумел лес, наполненный тысячерукими тенями, покинутый зверем, птицей и насекомыми. Это отсутствие животного мира действовало на нервы больше, чем паутины в лесу. Дома на краю деревни казались угрюмыми склепами, стерегущими сон покойников, и Костров, далеко не робкий по натуре, под влиянием таинственной и мрачной атмосферы засвистел.

Дойдя до речки и зачерпнув воды, он не сразу понял, что на его свист откликается довольно необычное эхо. Он остановился, перестал свистеть и прислушался. Это было не эхо. Из леса слева от тропинки доносился тихий прерывистый свист, даже не свист — писк. Он смолк почти сразу, как только Костров прекратил свистеть, и дважды возобновлялся в ответ на переливчатые рулады Полонеза Огинского. Кто-то помогал Кострову солировать.

Продолжая насвистывать, Иван поставил ведра с водой, нашел подходящий сук и метнул его в чащу, откуда доносился писк. И тут же из леса раздался вопль, похожий на тот, что поразил их в первый вечер. Он прозвучал резко и сильно, полный тоски и злобы, и Костров невольно отскочил на середину тропинки, прямо на ведра.

С минуту он прислушивался к шорохам леса, готовый бежать или драться, потом подобрал ведра и снова пошел за водой.

— Кто-то кричал? — спросил его сонный Рузаев, когда он принес воду и молча залез в спальный мешок.

— Я, — ответил Костров.

Гаспарян пришел поздно ночью, усталый, злой и возбужденный.

Костров, спавший вполсна, повернул голову в сторону негромких проклятий, доносившихся сквозь храп Рузаева, и спросил:

— Ты, Сурен?

— Спи, спи, дорогой, — отозвался Гаспарян. — Хорошо хоть в палатке пауков нет. Вот ведь дряни наплодил Господь Бог при сотворении мира! Кого он хотел этим удивить — ума не приложу.

— Что случилось?

— Да ничего особенного. Устал как собака, километров двадцать отмахал туда и обратно да еще драпал километра три…

— От пауков? — засмеялся Костров.

— Кто его знает. Где старый брод через Пожну, помнишь? Проезжали, водитель показывал… Нет? Впрочем, все равно. Темно, понимаешь, кругом, жутко — птицы молчат… А возле дороги что-то светится в кустах, как два глаза… И такая в них тоска — не передашь!.. Кинул я туда камешек…

— А оттуда как заорет! — досказал Костров.

— Точно! Как догадался? Слышал?

— Слышать не слышал, но со мной тоже произошел случай.

Гаспарян прыснул.

— Ну и мчался же я! Наверняка установил рекорд в беге с препятствиями! Ты тоже?

— Нет, я прыгнул в длину метров на семь без разбега, прямо в ведра с водой.

Они засмеялись вдвоем, всхлипывая, давясь, и хохотали до тех пор, пока не проснулся Рузаев.

— Вы что, с ума посходили? Два часа ночи, а они ржут! Анекдоты травите, что ли?

— Извини, Михаил, — сказал изнемогший Гаспарян, вытирая слезы. — Разрядка за день.

— Звонил Ивашуре?

— Звонил. Шеф передал всем привет. Завтра вечером или послезавтра утром обещал привезти комбинезоны или штормовки. Так что надо успеть составить хотя бы общую картину.

— Да, Игорь Васильич не любит туманных формулировок. — Костров выполз из спального мешка и, поеживаясь от холода, выбрался из палатки. Спустя минуту раздался его голос: — Братцы, посмотрите-ка!

— Что там еще? — всполошился Гаспарян, высовывая голову из-под полога, и тихо выругался по-армянски.

Над лесом, в стороне злополучной просеки, «заросшей» паутинами, вставало мягкое, переливчатое, серебристо-пепельное сияние.

Глава 3

Завтрак прошел в молчании.

Собирались также молча, только Гаспарян, выглядевший, несмотря на плохо проведенную ночь, как всегда, аккуратным, подтянутым и свежим, сказал Кострову:

— Иван, захвати-ка на всякий случай ружье.

Кострову не хотелось тащить на себе лишние килограммы железа, но он вспомнил свое вечернее приключение и без слов нацепил на шею ремень ивашуринской бескурковки. Рузаев лишь головой покрутил, протирая объектив своего знаменитого «Киева-10».

В лес вошли по тропинке, протоптанной ими за два дня. Не успели миновать заросли жимолости, как шедший впереди Гаспарян вдруг остановился, словно наткнулся на змею. Костров обошел его сзади и увидел в кустах, невысоко над землей, кружевную снежно-белую паутину.

— Так, — спокойно сказал Рузаев. — Пауки расширяют свои владения. Еще вчера их здесь не было.

Гаспарян молча раскрыл футляр электрометра.

— Напряженность поля — четыреста вольт на сантиметр.

Костров присвистнул. Потоптавшись у паутины, он проследил за длинной серебристой нитью, цеплявшейся за куст рябины, и увидел вторую паутину. За ней располагались сразу две, связанные между собой ажурным «мостиком», а дальше, метров через десять, шло уже белое паутинное поле, опутавшее стволы сосен и берез, траву и кустарник.

Гаспарян отломал сухой сук и ударил по паутине. С отчетливым стеклянным хрустом паутина развалилась на две части и потухла — стала серой, словно ее присыпали пылью.

Костров заметил какое-то движение в траве под кустом, без долгих раздумий рванул с плеча ружье, поймал на мушку черное пятно, убегающее в траву, и нажал на спуск.

Бах!

Выстрел разнес тишину леса в клочья отголосков.

— Сдурел! — шарахнулся в сторону Гаспарян.

— Паук… — пробормотал Костров и повел стволом.

Рузаев с любопытством оглядел его, полез в кусты и, поворочавшись там минуты три, глухо спросил:

— Чем было заряжено ружье?

Костров покосился на Гаспаряна.

— Дробью, — ответил тот. — А что?

— Это был паук. К сожалению, Иван отменный стрелок, и от паука остались только рожки да ножки.

Рузаев вылез из кустов и смахнул с колен приставшие комки мха и сосновые иголки.

— Надо было целиться в ногу, — сказал он рассудительно.

Все трое переглянулись и засмеялись. Потом Гаспарян взял у Кострова ружье.

— За стрельбу тебе еще придется отвечать, стрелок, так что не очень радуйся. Тут тебе не тир. А это слышали? Дразнит нас какая-то зараза…

— С чего вы взяли? — осведомился Рузаев.

Костров посмотрел на Сурена и рассказал Михаилу случай с «вечерним концертом».

— Значит, кричат, по-вашему, пауки?

— Но ведь больше некому, сам видишь — ни птиц, ни зверей.

— Ну, отсутствие зверей еще надо доказать, а вот то, что паукам нечем издавать звуки, это я знаю точно.

— Сам же говорил, это не пауки, а сольпуги. Может, и не сольпуги вовсе, а какой-нибудь новый вид?

Рузаев пожал плечами.

— Не знаю. Вообще-то на Земле известно около тридцати пяти тысяч паукообразных, открыть новый вид сложно. Но если это действительно новый вид — так и быть, приоритет за тобой.

— Дадим ему название: паук иванус костровус, — предложил Гаспарян. — Звучит, не правда ли, Михаил?

Рузаев, усмехнувшись, кивнул.

— Лично у меня есть своя гипотеза. — Он прошагал к ближайшим паутинам и снял с шеи ремень фотоаппарата. — Пауки-мутанты.

— О! — Гаспарян оживился. — В этом что-то есть.

— И все же здесь нужен специалист-арахнолог. — Рузаев сфотографировал потухшую паутину и перевел пленку. — Я всего лишь зоогеограф по образованию; моя специальность, причем бывшая, заметьте, — изучение факторов, определяющих распределение животных, в частности пресмыкающихся. О пауках я знаю мало.

— Где я тебе возьму специалистов? — буркнул Гаспарян. — Я говорил Ивашуре, он обещал что-нибудь придумать, но в один день специалиста не найти, да и с оформлением командировок под конец месяца — проблема. Так что будем обходиться пока своими силами. Факты, давайте факты, ничего, кроме фактов, выводы сделают другие. Миша, ты все же попробуй поймать паука, только без этого… — Он пошевелил пальцем: — Без стрельбы. А мы с Иваном займемся обстановкой. Будем делать замеры трижды в день и один раз ночью. Кто знает, как нам это может пригодиться.

После обеда Костров взял метровый щуп, представляющий собой гибкий металлический стержень с керамической рукояткой, закинул за плечи рюкзак с ЗЗУ — звукозаписывающей аппаратурой — и направился к болоту.

— Осторожней там, — по привычке пробурчал Гаспарян ему вслед. — Не подходи к просеке близко, возвращайся пораньше. Оделся хорошо?

Костров похлопал щупом по своим сапогам: экипирован он был по всем законам леса.

За обедом Рузаев поделился своими наблюдениями: он дважды видел пауков, но поймать так и не сумел — слишком шустрыми они были, зато хорошо рассмотрел.

— Это не сольпуги, — заявил он, — но и пауков таких я не знаю. Может, действительно новый, неизвестный науке вид? Во-первых, размер тела — около двадцати сантиметров! Людоеды, а не пауки! Во-вторых, окраска фиолетовая, с металлическим отливом. В-третьих, хелицеры у них, то есть передние ноги для защиты и нападения, совершенно не развиты! В-четвертых, педипальцы — ногощупальца, наоборот, увеличены. В-пятых, у них всего по две пары глаз, но зато размером чуть ли не с половину головогруди! Если это не новый вид, то уж точно мутанты. Единственное, что смущает, так это причина мутагенеза. Самый мощный из известных сегодня источников мутации — радиация для пауков не страшна…

Пробираясь между деревьями, Костров продолжал размышлять над словами Михаила, и предложения товарища будили в нем такие ассоциации, от которых на душе становилось муторно.

Он вышел на край болота чуть дальше того места, где они с Суреном впервые увидели скопление пауков. Осока и камыш пересохшего болота были ржавого цвета, белые островки паутин хорошо выделялись на этом фоне. Несмотря на расширение своих владений в лесу, пауки почему-то неохотно ткали сети на болоте: паутинных полей здесь было значительно меньше.

Шурша ломкой травой и опавшими листьями, Костров начал пробираться к просеке с линией электропередачи, стараясь идти по краю болота и не заходить в лес. Даже со стороны было заметно дрожащее белое мерцание в его глубине: пауки заткали все пространство между деревьями, и чем ближе Костров подходил к просеке, тем гуще становилось паутинное плетение. Наконец идти дальше, не затрагивая паутин, стало невозможно. Костров потыкал щупом в ближайшее паутинное облако, скрывшее под собой кусты чернотала, подивился упругости паутины и углубился в болото, обходя редкие островки паутин и колдобины с грязью.

Через полчаса он выбрался к опоре ЛЭП и вытер пот со лба: ветер стих, и было довольно жарко. Вокруг царила странная тишина, будто все живое в радиусе нескольких километров от научного «логова» бежало, спасаясь от неприятного соседства, затаилось, спряталось. Не было видно даже длинноногих комаров карамор, живущих на болотах до поздней осени, что Костров отметил еще раньше. Он впервые оценил этот факт как сигнал тревоги. Заныло под ложечкой, стало зябко и неуютно, пришло ощущение чьего-то незримого присутствия…

Костров передернул плечами, снял рюкзак и достал продолговатый футляр ЗЗУ. Вскрыв панель, вставил в отверстия по бокам решетчатые диски антенн, включил питание, подумал и поставил переключатель режимов в положение «инфразвук». Вложив прибор в рюкзак, он снова закинул его за плечи и побрел в сторону просеки, придерживаясь линии электропередачи.

Через полкилометра линия привела его к просеке, и идти дальше Костров не решился. Построения паутин здесь приобретали странные, вполне осмысленные формы: арки, столбы, шпили, башни и даже целые «крепостные» стены, так что за ними не было видно ни леса, ни опор, ни самой просеки. Зато оттуда ощущался ток чистого и свежего теплого воздуха, щедро сдобренного запахом эфира.

Тишина угнетала. Костров поймал себя на том, что норовит оглянуться через плечо, пытаясь хоть краем глаза поймать какое-то движение: ему казалось, что паутины по сторонам едва заметно колеблются, но, как только он бросал в том направлении взгляд, это движение замирало, пряталось куда-то вглубь, чтобы возникнуть уже в другом месте. Лес казался насыщенным странной жизнью и в то же время был неподвижен и мертв.

Рассердившись, Костров ткнул щупом в ближайшую паутинную башню, серую у подножия и ослепительно белую вверху, на высоте шести-семи метров. Щуп с трудом преодолел ажурную преграду, и в тот же миг Костров почувствовал сильный удар по руке. «Башня» сердито зашипела, засияла вся сверху донизу. Костров выпустил щуп и отскочил назад.

Щуп остался висеть в воздухе, потом вдруг раскалился до желтого свечения и… осыпался каплями расплавленного металла! Запахло жженой пробкой и горелой виниловой изоляцией.

— Ч-черт бы вас побрал! — в сердцах сказал Костров. — Хоть бы предупреждали!

Кому адресовались его слова, он сам не знал.

Он постоял некоторое время, потирая ушибленные пальцы, и вдруг подумал о спичках, представил, как горит сухая трава на болоте, полыхают деревья и жухнет в огне паутина… Додумать до конца Костров не успел: ему внезапно стало очень плохо. Голова закружилась, заломило виски, в ушах поплыл тихий, но все усиливающийся звон, ноги сделались ватными, подкосились, и он, теряя сознание, упал лицом в траву…

Очнулся он от странных размеренных звуков: «Кх-кха-а-а… Кх-кхха-а-а… Кх-кхха-а-а…» Словно где-то рядом дышал громадный зверь или шумели кузнечные мехи…

Костров открыл глаза, приподнял тяжелую голову и увидел, что лежит на голой скале, белой, как отполированная ветром и дождем кость. Вокруг, насколько хватал глаз, стояли необычные зеленые колонны, пушистые, словно поросшие зеленой шерстью. Вверху они расщеплялись на несколько тонких хлыстов с кисточками на концах, некоторые заканчивались свернутыми в спираль пучками зеленых листьев. Колонны соединялись между собой белыми ажурными мостиками, в которых Костров узнал паутины. Он резко сел и почувствовал, что вокруг стоит небывалая жара, что воздух здесь душный, густой, как кисель, и полон незнакомых ароматов…

Обливаясь потом, Костров соскользнул со скалы, потрогал ее гладкий горячий бок, обошел кругом. На высоте его роста в скале обнаружились два отверстия, напоминавшие пустые глазницы черепа, а чуть ниже зияла щель, в которой смутно угадывались ряды треугольных пластин.

Костров отошел от утонувшей в земле скалы, потом, движимый неосознанной тревогой, оглянулся. Скала…

Холодея, он понял, что эта скала не что иное, как высохший череп какого-то исполинского зверя! Сомнений быть не могло. Костров хорошо помнил изображения ящеров палеозоя и мезозоя, в его домашней библиотеке было несколько книг из серии «Возникновение жизни на Земле».

Попятившись, он наткнулся спиной на зеленую колонну, стрелой вонзавшуюся в густо-синее, без единого облачка, небо, и отскочил в сторону. Это была, конечно, не колонна, это было дерево… «Псилофит, — всплыло в памяти название одного из самых древних растений, — или… сигилярия?»

Озираясь, он пошел между «псилофитами», чувствуя, как рубашка липнет к телу.

Прекратившиеся было звуки снова возобновились, Иван направился в ту сторону, ошеломленный своим пробуждением в неведомой местности. Вопросов — почему, где и как? — он себе не задавал: ответов все равно искать было не у кого.

Внезапно он вышел на край громадной воронки, скрытой под вогнутой белой пленкой, в которой он не сразу угадал… колоссальную паутину! Звуки шли оттуда, но разглядеть в глубине воронки что-либо, кроме тусклого оранжево-желтого мерцания, было невозможно. С каждым «кх-кхха-а-а» из воронки волнами наплывали запахи, в том числе и запах эфира, от которого кружилась голова и слегка поташнивало. Жара вблизи нее стояла совершенно невыносимая.

Костров отступил, шатаясь, прошел несколько шагов и наткнулся на бугристый черный «ручей», бесшумно и неудержимо скатывающийся в воронку. Это были пауки!

Костров зачарованно смотрел на «ручей», пока тошнота не подступила к горлу с новой силой. Тогда он попятился за ствол «псилофита», нечаянно задел паутинный мостик, что-то сверкнуло в воздухе, и наступила темнота…

Сознание вернулось не сразу, а очнувшись от непонятного забытья, он увидел перед глазами знакомые жесткие стебли осота, коричневую губку мха и за кочкой — черное паучье тело с четырьмя громадными, прозрачно-фиолетовыми глазами. Паук поводил в воздухе двумя передними парами лап, видимо, «размышляя», что ему делать с непрошеным гостем.

Костров отмахнулся, встал и побрел прочь от просеки — бежать не было сил. Лишь свалившись в скрытую подо мхом яму, к счастью сухую, он опомнился и перевел дыхание. Ноги дрожали, в голове стучало, словно он отравился газом. Кое-как уняв дрожь в ногах, Костров осмотрелся. Никто его не преследовал. Кругом расстилался знакомый ландшафт, жара исчезла, как и странная обстановка с «псилофитами» и черепом ископаемого динозавра. Но рубашка была мокрой и неприятно липла к телу.

— Бред! — вслух сказал он. Выкарабкавшись из ямы на невысокий бугорок, он погрозил кулаком в пространство и пожалел, что не захватил с собой ружье. В то же мгновение новая волна слабости чуть не свалила его с ног. Задохнувшись от боли в голове, Костров, спотыкаясь, побрел в глубь болота и остановился, когда последние паутинные пятна скрылись из глаз…

В лагерь он вернулся только через два часа, к заходу солнца, обойдя местность с пауками пятикилометровым крюком.

Выслушав его сообщение, Гаспарян долго смотрел на пляшущие над костром языки пламени…

— Что ты об этом думаешь? — спросил он наконец Рузаева.

— Ничего, — ответил тот. — Когда я ловил пауков, у меня тоже несколько раз появлялась головная боль, хотя и не такая сильная, как у Ивана. Да и «неземные» пейзажи мне не снились, но чувствовал я себя скверно. Потом все прошло, и я забыл…

— Что ж ты молчал! Мимо таких ощущений нельзя проходить спокойно. Пауки отгоняют нас от своих владений, это очевидно. Но чем? Ты какую аппаратуру с собой брал?

— Звукозапись, — сказал Костров и стукнул себя по лбу. — Тьфу, совсем выбило из головы! Я же включил ЗЗУ на инфразвук. — Он встал, нырнул в темноту к палатке и через несколько минут вернулся с прибором.

— Удивляюсь, как я его не поломал, когда падал. Сейчас посмотрим беднягу.

Проверив настройку, он включил прибор на воспроизведение. Некоторое время из динамика доносилось только шуршание фона, потом раздался длинный вздох и долгое, постепенно затухающее, пульсирующее гудение.

— Частота? — встрепенулся Гаспарян.

— Восемь герц, — посмотрел на шкалу Костров. — Мощность десять децибел.

Гаспарян медленно встал с пня.

— Что?! Восемь герц?!

— Фликер! — хмыкнул Рузаев. — Инфразвук с частотой семь-восемь герц — это фликер. Будь частота равной трем герцам, а мощность в полтора раза больше, ты, Иван, уже не встал бы. Три герца — это биоритм смерти.

— Значит, восемь… — глухо повторил Гаспарян. — Однако это уже не игрушки… Твои галлюцинации тоже, вероятно, следствие излучения. Вот так паучки! Придется вызвать тревожную группу Центра, пока не случилось беды.

— Подождем Ивашуру, — сказал Костров и виновато посмотрел на руководителя группы. — Он же обещал приехать завтра?

— Обещал. — Гаспарян не заметил оговорки Ивана, выражавшей недоверие к нему как к руководителю. — Давайте ложиться спать, владыки мира. Отдых наш кончается. Утром перетащим лагерь подальше от болота, я видел паутины уже в деревне. И займемся систематизацией данных…

Они полюбовались мягким голубоватым сиянием над лесом, где пауки соткали свое «государство», и улеглись спать. Спали, однако, недолго. Ночью всех разбудил сильный грохот.

Они выскочили в трусах из палатки, спросонья не зная, за что хвататься и куда бежать. Но в темноте ничего не было видно, даже сияния над лесом. Только со стороны деревни доносился удаляющийся грохот, словно по лесу неслась дьявольская кавалерия, круша деревья и сшибая недругов с седел, да мелко вздрагивала земля. Вскоре грохот утих, в последний раз громыхнуло, и в лес вернулась первозданная тишина, сквозь которую послышалось нарастающее журчание воды.

Они стояли и всматривались во мрак, пока не продрогли.

— Сходим? — предложил Костров, хотя желания идти вслепую, в ночном мраке, неизвестно куда у него не было. Как и у остальных.

— Утром, — принял мудрое решение Гаспарян. — Ни черта мы сейчас не увидим, даже с фонарями. Залезайте обратно, не хватало, чтобы мы схватили простуду.

Рузаев без слов залез в спальный мешок и тут же, судя по дыханию, уснул. Костров долго прислушивался к вою ветра и задремал только через час. Гаспарян уснул последним. Он еще два раза вылезал из палатки с ружьем и смотрел на притихший лес, вслушивался в ночные шорохи, сняв на всякий случай ружье с предохранителя…

Глава 4

Утром стала известна причина ночного переполоха.

От просеки с пауками через лес, дорогу и деревню проходил громадный рваный ров! По пути он задел две крайних избы и разметал их на бревнышки, а дойдя до Пожны, остановился, и речка, изменив русло, теперь почти вся текла по этому рву в лес, к болоту.

Они молча стояли на метровом валу вывороченного дерна и разглядывали обмелевшую ниже по течению Пожну. По дну рва бежал уже посветлевший поток воды, направленный чьей-то волей к скоплению паутин.

— М-да, — сказал Гаспарян, теребя выбритый подбородок. Когда он умудрился побриться — никому ведомо не было. — Кто-нибудь может мне сказать, что это такое?

— След от сохи Никиты Кожемяки, — буркнул Рузаев. — Он со Змеем ночью землю делил…

— Канал, — произнес Костров, настроенный более прозаично, со вздохом трогая щетину на щеках. — Глубина метра два да ширина столько же… Пауки наши, оказывается, умеют строить каналы не хуже нас. Д-р-р-р — и готово! Только зачем им вода? Миша, паукам вообще вода нужна?

— В мизерных количествах. Насколько мне известно, необходимое количество жидкости пауки высасывают из своих жертв. Но чтобы целая река… Кстати, почему ты решил, что этот «канал» построили пауки?

— А кто еще?

— Вот что, — сказал Гаспарян. — Давай-ка определим точно, куда идет ров. Если вода течет к просеке, там скоро будет потоп. Тогда придется переносить лагерь еще выше по дороге.

— Переносить надо в любом случае. — Рузаев обвел взглядом лес, свежую двухметровую борозду, проделанную неизвестно кем и неизвестно зачем за одну минуту. — Вдруг паукам вздумается проложить еще один «канал»? Попади он по лагерю…

— Точно, — кивнул Костров, — костей не соберем!

Гаспарян поморщился и махнул рукой.

— Я же сказал, перенесем. Пошли.

— А завтрак? — спросил голодный Костров. — Может, лучше после завтрака?

— Успеем, перекусим консервами. Не отставайте.

Они потянулись гуськом друг за другом: впереди Гаспарян, потом Рузаев и Костров. Не успели пройти и полсотни шагов, как в лесу раздался треск, и на берег «канала» выскочил ошалелый пожилой дядя, одетый в заплатанные штаны времен Первой мировой войны, ветхую студенческую куртку с надписью «Алтай-88» и женскую соломенную шляпу с выцветшей розой на полях. В руках он держал просторную ивовую корзину, судя по его рыси — пустую. Заметив экспертов Центра, он круто затормозил.

— Доброе утро, — вежливо приветствовал его Гаспарян.

— Здорово! — сипло отозвался дядя, заросший мощным волосом чуть не до бровей. — Чего это вы тута..

— Мы ученые, не пугайтесь, изучаем пауков, а вы?

— Леший, — шепнул на ухо Кострову Рузаев.

— Грибник, — догадался тот. — Я уж думал, что сюда по грибы никто не ходит. Вы, наверное, напоролись на пауков?

— Тьфу! — сплюнул дядя, достал громадный клетчатый платок и вытер лоб и шею. — Я в этих местах, почитай, шестой десяток годков грибы собираю! Что ж это за дрянь тут деется?

— Вы же видели, пауки, — пожал плечами Рузаев. — Туда больше не ходите, опасное место. Где вы живете?

— В Жуковке, хата у меня там…

— Вернетесь, скажите соседям, чтобы сюда пока не ходили. Мол, запретная зона.

— Дак куды ж тогда за грибами?

— Лес велик, найдете еще места. А здесь… сами видите.

— Вижу. — Дядя немного успокоился, трубно высморкался и тут заметил ров. — А энто откудова?

— Оттудова, — кивнул в сторону болота Рузаев.

Дядя проследил за его взглядом, затем издал сиплый горловой звук и снова попер в лес, ворочаясь в зарослях, как дикий кабан.

Костров засмеялся.

— Натерпелся страху грибник, все грибы растерял!

— Страх — ладно, не было бы еще каких-нибудь сюрпризов вроде инфразвука, — сказал Гаспарян. — Места эти, видать, грибные, ждите еще гостей, особенно в выходные дни. Надо бы как-то обозначить зону, не дай Бог что случится!

— Чем обозначить? Не писать же объявления на деревьях…

— Не знаю, чем и как. Думайте.

Рузаев почесал в затылке.

— Одни мы не справимся. Охватить надо зону километра три в поперечнике, это по окружности километров десять.

Гаспарян молча зашагал вперед.

— Ладно, посмотрим по ходу дела, — сказал Костров, понимающе глядя в спину начальника группы.

Они снова направились вдоль созданного ручья в лес и вскоре пришли к мнению, что ров тянется точно к просеке, к центральному паутинному скоплению. Однако никаких следов затопления местности не обнаружилось, хотя ручей тек всю ночь и должен был уже разлиться по лесу.

— Странно, — пробормотал озабоченный Гаспарян. — Никакого котлована в районе просеки вроде бы нет. Куда же девается вода?

— В болото, — предположил Костров.

Рузаев промолчал.

Они стояли в удивительном сказочном лесу, затканном паутинами. Косые лучи утреннего солнца пронизывали его огненными стрелами, и паутины вспыхивали всеми цветами радуги, словно усыпанные драгоценными камнями. Свежая борозда разделяла лес надвое и придавала ему угрюмую материальность. Лишь один звук нарушал колдовскую тишину вокруг — едва слышное журчание воды.

Рузаев сфотографировал ров, исчезающий в туманной глубине леса, и они побрели назад, стараясь идти бесшумно, тихо, инстинктивно ожидая появления чего-то непонятного и грозного. В восемь часов утра позавтракали сухим пайком, сложили палатки, собираясь перебазировать лагерь подальше от рва и поближе к дороге, и услышали издалека в лесу крик. Не сговариваясь, бросились в заросли, причем практичный Рузаев успел захватить ружье.

— Везет же нам на крики! — констатировал он хладнокровно.

Это была девушка.

Она лежала навзничь у куста акации, отбросив в сторону кошелку с грибами. Правая ее рука касалась паутины, и прямо над ней сидел громадный, не круглый, а многогранный, неуловимо асимметричный черный паук, поводивший из стороны в сторону двумя передними парами лап.

Костров, бежавший первым, успел схватить ситуацию в одно мгновение, подивившись ее сходству с собственным случаем у просеки, и на бегу метнул в паука свой фотоаппарат. Паук исчез вместе с паутиной, повеяло странным сухим и горячим ветром. Иван подхватил девушку на руки и бегом направился назад, к лагерю.

— Фотоаппарат подбери, — крикнул он Рузаеву, отмахиваясь от его помощи.

Вместе с Гаспаряном он уложил потерпевшую на брезент, подсунув под голову свернутый спальный мешок, и брызнул ей на лицо водой. Ресницы девушки дрогнули, она открыла глаза. Ужас, мелькнувший в них, сменился радостью и недоумением.

— Вы кто? — спросила она, приподнялась и села, пряча ноги под себя.

Одета она была несколько легкомысленно для лесных прогулок: в небесного цвета кофточку поверх легкого сарафана, открывающего длинные, стройные ноги. Смуглая, тонкая в талии, с волной каштановых волос, перехваченных у шеи лентой, она показалась Кострову лесной феей, разве что бедновато одетой для сказки.

— Мы исследователи, — сказал Гаспарян, деликатно отводя глаза. — Не бойтесь, здесь вы в безопасности. Меня зовут Сурен, а это, — он оглянулся на Кострова, — ваш спаситель, Иван Костров, эксперт Центра по изучению быстропеременных явлений природы.

Костров церемонно поклонился, шаркнув ногой.

Девушка улыбнулась. Бледность с ее щек стала исчезать.

— Меня зовут Таисия, Тая… Пришла вот за грибами и… Кто это был?

— А кого вы видели?

— Сначала паутину, там их много, просто ужас! А потом паука. Он так смотрел!.. Я замахнулась на него корзиной, и… и мне стало плохо. Потом… появились вы.

Эксперты переглянулись.

— За грибами теперь сюда ходить нельзя. Вы здешняя?

— Вообще-то я живу в Днепропетровске, а сюда приехала в отпуск, мои тетки живут в Жуковке.

— Похоже, весь райцентр ходит сюда по грибы, — сказал Гаспарян Кострову… — Ну что стал? Объясни Таисии ситуацию, а я схожу к Михаилу, что-то долго он твой фотоаппарат разыскивает.

Гаспарян взял из груды снаряжения щуп и скрылся в кустах.

Костров помог девушке встать и вкратце рассказал историю их появления в Брянском лесу.

— До чего интересно! — воскликнула Тая, всплеснув руками. — Я ведь журналист по образованию, работаю корреспондентом в газете. Вот уж никак не ожидала найти здесь материал!

— Этот материал пока не для газеты, — остудил ее восторги Костров. — Слишком много необъяснимого и даже опасного. Вам здесь, наверное, и оставаться-то нельзя.

— Вот еще! — Тая упрямо сжала губы. — Я уже не ребенок, сама могу решать, где мне можно быть.

— Да я не против, — миролюбиво согласился Иван. — Только ведь и мы не решаем, кто имеет право присутствовать возле запретной зоны с пауками.

— Кто у вас начальник? Этот… Сурен? — В характере Таисии, по всей видимости, одной из главных черт была решительность.

— Сурен — руководитель группы, но скоро должен прилететь Игорь Ивашура, начальник отдела.

— Вот с ним и решим, пусть приезжает.

Таисия наскоро привела себя в порядок, чувствуя взгляды Ивана, и вдруг посмотрела на него с мольбой:

— Я буду тише воды ниже травы! Ну, пожалуйста!

Костров невольно засмеялся и махнул рукой:

— Договорились.

Из леса вышел мрачный Гаспарян, за ним бесстрастный Рузаев.

— Ну, ты даешь! — сказал начальник группы, подходя и бросая на землю щуп.

— Да, природа тебя силушкой не обидела. — Рузаев подкинул в руке плоский предмет. — Узнаешь?

— Что это? — удивилась Тая. Рузаев остановился, потом подал черную мятую пластину.

— Несколько минут назад э т о было фотоаппаратом. Ваш спаситель метнул его в паука так, что сплющил в лепешку.

— Ерунда, — сказал Костров. — Не мог я метнуть фотоаппарат с такой силой. Там даже дерева поблизости не было — трава и паутина с пауком, так что разбивать аппарат было не обо что. А сделать из него пластину и вообще невозможно без пресса.

— Выходит, это сделал паук.

Костров посмотрел на Таю и пожал плечами.

Гаспарян заметил его взгляд и мягко отнял у девушки искалеченный фотоаппарат.

— А вам, Таисия, придется нас покинуть. Мы не имеем права рисковать чужой жизнью. Еще хорошо, что так закончилась ваша грибная охота, могло быть хуже.

— Почему это вы будете рисковать моей жизнью? Разве я сама не отвечаю за себя? Решайте свои вопросы, я вам не помешаю. К тому же я журналист…

— Ваши… м-м… полномочия не вызывают у нас сомнения, — начал Гаспарян. — Но поймите, зона леса в этом районе действительно стала опасной. Скоро здесь, я думаю, появятся воинские части и тогда…

— Вот и прекрасно. Когда дело дойдет до официального запрещения — я возражать не стану. А пока… давайте я вам лучше помогу.

Гаспарян почесал горбинку носа, хмыкнул и сдался:

— Ну хорошо, оставайтесь, только одеты вы… м-м… не по сезону.

— Ничего, сбегаю домой, переоденусь.

Через полтора часа они перенесли лагерь на триста метров от прежней стоянки, установив палатки в нескольких шагах от заброшенной дороги. А еще через полчаса приехал Ивашура.

Глава 5

Игорь Ивашура на всех производил одинаковое впечатление. Высокий, гибкий и бесшумный, он не ходил, а подкрадывался, был постоянно настороже, словно ожидал нападения со стороны своих самых близких друзей. Лицо у него было резкое, хищное, и на нем выделялись яркие, прозрачно-желтые, «тигриные» глаза…

Ивашура не удивился, встретив их в другом месте. Выгрузив с помощью своих подчиненных какие-то громоздкие ящики, выслушал доклад Гаспаряна, сходил с ним к просеке, посмотрел на «отводной канал» и, задумавшись, присел на ящик, вертя в руках остатки фотоаппарата.

— Держитесь, — шепнул Костров на ухо Тае. — Как Игорь решит, так и будет.

— Я не боюсь, — шепотом же ответила Таисия. Костров покачал головой.

За что он уважал Ивашуру больше всего, сказать было трудно. Наверное, за умение ладить с людьми самых разнокалиберных характеров. У начальника экспертного отдела был какой-то особенный сплав такта, доброго юмора, мягкости и желания понять собеседника, и вместе с тем он был решителен, тверд в убеждениях и обладал железной волей — качеством, столь необходимым для начальника любого ранга. По-видимому, Тая тоже почувствовала в Ивашуре человека незаурядного, что Костров отметил не без укола ревности. Она рассматривала начальника отдела с любопытством и опаской, потом тихонько отошла за палатки.

— Тут грибов в лесу тьма, — подошел к ним водитель «рафика», усатый, небритый и веселый — рубашка нараспашку. — Вы долго стоять будете? А то я полазаю полчасика с ведерком…

— Ни в коем разе, — буркнул Гаспарян. — В лес ходить опасно. Можете посмотреть издали, что там творится, и назад. Миша, покажи ему.

Рузаев увел недоверчиво улыбающегося водителя и через четверть часа привел обратно, бледного и растерянного.

— Так! — сказал Ивашура. — Ждите меня к вечеру. Ничего без меня не предпринимайте.

И через минуту юркий «рафик» скрылся за поворотом.

Ивашура быстро принимал решения и быстро выполнял их. Таю он, вероятно, не заметил, хотя, по мнению Кострова, она была этому только рада.

— Какой-то он у вас… жесткий, — сказала она со смешком.

— Да нет, — вздохнул Костров. — Он просто встревожен.

Вспомнился разговор с Суреном еще в самом начале его научной карьеры в отделе.

— Красивый мужик, — со вздохом признался тогда Гаспарян после знакомства с новым начальником отдела, хотя ему-то как раз грех было жаловаться: почти все девушки отдела были в него тайно влюблены. Но Костров с ним согласился. Ивашура был красив по-мужски, целеустремленной красотой, он был гармоничен всегда и во всем, а это, по мнению Кострова, было главным в человеке. Нет, не зря Тая обратила внимание на Игоря Ивашуру, власть его над людьми была удивительна и неповторима.

— Вот так, — сказал Рузаев и повалился столбом в траву. — Приказано ничего не предпринимать, а я человек дисциплинированный. Люблю бабье лето! Воздух в лесу: дыши — не хочу! Насовсем в деревню уехать, что ли?

— От твоих сигарет деревня за неделю покроется смогом! — проворчал Гаспарян. — Вон как смолишь — пачку в час! Первый раз вижу эвенка, курящего сигареты, а не трубку.

— Брошу курить. Не веришь? Вот докурю… пачку… и брошу. Буду жить один, распашу поле, сохой, на оленях… посажу картошку, капусту…

— Ягель, — подсказал Костров. Рузаев и ухом не повел.

— Заведу корову, пару баранов, олешков и буду покорять природу голыми руками, без техники.

— Покоритель! Владыка, так сказать, лесов, морей и рек. Города мы уже превратили в сточные ямы цивилизации, моря, кажется, тоже прибрали к рукам, очередь за последней деревней, за полями и лесами…

— Ты что, Сурен? — удивился Костров. — Лекцию читаешь? Или вспомнил обязанности члена общества охраны природы?

— От окружающей среды, — хихикнул Рузаев.

— Двое на одного? — Гаспарян расстегнул свою куртку и покосился на привезенный Ивашурой ящик. — Между прочим, Игорь был-таки в больнице и расспросил пилотов упавшего вертолета. Симптомы те же: они вдруг почувствовали себя плохо, а вертолет потерял управление и врезался в дерево. Чудо еще, что остались живы.

— Инфразвук, — подал голос из травы Рузаев.

— Очевидно. Какие еще причины могут заставить двух здоровенных мужиков потерять сознание? Так что будем делать до вечера, эксперты?

— Лично я буду загорать, — сонным голосом отозвался Рузаев.

— Надо бы разобрать новый груз, — заметил Костров. — Интересно, что привез Игорь?

— Эврика! Вставай, Михаил, отдыхать будешь в институте.

— Не хочу, — сказал Рузаев, однако спустя минуту встал.

— А я пока схожу переоденусь, — сказала Тая. — И вернусь.

— Лучше бы вы, Таисия… — начал недовольно Гаспарян, но посмотрел на Кострова и замолчал.

— Я ее провожу, — буркнул тот. — Вы тут без меня справитесь.

— Хорош! — развеселился Рузаев. — Идеи подавать мастер, а осуществлять их должна Маргарита. Я шучу. — Он похлопал Кострова по плечу, повернулся к начальнику группы. — Справимся, Сурен?

— Иди, — нехотя проговорил Гаспарян. — Только побыстрей возвращайся. И уговори ее остаться дома.

— Не прощаюсь, — звонко засмеялась Тая и взяла Кострова под руку. — Пойдемте, рыцарь.

Они ушли.

— Красивая девочка, — вздохнул Рузаев — И, видать, еще не испорчена мужским вниманием.

— Да, — согласился Гаспарян и подумал об Ивашуре. — Они с Иваном чем-то похожи, да? Волосами особенно.

— Миша, — через некоторое время позвал он, — у тебя дети есть?

— Дочка, Галина. — Рузаев, прищурясь, посмотрел на товарища. — А что?

— Да это я так, к слову… Сколько ей?

— Двадцать четвертый пошел.

— Да ну? — поразился Гаспарян. — Это сколько же тогда тебе?

— Сорок семь. Что, хорошо выгляжу?

Гаспарян покачал головой.

— Я думал, ты мой ровесник, мне тридцать четыре…

Костров вернулся к обеду без Таисии. Она пообещала прийти к вечеру и побежала на вокзал сдавать билет.

Подходя к биваку, Иван заметил за редким сосняком у дороги двухвинтовой вертолет и поспешил к палаткам. За время его отсутствия возле лагеря побывала какая-то автомашина, это он определил по отпечаткам шин, а вертолет был двухместный, легкий — «Ка-18».

Возле их оранжево-синей палатки стоял Гаспарян и разговаривал с двумя незнакомцами в серых брезентовых спецовках.

— Понятно, — сказал один из них, плотный, с ежиком седых волос. — Доложу начальству, пусть решает. Поехали, Витя.

Очкастый долговязый Витя мотнул головой, отвечая на приветствие Кострова, и зарысил к вертолету.

— Это наш сотрудник, Иван Костров, — представил Ивана Гаспарян.

— Матвеев, — протянул руку седой. — Странные тут у вас дела творятся, товарищи ученые. Ну да ладно, еще не раз сюда приеду, чует мое сердце. Пока…

Вертолет улетел.

— Электрики? — спросил Костров.

— Начальник дежурной смены Жуковской подстанции, — буркнул Гаспарян. У него отчего-то испортилось настроение.

— А еще кто приезжал? Я видел на дороге следы машины…

— Случайные гости. Проехали мимо, в лес. — А где Михаил?

— Тут я, — ответил из палатки Рузаев. — Пришли?

— Я один.

Рузаев выглянул.

— Уговорил-таки остаться? Молодец! Я был о тебе лучшего мнения.

— Не уговорил, обещала прийти вечером.

— Тогда другое дело, — хмыкнул Рузаев и снова скрылся.

— Зачем хоть электрики прилетали?

— Утечка возросла, — очнулся от раздумий Гаспарян. — Напряжение в сети «село» почти на десять процентов. Если так пойдет и дальше, придется воевать с пауками всерьез, иначе район останется без электричества.

Костров изучающе посмотрел на озабоченное лицо Сурена. Таким он его еще не видел. Сдержанная насмешливость Гаспаряна куда-то исчезла, уступив место угрюмой нерешительности и тревоге. В подобной ситуации никто из них не был, но Гаспарян интуитивно чувствовал серьезную опасность паучьего нашествия и мучился сомнениями относительно правильности своих действий, хотя уже понимал, что инициатива перешла в руки Ивашуры, а сам он, по сути дела, ничего толкового не придумал и не сделал.

Костров сунул голову под полог палатки и шепотом спросил Рузаева, перезаряжающего фотоаппарат:

— Что это Сур ходит, как под наркозом? Что тут у вас произошло?

— Ничего, — сказал из-под одеяла Рузаев и добавил, понизив голос: — Просто в нем сейчас умирает лирик.

Костров почувствовал в словах Михаила дружеский совет не мешать и буркнул:

— Понял.

Взяв из ящика складывающийся электрозонд и электрометр, он сказал в спину Гаспаряну, что идет в лес.

В паучьем «логове» ничего не изменилось, если не считать того, что площадь, занимаемая паутинами, увеличилась. Пауки принялись застраивать Скрабовку и кое-где пересекали дорогу недалеко от старого места расположения лагеря.

Костров наблюдал за «каналом», снабжающим паучий «город» водой, пробрался к просеке со стороны болота, стараясь думать о пауках «приятно», и долго всматривался в белое мерцание паутинных башен, взобравшихся по опорам линии электропередачи до гроздей керамических изоляторов. «Вот откуда утечка на линии, — подумал он. — Паутина проводит ток в землю…»

Ни одно движение не нарушало мертвой неподвижности леса и паутинного царства, и это было странно, потому что Кострова не покидало ощущение, что за ним наблюдают чьи-то внимательные глаза. Сторожат, подумал он, преодолевая искушение швырнуть в кусты зонд. Пусть сторожат, я мирный прохожий… Повернувшись к просеке спиной, он не спеша двинулся обратно, ожидая «оклика» или «выстрела в спину». Напряжение постепенно ушло, неслышимое ворчание сторожа втянулось в лес, ощущение взгляда со стороны прошло.

Костров вытер холодный пот со лба и ускорил шаг.

Вечерело, когда он, закончив разведку, подходил к палаткам. Откуда-то из-за кустов доносилось бормотание мотора, и Костров понял, что вернулся начальник отдела.

Ивашура приехал не один. Вместе с ним на зеленом с синей полосой «уазике» прибыл невысокий худой майор милиции с двумя молодыми людьми в штатском. Они действовали расторопно, записали рассказ Гаспаряна на диктофон, и Рузаев, свыкшийся с ролью проводника, увел их в лес.

— Только недолго, — крикнул им вслед Ивашура. — Скоро стемнеет.

— А что делать нам? — спросил Гаспарян, несколько повеселевший после прибытия гостей.

— Сегодня — только регистрация фона вокруг зоны с паутинами, а завтра — посмотрим. Хорошо бы, конечно, отловить пару экземпляров, специалисты быстро разобрались бы, откуда эти пришельцы. Не пытались ловить?

— Пробовали, однако, — вмешался вынырнувший из леса Рузаев. — Но встречаются они довольно редко, и реакция у них поистине космическая, да и ловить их небезопасно.

— Куда ты дел районное начальство УВД? — вполголоса спросил Гаспарян.

— Они пожелали остаться одни, дальше обещали не заходить.

— А почему пауков ловить небезопасно? — поинтересовался Ивашура. — Из-за инфразвука?

Рузаев напомнил ему случай с фотоаппаратом Кострова.

— Ну, это не аргумент, — махнул рукой начальник отдела. — Иван, как это было?

Костров рассказал, не зная, как относиться к случившемуся: с иронией или серьезно.

— Когда я его бросил, — вспомнил он вдруг, — в лицо мне пахнуло горячим воздухом. Как из… духовки.

— Любопытно. Что скажет по этому поводу металловед?

— Насчет горячего воздуха ничего, а вообще — хорошо бы этот фотоаппарат отдать в нашу лабораторию, — проговорил Гаспарян, раздувая костер и умудряясь при этом оставаться чистым и франтоватым. — Нужен всесторонний анализ. Но все же считаю, что Иван не мог с такой силой метнуть аппарат, чтобы сплющить его в лепешку. Для этого нужен удар силой в пару сотен килограммов, если не больше.

— И я сомневаюсь, — пробормотал Костров. — Разве можно сплющить фотоаппарат о траву или кусты?

— Маловато, — вздохнул Ивашура. — Маловато мы еще узнали, больше сомнений, чем знаний.

— Знания — это сомнения, оставшиеся неопровергнутыми, — изрек Рузаев известный афоризм, но вопреки его надеждам никто не откликнулся на шутку.

Ивашура легко вскочил с места, спрятал записную книжку в карман.

— Что ж, займемся ужином, надо накормить гостей. Я, пожалуй, пойду им навстречу, а вы тут похозяйничайте.

Рузаев с Костровым быстро приготовили немудреный ужин: консервы, малосольные огурцы, привезенные Ивашурой, сгущенное молоко. Гаспарян вскипятил чай.

Солнце зашло за щетинистый гребень леса, поляну у дороги пересекли длинные тени от высоких сосен. С запада на небосклон набегала гряда не слишком симпатичных облаков, и Рузаев со знанием дела предсказал скорое изменение погоды.

— Если пойдут дожди, завязнем в грязи, — поморщился Гаспарян, посматривая на часы. — Где же они там?

— Кто, дожди?

— Не издевайся, я о гостях. Зря ты отпустил их одних, Михаил, еще случится что-нибудь…

Костров тоже посмотрел на часы, но по другой причине. Таи все еще не было, и он уже начал беспокоиться, не случилось ли с ней чего-нибудь по дороге к лагерю.

Рузаев встал, собираясь пойти на розыски ушедших, но в это время из леса донесся знакомый жуткий вопль, всколыхнувший торжественную тишину вечера.

— Эт-то еще зачем?! — изменился в лице Гаспарян. — Засекли, в какой стороне?

Однако в их помощи никто не нуждался. Через несколько минут со стороны реки послышались голоса, и к палаткам вышли все четверо: слегка улыбающийся Ивашура, растерянный майор милиции и оживленно разговаривающие парни.

— Мы уже хотели бежать на помощь, — сказал Костров.

— Дьявольщина! — хрипловато произнес майор, снимая фуражку и обнажая под ней лысину. — Вы были правы, Игорь Васильевич. Поехали, ребята.

— А ужин? — спросил разочарованный Рузаев.

— Какой там ужин! — махнул рукой майор. — Некогда ужинать. Да, братцы, задали вы нам задачку!

— Разве мы? — весело удивился Ивашура. — Скорее уж с вас все началось, после аварии вертолета. Так я надеюсь, вы примете меры?

— Как и договаривались.

Майор еще раз махнул рукой, попрощался и полез в «уазик». Машина уехала, эксперты снова остались вчетвером.

Поужинав, Костров отмерил по дороге несколько километров в сторону райцентра, но Таи так и не встретил.

Укладываясь спать, Рузаев посмотрел на мрачную физиономию товарища и подмигнул остальным.

— Будь оптимистом, Иван. Не пришла сегодня, придет завтра. Однако будь осторожен, история учит, что красивая женщина — это в основном голод любви, жажда самовыражения и неоправданные надежды.

— О ком вы? — сверкнул в полутьме рысьим глазом Ивашура.

— Да о той девушке, которую Иван спас от пауков, — пояснил Гаспарян. — Фотоаппарат не пожалел и нести никому не позволил. А фотоаппарат, между прочим, вещь подотчетная.

В палатке установилась тишина, нарушаемая только дыханием людей. Снаружи палатки тоже царила тишина: ветер стих, и лес перестал шуметь, замер в мертвом оцепенении.

— Нет ли тут связи? — подал через некоторое время голос Гаспарян. — Между нашими мыслями и действиями пауков?

— Поясни, — коротко отозвался Ивашура.

— Возьми случай с Иваном: он подумал, что неплохо бы поджечь лес с пауками, и… потерял сознание от инфразвукового удара. Есть даже запись в ЗЗУ. Потом эта девушка, Таисия. По ее словам, она замахнулась на паука и тоже потеряла сознание. Симптомы те же. Затем — пилоты… Все совпадает до мелочей. Сегодня утром и я попробовал… — Он замолчал.

— Что ж не предупредил? — укоризненно проговорил Рузаев.

— Не хотел рисковать всеми. Сознания не терял, но почувствовал себя плохо именно в тот момент, когда подумал об уничтожении пауков. Интересно, что ЗЗУ записала вместе с инфразвуком и ультразвуковое эхо. Хочешь — не хочешь, а напрашивается вывод, что паукам не нравится наше вмешательство в их дела, даже мысленное. Каким-то образом они чуют угрозу с нашей стороны и отвечают тем же.

— Пауки-телепаты, — фыркнул Костров, вылезая из палатки. — А красиво светится, — сказал он минуту спустя.

— Что там у тебя светится? — спросил Ивашура.

— Не у него — воздух над просекой, — пробормотал Гаспарян.

Глава 6

Разбудил их дождь, хлеставший по палатке, как из двух пожарных шлангов. Костров посмотрел на часы — светящиеся цифры показывали семь утра — и выглянул из палатки. Небо было затянуто сплошной серой мутью, прочерченной кое-где космами ливня. Пелена дождя размыла лес в акварельный пейзаж, вылезать в такую мокрядь не хотелось.

Однако пришлось. Предусмотрительный Ивашура достал всем армейские плащ-накидки из привезенного накануне запаса, и даже ворчливый Гаспарян примирился с непогодой.

После девяти часов колесо событий, несмотря на продолжающийся дождь, закрутилось с ошеломляющей скоростью.

Сначала из районного центра прибыли три грузовика со взводом солдат местного гарнизона. Солдаты в мгновение ока поставили рядом с палаткой экспертов две свои, громадные, тридцатиместные, раскочегарили кухню, поставили умывальники, навес для столовой и, выслушав инструктаж, исчезли в лесу, растягиваясь в оцепление. В лагере остались только дежурные кухонного наряда и один дневальный на обе палатки.

Потом примчался вездеход на воздушной подушке и привез Матвеева, знакомого уже начальника смены с подстанции, и с ним — почти всю его смену электриков, четыре человека. Настроены они были решительно, но, выслушав советы Гаспаряна, ушли в лес уже менее бодро. Сопровождал их Рузаев. А еще через полчаса прибыл громадный бело-синий вертолет и привез научного директора Центра Богаева и группу ученых из областного отделения Академии наук. Поляна запестрела разномастными плащами и даже зонтиками.

Во всех этих событиях чувствовалось влияние Ивашуры, его умение доказать необходимость этих мероприятий, и Костров в который раз признал в душе его превосходство над собой. Ивашура в свои неполные тридцать лет был личностью незаурядной. Все эти и другие мысли промелькнули в голове у Кострова в тот момент, когда он увидел в кабине вездехода Таю. Она издали помахала ему рукой и ушла вслед за основной группой «экскурсантов».

За день еще дважды прибывали машины из города, привозили каких-то людей, видимо, представителей местных властей. Поляна, где эксперты разбили лагерь, преобразилась и стала походить на военно-полевой штаб. Движение заметно оживилось.

Солдаты закончили растягивание трехкилометровой зоны проволочного заграждения с грозными табличками: «Стой! Запретная зона! Опасно для жизни!»

Рузаев с вертолетчиками подстанции опустился на их машине к центру просеки и сфотографировал лес сверху. Вернулся он с непривычным рассеянным видом, а на вопросы товарищей отвечал:

— Пауки строят крытый стадион…

Несколько раз в лесу слышались дикие, ни с чем не сравнимые крики, уже знакомые экспертам. Эти крики заставили гостей отнестись к странной паучьей деятельности со вниманием. К тому же двое солдат из оцепления почувствовали себя плохо, и оцепление отодвинули от проволочного забора еще на сто метров.

Вечером в одной из больших палаток состоялась короткая «пресс-конференция», подготовленная Ивашурой. На ней присутствовали ученые мужи, представители райисполкома, командиры воинской части, корреспондент АПН и эксперты Центра.

— Я думаю, настало время скоординировать наши действия, — картавя, начал Богаев, низкорослый, полный, круглолицый. — Мы полагаем с завтрашнего дня начать тщательное исследование феномена с привлечением всех лабораторий Центра, имеются в виду биологические лаборатории. Но нужны специалисты в области арахнологии, экологии, палеозоологии. Надеюсь, в этом нам поможет Академия наук.

— Непременно, — быстро ответил багроволицый, тучный академик Зиновьев, то и дело вытиравший лицо платком. — Это же чудовищное, небывалое явление! Я такого не припомню за все полвека моей научной деятельности, да-с.

— Сколько же времени вы думаете исследовать пауков? — задал вопрос заместитель председателя райисполкома.

Богаев развел руками.

— Этого я вам сказать не могу. Явление очень редкое, ранее не наблюдавшееся. Нужен осторожный, тщательно продуманный подход, всесторонний анализ.

— Да какой еще анализ! — вскочил представитель райсовета. — Район получает крохи электроэнергии, в домах нет света! Скоро остановятся заводы, асфальтовый и велосипедный, лесозаготовительные комплексы! Фермы без света тоже не смогут работать! Вы представляете масштаб вашего «научного явления»? Не строить же другую ЛЭП, пока вы будете изучать пауков!

— Что вы предлагаете конкретно? — спросил Ивашура.

— Что тут предлагать? Очистить линию от паутины, отогнать пауков, коль уж они у вас воду пьют и электричеством пользуются.

— Сделать это, к сожалению, непросто. К просеке сейчас не подойти, пауки отпугивают людей инфразвуком.

— Ей-богу, верится с трудом, — проговорил Зиновьев, — хотя я и сам убедился. Как пауки генерируют инфразвук, каким образом отводят электроэнергию, зачем она им нужна — сплошные загадки.

— Верно… странные паутины… прочные… вода куда-то девается… пауки величиной с собаку! — раздались голоса.

— Вот-вот, а вы обратили внимание на конструкцию паутины? Ведь ни в какую теорию не лезет! Паучий «город», да и только! Так что, извините, исследовать сие явление нужно и должно, — повернулся академик к руководителю райцентра. — Как вы помните, электрики уже пытались сбить паутину с проводов ЛЭП, и вертолет с ними потерпел аварию. Где гарантии, что с другими не произойдет то же самое?

— И все же надо что-то делать, — буркнул представитель райсовета. — Так это оставлять нельзя. Нешуточное же дело, — заволновался он снова. — Да с нас же народ, общественность голову снимет, если мы обесточим район!

Богаев усмехнулся, обвел сидящих на солдатских койках прищуренными глазами.

— Прошу высказываться, товарищи. Может быть, у кого-нибудь есть гипотезы, которые смогут пролить свет на вторжение пауков? Жаль, среди нас нет арахнологов…

— Арахнологов действительно нет, — подтвердил Ивашура, — приедут завтра, но есть зоологи.

— А что с них толку? — под общий смех сказал Зиновьев. — Я тоже зоолог, ну и что? Я даже пауков не видел, только паутины да ров с водой. Может, это сделали вовсе и не пауки?

— Пауки, пауки, — успокоил его Ивашура. — Тут недалеко наши сотрудники в походных условиях делают фотографии, снимали они много, скоро принесут. — Он нашел глазами Кострова. — Сходи, узнай, как там дела у Михаила.

Иван сходил в палатку к Рузаеву и принес пачку мокрых отпечатков — сушить их было негде. Фотографии разошлись по рукам, в палатке раздались удивленные возгласы, говор двух десятков людей.

— Насмотрелись? — спросил Ивашура у Зиновьева, разглядывающего не очень качественную фотографию паука.

— Насмотрелся, — вздохнул тот. — Это не пауки. По форме они близки к сольпугам из семейства фаланг, но и не сольпуги… Помесь какая-то…

— Знаете, — слегка заикаясь, сказал молодой ученый-зоолог, сотрудник Центра, — ведь этот паук похож на прапаука, древнейшего паука из верхнего силура.

— Силурийский паук? — с сомнением произнес Зиновьев. — Реликт, так сказать? Не знаю, не знаю…

— Похож, — вмешался кто-то из сидящих. — Недавно читал статью Барановского в «Природе». Там приводилась фотография, вернее, реконструкция предка современных паукообразных. Ваш паук как две капли воды похож на того.

— Не знаю, не знаю… — повторил Зиновьев, упрямо покачивая головой. — Ни один из пауков древности не достигал таких размеров.

В палатке наступила тишина.

— Ну хорошо, пусть прапауки, пусть силурийские пауки, вымершие, кстати, более четырехсот миллионов лет назад, — продолжал академик. — Что это нам дает? Откуда они? И почему именно здесь, в Брянских лесах? Почему в зоне умеренного климата?

— Вопрос некорректен, — мягко сказал Ивашура. — Все равно что спросить: почему материальное тело состоит из атомов? Аксиома…

— Не так уж и некорректен, — не удержался Костров, чувствуя рядом локоть Таи. — Возможно, в силурийском периоде зона умеренного климата была зоной полупустынь и субтропиков, а наши пауки «не знали», что климат изменился, и явились на старое место обитания…

— Это скорее фантастический экзерсис, — улыбнулся Ивашура, — нежели научное предположение. А для окончательного вывода требуется мнение специалиста-арахнолога, не в укор всем будет сказано. Что касается уничтожения пауков… — он не договорил.

Совсем близко, за тонкими намокшими стенками палатки, пугающе громко раздался длинный пронзительный вой, прервавшийся на высокой ноте. В нем явственно прозвучала угроза и холодный вызов.

Все вскочили с мест. Тая вцепилась Кострову в руку.

За стенками послышалась команда и удаляющийся топот.

— Что это?! — спросил в наступившей тишине Зиновьев. — Третий раз слышу!

— Ответ пауков, — спокойно сказал Ивашура, — дружеский совет их не трогать.

Глава 7

Последующие дни были заняты суетой, связанной с размещением прибывающих специалистов всех рангов, изучением реакции пауков на действия людей и спорами ученых, предложивших несколько гипотез и отстаивающих каждый свою.

Костров как старожил нес службу проводника одного из малых исследовательских отрядов, в который входили немолодой кандидат биологических наук, один из электриков, норовивший все потрогать своими руками, старик Гришин, профессор экологии Московского университета, и эксперт Валера из отдела Ивашуры, чрезвычайно энергичный и любознательный. Из-за его рассеянности Костров все время вынужден был держаться начеку, так как олицетворял собой силы безопасности отряда и отвечал за действия и здоровье каждого целиком и полностью. А Валера — маленький, кругленький, как шарик для пинг-понга, в очередной раз выброшенный стальной рукой Кострова из скопления паутин, — только помаргивал белесыми ресницами, продолжая глазеть по сторонам и забывая о самой элементарной осторожности. Зато у него была своя «выстраданная» гипотеза, о которой он любил размышлять вслух.

— Вы знаете, у него в самом деле интересная гипотеза, — признался как-то Кострову сухопарый медлительный Гришин. — Я все чаще прихожу к выводу, что этот молодой человек в чем-то прав.

— В чем же? В том, что человечество «нарушило тонкую структуру времени» и от этого образовался канал, по которому пауки из силурийского периода «прорвались» в наше время?

Гришин уловил в голосе Ивана иронию, но остался спокойным.

Они стояли на бугре, поросшем тонкими дубками. Под ногами шуршали опавшие листья, сплошным слоем усеявшие землю. В лощине у одной из паутин, сплетенной пауками совсем недавно, возились с приборами биолог и электрик, а эксперт Валера стоял на коленях возле пустого муравейника и размышлял о чем-то вслух.

— Нет, в пришельцев из чужих времен я не верю, — ответил Гришин. — Много неувязок, идея бездоказательна, хотя небезынтересна. Понимаете, ни прапауки, ни пауки сегодняшнего дня не живут колониями, как муравьи, например. А тут налицо паучья колония! Нонсенс! Пауки — хищные насекомые! Главное, однако, не в этом. Вам не кажется символичным, что пауки появились в самом чистом — экологически чистом — уголке земной природы?

— Не знаю, — осторожно сказал Костров, не понимая, куда клонит Гришин. — Вы считаете, что центр Брянского леса — наиболее подходящее для пауков место? Или оно выбрано ими разумно?

— Разумно — не то слово, хотя стоит задуматься над тем, что заставило пауков трудиться коллективно. Я хочу сказать, что пауки — живородящие твари, они не могли вылупиться из яиц, пролежавших в земле сотни миллионов лет. Понимаете?

— Тогда Валера прав, и пауки появились здесь через «тоннель времени»…

Гришин с неопределенной гримасой покачал головой.

— Дался вам этот «тоннель»… Вы упомянули о «разумности» пауков…

— Коллектива пауков.

— Разумеется. Так вот, если бы этот коллектив был разумен, он никогда бы не выбрал для развития Брянский лес, да и вообще умеренные широты. Нет-нет, пауки появились в здешних местах случайно, будьте уверены.

— Почему вы так думаете?

— Вы замеряли температуру поближе к паутинному скоплению? Вижу, что нет. А мои коллеги замерили, и оказалось, что под паутинным пологом температура на пятнадцать-двадцать градусов выше, чем в среднем по лесу!

— Микроклимат? — хмыкнул Костров, вспоминая свой бредовый сон.

— Верно, микроклимат. Пауки строят себе дом по всем правилам строительного искусства, с отоплением от линии электропередачи и водопроводом.

— Тогда следует принять за аксиому, что они таки разумны. — Костров пожал плечами. — Почему бы и нет? У Валеры есть еще одна гипотеза, что пауки пожаловали к нам из «соседнего измерения».

Гришин поморщился.

— Несерьезно. Валера в этой гипотезе не оригинален, о соседних измерениях, по-моему, даже фантасты перестали писать. Пауки действуют целесообразно, это верно, но называть их действия разумными я бы не стал. Их строительная деятельность — наверняка проявление какого-то сложного инстинкта, о котором мы не имеем ни малейшего представления. Не будете же вы отрицать, что в природе существуют примеры подобных явлений, которые мы, однако, не причисляем к разумным.

— Но что строят пауки? Масштаб их деятельности не так уж мал.

— Что? Убежища, например, «город», так сказать. Близятся зимний период, холода, вот они и спешат. Это самое простое и, может быть, самое близкое к истине объяснение. А может быть, они ищут способ вернуться туда, откуда прибыли, ведь появились же они откуда-то, из какой-то странной экологической ниши? Видите, и я вслед за вами начал фантазировать.

— И совсем неплохо, — похвалил Костров. — Экологическая ниша, заселенная силурийскими пауками, «замороженная» в веках в Брянских лесах и открывшаяся сегодня! Совсем неплохо! Только какая причина заставила ее раскапсулироваться?

Гришин развел руками.

— Чего не знаю, того не знаю. Давайте догоним наших коллег, они уже ушли вперед. Кстати, мне послышался возглас Валеры…

Костров огляделся и бросился в лощину. Возле паутинной «башни» он нашел Валеру, замершего в странном ожидании: глаза расширены, взгляд устремлен в бесконечность, лицо бледное, лоб покрыт испариной.

Костров тронул его за плечо, и Валера безвольно упал, словно мягкая тряпичная кукла. Испугавшись, Иван позвал остальных и принялся делать парню искусственное дыхание. Втроем они с трудом привели молодого эксперта в чувство. Очнувшись, тот бессмысленным взором обвел встревоженных товарищей, кусты и, пробормотав что-то о «немыслимой жаре, древних папоротниках», пожаловался на сильную головную боль.

Пришлось возвращаться в лагерь и оставить пострадавшего под присмотром добровольной медсестры — Таи.

— Инфразвук? — спросил Ивашура, отведя их в сторону.

— Не похоже, — ответил Костров. — Мы бы тоже почувствовали.

— Тогда электрошок. Замерили электрическое поле в том месте?

Костров переглянулся с Гришиным и виновато опустил голову.

— Не догадался.

Ивашура нахмурился:

— Несерьезно, Иван.

Костров слегка покраснел под изучающим взглядом Гришина и вдруг неожиданно для себя самого рассказал им свой странный сон — «путешествие во времени» — и присоединил слова Валеры о жаре и папоротниках.

— М-да-а… — протянул Гришин. — Как, вы говорите, выглядели эти деревья?

— Высокие стройные колонны, пушистые, словно в шерсти, с пучками больших «перьев» на вершинах.

— Похожи на кордаиты или на сигиллярии, но не совсем…

— Вы что же, всерьез полагаете, что Иван побывал в девонском периоде? — прищурился Ивашура.

— Не думаю, но… чего только не приходит в голову при близком знакомстве с пауками. А «сон» Кострова, кстати, не лишен здравого смысла. Наши пауки не зря создают себе микроклимат, значит, привыкли к более жаркому климату. Там же, где, по словам Ивана… э-э… Петровича, он оказался, было очень жарко. Совпадение?

Ивашура задумался, вздохнул и отошел. Как-то само собой получилось, что он стал начальником комплексной экспедиции и взял на свои плечи всю полноту ответственности. В реальность «сна» Кострова он не поверил, как не верил и сам Иван. Слишком уж сказочным было допущение «путешествия во времени». Скорее всего «сон» был галлюцинацией, вызванной инфразвуковым ударом или электрошоком. То же самое случилось, очевидно, и с Валерой…

Погода не менялась. Целыми днями моросил мелкий, занудливый дождь, превративший дорогу в грязевой поток. Все ходили мокрые, измазанные торфом, глиной и зеленью. Одежда не успевала просыхать за ночь, и приходилось с отвращением натягивать на себя распаренные сырые брюки, рубашку и куртку. Один Гаспарян сохранял вид «столичной штучки» и ходил сухой, словно переодевался каждый час.

Тая раздобыла где-то палатку и переносила тяготы походной жизни вместе с остальными, не обращая внимания на уговоры новых друзей «беречь здоровье в городе».

— Всем известно, что на природе здоровей, — смеялась она.

Когда в четверг, на шестой день пребывания ученых у паучьего «города», Костров вернулся с вечерней бесплодной прогулки, Таи в палатке не было. Обнаружив, что Ивашуры тоже нет, он швырнул в угол свою куртку и принялся насвистывать невеселую мелодию, прикидывая, где в это время может находиться начальник отдела.

— Паук укусил? — негромко осведомился Рузаев.

— Если бы, — вздохнул Костров, залезая в сырой спальный мешок. — Миша, извини за любопытство, ты женат?

Рузаев помолчал.

— Второй любопытный. Неужели я так плохо выгляжу?

— Да нет, — смутился Костров. — Я вообще…

— Ну, если вообще, то прощаю. Кстати, как у тебя с Таей?

— А никак… не знаю, как. Мы, по сути дела, незнакомы. Закончим расследование и разъедемся в разные стороны…

Рузаев несколько минут размышлял.

— Знаешь, парень, — сказал он наконец серьезно. — Есть одно мудрое изречение: «Научи меня, Господь, спокойно воспринимать события, ход которых я не могу изменить, дай энергию и силу вмешиваться в события, мне подвластные, и научи мудрости отличать первые от вторых».

Рузаев поворочался и затих.

— Философ! — раздался из-под одеяла глухой голос Гаспаряна: он тоже не спал. — Научил мудрости… Внемли, Иван, иной раз и философ может дать хороший совет.

Костров улегся и стал смотреть на полог палатки, освещенный прожектором. Неподалеку слышались голоса, позвякивание, фырканье мотора, шаги: жизнь военного лагеря шла своим чередом.

Не каждому дано мыслить глобально, думал Костров, вспоминая свои поступки, разговоры, решения. Не от этого ли появляется иногда смутное недовольство собой, мелкостью собственных желаний и решаемых проблем? Ну хорошо, допустим, Игорь Ивашура масштабней, умнее, сильнее и так далее, допустим. Означает ли это, что на его фоне я выгляжу бледно? Или он колдун, раз Тая все чаще обращает на него внимание? Научи меня, Господь, спокойно воспринимать события… неподвластные мне события… А какие события мне неподвластны? Разве я не могу изменить положение в свою пользу? Впрочем, изменять пока нечего, не надо спешить с выводами. Ивашура не настолько слеп, чтобы не заметить красивой девушки, а если он все-таки ее не замечает, то это не его идеал… И хватит об этом! Миша дал прекрасную идею, и единственная его ошибка в том, что на Господа Бога уповать не надо. Если я не научу себя сам, никто другой мне не поможет… Гораздо сложней решить проблему пауков! Откуда они, почему появились в здешних местах, как с ними «договориться»…

Уснул он незаметно и не видел, когда вернулся Ивашура.

Начальник отдела разделся, включил фонарь и долго разглядывал спящих в палатке, словно удивляясь чему-то. Кострову в это время снились жуткие «оскалы паучьих морд», Тая, бьющаяся в паутине, а также Игорь Ивашура с ружьем, отстреливающийся от «лавины» пауков…

Глава 8

В четвертом часу ночи шум возле палаток заставил всех проснуться. Ивашура второпях оделся и пошел узнавать, в чем дело. Вернулся он быстро.

— Вставайте.

— Что там такое? — сквозь зевоту спросил Гаспарян.

— Район полностью обесточен. Приехал первый секретарь Жуковского райкома Глазунов. В общем, подъем!

Костров оделся быстрее всех и выскочил из палатки. Дождя не было, но воздух был сырым и холодным, из-под ног брызгала вода. Над лесом в районе болота висело облако прозрачного голубоватого свечения.

На дороге в отсвете фар Иван увидел «Волгу», в пятне прожектора у военных палаток сновали какие-то люди, слышался гул множества голосов. Из «гражданских» палаток выходили ученые и шли на освещенное место, как мошки на огонь.

— Такое дело, товарищи, — говорил высокий, узкогубый и крупноносый мужчина с непокрытой седой головой. — В районе нет света, линия электропередачи замкнута. Наши специалисты прошли по всей трассе на вертолете — не верилось, что пауки забирают всю энергию, — но обрывов нигде нет, значит, дело в пауках. Нужно принимать срочные меры! Завтра из Москвы прилетит комиссия, а мне дали полномочия решать вопросы на месте любым способом. Если надо очистить ЛЭП от пауков, значит, будем очищать.

Ивашура протиснулся сквозь толпу к говорившему. Все взоры потянулись к нему.

— Потеряем людей, — сказал он тихо.

Секретарь райкома побледнел.

— Почему потеряем? Каким образом?

— Пауки не подпускают нас ближе чем на полкилометра. Стоит подойти — генерируют инфразвук, и человек теряет сознание. Смертельных исходов не было, но мы и не брались за дело всерьез.

При этих словах Костров вдруг почувствовал нарастающую тревогу. Словно зазвенела где-то гигантская струна, грозящая вот-вот оборваться и обрушить на людей страшный удар, способный взрыть землю на километр вглубь!

По-видимому, многие в толпе почувствовали то же самое, потому что по ней прошло какое-то движение, и люди сдвинулись тесней.

Глазунов прислушался к своим ощущениям и вопросительно посмотрел на Ивашуру.

— Именно, — кивнул тот. — Это их реакция на наш разговор. Каким-то невероятным способом пауки «слышат» даже наши мысли!

— И против этого нет никакой защиты? А если подойти к ним на бронетранспортере?

— Броня не защищает от инфразвука.

— Что же тогда?

— Не знаю.

Секретарь райкома оглядел плотно сдвинувшихся людей. Над толпой всплывали облачка пара от дыхания, температура была близка к нулевой. Костров под его взглядом опустил глаза. Да и что он мог сказать? Он тоже не видел способа избавить лес от непрошеных гостей. И еще мешало ощущение нависшего «дамоклова меча» — психологическое давление чужеродного, неприятного, холодного присутствия паучьего «города».

— Зажечь лес? — пробормотал кто-то из сопровождавших Глазунова.

Не успел он закончить фразу, как в лесу неподалеку от людей прозвучал короткий вопль. Все вздрогнули.

— Слышите? — сказал Ивашура. — Стоит только подумать об их физическом уничтожении, как сразу раздается вот такой крик. Предостережение это или нет — не знаю, но звучит достаточно впечатляюще.

— Что же делать? — повторил вопрос Глазунов.

— Решайте. Если у вас большие полномочия… Мы, конечно, постараемся выполнить указания, но все же пауков трогать я не стал бы. Пока не научимся защищаться от них.

Секретарь райкома вытер ладонью выступивший на лбу пот. Костров даже пожалел его, он сам испытывал чувство безысходности и злости на чудовищных «реликтов», чудом вырвавшихся из тьмы веков в современную эпоху.

— Понимаете, — вмешался в разговор тот человек, который заговорил о поджоге леса, — в районе сто сорок одна больница, госпиталь на триста коек… Без тока нельзя оперировать. Случись несчастье…

— Да, это довод! — глухо сказал Ивашура. — Об этом я не подумал.

— А что, если… — начал вдруг неожиданно для себя самого Костров и остановился. Все повернулись к нему.

— Что? — коротко отозвался Ивашура.

Костров оглянулся. Начальник отдела понял.

— Товарищи, расходитесь по палаткам. Ночью мы все равно не будем ничего предпринимать, отдыхайте. Пошли.

Он взял Кострова за рукав и направился к «Волге».

В машину сели секретарь райкома, Ивашура с Костровым, командир взвода оцепления, подтянутый лейтенант, Гаспарян и еще кто-то в штатском. Ивашура посмотрел на него недовольно, однако Глазунов поспешно представил его: майор госбезопасности Левченко.

Майор скупо улыбнулся, понимая реакцию Ивашуры. Кострову он сразу понравился уверенностью, ненарочитым спокойствием, умением держаться.

— Пауки каким-то образом читают наши мысли, так? — начал Костров.

— Некоторым образом.

— Что, если установить с ними контакт?

— Контакт с пауками? — усмехнулся Гаспарян. — Однако, Иван, ты явно начитался…

— Подожди, — с досадой в голосе перебил его Ивашура. — Говори толком, Иван.

— Я и говорю — надо установить с пауками мысленный контакт. Приблизиться к просеке, насколько можно, и представить себе, что нам нужно освободить просеку от паутины… чтобы они догадались и убрались восвояси…

— Чушь! — махнул рукой Глазунов. — По-вашему выходит, что пауки — мыслящие существа?

— Не мыслящие, может быть, но мысли наши все же воспринимают. Да кто знает, пауки ли? Я хочу сказать, что руководить всем этим — деятельностью пауков, например, — может кто-то другой…

— Мысль не такая уж и вздорная, — высказал свое мнение Левченко. — Думаю, стоит попытаться. Не годится нам пренебрегать даже самым мизерным шансом мирного решения проблемы. Путь военного вмешательства проще, но грубее и необратимее. Давайте конкретно обговорим все детали вашего контакта и приступим к выполнению. Времени у нас действительно в обрез. Как вы думаете приблизиться к их центру? Пешком или на машине?

Ответить Костров не успел.

Внезапно с неба на лес, на машины и палатки обрушился тугой звонкий удар, словно ударная волна давления от сверхзвукового самолета. Раздались крики, из леса прозвучало несколько выстрелов.

Ивашура с лейтенантом одновременно выбросились из кабины, Костров выскочил за ними. От военных палаток бежал испуганный помкомвзвода с карабином на изготовку.

— С постов передают — вблизи зоны невозможно находиться, солдаты падают без сознания!

— Инфразвуковое нападение, — бросил сквозь зубы Ивашура и побежал в лес. — За мной, лейтенант! Остальным оставаться на местах.

Ошеломленные люди снова потянулись к прожектору.

Костров чувствовал какое-то томление, ему стало жарко, заломило в висках. Воздух стал ощутимо плотным, пропитался странным напряжением, словно перед грозой. Казалось, над лесом повисла чудовищная жара, готовая в любой миг сорваться и раздавить все живое…

Другие испытывали те же ощущения, что и Иван, разве что реагировали по-разному. Секретарь райкома поднес руку к голове и с силой потер лоб.

— Ну и духота тут у вас!

Костров нашел Гаспаряна.

— По площади бьют?

— Сейчас проверим.

Гаспарян умчался в темноту и скоро вернулся вдвоем с Рузаевым, тащившим тяжелый параллелепипед звукозаписывающего устройства.

— Так и есть, — сказал он через минуту, выключая прибор. — Инфразвуковое излучение, мощность невелика, всего пять децибел.

— Конечно, бьют по площади, а не векторно, — сказал Рузаев.

— Что это значит? — спросил Левченко, обращаясь к Кострову. — Я не специалист…

— Как вы себя чувствуете?

— Н-ну… голова тяжелая… и дышать трудновато, душно тут у вас в самом деле.

— Все ваши ощущения — результат действия инфразвука. Пауки «включают» свой «генератор инфразвука» — как они это делают, я не знаю, — и, будь мощность излучения на порядок выше, нам с вами не поздоровилось бы.

— Пауки излучают инфразвук во все стороны, — добавил Рузаев. — Потому и мощность мала.

— Солдаты оцепления стоят к просеке ближе, чем мы. — Гаспарян передал ЗЗУ Рузаеву. — Пройдись с ним по периметру зоны. На них, очевидно, инфразвук действует сильнее. Может, нужна наша помощь?

Никто ему не ответил. Инфразвук продолжал «струиться» из леса, действуя на людей угнетающе, подавляя волю, вызывая страх и головную боль.

Тая робко тронула Кострова за руку. В расширенных глазах ее бродили отсветы фар, и поэтому казалось, что они живут отдельно, поглощенные созерцанием внутренней боли.

— Скоро это кончится, Иван?

Костров легонько обнял ее за плечи.

Из темноты выступил полуодетый эксперт Валера. По всему было видно, что инфразвука он не чувствует, как и того, что одет он более чем странно: в сапоги на босу ногу и брезентовую куртку на голое тело.

— Хотите гипотезу? — Никто ему не ответил, но Валеру это не остановило. — Вспышка жизни среди древних паукообразных, — продолжал он вполне квалифицированным языком, радуясь, что нашел достойную аудиторию, — это всего-навсего маленький нарыв на теле Земли как планеты. Загрязнение экологической среды перешло в новое качество. Уже не пятна нефти на воде и смог над городами определяют уровень загрязнения, а сдвиги континуума на уровне тонкой структуры. Затронута ядерная основа пространства-времени…

— Ты конкретнее, философ, — перебил его Гаспарян. — И без терминологии, дорогой, а то мы сейчас плохо соображаем.

— Пожалуйста. — Валера заметил жест Кострова и запахнул куртку. — Пауки появились здесь потому, что произошла локальная трансгрессия времени, сдвиг одного из его «гниющих» пластов, и образовался временной «фурункул». Кстати, этой гипотезой можно объяснить многие явления на Земле.

Костров и остальные эксперты и ученые уже были знакомы с «гипотезой» Валеры, поэтому никто из них не стал возражать. Глазунов же знакомился с этими мыслями впервые, поэтому и реагировал соответственно.

— Вы-то хоть сами понимаете, что говорите, молодой человек? При чем тут загрязнение среды?

— А я нахожу в его словах долю истины, — проговорил незаметно подошедший Гришин. — Дымящие трубы… сточные воды… вонь и дым, грязь и копоть!.. Термин «загрязнение среды», конечно, сильно избит, но вдруг мы ломаем природу не только на макроуровне, но и на уровне элементарных частиц? Помните у Фрэнсиса Томпсона: «Коснувшись цветка — потревожишь звезду»?

Секретарь райкома дернул плечом, было видно, что держится он с трудом — то ли из-за нервного перенапряжения, то ли его организм реагировал на инфразвук особенно сильно…

— Стоит ли говорить об этом сейчас? По-моему, у нас другие проблемы.

— Стоит, — вмешалась вдруг Тая, заставив Кострова вздрогнуть. — Еще как стоит! Об охране природы уже анекдоты ходят, не слышали?

— Общество охраны природы от окружающей среды, — тихонько подсказал Рузаев.

— Вот, пожалуйста! Вы же умные люди, оглянитесь! Биосферу Земли стремительно заполняет растущий поток химикатов, многие из них губительны для жизни: отходы промышленности, выхлопные газы автотранспорта и авиации, ядохимикаты, применяемые в сельском хозяйстве, несбалансированные химические удобрения и тому подобные «побочные явления прогресса»! Кроме того — бесконтрольная вырубка леса как за рубежом, так и у нас, выработка полезных ископаемых, заиливание рек, атоллы, превращенные в свалки мусора, льды, черные от нефти и мазута! И все это разрушает циклы, тысячелетиями сложившиеся в биосфере! Какие нужны силы, чтобы справиться с этим тихим и самым ужасным преступлением человека против самого себя?! А вы говорите — не стоит об этом сейчас! А когда стоит? А если этот юноша прав?..

— Так его! — крякнул Левченко. — Однако сильные вы приводите аргументы! По специальности, наверное, журналист?

— Да, — смутилась Тая и спряталась за спину Кострова.

— Критиковать мы все умеем, — усмехнулся, морщась, Глазунов. — А как до дела… Ээ, что говорить! Послушайте, это безобразие с инфразвуком вашим долго будет продолжаться?

— Неизвестно, — сказал Гаспарян. — Кстати, всем, кто плохо себя чувствует, самое разумное — уйти из зоны излучения на некоторое время. Мощность инфразвука с расстоянием убывает слабо, но все же…

Люди зашевелились.

— Оденьтесь и пройдите к городу по дороге. Думаю, уже через двести-триста метров всем станет лучше.

Большинство присутствующих разбрелись по палаткам и, одевшись потеплее, потянулись к дороге, подсвечивая путь фонарями. У машин остались только эксперты, приехавшее из города начальство, диспетчер подстанции Матвеев и Тая. Шел уже пятый час утра, небо потеряло монолитную мрачную плотность, стало сероватым, мглистым, начал накрапывать мелкий дождик. Сияние над лесом поблекло, словно втянулось под землю. Поднявшийся ветер играл полами плащей и задувал брызги в лицо. Костров с Гаспаряном решили было пойти к постам оцепления на поиски Ивашуры, но тут он сам появился.

— Плохо дело, — выдохнул он, откидывая капюшон плащ-накидки и вытирая разгоряченное лицо мокрой ладонью. — Кто-то из солдат спровоцировал нападение пауков.

— Рядовой Шинкаренок, — подтвердил лейтенант, переводя дыхание. — Он же и стрелял.

— Подробнее, пожалуйста, — попросил Глазунов.

— Рядовой Шинкаренок раздобыл где-то флягу с бензином, по договоренности с напарником ушел с поста, перелез через проволоку заграждения и направился к просеке. Хотел, по словам напарника, поджечь лес… Оружие его мы нашли, но дальше идти невозможно, слишком велика мощность инфразвука.

— Он что, действительно пытался поджечь лес?

— Пытался, там и спички рядом с карабином… Да что в такую погоду гореть может? Ума не приложу, зачем это ему понадобилось!

— Новичок, — извиняющимся тоном сказал лейтенант. — Ну, пусть только вернется, влеплю по всей строгости!

— Надо, чтобы еще вернулся, — серьезно сказал Левченко. — Вы говорите, глубже в лес не пройти? — повернулся он к Ивашуре.

— Я пробовал, — кивнул тот, — чуть не свалился.

— Может быть, еще разок рискнуть?

— Рискнуть можно, да что это даст?

— Ну, попытка — не пытка, а человека спасать надо. Пошли, лейтенант, где там твои подчиненные?

Левченко с лейтенантом исчезли в лесу. Поколебавшись, за ними ушел Рузаев.

Костров заметил вопрошающий, умоляющий и укоряющий взгляд Таи, открыл рот, собираясь предупредить, что и он уходит на поиски пропавшего солдата, и в это время взгляд его упал на округлую тушу вертолета за дорогой. Иван сглотнул слова и подошел к девушке.

— Не хочешь со мной?

— Куда?

Костров ткнул пальцем в мокнущий под дождем вертолет. Тая непонимающе посмотрела в ту сторону.

— В вертолет, что ли?

— Понимаешь, можно попытаться вытащить солдата из зоны на вертолете. Я когда-то пилотировал…

— А не убьемся?

— Обижаешь десантника…

— Тогда давай возьмем с собой кого-нибудь еще…

— Боюсь, трое в кабину не поместятся, да и время дорого.

Они посмотрели друг на друга. В глазах Таи сквозь сомнение проглядывали интерес и удивление.

— Я первая, — наконец прошептала она.

Глава 9

Костров влез на сиденье пилота, включил зажигание. Тая вдруг тронула его за локоть: через поляну к ним бежал Матвеев.

— Вы что?! — заорал он, подбегая. — Сами угробитесь и машину загубите! Слезайте, я вам говорю!

Костров резко открыл дверцу, высунулся по пояс, приблизил лицо к оторопевшему Матвееву и сказал бешено и тихо:

— Там парень погибает, отец! Ясно? Может быть, полетите вместо нее?

Иван указал на Таю.

Начальник смены подстанции отступил на шаг, оглянулся. Костров захлопнул дверцу.

Лопасти винтов нехотя сдвинулись с места, закрутились все быстрей и быстрей. Тугой поток пригнул траву, всколыхнул ветви деревьев, погнал рябь по лужам. Матвеев, пригибаясь, отбежал в сторону.

— Ну, Тайна, отступать поздно, — громко сказал Костров, перекрывая шум двигателя, и потянул штурвал на себя. Мелькнули и ушли вниз мокрые стволы сосен, поляна с палатками закружилась каруселью и скрылась из глаз.

Посветлело настолько, что лесная «шкура» стала отличима от неба, хотя видимость из-за дождя не превышала сотни метров. Вертолет, кренясь, летел к просеке в десятке метров от верхушек деревьев.

Кострову показалось, что стало трудней дышать, сердце заработало тяжело, с перебоями, на глаза набежали слезы… «Терпи! — приказал он себе, стискивая кулаки. — Поздно отступать! Да и не простишь ты себе этого никогда! Терпи, эксперт!»

Он мотнул головой, тяжелой, будто налитой ртутью. Говорить не мог, язык жег гортань, как раскаленный кусок железа. Заныл позвоночник, волна боли прошла по суставам…

— Ах, черт! — воскликнул Костров.

Вертолет подскочил вверх, как поплавок из воды. Стало чуть легче.

— Ниже не опуститься. Тайна! Придется возвращаться.

— Где мы? Я что-то потеряла ориентацию…

— Над проволокой, под нами пост оцепления, кто-то машет руками… Видишь?

Тая с трудом обнаружила провал в лесу и увидела троих волокущих что-то по траве. Четвертый махал руками: возвращайтесь!

— Левченко! — узнал Костров. — Молодец, майор, опередил нас. Они, кажется, вытащили парня без нашей помощи.

Вертолет поднялся выше, боль в голове отступила. Костров почувствовал блаженное облегчение, вздохнул всей грудью. И вспомнил свою речь о «контакте».

— Ну что, не боязно? — спросил он девушку. — Рискнем еще разок? Вдруг получится?

— Рискнем! — отчаянно кивнула Тая. — А как?

Костров засмеялся.

— Я и сам не знаю. Подлетим к их куполу и попробуем мысленно «предложить им дружбу».

Вертолет набрал полтораста метров высоты и медленно, словно крадучись, подобрался к заселенной пауками просеке.

Сквозь пелену дождя открылось странное зрелище: кипенно-белое облако в форме конуса придавило лес, возвышаясь над опорами линии электропередачи на добрый десяток метров. Диаметр облака достигал трех километров, края его постепенно редели, растворяясь в лесу, смешиваясь с кустами и деревьями. Над конусом всплывал пар, столбом поднимался струящийся от жары воздух. Было в этом зрелище что-то нереальное, чуждое восприятию; человек двадцатого века не встречал еще на Земле ничего подобного. Гармония паутинного конуса потрясала, притягивала и отвращала одновременно. Присутствовал в ней нечеловеческий, чужой и холодный элемент, чужой и холодный расчет. И мороз пошел по коже, когда Костров вспомнил, что творцы конуса — пауки.

— Начали? Думай о пауках, предлагай им, фигурально выражаясь, руку дружбы, а главное — пусть очистят доступ к ЛЭП! Держись!

Вертолет плавно пошел вниз.

Навалилась душная, жаркая тишина, снова боль толчками отозвалась в позвоночнике, в грудной клетке. Костров закрыл глаза и застыл, вцепившись руками в полукольцо штурвала.

Сквозь сомкнутые веки мелькнула бесшумная белая вспышка, потом еще и еще. Проговорила что-то Тая. И вдруг перед глазами Ивана появилось видение: бесконечный лес и белое поле паутины на нем. Оно растет, растет, поглощая лес, пока не останется ничего, кроме искрящегося паутинного покрывала…

— Нет! — крикнул Костров, а может, хотел крикнуть. Он представил себе, как у паутины встречаются человек и паук, но, кроме протянутой руки для дружественного «рукопожатия», выдумать ничего не смог.

В ответ в голове взорвалась бомба недоумения, словно по обнаженному нерву, управляющему приемом сигналов эмоционального состояния собеседника, ударили топором…

Обливаясь потом, Костров упрямо продолжал опускать машину к паутинному конусу, попытался представить рядом человеческий город и паутинный, расположил вблизи от них теплоэлектростанцию. Люди протянули от электростанции к паукам линию электропередачи, построили канал и пустили воду. Костров подождал, сосредоточиваясь и прислушиваясь к своим ощущениям — грозный звон недоумения и угрозы слегка утих. Тогда Иван быстро «нарисовал» человека, входящего в паутину паучьего конуса, перечеркнул его, потом то же самое проделал с пауком, подползающим к городу…

Ничего не произошло…

Костров открыл глаза, посмотрел на Таю, и в следующее мгновение накатилась волна жуткой, холодной, нечеловеческой тоски и угрозы… Все померкло перед глазами…

«Не поняли! — подумал Костров, на мгновение теряя сознание и тут же выныривая из омута тьмы. — Не поняли! Назад!»

Но назад он не успел…

Ивашура, запыхавшись, выбежал на поляну и быстро оглядел оставшихся.

— Кто полетел?!

— Костров, — тихо ответил Гаспарян.

— Один?

— С журналисткой… Я не успел на минуту…

— Ч-черт! — Ивашура стукнул кулаком о кулак. — Надо было мне с ним идти…

Из-за деревьев вертолета не было видно, но доносился то нарастающий, то удаляющийся рокот моторов.

Несколько минут прошло в молчании. Потом двигатель вертолета взревел как-то необычно и стих. И тотчас же над лесом в стороне болота встал в полной тишине столб бледного золотого сияния. Вокруг него закружились облака, заиграли сотни крохотных радуг. Потом — люди зажмурились — невероятный золотой водопад огненных стрел хлынул с небес на землю, раздалось громкое ядовитое шипение, пахнуло горячим ветром, озоном…

Сияние над лесом сдвинулось в фиолетовый диапазон. Струна, державшая всех в напряжении, зазвенела сильней, так что все перестали слышать обычные звуки: скрип стволов деревьев, хлопанье брезента палаток, шорохи и журчание воды.

— Что же это? — сказал Гаспарян. — Игорь, что это?!

— Всем — уходить! — опомнился Ивашура, оглянулся, ища кого-то глазами. — Лейтенант, командуй: всем быстро уходить отсюда к городу, солдатам тоже! Быстро, быстро! Давай команду своим. Чего стоите? — повернулся он к остальным. И было в его голосе нечто такое, от чего все безмолвно кинулись к дороге: Матвеев, Глазунов, шофер, солдаты…

Гаспарян бросился было за ними, но остановился, увидев, что Ивашура что-то ищет у палатки с аппаратурой.

— Игорь, а ты?

Ивашура вырвал из рюкзака кинокамеру, накинул ремень на шею и снова наклонился над рюкзаками.

— Погоди-ка, Сурен.

Гаспарян подскочил к начальнику отдела, тот протянул ему фонарь и ружье.

— Держи. Зови Михаила, пойдем искать Ивана. Кажется, они с Таей упали…

— Миша! — крикнул Гаспарян, и словно в ответ на его крик под ними вдруг загремело, зарычало, земля ударила в ноги, встала дыбом… Людей бросило к дороге на несколько метров. А в стороне болота показалась над лесом какая-то темная громада, окутанная сеткой молний, стала расти в высоту, пока не достигла низкой пелены туч. Земля снова содрогнулась, низкое рычание вырвалось из ее недр, звук становился громче, нестерпимее. Тон его повышался, пока не превратился в свист и не ушел в ультразвук. И тогда те, кто еще не потерял сознания от звукового шторма, услышали не то плач, не то скулящий вой, полный ужаса, тоски и безнадежности, — кричали гибнущие пауки…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОДНИ МЫ

Глава 1

Сначала пришла боль: кололо в боку, болела голова, ныло правое бедро. Потом пришел звук: тоненький всхлип, повторяющийся каждые полминуты. Но свет не приходил, хотя Иван уже разлепил глаза и таращился во тьму изо всех сил. От напряжения глаза заломило, в них поплыли огненные колеса и светящиеся узоры — иллюзия света.

«Где это я? — вяло подумал он и пошевелил рукой перед глазами, пытаясь разогнать темноту. — Уж не ослеп ли, чего доброго?»

Потрогал веки — целы, но тьма не рассеивалась. Попробовал сесть, и боль сразу накинулась на все тело. Иван охнул, тихо выругался, но все же заставил себя приподняться.

«Вертолет, — пришла догадка, — вертолет разбился, но я остался жив. А Тая?!»

Чувствуя себя так, словно в теле рвались сухожилия, Иван с натугой встал.

— Тая!

Глухое эхо, словно в сыром склепе.

— Таисия! Где ты?

Всхлипы и тишина. И темнота.

«Никого… Где же я, черт возьми?! В лесу, что ли? Ночью? Не похоже…»

Иван сделал шаг. Загремело, будто по каменному полу покатились стеклянные банки.

«Нет, это не лес… фонарь бы сюда…»

Морщась, потрогал бедро и бок, но на ощупь определить что-то было невозможно, хотя на боку, кажется, вспух здоровенный синяк. Немудрено — сверзиться на вертолете со стометровой высоты!.. Как еще жив-то остался! Но где же все-таки Тая?

— Таисия! — позвал он еще раз. Как в вату. Потоптался на месте, прислушался к хрусту под ногами и равномерному всхлипыванию: шагах в десяти, если судить по громкости звука. Похлопал себя по карманам. Спички! Достал коробок, гадая, как он к нему попал, вспомнил — разжигал костер сутки назад. Сутки ли?

Чиркнул спичку, язычок пламени раздвинул мрак на несколько шагов. «Не ослеп, слава Богу. Под ногами белесые бугры, хрупкие, как высохшая молочная пенка. Это от них такой хруст. Паутина… Паутина?! Точно, вот и характерный узор…»

Спичка погасла. Иван вынул другую и остановился. Не спеши, эксперт, экономить надобно. Неизвестно, отыщется ли здесь еще коробок… Подумал, проверил карманы более тщательно. В куртке оказались расческа, ручка, носовой платок, записная книжка и конфета, в брюках — нож с выскакивающим лезвием и клок не то от газеты, не то от тетрадного листа. Годится. Свернул в трубочку и поджег.

Колодец! Вернее, что-то вроде круглого колодца диаметром около четырех метров. Стены в густой массе склеившейся и засохшей паутины, пол покрыт слоем той же паутины и сверху другим слоем — белых, как фарфор, полых трубок. Потолка не видать — высоко, выхода тоже незаметно…

Клок газеты догорел.

«Что еще зажечь? Записную книжку жалко, но выхода, кажется, нет. Выхода… Погоди жечь спички, выход можно поискать в темноте».

Он обошел колодец кругом, спотыкаясь на стеклянно звенящих трубках и пробуя стены. «Глухо! Настоящий колодец! Хорошо, что сухой. Неужели его сделали пауки в просеке, а я в него провалился?.. Но почему не видно неба? Тучи?»

Иван зажег свернутый в трубку лист из записной книжки и торопливо осмотрел бок и бедро. «Так и есть: на боку громадный кровоподтек до ребер, на бедре ссадина. Черт с ними, заживут! Выбраться бы отсюда…»

Попробовал добраться до стенки колодца сквозь шелушащийся слой паутины. «Похоже — камень… или бетон. Как же выбраться? Рубить в бетоне ступеньки? Абсурд!»

Иван отодвинул несколько «фарфоровых» трубок и сел, прислонившись к стенке колодца. Задумался, вспоминая последние минуты полета с Таей, но как он здесь оказался, вспомнить не мог. Ясно одно: «контакта» с пауками не получилось, гипотеза об их разумности не выдержала проверки делом… Иван нащупал в кармане конфету, подумал и съел. «Теперь попить бы не мешало… Пауков попросить, что ли, чтобы воды принесли?..»

В этот миг где-то рядом раздался крик, знакомый крик паука.

Он начался с жалобного завывания, поднялся на тон выше, превратился в визг и закончился хохотом гиены!.. Иван вскочил, забыв про боль в теле, приник к стене, а та почему-то вдруг поехала от него, потом с размаху ударила в лицо, затрясся пол, откуда-то из темных таинственных глубин под колодцем донесся удаляющийся гул…

«Землетрясение, — подумал Иван, вжимаясь в пол всем телом. — Задавит, как червяка, в этом склепе!»

Гул стих, еще раз дернулся пол, и в колодец вернулась тишина.

Костров полежал еще несколько минут, прислушиваясь к тишине, соленая капля сползла на губы. Он лизнул — кровь…

— Ну вот, — сказал он вслух, садясь спиной к стене и задирая голову. — Теперь и нос разбил…

Посидел в такой позе, дожидаясь, пока остановится кровотечение. Звон в голове утих, и стал слышен знакомый тихий всхлип. Теперь Иван понял, что всхлип этот идет откуда-то из-за стены, как и крик паука только что… Значит, колодец имеет выход… или вход. Но где?

Иван повертел головой, и ему показалось, что он видит какой-то серый прямоугольник на уровне головы. Свет?!

— Да будет свет, сказал кандидат наук… — пробормотал он и встал. Руки нащупали край отверстия, полускрытого пластами паутины.

Свет — если только можно так назвать едва видимое свечение — шел оттуда. Очевидно, землетрясение приоткрыло дверь или окно или разрушило кладку стены. Однако уходить не хотелось. В колодце было сухо, тепло, безопасно…

«Что это я? — сказал он сам себе. — Неужели труса праздную? Вперед, эксперт! Не хватало, чтобы этот колодец стал твоей комфортабельной могилой!..»

Превозмогая боль, Иван подтянулся на руках, лег грудью на ровный край «окна» и кое-как протиснулся в щель, образованную наклонившейся плитой. Дальше шел коридорчик, узкий, как крысиная нора, но короткий. Иван осторожно высунул голову. То ли глаза его окончательно адаптировались к темноте, то ли здесь было светлее, чем в колодце, во всяком случае, он почти разглядел большой и очень высокий — потолка не видно — зал. Определенной формы зал не имел, стены его то смыкались друг с другом под тупым углом, то шли уступами, переходили в гнутые поверхности и плоскости с рядами ниш. Дальний конец зала терялся во мраке, а слева Иван углядел звездообразный пролом или проход, более светлый, чем остальные предметы. Именно через этот проход и сочился сероватый рассеянный свет.

По залу были раскиданы какие-то предметы, кучи мусора или песка — не разобрать, холмы все той же засохшей паутины, а в центре лежала округлая туша с четырьмя свисающими «лапами». Иван невольно схватился за нож и сплюнул.

— Тьфу, нечистая сила!

Это был вертолет, вернее, его разрубленный пополам остов с лопастями винтов.

«Ну и абракадабра! Вертолет в зале, я сам в колодце… Чушь какая-то! Где лес, где паучья зона? Где люди, Тая? Гаспарян с Ивашурой?..»

Иван прислушался: тишина. Лишь таинственный всхлип доносился из пролома-прохода. Может, выход именно там, где свет?

Костров хотел вылезти из своего коридорчика в зал и вспомнил изречение Козьмы Пруткова: «Попав в незнакомое место — осмотрись». Последуем совету мудрецов. Осмотрелся и увидел, как в одной из черных ниш зажглись на мгновение и тут же погасли круглые желтые глаза! Мороз всшершавил спину. Млея, Иван вжался в пористую неподатливость своей ниши и пожалел, что, кроме ножа, у него нет никакого оружия.

Сколько пролежал в таком положении, он не помнил. «Глаза» больше не показывались, все было тихо, вернулось чувство одиночества. Набравшись сил, он тихонько сполз на пол, сжимая в потном кулаке рукоятку ножа. Осмелев, сделал шаг к вертолету: никого… Тогда он зашагал, нарочно поднимая шум, пиная попадавшиеся под ноги предметы и гулко топая в черный пол. Ответом было только отрывистое множественное эхо. То ли хозяева глаз — пауки? — убрались отсюда, то ли вообще глаза померещились Ивану.

Он на ощупь нашел дверцу кабины вертолета, дернул на себя — безрезультатно.

— Заклинило, наверное. В таком случае зайдем с другой стороны…

Он не заметил, как заговорил вслух.

Дверца с другой стороны была придавлена, зато отсутствовало лобовое стекло кабины. Прекрасно, теперь можно поискать, что там есть внутри…

Порезав палец, он понял, что без света найти что-нибудь полезное будет трудно. Пришлось снова жечь лист записной книжки.

Кабина оказалась покореженной и забитой осколками оргстекла и пластмассы, деревянной щепой, трубками и железными гнутыми листами. «Неужели ничего, что могло бы пригодиться? Стоп! А это что такое? Это же ящичек пилота, выпавший из-под пульта. Что там? Ага, великолепно! Резиновые перчатки, аптечка, пассатижи с отверткой и фонарь!»

Иван жадно схватил фонарь, включил. Яркий сноп света больно резанул по глазам. «Потише, счастливчик, так и ослепнуть недолго! Надо привыкнуть к свету. Но какая удача!»

Порывшись в рассеченной надвое кабине еще полчаса и ничего больше не обнаружив, Иван рассовал «сокровища» по карманам и отошел от остатков вертолета. Теперь он чувствовал себя увереннее, в нем проснулся азарт охотника за неведомым, и лишь мысль о Тае мешала радоваться тому, что он жив.

Луч света выхватил из тьмы блестящий черный пол зала, кучи какого-то тряпья, непонятные предметы, похожие на помятые жестяные бочки, железные ящики, банки, цилиндры из белого материала, штабеля блестящих, как ртуть, стержней. Иван похмыкал, пнул ногой серую «банку», тяжелую, словно налитую свинцом, потрогал один из блестящих стержней длиной в метр и толщиной в палец, взвесил в руке. Килограммов пять! Явно не из металлов, но в качестве дубинки сгодится. Заметил на торце стержня выбитые буквы МК, под ними в ряд цифры 2301… Пожал плечами: кто знает, что за штука. Еще раз огляделся.

Стены зала тоже странные, черные, с красным отливом и все в белых пятнах паутины, а потолок… Иван поднял луч фонаря вверх и присвистнул. Потолка не было! Вместо него на высоте примерно в тридцать-сорок метров клубилась буро-сизая дымная пелена, похожая на дождевое облако.

«Итак, эксперт, соображения по данному поводу? — задал сам себе вопрос Иван. — Соображений нет. Ну а поскольку бесплодное ломание головы только увеличивает шанс умопомешательства, то необходимо что? Правильно, переменить обстановку!»

И зашагал к рваному пролому в стене, откуда в зал просачивались непонятные звуки и слабый сумеречный свет.

Он оказался в длинном помещении с тремя рядами пультов. Как и в оставшемся позади зале, здесь тоже царили запустение и разруха. Изящные, красивые, необычных форм пульты были разбиты вдребезги, на полу валялись горы битой пластмассы и белого стекла, футляры каких-то приборов, знакомые белые и голубые цилиндры и припорошенные пылью метровые пирамиды, серые и монолитные, как бетонные блоки для строительства плотин на реках. Правда, в отличие от зала, потолок здесь был низкий, черный, словно закопченный пожаром. В одной из стен — ряд дверей, противоположная стена — целиком из мутного серого стекла.

Иван выключил фонарь, минут десять привыкал к темноте и убедился, что слабый свет сочится именно из-за этой стены. Побродив по гулкому, как подвал, помещению, он потолкался у дверей без ручек, но ни одну из них открыть не смог.

«Может, вернуться и поискать другой выход?» — подумал он. Но идти обратно в мрачный зал с остатками вертолета не хотелось. Зато хотелось пить. Интересно, как давно он валялся без памяти в колодце? И что это за странное помещение? Почему он оказался внутри да еще вместе с вертолетом?..

Отвечать было некому. Иван вздохнул, присел на какой-то ящик и снова выключил фонарь. Следовало экономить ресурс батарей. Поразмышляв еще некоторое время, пока глаза привыкали к темноте, он понял: пора что-то делать. Безысходность тайны требовала какого-то активного действия, а не мысленного усилия. Отвлекшись, он забыл о странных звуках, но, сидя в неподвижности и тишине, снова услышал тихие равномерные всхлипы. Тогда он начал искать направление, по которому звуки слышались отчетливей всего, и нашел — внизу у стеклянной стены. Оказалось, что между стеной и полом есть щель, в которую он мог просунуть взятый стержень.

Иван осторожно просунул его в щель, нажал и тут же отскочил.

Что-то щелкнуло, и стена стала крениться в его сторону, пока не повернулась на невидимых осях горизонтально. За стеной открылся серый пыльный коридор, пустой и длинный, уходящий в абсолютный мрак. Иван, подивившись простоте выхода и собственному везению, перебежал в коридор, но стена так и осталась висеть параллельно полу, удерживаемая неведомой силой.

Иван поискал глазами источник света: это был прямоугольный пролом в стене коридора, на высоте полутора метров. Иван заглянул в пролом и увидел еще одну комнату, с потолка которой свисала густая бахрома паутины. По всей видимости, и эта комната не заканчивала здания, в котором очутился Иван, потому что и здесь источником света была лишь трещина в стене. Всхлипы в коридоре слышались явственней, но определить, откуда они доносятся, было невозможно. К этим звукам прибавился еще один — еле слышное «хриплое дыхание». Иван несколько минут прислушивался к звукам, склонив голову к плечу, не нашел в них ничего угрожающего, но машинально взвесил в руке «дубинку». Приключение затягивалось, и пришла уверенность: впереди еще много сюрпризов и открытий. Во всяком случае, Иван точно знал, что это не сон.

Поколебавшись, в каком направлении идти, он выбрал «путь к свету» — в коридор можно было вернуться в любой момент. Иван влез в пролом, покачал головой: стена была толщиной в метр; интересно, чем можно пробить в ней аккуратную двухметровую дырку. И в это время где-то зловеще закричал паук: длинный, с завываниями крик, закончившийся визгливым лаем! От неожиданности Иван дернулся вперед и вывалился с другой стороны стены на что-то живое и мягкое. Новый крик, человеческий!

Чьи-то кулаки ударили Ивана в грудь, забарабанили по лицу!

Он поймал эти кулаки, рявкнул:

— Отставить! С ума сошел?!

Человек перестал кричать и вдруг заплакал. Женщина?!

— Вы?.. Вы?.. Я думала… Кто вы?

Иван встал, нашел выпавший фонарь и зажег свет. Перед ним сидела, скорчившись, вжимаясь в стену… Тая! По ее перемазанному сажей и пылью лицу текли слезы, оставляя светлые дорожки.

— Тая?!

Девушка перестала плакать, подняла голову. Иван поспешно отвел луч фонаря в сторону, потом направил вверх.

— Ив… Ив-ван? — заикаясь, недоверчиво спросила она. — Ты жив? О Господи! — И бросилась к нему на шею, целуя, плача, приговаривая: — Ванечка! Хороший мой!.. Живой!.. Ванечка…

Успокоилась она, только когда поблизости снова заорал паук. После крика из неведомых глубин здания донесся гул, вздрогнули стены, задрожал пол…

Они стояли, обнявшись, еще несколько минут, ожидая удара или грохота падающих стен. Потом Тая опомнилась и высвободилась, а Иван, спохватившись, выключил свет. Они сели, и девушка поведала ему свою короткую одиссею.

Очнулась она, как и Костров, в полной темноте, неподалеку от вертолета. Долго сидела неподвижно, потом решила обследовать комнату, но не закончила, потому что закричал паук…

— С тех пор и сижу здесь, — закончила она с дрожью в голосе и как бы случайно дотронулась до руки Ивана. — Как ты думаешь, где мы?

— Не знаю, — вздохнул Костров. — Я видел больше, но знаю столько же, сколько и ты. Где, ты говоришь, оставила вертолет?

— Там. — Тая взяла руку Ивана и указала направление. — У стены.

— Где?! — удивился Иван. — Вертолет здесь, в этой комнате?

— Ну да, почему ты удивляешься?

— Потому что я оставил его в большом зале.

Иван встал, включил фонарь и увидел у стены смятый корпус вертолета. Подойдя ближе, потрогал металлический корпус ротора, отдернул руку. Чепуха какая-то! Он точно помнил, где остался лежать вертолет, — в зале без потолка.

Иван молча передал фонарь подошедшей девушке и попытался открыть дверцу кабины — вертолет стоял на носу. Это удалось ему с третьей попытки, и, порывшись в кабине, он вытащил еще один ящичек из НЗ пилотов. Разложив на ящике те же предметы, что и полтора часа назад, он тупо уставился на них.

— Что с тобой? — тихо спросила Тая.

Иван молча достал из кармана отвертку, пассатижи, перчатки и аптечку и положил рядом с кучей таких же вещей.

— Понимаешь?

Тая отрицательно покачала головой.

— Я тоже. Получается, что было два вертолета! Откуда взялся второй, если мы летели вместе в одном?

Помолчали. Где-то далеко кто-то «всхлипывал и хрипло дышал» — доносились звуки, уже привычные и ускользающие от сознания. Накатило и отхлынуло чувство одиночества, заброшенности в глубинах чудовищного подземного города… Рядом стояла Тая и ждала его решений.

— Ладно, пригодится, — сказал Иван. — Потом разберемся. Возьми фонарь и аптечку, остальное мне. Ну что, пошли?

— А куда? — понизила голос Тая.

— К свету, — решительно сказал Иван. — Нет беды, у которой не было бы конца. Не бесконечен же этот пещерный город.

Глава 2

Через полчаса они выбрались во второй коридор, уходящий, казалось, в бесконечность что направо, что налево. Этот коридор освещался слабым мертвенно-синим светом: светились надписи на некоторых дверях. Они ровным рядом прорезали одну из стен коридора. По толстому ковру пыли Иван подошел к ближайшей двери и с недоумением уставился на светящуюся надпись.

Шрифт был какой-то странный — легкий, стремительный и красивый, и от этого русские буквы казались чужими. Впрочем, некоторые буквы в самом деле мало напоминали буквы русского алфавита.

«Стой! — вещала надпись. — Входить без ТФЗ запрещено! Сброс координат!» Буква Щ была написана как латинская W.

Иван осмотрел другие двери. Надписи на них были такими же или еще лаконичней: «Опасно! Не входить!», «Стой! Не входить!» и просто «Не входить!».

Иван оглянулся на Таю и встретил ее недоумевающий взгляд. «Черт возьми, где мы?! — с оторопью подумал он. — Что это за здание? Старый заброшенный завод по переработке чего-нибудь радиоактивного? Чушь! Такие заводы не бросают… Тогда что же? Подземные выработки? И что делать дальше?»

— Пойдем по коридору, — сказал он хрипло и откашлялся. — Куда-нибудь да придем.

Но, прежде чем выступить в поход, они привели себя в порядок. У Ивана это заняло минуту, у Таи — пятнадцать. Одета она была по-походному: сапожки, джинсы и джемпер под зеленой штормовкой. Иван был экипирован примерно так же.

Коридор был широкий, как улица, и высокий. В стену слева равномерно через каждые тридцать шагов врезались громадные черные двери с одинаковыми металлическими полосами по центру, с надписями и без них. Стена справа была серая и шершавая, вероятно, бетонная, потолок блестел, как стекло, в нем карикатурно отражались фигуры людей. Пол коридора был покрыт слоем пыли толщиной в палец, и лишь спустя час Иван обратил внимание на следы в этой пыли. Кто-то проходил здесь, большой и грузный, в ботинках пятидесятого размера с рубчатой подошвой, но с тех пор прошло уже порядочно времени — следы были припорошены пылью.

Иван невольно перехватил в руке свой «лом» и посветил вперед. Коридор равнодушно уходил вдаль, сходясь где-то в километре в точку.

— Мы отмахали уже километра четыре, — сказал Иван. — И конца этому не видно. Это, вероятно, штрек какой-то шахты. Будь мы в здании, мы бы давно вышли на волю.

— Может, нужно идти в другую сторону? — предположила Тая. Она уже обрела былую свою уверенность, и между ними снова установилось расстояние «приличного тона и благовоспитанности». Иван вспомнил объятия девушки, нежное тепло ее губ на щеке и вздохнул.

— Нет, пойдем вперед, — сказал он. — Возвратиться мы всегда успеем, а заблудиться здесь негде.

Снова потянулись минуты, скучный пыльный пол под ногами, однообразный ряд дверей. Прошел час, второй, в начале третьего Иван решил сделать привал и тут заметил, что следы, по которым они шли, повернули к одной из дверей, исчезли за ней. Тот, кто проходил по коридору задолго до них, вошел в дверь. Надписи на этой двери не было.

— Так. — Иван смахнул пыль с пола у «бетонной» стены и сел, хлопнув ладонью рядом. — Располагайся, перекурим.

Тая села, со вздохом прислонилась к стене. Улыбнулась в ответ на его понимающую улыбку.

— Устала чуть-чуть.

Он придвинулся к ней ближе, осторожно обнял за плечи и привлек к себе. Девушка положила ему голову на плечо, и они замолчали.

Иван закрыл глаза, вспоминая подробности своего пробуждения.

Обычная, «нормальная» человеческая логика во всем этом отсутствовала. Объяснений, как они с Таей оказались внутри таинственного здания или подземелья, также не отыскивалось. В том, что этого здания в Брянском лесу не было и не могло быть, Иван не сомневался, а вот насчет подземелья следовало подумать. Ведь построили же пауки «шатер» высотой с полсотни метров! Может быть, и подземный город они вырыли? Вертолет упал и провалился под землю…

Иван усмехнулся. Мозг искал самые простые пути решения, самые привычные. Но ведь вертолетов было два?! Откуда взялся второй? И эти многокилометровые коридоры… Не могли пауки проделать под землей штреки такой длины за две недели! Да еще и заполнить комнаты подземелья битым оборудованием непонятного назначения. Не могли!..

Тишина стала угнетать. Стихли тонкие «всхлипы» и «дыхание». Тишина стояла настороженная, сулящая новые каверзы. От нее звенело в ушах, и хотелось разбить ее криком.

— Двинулись? — шепнул Иван на ухо Тае.

Девушка послушно встала.

— Пошли, а то что-то не по себе… Снова в том же направлении?

Иван кивнул и подошел к двери, у которой кончались следы размером чуть ли не в полметра каждый. Попробовал толкнуть дверь — безрезультатно. Ручек не было, и потянуть на себя было не за что. Иван потрогал металлическую полосу, потом снова налег на дверь изо всех сил. Внезапно что-то тоненько свистнуло, и дверь медленно втянулась в металлическую полосу, которая тут же исчезла, будто растаяла в воздухе.

Иван отступил на шаг, но ничего не случилось. За дверью стыл абсолютный мрак, такой густой, что, казалось, его можно черпать горстями. Иван включил фонарь, направил луч внутрь и изумленно прищелкнул языком. Луч света бесследно терялся в черноте за дверью, словно это черное нечто поглощало его полностью, не рассеивая и не отражая.

— Яма? — спросила Тая, подходя сзади.

— Не похоже. Ни пола не видно, ничего… Видишь, даже луч не виден! Чертовщина какая-то! — Иван постоял, поворачивая фонарь во все стороны, но луч света освещал все в коридоре и ничего — за дверью.

— На, брось. — Тая протянула Ивану ключ. — От квартиры, у меня остался запасной.

Иван взвесил ключ в руке и бросил в темноту, как в воду. Томительная секунда, другая, и вдруг — удар! Стены и пол коридора дрогнули, по потолку промчался стремительный ручей голубого света, где-то раздался знакомый паучий вопль, снова удар, за ним — тяжкий гул, сотрясающий все здание…

Иван толкнул Таю на пол, упал рядом и прижал девушку к себе.

Гул стих. Еще раз по потолку коридора пронесся ручей света. Вернулись тишина и неподвижность.

— Все-таки мы, похоже, под землей, — спустя несколько минут сказал Иван, поднимая голову. — В каком-то подземном лабиринте в сейсмически активной зоне. Похоже на землетрясение…

Тая тихонько засмеялась и села, отряхивая пыль с куртки.

— А я думала, что это из-за ключа. — Иван тоже засмеялся, глянул на дверь и осекся. Дверь была закрыта, и на ней светилась надпись: «Внешняя переходная зона хронопровала. Опасно для жизни! Не входить! Не открывать!»

Они шли уже шестой час подряд с небольшими остановками на отдых. Коридор не кончался, однообразный, как тоннель метро. Примерно раз в час раздавался гул и тряслись стены и пол, причем каждый раз все это предварялось длинным тоскливым паучьим криком, то далеким, то близким, хотя сами пауки не показывались.

Обнаружились еще следы, тоже припорошенные новым слоем пыли, скорее всего собачьи, а может, волчьи. Животное бежало во встречном направлении, потопталось у двери с надписью «Смотровой колодец» и побежало обратно. Иван пробовал открыть и эту дверь, но, как и в прошлый раз, открыть — открыл, но ничего не увидел: теперь за дверью шла белая мгла, похожая на молоко, луч света увязал в ней, как в плотном тумане.

Правая стена казалась монолитом, но все же они нашли в ней свежую трещину, не настолько широкую, чтобы протиснуться в нее, но достаточную, чтобы заглянуть. За стеной располагался треугольный зал с круглой дырой люка в потолке, сквозь которую в зал сочился тусклый желтый свет и доносились уже знакомые звуки: всхлипы, пыхтение и какой-то непрерывный шелест.

— Все! — сказал Иван и стукнул стержнем о пол. — Пойдем назад. Все-таки с той стороны подземный мир разнообразнее.

Тая молча кивнула и облизнула сухие губы. Она устала, хотела пить и есть, и призрак голода поманил Ивана из темноты костлявым пальцем. Пить и есть было нечего, а до пролома в стене, через который они проникали в этот коридор и который таил хоть какую-то надежду, было не меньше двадцати пяти километров — пять-шесть часов ходьбы.

Но они смогли продержаться на ногах лишь два часа, дальше идти у Таи не хватило сил. Иван решил хоть немного поспать, устал он тоже изрядно, да и есть хотелось просто зверски. Сон должен был немного подкрепить их.

Постелили на полу у стены куртку Ивана, легли и накрылись зеленой штормовкой Таи. Девушка уснула мгновенно, доверчиво прижавшись к Ивану и положив голову ему на грудь. Несмотря на усталость, Иван долго не мог заснуть. Так и сидел, обнимая Таю, чувствуя пьянящую близость горячего девичьего тела и какую-то восторженную нежность к этой красивой, умной девушке, сумевшей сохраниться неизбалованной в век быстрых знакомств и расставаний без сожалений. Ему нравилось, как она говорит, ходит, улыбается, нравилось, что она понимает все с полуслова, не жалуется на усталость и голод, что она доверчива, как ребенок, и при всем при том умеет вести себя в любой обстановке. Но Иван не знал, какие чувства испытывает к нему Тая. Она была ровна, дружелюбна — и только. Несколько часов в этом странном и мрачном подземелье сблизили их больше, чем две недели у паучьего конуса в Брянском лесу, но что будет дальше, Иван гадать не хотел. Не удержавшись, он коснулся волос девушки губами и уснул, готовый защищать ее от любого врага…

Проснулся он от боли во всем теле. Тая спала в том же положении, ее волосы щекотали ему шею. Он осторожно переменил позу, посмотрел на часы: прошло всего два часа. Оглядел пустой коридор — никого — и тут же снова уснул. И даже ежечасный гул и дрожь пола не могли их разбудить. Лишь через пять с половиной часов они проснулись окончательно.

— Ты знаешь, — сказала Тая, поворачиваясь к нему лицом, — мне было так уютно и тепло! И снилось, что ты меня целовал.

— Мне тоже, — пробормотал Иван, разминая затекшую руку.

— Что тоже? — Тая засмеялась. — Что уютно или что целовал?

— Ничего не снилось, — с сожалением признался он. — Но я бы не отказался…

Она мгновение смотрела ему в глаза, потом наклонилась, быстро поцеловала и тут же вскочила.

— Вставай, соня! Проспишь с тобой все на свете! Я такая голодная, что, если ты еще раз уснешь, я тебя съем.

Немного приободрившись, они снова тронулись в путь. По расчетам Ивана выходило, что они провели в залах и коридорах подземелья уже более семнадцати часов. «На воле» — где именно, Иван представлял смутно, скорее всего в Брянском лесу, — была, должно быть, ночь.

Вскоре они нашли знакомый пролом в стене, сквозь который выбрались в коридор. Иван первым полез в темноту, держа наготове свою «дубинку».

Вертолет, из которого выпала Тая, был на месте, ничего в этой комнате не изменилось. А вот вертолета Ивана в зале без потолка не оказалось. Иван обыскал весь зал до самых глухих тупиков, но не нашел следов.

— Все! — сказал он горестно. — Я больше ничему не удивлюсь! Присниться он мне не мог, потому что вот фонарь из него, а утащить его отсюда невозможно, в проломы и щели он бы не пролез. Может, пауки разрезали его на части?..

Тая молчала. Ей было не по себе, и она то и дело посматривала на подрагивающую серую пелену, нависшую над залом вместо потолка.

Снова выбрались в комнату с пультами, потом в первый коридор, более узкий, чем тот, по которому отшагали с полсотни километров в оба конца. Этот коридор пострадал гораздо больше и местами был завален обломками рухнувших стен или останками каких-то непонятных аппаратов и машин. Двери здесь шли группами то с одной, то с другой стороны, и почти все были распахнуты, открывая взору разгромленные комнаты, залы, клетушки и боксы. В одной из комнат им впервые повстречался паук, перепугав Таю. Он выпрыгнул из угла, светя глазами, взбежал на холм белых цилиндров, скрипуче крикнул, вернее, даже не крикнул, а кашлянул и исчез в какой-то щели, прежде чем Иван успел что-нибудь предпринять.

Тая отпустила плечо Ивана, виновато посмотрела на него.

— Знаешь, я, наверное, к ним не привыкну. А глаза, ты видел его глаза?

Я проснулся в ночной тишине,

И душа испугалась молчания ночи.

Я увидел на темной стене

Чьи-то скорбные очи.

Иван продекламировал стихи и грустно посмотрел на девушку.

— Что-то скорби в них я не заметила, — фыркнула Тая. — Ты любишь Блока?

Иван улыбнулся.

— А кто его не любит?

— Я отношусь к нему спокойно. Но тебя понимаю.

— Если говорить об «очах», то мне, честно говоря, больше нравится Заболоцкий:

Ее глаза — как два тумана:

Полуулыбка, полуплач…

Ее глаза — как два обмана,

Покрытых мглою неудач…

Тая задумчиво и удивленно посмотрела на Ивана, но ничего не сказала.

Они миновали ряд темных комнат и, не сговариваясь, одновременно приникли к длинной трещине, пересекающей стену тупика наискось. Еще один зал с грудами каменных обломков, металлических предметов, цилиндров, но главное — с двумя длинными узкими окнами, через которые в зал вонзалось золотистое, без теней, сияние. И еще: знакомые «всхлипы» в этом зале усилились до громкого и гулкого шипения, словно за стеной выпускали пар из котла, то закрывая, то открывая вентиль.

— Выход? — полуутвердительно сказал Иван. — Но как туда добраться? В щель нам, пожалуй, не протиснуться.

Он попробовал действовать стержнем, как рычагом, но с таким же успехом можно было пытаться пробить стену голой рукой.

— Черт, не везет! Отдохнем?

Тая задумчиво побродила по комнате, рассматривая разбросанные по полу непонятные предметы. В дальнем углу она остановилась и включила фонарь.

— Иван!

Костров встал с глыбы не то камня, не то керамики с вкраплениями сверкающих шариков и подошел к девушке.

Луч света выхватил из тьмы колодец глубиной в десяток метров. На дне колодца лежали чьи-то кости, зеленовато-желтые и словно отполированные.

— Что здесь происходит, Ваня? — дрожащим голосом спросила Тая. — Куда мы попали?

Иван не успел ответить. Тяжкий удар потряс здание, качнулись стены, дрожь пола вошла в позвоночник через ноги. Вскрикнула Тая, едва не свалившись в колодец: Иван успел удержать ее за полу куртки. Снова удар, и новая волна вибрации, сквозь стихающий гул донеслись далекие тревожные крики.

— Я боюсь! — шепотом сказала Тая, касаясь губами уха Ивана. — Этот страшный лабиринт, коридоры, комнаты… эти взрывы… Ваня, может, нас захватили какие-то пришельцы и увезли на свою планету? Я читала в одном рассказе…

Иван заставил себя рассмеяться, хотя ему было не до смеха.

— Чудачка ты моя, мы на Земле, а скорее всего под землей. Пришельцы не стали бы писать на дверях по-русски.

— Русский-то он русский, но шрифт не очень русский… О, смотри! — воскликнула вдруг Тая. — Кажется, мы теперь сможем выбраться в тот зал!

Щель в светлый зал стала шире в полтора раза, сейчас даже Иван мог протиснуться в нее, не рискуя застрять.

Через минуту они были в зале, пробрались между грудами обломков и мусора и подбежали к окнам. То, что открылось их взорам, они увидеть не ожидали…

Окна выходили наружу в стене колоссального здания, крылья которого плавно заворачивались полукольцом по гигантскому радиусу вправо и влево и терялись за горизонтом, а на высоте около трех сотен метров над котловиной, заполненной золотистым маревом, постепенно становились прозрачными и исчезали! В центре котловины сияние было особенно сильным, и марево там истаивало в темном небе струями свечения, оранжевыми и малиновыми полосами. Оттуда доносился глухой рокот, равномерное «шипение пара» и густое «астматическое дыхание».

Завороженные странной картиной, Иван и Тая простояли полчаса, разглядывая котловину с золотым светящимся туманом, стены здания, уходящие вверх на громадную высоту и в стороны по кругу, с рядами окон и похожих на черные кляксы пятен.

— Да! — сказал наконец с чувством Иван. — На Землю это похоже мало! Но пришельцы — чушь!

— Что тогда? — тихо спросила Тая. — Где мы, по-твоему?

Иван промолчал, и они с новым вниманием принялись рассматривать ландшафт с высоты в двести метров.

— Под нами вроде бы лес, — неуверенно сказал Иван. — Спуститься бы… Но как?

— Если это здание, то должны быть лифты или лестницы. Поищем, а не найдем — вернемся сюда и будем думать снова.

Иван поколебался, поглядывая на шапку светящейся субстанции в котловине, и решительно направился в глубь зала.

— Не отставай и смотри под ноги, тут колодцев хватает.

Голод и жажда, мучившие их уже более полусуток, несколько притупились, уступив место волне возбуждения и надежды.

Глава 3

Им повезло — этот коридор не был бесконечным. Уже через полчаса он вывел их в круглый зал, пронизанный в центре трубой диаметром около трех метров. С одной стороны в трубе располагалось окно из толстого матового стекла. За стеклом ничего нельзя было разглядеть, хотя Ивану показалось, что он видит какую-то объемную решетчатую конструкцию.

— Лифт, наверное, — сказал он, постучав по стеклу и прислушиваясь к тонкому хрустальному звону.

Зал был совершенно пуст, весь в пятнах какой-то краски или копоти. Пыли здесь оказалось меньше, но это не могло скрыть следов, пересекающих пол в разных направлениях. Здесь были следы округлые и овальные, маленькие и большие, принадлежавшие собакам и другим животным, но были следы, заинтересовавшие Ивана, — человеческие. Проходили двое, причем босиком. Эти следы выходили из стеклянной двери «лифта», как Иван назвал трубу в центре зала, и заканчивались у двери с металлической полоской: в зале таких дверей было две. Проход из коридора, через который они проникли в зал, так и остался открытым.

Иван попробовал открыть двери, но одна из них приоткрылась на мгновение и снова захлопнулась, а вторая, свернувшись и растаяв, открыла за собой темный провал с наклонными металлическими балками, на которых кое-где сохранились ступеньки и даже целые марши лестницы. Спуститься по ней без спецснаряжения было невозможно.

— Да-а, — протянул Иван, посветив вверх и вниз. — На веревках кое-как можно спуститься… — Он замолчал. В шахте лестницы родились какие-то звуки: далекий визг, удары и уханье. Но шум остался — шелест, потрескивание, шепчущее эхо… Отзвуки жизни… Внизу кипела активная жизнь, явно отличающаяся от тишины и неуюта этого мертвого горизонта.

Иван перестал светить вниз и поставил фонарь так, чтобы свет рассеивался стеной зала.

— Что будем делать дальше?

Они посмотрели друг на друга. Тая держалась бодро, но была бледна, под глазами легли тени, лицо осунулось. Иван невольно потрогал суточную щетину на щеках, усмехнулся. О бритве, видимо, надолго придется забыть.

— Надо спускаться на землю, на первый этаж, — сказала Тая. — Здесь все мертво.

— И не соблюдается элементарная демографическая установка, — подхватил Иван, — нет достаточного для проживания количества пищи, одежды и жилья… У меня была конфета, но я ее съел. А норма для человека таких габаритов, как я, — три тысячи восемьсот килокалорий в день!

Тая красноречиво проглотила слюну, и они одновременно засмеялись. О килокалориях можно было только мечтать.

Решили поискать в ближайших комнатах хоть что-то напоминающее веревку. Пути вниз, на уцелевшие марши лестницы, не было.

— Эх, работал бы лифт! — вздохнул Иван, обойдя трубу с дверями. — Раз! — и мы внизу. — Он стукнул стержнем, с которым не расставался, в поющее стекло и заорал: — Сезам, откройся! Я кому говорю?! — И застыл с открытым ртом.

Дверь вдруг покрылась световой сеткой и бесшумно рухнула на пол грудой стеклянных кристаллов.

— Вот те на! — хмыкнул Иван, глядя на представшую взору кабину. — Неужели я потомок Соловья-разбойника?

Кабина была собрана из решеток, сквозь которые виднелись стены лифтового колодца, и освещалась мигающим голубым светом из невидимых источников.

Тая заглянула внутрь кабины, но Иван, опомнившись, оттащил ее в сторону.

— А если застрянем, кто поможет?

Тая пожала плечами.

— Как-нибудь выберемся. Голова у тебя имеется?

Иван молча повернулся и первым вошел в кабину, предварительно испытав прочность ее белого чистого пола. Слева у двери он увидел ряд темных окошечек. Одно из них светилось, но высвечивало не цифру этажа, а какой-то непонятный значок в виде стрелы, пересекающей два кольца.

— Мы здесь, — ткнул он пальцем в окошечко.

— По логике у тебя была, наверное, пятерка, — с веселыми искрами в глазах предположила Тая.

Иван сделал вид, что не заметил в ее словах иронии.

— Где же у них нижний этаж? Вдруг здание уходит под землю?

— Я тоже об этом подумала.

— Но если судить по той высоте, на какой находится мертвый наш этаж, то здесь явно не хватает кнопок: их должно быть не меньше сотни, а тут всего десяток.

— Может, высота этажей не везде одинакова.

— Все равно, что-то тут не так, — Иван оглянулся. — Рискнем?

Тая не опустила взгляда. «Что нам остается?» — понял ее Иван.

— Заходи, цепляйся за меня.

Они стали в центре кабины, Тая обняла Кострова сзади, и он тронул самое нижнее окошечко. Раздался двутональный гудок, заставивший их вздрогнуть, но кабина осталась на месте.

— Так. Наверное, на нижний этаж лифт не идет. Попробуем на второй снизу.

Снова резкий сигнал, и никакой реакции лифта.

— Может быть, механизм испортился? — робко предположила Тая. — Видишь, и дверь рассыпалась…

Иван хмыкнул.

— Может быть… может быть, это и не лифт вовсе.

Над рядом окошечек он увидел буквы ТФ и ряд цифр — 2301, подумал, что уже где-то видел эти цифры, причем недавно. Где именно?.. Вспомнил, поднял стержень в руке и прочитал на торце буквы и цифры: «МК-2301». М-да, если бы к этим цифрам и буквам были еще и поясняющие надписи…

Иван нажал ближайшее к светящемуся окошечко, и в тот же миг на них обрушилась тяжесть, едва не свалившая с ног. Тяжесть быстро прошла, наступила невесомость, отчего Таю затошнило, она вскрикнула, уцепилась за Ивана, напрягшегося как при падении. Но и невесомость прошла быстро, сладко ныли мышцы тела, голова казалась пустой и звонкой, потрескивало в ушах, во рту появился сладкий привкус.

Окошечко, на которое давил Иван, светилось, и на нем были нарисованы другие знаки: контур человеческой ладони, а под ней дефис и цифры «10 000».

— Приехали, — с облегчением сказал Иван. — Наверное, лифт сверхскоростной, с дикими ускорениями. Теперь поищем выход.

Они вышли из лифта в кольцевой зал и поняли, что лифт действительно перенес их на другой горизонт здания.

Запах здесь стоял, как в зверинце. Зал некогда был отделан под розовый мрамор, но пол его был усеян птичьим пометом и так истоптан, что потерял первоначальную окраску. Впрочем, помет оказался не птичьим. Как только Иван включил фонарь, под потолком зала раздался тонкий писк, захлопали крылья, и стая летучих мышей ринулась в глубь мрачного коридора, исчезнув в темноте.

— Так и поседеть недолго! — сказала Тая со смешком, не спеша отпускать локоть Кострова. Тот прижал палец к губам.

— Тише!

Где-то далеко послышался странный звук: рев трубы с плачущим отголоском, который повторился еще и еще. Затем донеслись крики какой-то птицы, хруст ломающихся ветвей, лай, и все стихло.

«Жизнь! — подумал Иван с некоторой тревогой. — Карабин или хотя бы ивашуринское ружье не помешали бы…»

— Выключи свет, — посоветовала Тая.

Постояли, привыкли к темноте. Постепенно стали различать отсвет на стене зала, но коридор, в котором исчезли летучие мыши, остался заполненным полнейшим мраком. Иван оглянулся и сжал плечо девушки. Дверь лифта была цела, и сквозь нее было видно, как в трубе проносятся сверху вниз цепочки голубых огней, словно воздушные пузыри в воде. Промчались, и лифт снова стал темен и нем.

Они осторожно обошли трубу. Свет шел из другого коридора, дверь из полупрозрачного коричневатого материала лежала на полу и была смята, как тряпка. Коридор, тоже истоптанный грязными следами, вскоре вывел путешественников в просторное помещение без окон и второго выхода, но с дырой в человеческий рост, по-хозяйски прикрытой листом полированного металла. Из щели между листом и стеной бил желтый луч света и тянуло холодом.

Иван подбежал к щели, уперся стержнем и с натугой откинул тяжеленный лист, упавший, как чугунная чушка весом в полтонны. В лицо хлынул желтый свет, морозный свежий воздух и волна незнакомых запахов и звуков. Снаружи в нескольких шагах начинался заснеженный лес, над которым пылало желтое зарево… Завороженно глядя на лес, Иван шагнул было к дыре, но остановился, заметив необычность проделанного в стене прохода.

Дыра была пробита из помещения наружу каким-то мощным энергетическим выхлопом, лазерным, плазменным или иным, и расплавленный материал стены, застыв, образовал полупрозрачную корону из острых зубцов и нитей метровой длины.

Оглянувшись на Таю и встретив ее вопрошающий взгляд, Иван попробовал ногой прочность «короны» — держит — и выбрался из помещения первым.

Они стояли на снегу у стены здания, поднимавшейся над ними на недосягаемую высоту. Вершина терялась в небе где-то на высоте не менее полутора километров, а насколько оно простиралось в длину, можно было только гадать.

Мороз был несильным, около пяти-шести градусов, но путешественники были одеты не по-зимнему и долго выдержать даже такую температуру не смогли бы.

— Снег! — тихо проговорила Тая. — В сентябре — снег!..

— Это там был сентябрь, — так же тихо сказал Иван. — В Брянском лесу. А перед нами — не Брянский лес.

Узкая полоса свободной от деревьев земли отделяла стену здания от стены чужого, застывшего в настороженном молчании леса. Снег был разрисован звериными следами, особенно в том месте, где вышли Иван с Таей. Видимо, именно через этот лаз проникли в здание животные и летучие мыши. Сквозь неумолчный далекий рокот и ритмичное шипение доносились иногда крики птиц, треск ветвей и взлаивающий рев. Земля тряслась мелкой дрожью. Тая первой обратила внимание на это — внутри здания дрожь не ощущалась. Иван крепче сжал свою «дубинку», взял за руку девушку.

— Пошли, иначе замерзнем.

— А куда идти?

— Все равно куда. Пойдем в сторону зарева, может, встретим людей, да и что-нибудь из еды поищем. Назад вернуться успеем всегда, здание видно издалека.

Тая зябко поежилась, но не возразила, хотя было видно, что идти ей никуда не хочется.

Лес был в основном лиственный: береза, ольха, верба, реже встречались осина и тополь, но попадались и сосны. Иван обратил внимание на то, что у многих берез обломаны ветви и содрана кора, а снег рядом утоптан громадными следами — круглыми, как тарелки, размером с полметра.

— Медведь? — робко спросила Тая, с опаской разглядывая следы.

Иван нагнулся, понюхал воздух.

— Не похоже, и пахнет псиной.

Неподалеку раздался рев пополам с надсадным кашлем. Тая вздрогнула, посмотрела на Кострова. Тот застыл, прислушиваясь.

— Странный крик, — сказал он медленно. — Где-то я слышал его раньше… Кажется, в зоопарке. По-моему, так кричат рассерженные слоны.

— Слоны?! Откуда они здесь?

Иван промолчал, он знал столько же, сколько и Тая. К тому же его больше занимали мысли о еде, потому что желудок уже в который раз напоминал о себе.

Дальше пробирались молча, утопая в снегу по щиколотку, реже по колено. Набрели на рябину, сохранившую несколько кистей ярко-алых ягод. Съели по пригоршне, хотя челюсти сводило от кислоты и горечи. Тая захватила несколько гроздей с собой — все же какая-никакая, а еда. Иван заел ягоды снегом, вспомнив, что давно хочет пить.

Через полчаса заметили впереди просвет между стволами берез, ускорили шаг. Иван пролез под ветвями разлапистой ели, вышел на край поляны и замер. Посреди поляны стоял… мамонт! Гигантское буро-коричневое тело, крутой лоб с выпуклыми надбровьями, загнутые двухметровые бивни, хобот, вытянутый в их сторону… Мамонт смотрел на застывших людей, пошевеливая ушами и словно размышляя, что с ними делать. Мирный вид и неподвижность нежданных гостей, видно, успокоили его. Мамонт фыркнул, повернулся к людям боком и стал рыться хоботом под снегом, извлекая пожухлую траву и закидывая ее в пасть.

Совсем близко раздался короткий визгливый рев, мамонт вздернул хобот и ответил лающим криком.

Тая потянула Ивана за рукав, и они обошли поляну порядочным крюком. Остановились отдышаться под поваленным тополем.

— Мамонты, — сказал Иван, отогревая Таины пальцы в руках. — Вымершие, насколько я знаю, около десяти тысяч лет назад. Это шерстистый мамонт, живший в верхнем плейстоцене, около тридцати тысяч лет назад.

— Что будем делать дальше, капитан?

Тая с сомнением посмотрела на стержень в руке у Ивана, и ее спутник понял этот взгляд. «Против мамонта с этой палкой не пойдешь, — говорили глаза девушки. — И кто еще встретится?»

— Пробежимся? — предложил Иван. — Хоть согреемся.

Они побежали, проваливаясь в снег.

Местность заметно понижалась, начался, очевидно, спуск в ту котловину, которую они увидели из окна сверху. Бежать было все легче, словно они теряли в весе. Заметив это, Иван замедлил бег. Деревья становились ниже, тоньше и почти все, будто под напором ветра, наклонялись вершинами в сторону центра котловины. Здесь было светло как днем, но свет был какой-то странный — золотистый, не дающий теней.

Тая тоже заметила перемены в окружающем ландшафте и посматривала на Ивана искоса, ожидая его решения. Наконец деревья пошли в рост человека, поредели, и впереди показалась голая снежная равнина до горизонта. Иван остановился, глядя на золотую сияющую пелену в половину небосклона. Рокот исходил из этой пелены, иногда оттуда доносились более громкие басовитые удары, вызывающие заметные колебания земли. После каждого удара над золотым заревом вставал факел белого пламени и расплывался сияющим зонтиком, из которого начинал идти золотой дождь, тускнеющий до малинового свечения. Чтоб слышать друг друга, здесь приходилось повышать голос.

— Мне кажется, туда идти опасно, — сказала Тая.

Иван и сам думал о том же. Он заметил, что по снежному полю метет поземка — в безветрии! Причем она пульсирует — то усиливается, то ослабевает, и в такт этим пульсациям из золотой бездны долетает густое шипение, словно там на гигантскую раскаленную жаровню ритмично льют воду.

— Ты, безусловно, права, — сказал Иван. — Туда мы не пойдем. — И вдруг сжал руку Таи до боли. — Смотри!

В сотне метров от них катился из леса черный ручей. Он распался на струи, осмысленно обтекающие кусты и деревья, и, не сбавляя скорости, понесся по снежному полю. То были пауки!

Через несколько минут поток пауков иссяк и вскоре исчез в снежной коловерти. Иван опомнился и отпустил руку девушки. Они молча посмотрели друг на друга. У обоих мелькнула одна и та же мысль: это был мир пауков или кто там они были на самом деле, и люди попали в него случайно. «Но где этот мир? — подумал Иван. — Под землей Брянского леса или?.. Впрочем, что значит «или»? Мы же трезво мыслящие люди, надо просто найти правдоподобное объяснение всему этому безобразию! Самое простое объяснение… самое простое… Сон? Бред? Господи, насколько это тривиально! Я же уверен, что не сплю…»

— У меня замерзли ноги, — совсем тихо сказала Тая.

Иван очнулся, огляделся по сторонам и направился в глубь леса.

— Сейчас, Тая, потерпи чуток. Разведем костер и согреемся.

Костер дымил и стрелял искрами, но горел.

Сухостоя в этом лесу не было, лишь иногда встречались сухие ветки, обломанные мамонтами, поэтому Иван нарезал ножом живых ветвей с берез и тополей. Таю он усадил на лапник, благо сосны и ели росли рядом с костром.

Вскоре они согрелись, и если бы не сосущее чувство голода, настроение было бы значительно лучше..

С небес продолжал литься на землю приятный золотистый свет, почти не дающий теней. Глухо клокотал неведомый вулкан, дрожала земля. Где-то продолжали трубно перекликаться мамонты, а один раз донесся пронзительный визг дикой свиньи и утробное уханье не то зверя, не то птицы.

Они молчали. Говорить было не о чем. То, что с ними случилось и что происходило вокруг, пересекло «горизонт восприятия необычного», душевных сил на постоянное удивление не хватало, да и физические убывали с каждым часом. Иван со страхом подумал, что может свалиться без сил прежде, чем они найдут пищу. Приключение затягивалось, и надо было беспокоиться о будущем, не надеясь на скорое возвращение из необычного плена или на чью-нибудь помощь.

— Помыться бы, — сказала вдруг Тая грустно. — В бане. Я грязная, как замарашка. А у теток такая прекрасная баня!

— Не мешало бы, — согласился Иван. — Кстати, слово «баня» в переводе с тюркского означает — изгонять боль и грусть.

По лесу раскатилась частая дробь, словно кто-то стучал колотушкой по стволам деревьев. Иван повернул голову, но не двинулся с места. Снова деревянная дробь, затем вскрик, шум, возня, рычание…

Иван вскочил, настороженно прислушиваясь к шуму борьбы.

— Наших бьют, помочь, что ли?

Тая не улыбнулась шутке.

Глухие удары, топот, треск сучьев, снова рычание, и все стихло, доносилось лишь ставшее привычным далекое громыхание.

— Посиди, я сейчас. — Иван подумал, взвесил в руке стержень и отдал его Тае. — Держи на всякий случай. Пойду посмотрю, что там за возню устроили.

Тая только кивнула, сил возражать у нее не было. Лицо девушки еще больше побледнело и обострилось, губы потрескались. У Ивана сжалось сердце, он вернулся, поцеловал ее в щеку, отчего девушка виновато улыбнулась, и быстро направился в сторону источника недавнего шума.

Через несколько минут он вышел на вытоптанную мамонтами тропу и увидел необычного зверя, похожего на льва и на тигра одновременно. У него была короткая желтоватая шерсть, мощные лапы и великолепные клыки, которыми он разрывал плоть небольшой лошади. Зверь повернул к Ивану окровавленную морду, прянул ушами и низко рыкнул, как бы предупреждая: не мешай, прошу по-хорошему!

Несколько минут они смотрели друг другу в глаза, потом лев-тигр еще раз рыкнул и принялся доедать добычу. Иван отступил за ствол березы и вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб. У него был нож, но считать его оружием против тигра было невозможно.

Через четверть часа тигро-лев насытился, оглянулся на человека, словно приглашая к трапезе, и гордо удалился прочь, ступая тяжело, но бесшумно и мягко. Вскоре в той стороне раздался тревожный вопль мамонта. «И все же на тигра он не похож, — подумал Иван, выжидая. — Скорее лев, пещерный лев, но без гривы. Где-то я читал, что у пещерных львов не было гривы… и таких клыков… разновидность какая-то… Но откуда он здесь? Впрочем, оттуда же и мамонты. Это их мир, и пришельцы в нем мы, а не они…»

Подождав еще несколько минут, Иван подбежал к убитой лошади и торопливо вырезал несколько кусков мяса из нетронутых лодыжек и крупа.

Тая ждала его стоя, судорожно сжимая в руке стержень и напряженно прислушиваясь к новому звуку: повизгиванию и поскуливанию в десятке шагов от костра. Иван успокаивающе погладил ее по спине, шагнул в сторону звуков и рявкнул:

— Пшел вон!

Кто-то шарахнулся по кустам, потрещал ветками, и все стихло.

Иван невольно засмеялся, бросая мясо на снег.

— Выходит, мы не самые слабые в этих краях. Наверное, собака…

Они жарили ломтики конины, насаженные на прутья, и ели, обжигаясь. К этому рациону не хватало хлеба и соли, но оба понимали, что им, возможно, предстоит еще привыкать и к сырому мясу, чтобы остаться в живых. На помощь рассчитывать пока было нечего…

Глава 4

Несмотря на то, что в этом странном мире стоял вечный желтый день, их потянуло ко сну: биологические часы организма были настроены на привычный двадцатичетырехчасовой цикл. В лесу спать было холодно, да и небезопасно — костер еле грел, а у них даже не было зимней одежды.

— Придется идти спать в «крепость», — сказал Иван, вскидывая глаза на стену здания, нависшую над ними. — Там хоть тепло, а повезет — так и уют найдем.

Тая согласилась. Она была сыта, сил заметно прибавилось, к тому же на настроение благотворно влиял небольшой запас жареного мяса, завернутый в бересту и отягощавший карманы куртки Ивана.

На пути к зданию они встретили другого мамонта, обгладывающего кору березы. Мамонт был космат и явно ниже первого. Один бивень у него был сломан, и мамонт дрожал крупной дрожью, что было заметно даже сквозь густую бурую шерсть.

— Замерз, бедняга, — пожалела его Тая.

Иван отрицательно покачал головой.

— Они не боятся холода, тут что-то другое. Может, заболел.

Постояли, глядя на гиганта с явным сочувствием. Ветер донес издалека длинный тоскливый вой. Мамонт вздернул голову, хлопнул ушами, прислушался и молча подался в чащу, оставляя на кустах и ветвях деревьев клочья шерсти.

— Паук? — нерешительно сказала Тая.

— Не похоже, крикунов тут достаточно и без пауков. Пойдем, незачем ждать приключений.

Они пробрались сквозь кустарник к стене здания — странно пятнистой, ячеистой, с рядом слепых черных пятен. Никаких дверей видно не было, а окна начинались метрах в двадцати от земли и, насколько хватал глаз, все были целые, без трещин и пробоин. Эти проемы Иван называл окнами больше по привычке, на настоящие окна они походили мало.

— Наверное, мы уклонились от дыры, — пробормотал Иван. — Поищем? Она должна быть недалеко.

Тая первой двинулась вдоль стены. Эксперт с невольной жалостью посмотрел на ее короткие сапожки. Тая часто проваливалась в снег до колен, и ноги, наверное, были совершенно мокрыми. Как и у него, впрочем.

Они прошли около километра. Ячеи сменялись выпуклостями, «окна» то пропадали совсем, то шли длинными рядами, а входа все не было. Пока шли, было тепло, но стоило остановиться, как холод возвращался под одежду… Посмотрели друг на друга и повернули обратно. Не успели пройти несколько десятков шагов, как впереди вдруг бесшумно отъехала в сторону часть казавшейся монолитной стены, и на снег вылился черный «ручей». Снова пауки!

Тая подалась назад. Иван поспешил закрыть ее телом, поднимая вверх руку с «дубинкой». Но паукам было не до них: ни один не свернул в сторону и не посмотрел на замерших людей. По снегу они передвигались так же быстро и плавно, как и по твердой земле, словно скользили над ним на невидимых лыжах, и, лишь приглядевшись, можно было заметить, как работают их членистые ноги. Странные это были пауки. И не потому, что размеры их превышали размеры любого паука на земле: было в них нечто и от гибкости змей, и от механической равномерности и целеустремленности машины, и что-то еще — неуловимое изящество геометрических форм, «запах» мысли и опасности, что всегда отличало живое от неживого…

«Ручей» пауков исчез за деревьями, на снегу остался только странный дырчатый след, не похожий на след живого существа. «Противоречие, — подумал Иван. — В них много и от живого, и от неживого…» Он вспомнил — дверь! И потянул Таю за собой.

— Бежим!

Через несколько секунд они оказались в здании, и тут же блок стены совершенно бесшумно и без помощи каких-то видимых механизмов стал на место и закупорил проход. Наступила темнота и тишина. Иван зажег фонарь и зажмурился от брызнувших со всех сторон искр.

Они стояли в ледяном гроте — таково было первое впечатление. Слегка наклонные стены — в пластах хрустального, с белыми прожилками, льда, сводчатый потолок — сплошной искрящийся слой снега со льдом. Однако это был не лед. Материал стен грота был теплым и щипался электричеством. Лишь пол не создавал иллюзий насчет своей основы — металл, похожий на хромистую сталь.

— Тепло, но слишком жестко, — сонным голосом сказала Тая.

Было видно, что дальше идти ей смертельно не хочется, но право решения она оставляла мужчине. Иван невольно улыбнулся.

— Ты права, к тому же здесь шастают пауки. Поищем более укромное убежище, и вообще у меня идея — попробовать выйти на другую сторону здания.

У Таи загорелись глаза, но тут же погасли. — Мы уже пробовали в коридоре, помнишь?

— Плохо пробовали. Но отложим поход на утро…

Иван не договорил. Где-то внутри здания родились шорохи и скрипы, гулко ударил невидимый гонг. Стены грота стали потрескивать, искриться, Иван выключил фонарь, но темнота не наступила, они были окружены призрачным холодным сиянием стен. Шорохи приблизились, распались на дробное постукивание сотен быстрых ног.

Иван затравленно огляделся — бежать было некуда — и отступил, насколько смог, с середины грота к стене. В ту же секунду дальний тупик грота раскололся щелью, в которую вкатился знакомый черный поток пауков. Пахнуло свежестью и эфиром.

Бесшумно отошел в сторону блок выхода наружу, передний отряд пауков выкатился на снег, а остальные равнодушно бежали следом, не обращая внимания на людей. Они бы так и проскочили мимо, но Тая вдруг пошатнулась. Иван едва подхватил ее на руки. Последний из замыкающих колонну пауков замедлил бег и остановился, обернувшись к ним блюдцами глаз и приподняв переднюю пару лап. Иван опустил Таю и угрожающе поднял свое оружие. Паук, казалось, раздумывал, что делать, потом вдруг испустил тонкий лучик света, ощупал им фигуры людей, повернулся и припустил за своими собратьями. Блок выхода встал на место, потемнело. Сияние уходило в глубь стен, запах озона исчез.

Иван снова включил фонарь, с тревогой глядя на Таю. Девушка побледнела еще больше, глаза ее лихорадочно блестели. «Не заболела бы!..» — озабоченно подумал он.

— Сможешь идти?

— Наверное, смогу, но куда?

Иван повел лучом фонаря и нащупал плечо Таи. Проход, через который пауки проникли в грот, остался открытым. Гадать, почему он открыт, было некогда, и они побежали, хотя Иван признался себе, что у него сил почти не было. Что же говорить о Тае?

Они выбежали в обширный зал, занятый какими-то громадами, словно покрытыми черным лаком. Одна из них тихо, как трансформатор, гудела, и над ней крутились фиолетовые огоньки. Запах здесь стоял странный — сладкий, с привкусом мяты и полыни. Пол в зале напоминал черное стекло и был теплым, почти горячим на ощупь, зато потолок отсутствовал, как в том зале, где Иван оставил вертолет. Вместо потолка на высоте полусотни метров колыхалась сизая дымная пелена.

Тая подумала, села на пол и сняла сапожки.

— Снимай и ты… тепло, согреемся.

Иван послушно снял свои когда-то щегольские фирменные сапоги и остался в мокрых насквозь шерстяных носках. Вскоре ноги и вправду согрелись, приятное тепло растеклось по всему телу.

У них хватило сил поискать нишу между одной из темных машин и стеной зала, постелить многострадальную куртку Ивана и лечь. Оба уснули почти мгновенно и не слышали, как гудящая громада в другом конце зала трижды со странным звуком выпускала из своего чрева потоки пауков…

Спали они семь часов по часам Ивана, а проснувшись, не сразу вспомнили, где они и почему так тверда их постель.

В зале было все так же темно, только теперь гудели и потрескивали уже четыре громады. В глубинах пола пробегали длинные голубые искры, а иногда целые дорожки непонятных символов и цифр.

Иван сделал зарядку, погладил порядком подросшую щетину на подбородке и перехватил взгляд Таи.

— Что, хорош?

Тая улыбнулась.

— А борода у тебя темная, не рыжая, как волосы. Что будем делать, капитан?

— Сначала — завтракать. — Иван вытащил ломти мяса. — Потом пойдем искать противоположную сторону здания. А что, есть другие варианты?

Тая пожала плечами и стала надевать высохшие сапожки. Иван с трудом натянул свои.

Через четверть часа они вышли в путь с новой надеждой на успех. Ивану пришло на ум изречение Бэкона: «Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин», — но он не стал высказывать его вслух.

Выход из зала нашелся быстро. Их было несколько — многометровые арки в толще стен. Пройдя арку, путешественники вышли на узкий балкончик, опоясывающий обширную шахту, которая уходила вниз на неизвестную глубину. Верх шахты исчезал в колышущейся синеватой пелене. Иногда внизу что-то остро посверкивало, и мимо балкона пролетали снизу вверх какие-то полупрозрачные бесплотные тени неуловимых глазу очертаний.

Посмотрели минут пять-шесть и вернулись в зал. Второй выход — узкий лаз в темноту — вывел их в затхлый каменный мешок, где они нашли странные светящиеся кости какого-то неизвестного животного. Если судить по скелету, у этого животного вместо головы росло нечто вроде запасной лапы с кинжаловидными когтями!

Снова вернулись в зал. Иван обошел его по периметру, высвечивая каждую впадину, и обнаружил в центре колодец с белыми скобами, уходящими в темноту. Колодец был снабжен толстой прозрачной крышкой, в глубине которой светились буквы ТФМ и непонятный значок в виде стрелы, перечеркнувшей круг. Крышка была откинута.

— Влезем в какую-нибудь канализацию! — пробормотал Костров, глядя на светящиеся буквы. — Но выхода нет. Все арки ведут на балкон, а узкие трубы — в колодцы с костями. Смотри, снова те же буквы… Интересно, что они обозначают? Знаешь, мне пришла мысль, что здесь ходили люди.

— Через этот колодец?

— Не только. Вспомни лифт, разрушенную лестницу, двери, да и этот колодец с нормальной лестницей… Паукам все это не нужно: скобы, ступеньки, двери, широкие коридоры… Значит, строили здание люди?

— Логично. Но где же они? Почему встречаются только следы да пауки, непонятно как ворвавшиеся в Брянский лес?

Иван задумался, но мысль, которая, казалось, все объясняла, ушла, спряталась в ворохе впечатлений. Делать было нечего — следовало проверить, куда ведет этот колодец. Иван попробовал прочность первой скобы и полез в глубину. Опустившись на высоту своего роста, он неожиданно уперся ногами во что-то упругое. Посветил фонарем вниз, но увидел лишь продолжение колодца. Тем не менее нога упиралась в упругое препятствие, совершенно невидимое.

— Что там? — шепот Таи отразился от стен странной трубы звонким дребезжащим эхом.

— Не понимаю… не пускает. Ничего не видно, но под ногами словно резиновая подушка.

Иван попробовал прочность «подушки» двумя ногами — держит.

— М-мда, кажется, и здесь нам не пройти. Влипли.

— Подвинься, пожалуйста, я тоже попробую.

— Я вылезу.

— Нет-нет, одна я боюсь.

Тая забралась в колодец, и в тот же момент крышка люка бесшумно закрылась за ними, чуть не придавив Ивану пальцы. Прозрачная преграда под ногами засветилась призрачным зеленым светом, свет собрался в облачко и превратился в пылающие буквы и цифры: ТП-22 000.

— Мембрана семь, — раздался снизу четкий мужской голос с едва заметным акцентом. — Спуск в пределах хроноперехода. Рекомендуется инкриентная ориентация и псивеллинг.

Через несколько секунд буквы погасли, а затем неизвестная упругая субстанция, на которой стоял Иван («Силовое поле», — мимолетно подумал он), стала опускаться. Костров автоматически ухватился за скобы, но те «поехали» под руками с той же скоростью, что и невидимое «дно». И вдруг наступила невесомость!

Тая тихо вскрикнула от неожиданности и выпустила из рук фонарь. Иван чуть не выронил свой фонарь — тоже от неожиданности: показалось, что они сорвались и полетели вниз, в глубину колодца. Но скобы были под руками, ветер не свистел в ушах, ничего не изменилось, кроме ощущения потери веса.

«Падали» недолго: упругая сетка поймала их и мягко опустила на твердый пол. Иван перестал поддерживать Таю.

— Не ушиблась?

— Только испугалась и, кажется, потеряла фонарь.

— И мой что-то погас.

Иван повозился, фонарь вспыхнул, но свет его был не так ярок, как прежде.

— Батареи сели, что ли?

Они висели на скобах в том же колодце! Казалось, до крышки вверху можно было дотянуться рукой, но Иван, вытянув левую руку, встретил упругое сопротивление. Явление повторилось «со знаком минус»: сначала они не могли опуститься вниз, теперь не могли подняться наверх.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Не больше твоего. О, смотри!

Вверху над их головами беззвучно таяли в воздухе светящиеся цифры: — 40 000.

— Здесь своя жизнь и своя техника. Одно знаю твердо: на Земле пока нет ни такой техники, ни таких зданий. Мне кажется, что мы еще не видели и тысячной доли того, что здесь есть.

— Не хочешь же ты сказать, что мы не на Земле? — жалобно проговорила Тая.

Иван попробовал нащупать ногой «подушку», но не нашел.

— Не знаю. Надо выбираться из здания, тогда все станет ясно. Кажется, теперь можно спуститься ниже. Я пойду первым.

Они снова начали спускаться, осторожно пробуя скобы, хрупкие с виду, но прочные, как будто из стали. И оказались… в решетчатой кабине лифта с распахнутой дверью! Дверь вела в знакомый круглый зал, похожий на тот, что окружал лифт, вынесший их в зимний лес с мамонтами.

Три выхода в темные коридоры, два из них — в старой пыльной паутине, третий выводил в длинный зал с непрозрачными окнами и дверью.

— Метаморфозы на грани помешательства! — пробормотал Иван. — Похоже, мы уже под землей, я потерял ориентацию. Как ты думаешь, в какой стороне «двор» со снегом?

Тая беспомощно пожала плечами.

— Я тоже запуталась.

Они осмотрели сначала левый коридор, узкий и холодный, — из него несло плесенью и сыростью, потом тот, что вел в длинную комнату с окнами. Иван уже имел опыт открывания дверей, разделенных металлической полосой, но на этот раз его усилия были тщетными: дверь лишь на мгновение отогнула край и тут же встала на место. Правда, они успели заметить золотистый купол неба — «двор» с мамонтами находился за этой дверью.

Иван прекратил попытки открыть упрямую автоматическую дверь и махнул рукой.

— Нам пока там делать нечего. Зато совершенно ясно, где расположена внешняя сторона нашей тюрьмы.

Они углубились в оставшийся коридор, широкий, но сырой, с застоявшимися лужами на грязном полу. Стены коридора были серыми, с цветными разводами, и в них местами торчали концы ржавых и мокрых балок, с которых капала вода.

В коридоре было тихо, пусто и мрачно, как в могильном склепе, лишь звуки падающих капель рождали дребезжащее эхо, вязнувшее в толще казавшихся бетонными стен.

Иногда откуда-то из неведомых глубин здания волнами накатывала дрожь, сначала слабо, потом все сильней и сильней. По лужам разбегались круги, разбиваясь в интерференционной картине, с потолка падали комки и отслоившиеся пластинки бетона. Дрожь усиливалась до такой степени, что у людей начинали стучать зубы и в позвоночник, в шею, в грудь, в голову проникала жаркая боль. Потом дрожь уходила в пол, убывала, исчезала совсем, и в коридор вновь возвращалась капельная тишина.

Через полчаса стало понятно, что коридор тянется бесконечно, как и тот первый, сухой и пыльный, по которому невольные разведчики протопали около полусотни километров. Иван не терял направления, пока они шли, и теперь выходило, что слева — внутренняя сторона здания с ровным золотым светом, а справа — внешняя, конечная цель их поисков. Но добраться до нее не представлялось возможным, в этом коридоре не было ни окон, ни дверей, ни трещин. Надо было возвращаться. И тут Иван поймал-таки мысль, не дающую ему покоя.

— Постой… — сказал он, останавливаясь, — мы же спустились на этаж ниже…

Тая непонимающе посмотрела на него.

— Ну и что?

— А то, что мы не могли видеть дневной свет, так как опустились «по мембране номер семь» ниже поверхности земли.

— Что же мы тогда видели?

— Проще вернуться и посмотреть еще раз.

Тая с гаснущей надеждой посмотрела вперед: коридор, непропорционально, нечеловечески длинный, подавляющий своей загадочной необходимостью тем, кто его строил, как и все в этом здании, уходил в сырую, угрюмую тьму, навевавшую уныние и страх.

Фонарь светил совсем тускло, пришлось выключить его и включать периодически, чтобы не наткнуться на стены. В зал с лестницей они вышли мокрые, как после дождя, и Тая вслух посетовала, что это не тот зал, где можно было обсушиться, просто сидя на полу.

Иван еще раз попытался открыть упрямую дверь в сыром и длинном зале с рядом слепых окон. Напрасно. Тогда он обошел зал кругом и нашел проход в соседнее помещение, замаскированный свисающим покрывалом серого цвета. Покрывалом оказалась паутина, мокрая и грязная. Иван сбил ее стержнем на пол и, посвечивая под ноги, прошел в квадратную комнату с бугристым скользким полом и сочащимися сыростью стенами.

— Б-р-р! — содрогнулась Тая, выглядывая из-за его спины. — Все-таки это, наверное, подвал. Пошли наверх, там хоть сухо и тепло.

Иван, не отвечая, подошел к серому пятну справа на стене, с минуту разглядывал его и вдруг ударил по нему ногой. Раздался отчетливый хруст, пятно распалось и осыпалось кусками, обнажая дыру в стене с «воротником» из расплавленного материала стены. В комнату хлынул водопад знакомого золотистого света. Иван сбил остатки паутины, потрогал гладкую поверхность «короны» и присвистнул.

Золотое зарево на горизонте не изменилось, как и рокот, идущий оттуда. Но вместо снега и лиственного леса перед изумленными путешественниками открылась болотистая низина, ограниченная слева опушкой дикого леса, состоящего из знакомых деревьев — лиственницы, секвойи, бука — наряду с незнакомыми, не то пальмами, не то древовидными папоротниками. Справа низина переходила в зеркало воды, отражающее огненно-желтый световой шатер на горизонте.

— Ничего не понимаю! — пробормотала Тая. — Выходит, мы не под землей?

— Выходит, что так.

Иван первый вылез на край полупрозрачного «воротника», окружающего дыру, осмотрел его и хмыкнул.

— Ну и силища! Представляешь мощь удара, способного пробить метровую бетонную стену, да еще так аккуратно! Кому-то очень хотелось выйти именно здесь, да и в первый раз тоже. Лезь осторожнее, не зацепись, края очень острые.

Они ступили на густую траву, скрывающую кое-где камни и утонувшие в земле стволы и ветви деревьев. Ветер донес из близкого леса волну приятных запахов и гулкие отголоски необычного эха.

— Может, не будем заходить далеко? — нерешительно спросила Тая. — Там кто-то ходит…

— Да я и не собираюсь, но вдруг там ходят люди?

Иван поднес руки рупором ко рту и крикнул:

— Эгей! Люди! Есть кто живой?

У опушки леса колыхнулись кусты, донесся удаляющийся топот и частый треск, в высокой и жесткой траве, напоминающей осоку, зашуршало, захрустело и плюхнулось в воду. Возня в лесной чаще на минуту прекратилась, потом снова все пошло своим чередом: этот мир жил своей сопящей, чавкающей, шуршащей жизнью, и плевать ему было на пришельцев.

Они все же отважились на вылазку в глубь леса, по направлению к дымно-золотистому факелу на горизонте. Пробираться по чаще было довольно трудно, лес здесь стоял старый, полный умерших древесных исполинов, многие из которых Иван никогда не видел ни в жизни, ни на фотографиях и рисунках. Все живое в радиусе двух десятков шагов пряталось от них, и все же они пару раз успели заметить каких-то мелких зверьков, убегающих в траву, а у расколотого надвое, почерневшего двухметрового пня увидели неторопливо уползающего в чащу питона.

Вскоре вышли на край пустыря, заросшего жесткой травой и камышом, уходящего километров на пять к светящемуся золотому столбу тумана. За полосой камыша шла совершенно свободная от растительности черная пустыня, над которой стлался странный сиреневый туман.

— Не пройти, пожалуй, — сказал Иван. — Торфяные гари…

И они побрели назад, обуреваемые противоречивыми чувствами: любопытством и жаждой определенности, желанием поскорей выбраться домой, к людям. А уже неподалеку от циклопической стены здания наткнулись на группу… первобытных охотников! Те вышли на поляну и замерли, глядя на так же опешивших Ивана и Таю.

Трое. Один волосатый, запахнутый в шкуру, с копьем — впереди, двое с палкой за плечами, на которой висела туша какого-то животного, — сзади. Одинаковые лица с широкими приплюснутыми носами, низкими челюстями. Неандертальцы? Кроманьонцы? Питекантропы?..

— Гы-у! — рявкнул вдруг вожак, опомнившись, повернулся и кинулся наутек. Двое соплеменников бросили наземь свою поклажу и сыпанули следом. Шум, скулящий вскрик, и тишина.

Иван дернул Таю за руку, и они побежали было своей дорогой, но Иван тут же сообразил, что случай снова пришел к ним на помощь, и вернулся к брошенной охотниками добыче. Тая отвернулась, когда он начал вырезать мясо из рогатой туши, но «дремучие» инстинкты, напомнившие о бренности человеческого тела, помогли преодолеть брезгливость и отвращение к мясницкому ремеслу. Они оторвали от Ивановой куртки подкладку и завернули в нее мясо. Через несколько минут выбежали к стене здания, отыскали дыру, похожую издали на зрачок исполинского глаза, опушенного перламутровыми «ресницами», и залезли внутрь.

В кольцевом зале с выходом на лестничную площадку передохнули, поглядывая друг на друга. Наконец Тая сказала:

— Кто это был? Синантропы?

— Что не обезьяны — точно, — сказал ей в тон Иван. — Может, синантропы, может, питекантропы, не разбираюсь. Homo erectus.[2] Предки, одним словом.

— У меня голова идет кругом! Ведь это… это… Питекантропы жили по крайней мере двести тысяч лет назад! И потом — куда подевался зимний ландшафт с мамонтами?

Иван покачал головой и ничего не сказал. В памяти всплыли цифры, что высветились над ними, когда они спускались по скобкам в колодце «мембраны номер семь»: — 40 000… Что это за цифры? Кто их зажег и что они означают?

— Может, я сплю, Ваня? — вдруг всхлипнула Тая.

Иван погладил ее по руке, легонько прижал к себе.

— Тогда мы спим оба.

Пол под ними завибрировал, качнулись стены зала, где-то с грохотом рухнуло что-то тяжелое, и вслед за этим далеко-далеко отозвался паук: тоскливый, с переливами, переходящий в свист крик…

Глава 5

После часового отдыха решили все-таки отыскать дорогу к противоположной стороне здания, выходящей, по идее, на «Большую землю».

Для начала тщательно обследовали другой коридор и анфиладу комнат вдоль внутренней стены здания с выходами «на двор», но обнаружили только ржавые обломки каких-то машин, заросшие плесенью и паутиной колодцы и кучи белых цилиндров — все это в грязи, мокрое, сочащееся водой, зловонное и больное. Очевидно, весь этот горизонт здания был сырым и нездоровым, никого живого, даже пауков, здесь не встретилось. Проходов к внешней стене здания Иван с Таей не нашли.

— Придется, наверное, подниматься, — сказал Иван, с тревогой посматривая на фонарь — тот уже еле светил. — К тому же мы скоро лишимся света.

Тая виновато шмыгнула носом.

— Сама не знаю, как выпустила из рук свой фонарь.

Иван задумчиво похлопал по карманам, достал отвертку, повертел в пальцах. Хмыкнул, достал из другого кармана плоскогубцы и перчатки и принялся рыться в остальных карманах. Потом озадаченно посмотрел на девушку.

— Странно… Я, кажется, посеял второй комплект пилотского инвентаря. Помню, что положил в правый карман…

Он снова начал обшаривать карманы, но Тая мягко остановила его.

— Ну зачем нам это, Ваня? Хватит и того, что осталось. Вот фонарь действительно жаль. У меня предложение: давай рискнем и опустимся еще ниже, в подвал.

— Мы уже опускались в подвал, а очутились… здесь.

— Ну и что, просто колодец «мембраны» попался такой — вывел нас не вниз, а в другую сторону.

— Ну, положим, я этого не заметил, но, с другой стороны, подняться мы всегда успеем. Ищи люк с крышкой.

Знакомый люк с полупрозрачной крышкой и надписью «ТФМ» удалось отыскать через час в сухом металлическом бункере с сильным запахом озона.

Они опять начали спуск по знакомым скобам, готовые к любым неожиданностям, и двумя метрами ниже произошло то же, что и два часа назад: приятный голос мягко предупредил, что это «мембрана сорок один, спуск в пределах хроноперехода, рекомендуется инкриентная ориентация и псивеллинг», потом было «падение» в черный колодец, волна тепла по телу, и в результате оказалось, что они держатся за скобы в том же положении, в каком их застала невесомость, а над ними медленно гаснут в темноте красные цифры: — 220 000.

— Минус двести двадцать тысяч… — пробормотал Иван. — С ума можно сойти! Или я на грани сумасшествия, или…

— В прошлый раз было минус сорок тысяч…

Тая судорожно вздохнула, словно всхлипнула.

— Знаешь, Ваня…

Он подождал продолжения, но Тая молчала. Тогда он включил фонарь и увидел слезы в расширенных глазах девушки.

— Ну, что ты, маленькая, — пробормотал он, поднявшись на две скобы выше, и погладил ее по волосам. — Что ты, не надо, ведь я с тобой.

Она глубоко вздохнула несколько раз.

— Уже все прошло… извини. — Она улыбнулась. — Я, наверное, неженка, да?

— Ты молодец! Хорошо держишься! Не думал, что ты такая сильная. Хочешь, я спою тебе хриплую песню?

Иван дребезжащим голосом запел: «Ты моя королева…»

Тая снова улыбнулась, благодарно прижала его руку к щеке и вытерла слезы.

— Спасибо, Ваня. Вдвоем с тобой мне не страшно… вернее, страшно, но не так…

Иван засмеялся.

— Вот и прекрасно. Вдвоем мы выкрутимся, вот увидишь. Не может быть, чтобы нам никто не встретился из людей. Как сказал бы Миша Рузаев: «Не может быть, чтобы Ванька помер, он нам еще должен». — Иван осекся. Где в этот момент Рузаев, он не знал.

Они спустились по скобам вниз и оказались в кабине открытого лифта, ждущего их в стандартном круглом зале, похожем на те, что они уже проходили. Иван задержался в коробке лифта, подождал, пока спустится Тая, и успел увидеть, как пространство колодца над ним сжалось в линию и исчезло. Дыра в потолке кабины подернулась «льдом» и спустя несколько секунд «заросла», будто ее и не было.

Этот зал был сух и покрыт холмиками тонкого оранжевого песка. В нем тоже было три двери: одна смята ударом в складку, две другие завалены холмами мусора.

Они обошли зал, но следов, указывающих на то, что этот зал посещали до них, не обнаружили. За изувеченной дверью открылся треугольный низкий тоннель, скорее даже лаз, потому что идти по нему можно было, только согнувшись в три погибели. К тому же песка в нем было наметено гораздо больше, чем в зале. Но выбирать не приходилось — остальные двери были до половины засыпаны холмами странного разноцветного хлама, обрывками проводов и каких-то пакетов.

Около полусотни метров прошли нормально, но дальше тоннель повернул под прямым углом, песка в нем прибавилось, и пришлось встать на четвереньки. В иной обстановке Иван, может быть, и повернул бы обратно, но, во-первых, впереди забрезжил слабый свет, а во-вторых, возвращаться не хотелось: какое-то внутреннее чутье подсказывало, что впереди их ждут интересные находки.

Последние метры до выхода из тоннеля пришлось ползти на животе. Иван добрался первым и высунул голову из узкой щели между потолком тоннеля и слоем наметенного песка.

Он увидел круглую комнату с широкой трубой в центре, барханы песка, из-под которых высовывались тонкие гибкие хлысты, похожие на усы экзотического рако-скорпиона. Комната освещалась хорошо знакомым желтым светом, льющимся сквозь горизонтальные щели в стене под потолком.

— Ну что там? — прошептала Тая, дергая его за ногу.

Иван наконец выбрался и встал, подавая руку спутнице.

С минуту они осматривались, прислушивались к новым звукам: вою ветра за стеной, приглушенному бормотанию, скрипам и шорохам. Обошли комнату, стараясь не притрагиваться к ярко-красным «усам» — было в них что-то пугающее, живое и неживое одновременно.

Щели в стене шли примерно на высоте двух с половиной метров. Иван попробовал допрыгнуть, но песок гасил усилие прыжка. Тогда пришла идея подставить спину Тае. Девушка кое-как взобралась на плечи эксперта и заглянула в узкую десятисантиметровую щель.

— Кажется, мы снова не попали в подвал, — сказала она через минуту. — Там дальше, наверное, пустыня, а потом… котловина и в ней — колонна светящегося тумана. Гул идет оттуда.

Она спрыгнула на песок.

— Так, — сказал Иван. — Этот светящийся золотой туман мы видим уже в четвертый раз… Пустыню ты хорошо разглядела? Может быть, тебе показалось? Откуда ей тут быть, если «во дворе» лес и болото?

— Нет, там песок до горизонта, и больше ничего не видно.

Иван с силой потер лоб, усмехнулся.

— Свихнуться можно! Правда, я тут для себя уже все объяснил. Проверю, прав ли, и расскажу. А пока запишем этот факт в реестр загадок. Поищем-ка дверцу наружу, убедимся, что не грезим, что пустыня реальна.

Но двери в комнате не оказалось. Единственным выходом и входом служил тоннель, через который они попали сюда, да узкие и длинные щели, сквозь которые ветер продолжал сыпать песок и пыль.

Иван наткнулся на один из двухметровых хлыстов, внимательно осмотрел его и вдруг неожиданно для себя самого ударил по хлысту стержнем. И получил оплеуху, бросившую его на стену помещения. Хлыст завибрировал, изогнулся, песок под ним вспучился, и на свет показалась черная полусфера с мигающим алым глазом на боку.

— Берегись! — крикнул Иван, ворочаясь на песке и не чувствуя боли. — В тоннель!

Тая не стала мешкать и пулей влетела в полузасыпанное отверстие тоннеля. Иван с трудом доковылял туда же и вполз в отверстие ногами вперед, продолжая наблюдать за действиями неожиданно ожившего чудовища.

Черная полусфера полностью вылезла из песка, поднялась на гибких шлангообразных ногах. Ног было семь, в диаметре полусфера достигала метра. Она приподнялась над песком метра на полтора, касаясь своим хвостом песка, стен комнаты, словно ощупывала их, беззвучно обошла комнату по кругу, семеня пружинящими ногами, остановилась под одной из щелей и просунула туда хлыст. Алый огонек в единственном окошке на боку полусферы замигал, что-то тоненько прозвенело внутри корпуса неизвестной машины.

— Отойди подальше, Иван, — взмолилась Тая, дергая Ивана за ногу. — Кто знает, что у него на уме.

— Не бойся, это кибер, — отмахнулся Иван. — Ничего он нам не сделает, он и так полудохлый.

«Полудохлый» автомат неизвестного назначения отошел от стены, его «антенна» вычертила на стене идеальную окружность, уперлась в центр круга и… часть стены вывалилась наружу, впустив в комнату каскад желтого сияния. Полусфера просеменила к проделанному проходу, занесла несколько ног на край отверстия и замерла. Потом дернулась и завалилась на бок. Алый огонек на ее боку погас. Длинные щупальца ног сократились и словно втянулись в черные выступы.

— Сдох! — прокомментировал Иван и вылез из своего убежища.

— Куда ты?! — испуганно воскликнула Тая. — А если оно снова оживет?

— Не оживет: у него, очевидно, кончился энергозапас, причем очень давно. От удара замкнуло какие-нибудь контакты, вот он и проснулся на минуту. К нашему счастью. Тут их целое кладбище, штук двадцать.

Иван выглянул из круглого окна, вырезанного автоматом. Края отверстия были не горячими, как ожидалось, а наоборот — холодными, даже ледяными. Хмыкнув, Костров махнул рукой выглядывающей из тоннеля Тае и выпрыгнул на близкую песчаную зыбь под окном.

— Вылезай, прогуляемся. Да не бойся, трусиха.

Тая пробралась мимо зарывшейся в песок краем полусферы, опасливо поглядывая на ее «антенну», и перелезла через край отверстия.

Они стояли на песчаном валу, утопая в песке по щиколотки. Вдоль стены дул холодный, пронизывающий ветер, срывая с песчаных гребней струйки песка и пыли. Насколько хватал глаз, перед ними лежала пустыня без малейшего признака растительности. Лишь в нескольких километрах слева виднелось какое-то скопление скал и камней белого цвета. И больше ничего, до самого дрожащего золотого столба на горизонте, освещающего этот угрюмый пустынный пейзаж.

Иван оглянулся на здание, ощутимо материальное, тяжелое, молчаливое, загадочное, подавляющее размерами и таинственной жизнью, снова посмотрел на песчаное море.

— Да, это не подвал… Но мы спустились по лестнице вниз, это бесспорно. Получается, что каждому этажу здания соответствует свой ландшафт «во дворе». Так, что ли?

— Может быть, здание — нечто вроде дендрария? «Двор» разделен на зоны, и в каждой свой экологический комплекс…

— Тогда уж не дендрарий, а экологарий, — рассеянно сказал Костров. — И все-таки мы спустились по скобам вниз. По моим расчетам, мы должны сейчас находиться под землей на глубине двадцати — двадцати пяти метров по отношению к земному ландшафту с мамонтами.

Тая запахнула штормовку на груди, переступила с ноги на ногу. Спорить она не хотела, ей было холодно и неуютно, давно хотелось пить и есть.

После короткого раздумья решили пройтись до белых скал и вернуться, все равно спешить было некуда.

По песку идти было трудно, поэтому они скоро согрелись. Тая первой заметила, что здесь, в пустыне, «чего-то не хватает».

Остановились, внимательно оглядели окрестности. Ни движения — кроме струек песка по склонам барханов, ни звука — кроме посвиста ветра.

— Ну, конечно, — догадался Иван. — Тишина!

В этом мире горизонт с золотой дымкой-колонной был нем, не тряслась почва, не раздавались рокот и гул. Правда, Ивану все время казалось, что рокот есть, но они его странным образом не слышат.

Пошли дальше. А когда до цели оставалось около сотни метров, из-за белой, изъеденной выветриванием скалы показался сначала громадный коричневый рог, а потом и его обладатель — громадный носорог. Он был весь покрыт бурой, свалявшейся шерстью, достигал в холке трехметровой высоты, а рог животного возвышался не меньше чем на полтора метра.

Тая тихо вскрикнула, отступая на шаг. Ивана бросило в жар… Не зная, что предпринять, он только сжал «оружие», которое таскал с собой третьи сутки. Однако носорогу было явно не до них. Он только жалобно, совсем по-коровьи, промычал и, шатаясь, повернул за скалы. Теперь стало видно, насколько он исхудал, бока запали так, что выступили ребра, ноги словно обуглились и превратились в костяные колонны.

— Хорош! — крякнул Иван, расслабляясь. — Не хочешь посмотреть, кто там прячется еще?

— Шерстистый носорог, — пробормотала Тая, — эласмотерий… Бежим, пока он не захотел познакомиться с нами поближе.

— Во-первых, у него не хватит сил, а во-вторых, носороги — травоядные животные. И мне его жалко.

Через час они вернулись к «окну» в стене, вырезанному автоматом-полусферой, и только сейчас увидели, что стенка в этом месте имеет полукруглый уступ на всю ее высоту, с рядами щелей через каждые пять-шесть метров. Постояли, глядя на безрадостный ландшафт, навевающий мрачные мысли. Чувство одиночества здесь усиливалось до боли, лишая душу уверенности в том, что когда-нибудь их путешествие закончится.

— А я знаю, почему носорог не ушел отсюда, — сказал Иван негромко. — В скалах, наверное, есть вода. Хорошо было бы пойти и принести.

— Нет! — быстро ответила Тая. — Ни в коем случае! Я тебя не отпущу, обойдемся.

Иван осмотрел ближайшие участки стены, но она оказалась слепой: не только без каких-либо дверей, но и без окон.

— Придется возвращаться.

Тая безропотно полезла в отверстие, забыв о своей недавней подозрительности к обесточенным автоматам.

Вернулись в зал с трубой, отдохнули.

— Жаль, не из чего развести костер, — сказал Иван. — Пожарили бы мясо. Ты не находишь, что нам здорово везет?

Тая, прислонясь к стене трубы с закрытыми глазами, отрицательно качнула головой.

— Ну и зря. Мы живы, это раз; есть кое-какие запасы еды, это два; одеты сносно, это три. Правда, с водой плоховато, но найти ее несложно, хотя бы в этом коридоре на «сыром» этаже.

Иван заметил, что Тая дрожит, и придвинулся ближе.

— Замерзла?

— Слегка…

— Тогда чего мы здесь сидим? Поехали вверх, на теплый горизонт. Или… рискнем спуститься ниже? У меня есть одна идея…

Тая встала.

— Как хочешь. Не обращай внимания, сейчас согреюсь. Кстати, эта труба, наверное, лифт.

Иван обошел трехметровую трубу, выходящую из пола и исчезающую в потолке, и нашел едва заметный контур двери.

— Ты не ошиблась, вероятно, тот самый лифт. Но как открыть дверь?

— А как ты открыл в первый раз?

— Крикнул… — Иван подумал и с сомнением сказал: — Откройся!

Никакой реакции.

— Ты крикни, только не забудь сказать «сезам».

— Сезам, откройся!

Звонкий щелчок! Они вздрогнули. Но дверца осталась закрытой, если, конечно, это была дверца лифта.

— Ничего, — сказал разочарованный Иван. — Не зная, как управляется здешняя техника, мы… — он не договорил.

Дверца просветлела, из серо-коричневой превратилась в прозрачно-голубую, стала утоньшаться, таять и исчезать, открыв знакомый решетчатый короб лифта с панелью окошечек. Одно из квадратных окошечек светилось зеленым светом, и на этом фоне чернели буквы ПЛ и ниже цифры: — 1 000 000.

— Ага, — бодро сказал Иван. — Мы здесь… черт знает где! Ну, едем ниже?

Тая кивнула.

— Вперед!

Палец коснулся окошечка ниже светящегося, волна теплого воздуха прошла по телу снизу вверх, странная тяжесть легла на плечи, хотя, по идее, должна была наступить потеря веса из-за падения вниз. Проем двери потемнел, исчез, в кабине погас свет. Движение длилось с минуту, не больше. Тяжесть схлынула, раздался металлический щелчок, и вновь загорелись невидимые светильники. Окошечко на панели высвечивало букву М и цифры: — 70 000 000.

— Знаешь… — Иван задумчиво разглядывал цифру. — Кажется, я и в самом деле сделал открытие. Все сходится.

Тая потянула его за рукав.

— Выходи, а то я боюсь. Что же это за открытие?

— Подожди, вот проверим, куда мы с тобой попали, и скажу.

Этот этаж оказался сухим, теплым, заполненным таинственным движением и жуткой механической и полумеханической жизнью. В первом же коридоре наткнулись на отряд пауков, затем на колонну знакомых полусфер с хлыстами-антеннами и ногами-щупальцами и, наконец, на жуткую черную фигуру, внушающую ужас и отвращение. Фигура напоминала грубую скульптуру человека с намеками на голову, плечи, руки и ноги и в то же время создавала впечатление чужеродности, неземной угрюмой силы и целеустремленности. В трехметровой высоты коридор она вмещалась с трудом, и при каждом ее шаге пол ощутимо вздрагивал. На людей она не обратила внимания, вперив горящий взгляд (глаз у нее был один — горизонтальная щель на лбу) куда-то вдаль.

Проводив взглядами закованную снизу до пояса в полированный металл фигуру, путешественники переглянулись и дальше шли уже с опаской.

Коридор был светлый, широкий, со множеством дверей, преимущественно закрытых, но встречались и выломанные двери. Одна из комнат с такой дверью, куда заглянули робинзоны, была на всю глубину заткана белой светящейся паутиной, в другой лежали аккуратные ряды белых цилиндров, а в третьей ворочался густой черный дым, перехлестывая иногда через порог и растекаясь по коридору медленно редеющими струями. Пол коридора возле комнаты был сплошь металлическим, пахло здесь озоном и сгоревшей изоляцией.

Иван с помощью испытанного приема открыл наугад одну из дверей с металлической полосой и увидел громадный зал, полный летающих алых огней. Пахнуло горячим воздухом и озоном, а откуда-то из глубины зала вдруг забормотал гортанный голос:

— Не входить, без ТФЗ не входить! Опасность! Не входить…

Иван отступил, и дверь закрылась.

— Там люди! — прошептала побледневшая Тая.

Иван с сомнением покачал головой, снова открыл дверь. Тот же голос опять начал бормотать на одной ноте:

— Не входить без ТФЗ! Напоминаю: опасность распада! Без ТФЗ не входить…

— Кто здесь есть? — крикнул Иван. — Выйдите, пожалуйста, сюда!

Голос поперхнулся, молчал несколько секунд, потом продолжал:

— Я сто первый РК, выйти не могу, предупреждаю: без ТФЗ не…

Иван махнул рукой, отступил назад. Дверь закрылась и отрезала бормотание неведомого «сто первого РК».

— Автомат. Людей здесь нет.

Они прошли по коридору километра два и вернулись к залу лифта. Второй коридор оказался копией первого, а в третьем произошел инцидент между Иваном и пауками.

Этот коридор был, собственно, не коридором, а отполированной до блеска металлической трубой диаметром примерно в два человеческих роста. Дверей в нем не было, но через каждые сто метров по обе стороны центральной рубчатой дорожки в стенках трубы выдавались черные цилиндры с окулярами, похожие на тубусы микроскопов. На торцах некоторых цилиндров горели крошечные зеленые огоньки.

Иван осмелился заглянуть в окуляр одного из выступающих «тубусов» и увидел далеко-далеко несколько искаженный пейзаж с «доисторическим» лесом, скалами, рекой и золотистым светящимся столбом на горизонте.

— Нечто вроде смотрового колодца, — сказал он и отодвинулся, давая спутнице возможность заглянуть в окуляр. — Или телескопа.

Тая посмотрела и разогнулась.

— Телескоп приближает предметы, а эта трубка уменьшает.

— Но все равно служит для наблюдения. Интересно, а что на другой стороне?

Они отыскали работающий «телескоп», отмеченный зеленым глазком индикатора (остальные трубы не просматривались), на правой стороне тоннеля и увидели далекий зеленый хвойный лес.

— Лес, — сказал Иван, и до него дошло, что смотрит он в направлении внешней стороны здания. — Это же снаружи, Тая! Это воля!

Они еще несколько раз по очереди заглядывали в окуляр смотрового устройства, словно не могли наглядеться на родной до слез хвойный простор, и побрели обратно в зал с лифтом: идти дальше по трубе не имело смысла, новых открытий она не сулила. И тут сзади раздался звонкий удар, тихое жужжание, метровый кусок тоннеля в потолке плавно пошел вниз, из образовавшегося проема на пол посыпались пауки. Они построились в колонну и, дробно цокая лапами по металлическому настилу, пронеслись мимо прислонившихся к стенке тоннеля людей. Но последний почему-то вернулся, постоял невдалеке, шевеля поднятыми передними лапами и не сводя глаз с побледневшей Таи, и внезапно быстро и молча вцепился в протянутый навстречу для защиты стержень Ивана. Потянул к себе. Иван рванул свою «дубинку» назад, но паук держал крепко, хотя, как он ее держал, понять было нельзя. Так они тянули стержень в разные стороны добрую минуту, потом Иван не выдержал и заорал:

— А ну пошел вон, дурак!

Паук присел от акустического удара, выпустил стержень и умчался в тоннель. Тая вскрикнула в испуге — крик Ивана и для нее был неожиданным, — засмеялась:

— Напугал ты его!..

— Будет знать, как хватать! Кстати, что-то пауки здесь очень смирные: не кричат на нас, не пугают инфразвуком… — Иван заторопился, заметив, что Тая пытается сдержать зевок. — Пойдем-ка выйдем из нашей тюрьмы, зажжем костер, поедим — и спать. Бродим без отдыха уже девятый час подряд.

Они вышли в кольцевой зал с колонной лифта, нашли в его стене не замеченную ранее дверь, но она вдруг открылась сама, и навстречу, утробно урча, выползла полусфера с гибким членистым хлыстом красного цвета. Иван с Таей отскочили к стене зала, металлическая громадина, помаргивая передним голубым глазом, бесшумно просеменила к толстой колонне лифта. Ивану почудился незнакомый запах, будоражащий и гнетущий одновременно.

— Пошли, — тихо прошептала Тая, глядя на замершую «черепаху», хлыст которой ощупывал колонну лифта омерзительно «живыми» движениями.

Дверь осталась открытой, и путешественники юркнули в нее, не глядя, куда ведет новый путь. И тут лифт вдруг выбросил из чрева двух пауков. Первый из них явно не ожидал встретить препятствие и с ходу столкнулся с полусферой. Дальнейшее произошло в течение трех-четырех секунд.

Хлыст «черепахи» мгновенно выстрелил в паука, как плеть, и часть паучьего бока вместе с лапой оказалась начисто снесенной. Паук же мгновенно отскочил назад и поднял вверх передние лапы. Второй удар «плети», почти незаметный глазу — так быстро он был нанесен, — и обе лапы паука упали на пол. Паук окутался белым облаком газовой продувки, он и не думал сопротивляться, и третий удар разящего хлыста развалил его надвое. Зато его спутник, смотревший на схватку из клети лифта словно в оцепенении, прыгнул прямо на полусферу, из его туловища сверкнул узкий лучик, вонзился под глаз полусферы. Паук увернулся от изогнувшегося хлыста, чиркнул по его основанию тем же лучом, и хлыст с шипением превратился в струйку вспыхнувшего газа.

Внутри «черепахи» что-то забулькало, она попятилась, неуверенно переставляя гофрированные ноги-шланги. Паук, избежавший печальной участи товарища, несколько мгновений смотрел на полусферу ничего не выражающим взглядом, потом проскрипел что-то и умчался в круглый тоннель.

«Черепаха» вдруг осела на пол, на ее макушке вырос желвак, из которого начал вытягиваться розовый, как коровий сосок, палец.

Таю затошнило, и Ивану пришлось поспешно увести ее от этого зрелища. Они отошли от двери, и та закрылась, отрезав доступ в зал, где произошла схватка между автоматами.

Пленники оказались в пустом конусовидном помещении с гладким светящимся полом. Противоположная сторона помещения заканчивалась белым диском с тремя круглыми штурвальчиками — то ли дверь, то ли какой-то пульт. Как только люди приблизились, он тихонько клацнул и зажег уже виденные ранее букву М и цифры: — 70 000 000.

— Что они не поделили? — спросила Тая, кивая назад.

— А пес их знает, — пожал плечами тот. — Вероятно, от неожиданности. Жалко паука…

— И мне… Я к ним как-то привыкла, а эти полусферы… какие-то чужие, неестественные… как и тот, черный…

— Чужие — хорошо сказано. Они всему здесь чужие. Ты заметила, она там отращивает новый хлыст?

Тая поморщилась.

— Не вспоминай. Куда же теперь?

— Как куда? Только вперед.

Иван подошел к пульту.

— Откройся! — сказал он грозно.

На поверхности диска загорелась зеленая стрелка, указав на один из штурвальчиков.

— Техника что надо! — одобрительно сказал Иван. — Сплошь автоматика речевого приказа плюс системы безопасности.

Он потянул за штурвальчик, покрутил вправо, потом влево, снова потянул, и диск со всеми его приспособлениями отъехал в сторону.

— Что я говорил? — Иван чуть нагнулся и шагнул в проем.

Он оказался на каменистом взгорке с разбросанными тут и там валунами. Дальше начиналась утоптанная кем-то, может быть и «черепахами», тропа, переходящая в просеку в великаньем лесу, состоящем из гигантских пирамидальных деревьев с красноватой корой, похожих на секвойи, и из деревьев с чешуйчатыми стволами, напоминающих сосны и араукарии одновременно. Были и еще какие-то деревья и кустарники, но уж и вовсе неведомого облика. Из-за леса вставало золотое зарево и доносился неумолчный приглушенный гул, скрадывающий все остальные звуки. Порыв ветра принес из леса терпкий запах смолы и зелени и… смрадный трупный запах.

Иван нагнулся к низкому отверстию выхода, позвал Таю, и в это время из-за ближайших древесных колоссов на просеку бесшумно шагнул чудовищный исполинский динозавр! Ростом с трехэтажный дом, двуногий — ноги похожи на птичьи, в пупырчатой броне, с подергивающимся в такт шагам хвостом, двумя передними двупалыми лапками, маленькими по сравнению с задними, и полутораметровой пастью, полной саблевидных зубов.

— Господи! — слабо ахнула Тая и юркнула обратно.

Иван, словно в столбняке, медленно нашарил рукой край двери, не спуская глаз с чудовища. В памяти всплыло название зверя — тираннозаврус рекс. Но это был близкий родственник тираннозавра — тарбозавр, самый страшный из хищных динозавров конца мелового периода мезозойской эры.

Тарбозавр птичьим движением повернул голову к человеку, глаза его покрылись слюдяной пленкой — он мигнул. И тут Иван опомнился и прыгнул в круглый проем, откуда слышался зовущий голос Таи.

Глава 6

Они нашли эту полость спустя час после бегства от динозавра.

Полость была просто глубокой нишей в стене коридора, и, хотя по коридору то и дело проносились пауки, а иногда и другие странные полуживые-полумеханические твари, путешественники решили отдыхать здесь. Во-первых, пол ниши был устлан толстым слоем похожего на поролон материала, во-вторых, здесь было тепло и уютно, и, в-третьих, Тая уже не могла идти дальше.

Иван выбросил из темной ниши в освещенный коридор бесполезный фонарь — лампочка уже еле тлела — и сел рядом с молчавшей девушкой, ощущая, как сладко ноет поясница и гудят натруженные ноги.

— Есть хочешь? — спросил Иван спустя минуту, чувствуя, что еще немного, и он уснет.

— Больше пить, чем есть, — призналась Тая. — Как ты думаешь, нас найдут?

Иван честно попытался представить, как их ищут, но у него ничего не получилось. Все же он успокоил Таю:

— Конечно, нас уже ищут. Ивашура небось поднял на ноги всю округу… — Иван замолчал. Ивашура остался в Брянском лесу вместе с Рузаевым, Гаспаряном и другими. Здание же, внутри которого они путешествовали вдвоем, не могло находиться в том же лесу. Таких циклопических сооружений, превосходящих по размерам все созданное людьми, не было на всей Земле. И все же оно стояло на Земле, в этом Иван не сомневался.

— Как ты думаешь, где мы? — тем же ровным голосом спросила Тая, словно не заметила оговорки эксперта.

Иван подумал, потом с трудом встал.

— Я сейчас, посиди.

Уже из коридора он пробормотал:

— Я знаю, что мы на Земле и в то же время внутри какой-то громадной башни… Подожди, я сейчас приду и расскажу свою идею.

Он вернулся в зал с лифтом, где сражались паук и «черепаха» (следы их борьбы уже исчезли), набрал разноцветных «досок» в куче мусора у запертой двери и приволок к нише. Тая ждала его, высунув голову и напряженно всматриваясь в глубь уходящего в неведомое коридора.

— Не оставляй меня одну, — попросила она, облегченно вздыхая.

Иван кивнул и стал разводить огонь.

Вскоре костер с некоторой неуверенностью стал поедать «доски», которые принес эксперт. Теперь стало видно, что это вовсе не дерево, хотя рисунок на «досках» был древесный: «доски» горели чистым зеленым пламенем и почти без дыма. От огня попахивало жареными орехами и чем-то «больничным», вроде йода или камфары. Иван поколебался, потом изжарил на пробу кусок мяса и осторожно отведал. Мясо было вполне съедобным. Тогда он зажарил весь оставшийся запас козлятины и разделил на две порции.

— Хлебушка бы… — вздохнула Тая.

— Негоже, Таисия свет Васильевна, — проговорил Иван с набитым ртом, — перебирать харчами в нашем положении. Ешь, что Бог послал, то есть питекантропы-охотники.

Тая немного пожевала мяса и покачала головой.

— Не могу… не лезет…

— Да, водицы испить бы не мешало. — Иван спрятал остатки трапезы в карман. — Только где ее искать? Эй! — крикнул он, заметив бегущего по коридору паука: страха перед ним у Ивана никакого не было, пауки стали для него просто частью обстановки.

Паук резко затормозил у ниши, уставился глазищами, словно в недоумении перебирая лапами.

— Будь другом, принеси воды, — проникновенно попросил Иван. — А то умрем от жажды.

Паук постоял немного в позе растерянности и умчался в недра здания. Тая тихонько засмеялась, следом за ней засмеялся Иван.

— У него был такой вид, будто он знает, что делать, — произнес он сквозь спазмы смеха.

— Словно он думал, что ответить…

Отсмеявшись, они вытерли слезы.

— Теперь я поделюсь своей идеей, — сказал Иван. Оглядевшись — глаза уже привыкли к полумраку, он растянулся у теплой черной стенки ниши. — Тот лифт, на котором мы катались, вовсе не лифт, а машина времени.

Тая легла у другой стенки лицом вверх, глаза ее были открыты.

— Что молчишь? Разве я не прав?

— Я думаю… Наверное, прав.

— Помнишь цифры в лифте на кнопках-окошках? Последняя была минус семьдесят миллионов, так? А тираннозавры, кстати, жили именно в это время: шестьдесят пять — сто миллионов лет назад, в меловом периоде.

— Может быть.

— Почему «может быть»? Все сходится. Я теперь думаю, что Валера был прав. Помнишь Валеру? Наш самый молодой эксперт. Что-то произошло со временем, он говорил — фурункул времени. Вот и прорвались к нам мамонты, динозавры… питекантропы.

Тая не отвечала.

— Спишь? — вполголоса спросил Иван, подождал, потом встал и подошел к девушке. Тая спала. Он поколебался немного и вернулся обратно. Сон упал могильной плитой…

Проснулся он от крика и машинально схватился за стержень.

Кричала Тая. У ее ног сидел паук и держал в трех лапах что-то круглое.

Тая прижалась спиной к стене и выставила вперед руку.

— Пошел прочь! — Иван вскочил и замахнулся стержнем.

Паук отпрянул, секунду глядел на человека без всякого выражения, выронил на пол круглый предмет и выскочил из ниши. Дробным удаляющимся стуком отозвался пол коридора.

— Вот гад, подкрался! — Иван опустился на корточки возле Таи и погладил ее по волосам. — Испугалась?

Тая кивнула, лицо ее было мокрым.

— Ты плачешь!

— Нет. Я спала, и вдруг что-то мокрое проползло по лицу…

— Мокрое?

Иван хмыкнул, огляделся, нашел глазами круглый предмет, оставленный пауком, взял в руки.

Это был довольно тяжелый плоский диск с небольшим ребристым выступом на боку. Иван повертел его в руках, нечаянно надавил на выступ, и в лицо брызнула струйка воды. От неожиданности Иван выронил диск и вытер лицо ладонью.

— Черт побери! Вода!

Тая на коленях подползла к нему.

— Вода? Где?

— Да вот в этой… фляге…

Он снова поднял диск, прижал пальцем выступ, и из центра диска ударила тонкая струя воды.

— Вода! Это действительно фляга! Паук принес воду, понимаешь?

Они долго и с наслаждением пили.

— Вот это сюрприз! — Иван, отдуваясь, положил флягу на пол и откинулся к стене. — Паук понял! Но тогда никакой он не паук, а самый настоящий кибер, как я и догадывался. Конечно, кибер, автомат… А раз он понял, то это еще раз доказывает, что мы на Земле.

Тая слабо кивнула, легла, глаза ее закрылись, но она тут же встрепенулась.

— Ложись рядом! Пусть паук будит тебя.

Иван улыбнулся, глотнул еще раз воды, удивляясь, что фляга не иссякает, и лег. Тая повернулась к нему лицом, обняла, провела пальцем по подбородку.

— Знаешь, без бороды я тебя уже не помню.

Последней мыслью Ивана было: надо сказать пауку, чтобы вывел к людям…

Проснулись они от толчка: пол под ними дернулся и задрожал.

Издалека донесся гул, серия свистов различной тональности. Снова толчок и вибрация пола, заметная даже сквозь «поролон», и вслед за этим снова гул и свист.

— Что это? — приподнялась Тая, протирая глаза.

Иван несколько секунд прислушивался к затихающему гулу, потом встал и выглянул в темный коридор, освещаемый кое-где мигающим красным светом. По потолку коридора промчалась алая световая стрела, снова дернулся пол, толчок едва не выбросил Ивана в коридор. Где-то близко прозвенел звонок, раздался топот, непонятное бормотание, шорохи и металлические лязги. Мимо ниши вихрем промчался паук, за ним еще несколько.

— Что-то случилось, — пробормотал Иван, возвращаясь к Тае. Пол теперь трясся непрерывно, из глубины здания волнами накатывал тяжелый гул, прерываемый ударами гонга.

— Что будем делать?

Свет в коридоре продолжал мигать, иногда по стенам или потолку проносились огненные змеи, какие-то символы и слова. Звонок доносился не переставая, где-то хлопали двери — было похоже на это, что-то осыпалось со стеклянным хрустом и звоном. Кто-то скребся в стену ниши, изредка стуча в нее чем-то тупым и тяжелым.

Тая подхватилась с пола и попятилась к выходу из ниши, оглядываясь на Ивана.

— Там кто-то есть!

Костров не успел ответить. Совсем рядом пугающе громко закричал паук, ему ответили такие же крики в разных концах коридора.

В потолке ниши загорелась пульсирующая алая звезда, и раздался голос:

— Внимание, хроносдвиг! Длительность сто семь лет, коррекция сверху невозможна. Горизонт в провале, горизонт в провале. Покинуть горизонт! Всем ТФА покинуть горизонт! Даю отсчет времени: три минуты, две минуты пятьдесят девять, две минуты пятьдесят восемь, две минуты…

Иван сориентировался первым.

— Бежим! Иначе тоже окажемся «в провале».

Он схватил флягу с водой, стержень, помог Тае подняться, и они побежали, не обращая внимания на спасающихся бегством пауков.

До зала с лифтом, к счастью, было недалеко, но бежать по дрожащему полу оказалось не просто — хуже, чем по песку. Иван считал в уме секунды, и, когда они выскочили из коридора в кольцевой зал, по его подсчетам выходило, что до истечения трех минут оставалось секунд сорок, не больше.

Дверца лифта была открыта, и кабина до половины оказалась забитой пауками, а они все прибывали и прибывали. Один из них транслировал отсчет неведомого автомата: сорок один, сорок, тридцать девять, тридцать восемь…

— Кыш отсюда! — рявкнул Иван, тыкая стержнем в массу пауков и ожидая сопротивления. Те замерли, разглядывая непрошеных гостей, потом мгновенно расчистили угол кабины.

Тая было уперлась, с ужасом глядя на скопище неприятных созданий, но Иван потянул ее за собой. Гул в зале слышался все отчетливей, да и пол здесь трясся сильней.

— Восемнадцать, семнадцать, шестнадцать… — размеренно считал равнодушный металлический баритон.

Иван поискал глазами панель управления лифтом, протянул было руку к ряду окошечек-кнопок, но его опередил один из пауков, ткнув суставчатой лапой в середину панели.

Дверь лифта проявилась из ниоткуда, словно загустел сам воздух, ударило в ноги, еще и еще раз. Кабину стало раскачивать и трясти, она то падала свободно вниз, то тормозила, то начинала вибрировать так, что в голове и позвоночнике отдавало болью.

Тая села на пол. Иван тоже был вынужден опуститься рядом.

Сколько времени они так мчались — не мог потом вспомнить никто. Кабина внезапно остановилась, будто наткнулась на препятствие. Дверь растаяла, и пауки посыпались вон, сразу исчезнув в темноте: в помещении, куда их доставил лифт, было темно хоть глаз выколи.

Иван посмотрел на панель с окошечками, в одном из них светились буквы ВЮ и рубиновые цифры: — 150 000 000.

— Прибыли, — сказал эксперт. — Если не ошибаюсь, мы попали куда-то в юрский период — как раз сто пятьдесят миллионов лет назад. Или около того.

Он взял Таю за руку и вывел из освещенной кабины. Дверь лифта тотчас же закрылась — стала плотной и непроницаемой, свет померк. Люди остались в полной темноте.

В помещении стоял запах плесени, сырости, где-то звонко цвинькали в пол капли воды. Издалека доносился приглушенный рокот и буханье, от которых еле заметно вздрагивал пол.

Иван подумал, достал резиновую перчатку, насадил на стержень и поджег. Чадящее пламя выхватило из тьмы мохнатые от белесого слоя плесени стены и мокрый, серый, в зеленых и синих пятнах пол зала.

Тая передернула плечами.

— Как в погребе… Мне кажется, мы уже здесь были.

— Нет, — отрицательно качнул головой Иван. — Похоже, но не то. Грязи меньше и следов нет.

Он прошелся по залу, вспугивая дребезжащее эхо.

В зал выходили три коридора, как и на других этажах. Один из них вел на лестничную клетку, лестница была цела и уходила в неведомые глубины и высоты. Второй коридор был залит водой и походил на трубу канализации. В третьем слабо фосфоресцировал потолок, вернее — пятна какой-то нитевидной плесени, и вдоль стен были проложены пучки труб разной толщины.

— А все-таки странно, что нет людей! — сказала Тая. — Одни пауки, «черепахи»… и черные нелюди…

Иван не ответил. Он не верил, что в здании больше никого нет. Но сомнение уже начало свою работу, и бороться с ним было все трудней. Более четырех суток прошло со времени падения вертолета, и за все это время они ни разу не встретили людей. Куда подевались хозяева этого неимоверного, ужасающего размерами здания?! Ради чего оно построено? И главное — где?

Нет ответа!

А лифт? Что это за лифт, который никуда не везет, то есть остается на поверхности земли, но зато меняет эпохи? Пресловутая «машина времени»? Или нечто вроде кабины пневмотранспорта, доставляющей пассажиров в разные сектора какого-то гигантского «заповедника истории Земли»?..

Нет ответа!

А золотистое марево «во дворе» здания, вечно грохочущее и тревожащее? Что это такое? Почему к нему бегут отряды пауков?

Нет ответа!

Что же делать? Куда идти? Вверх? Вниз? Сколько они продержатся? Как велики у них запасы терпения, позволяющие поддерживать в себе уверенность в благополучном исходе путешествия и не опускаться до тезиса: выжить любой ценой?..

— Охотно бы сейчас проснулся, — сказал Иван, поднимая повыше свой «факел». — А ты?

Тая улыбнулась в ответ бледной улыбкой.

— И я! Твержу как заклинание: пусть это будет сон!

Они взялись за руки и вошли в коридор, не зная, куда он выведет их на этот раз.

Выбрались из здания через громадный пролом: здесь обрушилась часть стены высотой примерно до восьмого этажа.

Тот же «двор»: золотое сияние за лесом, зеленоватое небо, бесконечная стена здания, плотная и осязаемая до высоты в двести метров и зыбкая, расплывающаяся в туманно-серую пелену выше двухсот. Но лес был другой, и ландшафт тоже.

Справа и слева от пролома в стене вставали заросли высоких папоротников и хвощей, каких-то чешуйчатых деревьев, похожих на пальмы, и длинноствольных, с нежной розовой корой сосен. В просвет между зелеными купами виднелось озерцо с голубой водой. Ближний берег озерца был пологим и песчаным, а дальний, каменистый и крутой, порос теми же «пальмами» и древовидными папоротниками. За лесом из «пальм» вырастал переливающийся желтым сиянием туманный столб, истаивающий где-то на десятикилометровой высоте багровыми струйками и плоскими облаками.

В кустах слева что-то зашуршало, и на прогалину с шумом выпрыгнула странная птица с отливающим металлической синевой оперением, с длинным хвостом и зубастой пастью вместо клюва. Размером птица была с крупного орла. Она заметила людей, растопырила крылья, зашипела, показав длинный красный язык, и поскакала прочь.

— Археоптерикс? — ахнула Тая, прятавшаяся за спиной Ивана. Тот поднял палец к губам.

— Тише.

Сквозь шорохи леса донеслись далекие визгливые крики, шлепанье и тупые удары, от которых вздрагивала почва.

Иван жестом показал Тае, чтобы она осталась на месте, не замечая мольбы в ее глазах, и быстро перебежал на берег озерца. Он увидел, что озерцо — на самом деле язык залива, уходящего вправо до горизонта. Слева залив переходил в цепочку мелких, но широких луж, по которым бродили туши на слоновьих ногах, с длинными хвостами, с осклизлой серо-фиолетовой кожей, длинными и тонкими шеями, напоминавшими змеиные тела, которые венчали крохотные головки. Длина этих громадин достигала метров тридцати. При каждом шаге раздавалось гулкое «тумм», от которого вздрагивала земля.

— Бронтозавры! — прошептала над ухом Тая.

Иван оглянулся. Девушка стояла рядом и смотрела на тяжеловесных созданий круглыми глазами.

— Это диплодоки, — поправил Иван. — Бронтозавры короче, да и шея у них была потолще.

Диплодоки окунали головы в лужи, потом по-куриному вздергивали их вверх, жуя зеленые плети водорослей. На людей они не обращали внимания, постепенно удаляясь по низине в редколесье папоротников.

— Они нам не опасны, — пробормотал Иван. — Диплодоки были растительноядными.

Издалека снова донесся визг — очевидно, крик диплодока. Тая невольно вздрогнула.

— Давай вернемся, Ваня.

— Ты боишься?

— Не боюсь, но эти диплодоки — танки, а не животные! Задавит и не заметит!

— Они ушли. Предлагаю пройтись к золотому костру на горизонте. Все же интересно, что это такое. Да и пищу какую-нибудь раздобудем, коренья там, плоды… Будь с нами Рузаев, мы были бы обеспечены квалифицированными советами по части съедобных растений. Я, к сожалению, в ботанике и биологии разбираюсь слабо.

Они напились из чудесной фляги, принесенной пауком. Напор воды не падал, несмотря на то, что они пили уже несколько раз, а объем фляги не превышал литра. Иван повертел флягу и у края диска нашел выпуклые цифры: 2301. Это число встречалось им уже несколько раз, но что оно означает, догадаться пока было невозможно, хотя у Ивана и мелькала догадка, что цифры эти означают год изготовления.

Часа два они пробирались по первобытному лесу. Вокруг стояли стройные, похожие на пальмы деревья с расходящейся веером кроной, полутораметровые и выше папоротники, похожие на пирамидальные тополя, но с хвоей — предки секвойи, а также громадные великаны с тысячами ветвей, похожие на гинкго. Листья этих древесных исполинов были глубоко рассечены на две узкие доли.

Травы в лесу почти не встречалось, ее заменяли побеги папоротников, плети какого-то ползучего растения и мелкие злаки в виде метелок и гребней. Диплодоки больше не попадались, но бродили где-то недалеко: изредка ветер приносил их визгливые крики. Зато дважды показывались другие животные. Сначала Иван вспугнул странное двуногое существо, похожее на тираннозавра, но величиной… с курицу! У существа была вытянута голова с зубастой пастью, короткие «ручки» с тремя пальчиками и куриные ноги. «Динозавр» выскочил из-под листьев папоротников, зашипел в сторону людей и бросился наутек.

Вторая встреча произошла на каменистом откосе заросшего хвойными пирамидами холма. Иван почти сразу узнал стегозавров в двух массивных животных, ползущих мимо. Спины этих панцирных динозавров украшали два ряда крупных костных пластин, хвост, напоминающий булаву с шипами, волочился по земле. Один из стегозавров в два удара хвостом повалил небольшую «пальму» и принялся меланхолично жевать молодые верхние листья, второй протопал мимо и скрылся за деревьями.

Иван встретился взглядом с Таей и ободряюще подмигнул.

— Не дрейфь, Таисия, стегозавры, по-моему, тоже питались только растительностью. Это тебе не тираннозавр — la bestia senza pase.[3]

Тая слабо улыбнулась.

— Эксперты говорят по-итальянски?

— А журналистам это в диковинку?

— Ну, все же в наше время стандартный тест на интеллигентность — знание английского. Но итальянский…

— Просто моя мама — преподаватель итальянского в университете. But I speak English too.[4]

Тая засмеялась.

— Ты самородок. Не предполагала, что рыжий…

— …рыжий Костров способен выучить иностранный, — подхватил Иван, рассмеявшись в свою очередь. Он был рад, что девушка не пала духом в этом диком путешествии. С нею было легко и просто, и Костров благодарил судьбу за то, что именно он оказался рядом с Таей в момент испытания. Он был убежден, что основной их экзамен на терпение, выдержку и выносливость — еще впереди.

Лес вскоре кончился, дальше, насколько хватал глаз, расстилалась каменистая пустыня, поросшая кое-где куртинами зеленовато-бурой травы или мха. Золотистая колонна светящегося тумана возвышалась над горизонтом, как след упавшего болида. Длинные струи и волокна, шарфы и шлейфы дыма текли по ней снизу вверх, теряя яркость, и гасли, превращаясь в малиновые и багровые перья. Непрерывный гул, исторгаемый колонной, был здесь слышен лучше, чем у стены здания, а может, люди уже привыкли к нему и перестали замечать, и лишь там, где ничто не отвлекало внимания, он напомнил о себе.

Иван несколько раз подпрыгнул на месте, ощущая необыкновенную легкость во всем теле. Знакомое явление. Они уже испытали на себе уменьшение силы тяжести, когда пробирались к источнику света по заснеженному лесу. Идти дальше не хотелось, интуиция подсказывала, что впереди опасность. Однако стоило все-таки проверить, в чем она заключается, почему в этом странном мире меняются ландшафты, эпохи, но не меняется таинственный грохочущий туманный столб, служащий единственным источником света.

И они рискнули пойти дальше.

Вскоре шапки мха перестали попадаться не только на вершинах увалов, но и в низинах, в ямах и рытвинах бугристого плато. Идти становилось все легче. Словно какая-то сила постепенно нейтрализовала силу тяжести, притягивая людей к световому столбу, заставляя их сдерживать шаг и пристальнее вглядываться вперед. Еще через два километра на горизонте показалась стена. Тяготение здесь уменьшилось настолько, что каждый шаг уносил людей на два-три метра. Иван замедлил движение, и дальше они передвигались чуть ли не ползком.

Стена оказалась выстроенной из частокола металлических труб диаметром с туловище человека и высотой с пятиэтажный дом. Над ней знойным маревом дрожал воздух — трубы были раскалены чуть ли не до красного свечения.

— Приехали, — сказал Иван, подавляя слабый протест желудка. У стены царила почти невесомость, и тело казалось воздушным шаром, готовым улететь в небеса.

Из-за стены доносились гул, шипение и бульканье, будто кто-то огромный парился в бане, выливая на раскаленные камни ушаты воды. Каменистая, покрытая коркой почва часто вздрагивала и колебалась, как верхний слой торфа и земли на болоте.

— Хоть бы одним глазком поглядеть, что там, — сказала Тая, пряча в глубине глаз страх перед неведомым явлением.

Иван прикинул высоту стены и покачал головой.

— Не влезем, она гладкая и горячая. Может, стена не везде одной высоты?

Они поползли вдоль частокола труб, обливаясь потом; даже в десятке метров от стены несло невыносимым жаром.

Им повезло. Через полкилометра они наткнулись на гигантский механизм, который приняли сначала за странной формы скалу. Но это была не скала, а нечто вроде колоссального кентавра, преодолевшего в прыжке препятствие, но упавшего на передние ноги и умершего в таком положении. Конечно, механизм имел еще множество деталей, выступов и отверстий, но обводы корпуса все же превращали его в «кентавра». Правда, вместо головы на «человеческом торсе» вырастал членистый рог длиной около пяти метров. Он был сизо-серым, а весь корпус механизма лоснился чернотой полированного металла.

— Вот это паровоз! — опомнилась Тая. — Такого мы еще не видели! Он не оживет, как та «черепаха»?

Вместо ответа Иван полез на колоссальную машину, цепляясь за штыри и выступы.

— Лезь за мной, только держись крепче, не то улетишь. Некоторые штыри скользкие.

Они взобрались на «ногу» механизма, перелезли на «грудь», потом на «спину кентавра». Если бы не потеря веса, вряд ли бы им удалось взобраться на колосс без веревок и страховочных приспособлений.

С «крупа кентавра» им открылась удивительная картина.

За стеной шла узкая, с километр, полоска черной выжженной земли, дальше над ней появлялись плоские фиолетово-сиреневые слои тумана, сливающиеся в двух-трех километрах в плотную пелену. Эта пелена начинала вспухать, расти и образовывала светящееся оранжевым светом кольцо. За ним еще одно кольцо — желтое, а уже из него вырастал ослепительно желтый столб, состоящий из туманных струй, непрерывно текущих ввысь и расплывающихся чудовищным грибом на большой высоте.

— Ой, смотри, пауки! — Тая тронула Ивана за ногу.

По черной земле неслась колонна пауков, но размерами они превосходили тех, что встречались в здании и еще раньше, в Брянском лесу.

Иван тихонько присвистнул.

— Вот это да! Они же ростом с меня!

Пауки исчезли в пелене тумана.

В толще многокилометрового текучего столба разгорелась яркая звезда, раздался гулкий удар, вздрогнула «спина кентавра».

Если бы Иван не держал Таю за руку для страховки, она свалилась бы вниз.

— Держись! На этом «скакуне» далеко не ускачешь. О, гляди-ка!

Из светящегося дыма вынырнула какая-то черная тень, за ней другая, третья… десятая. Ивану почудилось нечто знакомое в их очертаниях, но они были далеко, и, лишь когда приблизились, возвышаясь над сиреневым полем тумана, Иван понял, что видит таких же «кентавров», как и под ними, но живых! А на спинах «животных» сидели черные фигуры наподобие той, что путешественники встретили в коридоре здания.

Колонна неведомых созданий надвигалась, от их тяжелого бега дрожала земля, хотя, казалось, в невесомости за стеной они тоже не должны весить. Дрожь земли передалась мертвому «кентавру» и людям, вцепившимся в основание «хвоста».

Иван представил, как живые колоссы поворачивают к ним, останавливаются у стены, поднимают «копыта» и… Он перевел дух. «Кентавры» перепрыгнули стену далеко от того места, где стоял их мертвый собрат, и удалились тяжелой равномерной рысью. Их рога на «человеческих торсах» блестели мрачным фиолетовым огнем. Черные фигуры на «спинах кентавров» не пошевелились.

Еще с четверть часа путешественники приходили в себя, рассматривали загадочный столб, кольца и поля тумана, стену из трех слоев труб, внутренний из которых был раскален до вишневого свечения, и слезли с «кентавра».

— Я боялась, что они повернут к нам, — призналась Тая. — Ну и жуть, правда?

— Темна вода во облацех, — вздохнул Иван. — Я думал, что это автоматы, очень необычные, чужие какие-то, но автоматы. Я имею в виду не только «кентавров», но и всадников. А теперь сомневаюсь… Что же творится за стеной? Конечно, это вовсе не туман, температура там гораздо выше точки кипения воды. Пары каких-нибудь металлов?

Тая промолчала.

Назад идти было гораздо трудней, мешали тянущая к стене сила и ровный ветер в лицо. Но они все же добрались до леса. Отдохнули. Затем с огромным наслаждением искупались в лагуне, стесняясь друг друга, не спуская глаз с ближайших зарослей на случай появления нежелательных гостей. Вода была прозрачная, холодная, пресная, вполне питьевая. Потом Ивану пришла в голову мысль порыбачить — он заметил у берега мелькнувшую серебристую полоску.

Удочку сделали из побега папоротника, леску — из нитки, которую Тая выдернула из своей куртки, крючок — из булавки, нашедшейся, как ни странно, у Ивана. Ни червей, ни мошек на берегу не обнаружилось, и Тая вспомнила про остатки мяса. Насадили мясную крошку, закинули удочку, посмеиваясь друг над другом, и первый же заброс оказался удачным — клюнула толстобокая рыбина величиной с ладонь. Вида ее Иван определить не смог, на языке вертелось название «латимерия» — все, что он знал о древних предках рыб, но это была не она.

Тая вполне освоилась и, пока эксперт удил рыбу, набрала полусгнивших, полузасыпанных песком обломков древесных стволов. Диплодоки ушли, и кругом стояла мирная первобытная тишина.

Развели костер и нажарили рыбы, глотая слюнки. Иван припомнил рассказ О'Генри, где герой и героиня оказались на холме, отрезанном от мира водой, проголодались и начали вспоминать гастрономические блюда.

— Я тоже читала, — кивнула Тая. — Гурман я плохой, мне бы хлебушка к этой рыбке и больше ничего не надо.

— Соли и пива, — добавил Иван, обгладывая рыбьи кости.

Насытившись, прилегли у костра. Смены дня и ночи в этой стране не было, но организм сам давал знать, что нуждается в отдыхе.

— Вообще-то спать лучше в помещении, — проговорил Иван.

— Да-да, я сейчас… — сонно пробормотала Тая.

Иван собрался было по ее примеру подремать — идиллическая картина древней природы была настолько мирной и спокойной, что все тревоги и страхи отошли на второй план, как вдруг из-за пальмовидных деревьев к ним метнулась громадная птица с голым, почти полуметровым черепом. Птица имела короткое туловище, когтистые лапы, двухметровые кожистые крылья и длинный гибкий хвост.

Иван вскочил и замахал стержнем, отгоняя невиданную птицу. Она, шипя и шумно хлопая крыльями, сделала над ними круг, открывая и закрывая страшный, усаженный крючкообразными зубами клюв, хрипло проклекотала и полетела обратно, выделывая резкие виражи.

— Для полноты впечатлений нам только птеродактилей не хватало, — сказала побледневшая Тая, с которой разом слетел весь сон.

— Это не птеродактиль, — сказал Иван. — Птерозавр, но какой — не помню точно. По-моему, диморфодон.

— А говорил — дилетант в биологии.

— Просто интересовался когда-то историей возникновения жизни. Вот тебе и еще одно доказательство, что мы на Земле. Ну что, потопали в наш большой дом? Здесь оставаться рискованно.

Пошли пятые сутки их блуждания в неизвестном мире.

Этаж здания, примыкающий к «юрскому периоду мезозоя», был слишком неуютен и сыр, чтобы искать в нем пристанище для ночлега. Но и на свежем воздухе устраиваться спать было опасно: хищников в мезозое хватало.

Иван вспомнил «кентавров», их всадников, летающую махину диморфодона и с сомнением взвесил в руке свое оружие. Увы, гарантии безопасности этот стержень дать не мог.

— Остается лифт, — сказал эксперт, не видя в темноте выражения лица Таи. — Или не будем больше рисковать опускаться?

— А чем мы рискуем? — тихо спросила девушка.

«Действительно, чем? — подумал Иван. — Ну вылезем где-нибудь в палеозое, и что? Что здесь, что там — одинаково опасно, зато, может, попадется сухой этаж…»

— Решено! Попробуем подняться вверх, может, и встретим по дороге кого-нибудь.

Лифт услужливо открыл им дверь в решетчатый куб кабины. Пахнуло незнакомым ароматом, в котором смешались запахи цветов, плодов и нагретого металла. На панели управления горело окошечко с цифрами: — 150 000 000.

Иван поразмышлял и нажал самое верхнее окошко. Дверь закрылась, но кабина осталась на месте.

Так. На самый верх везти не хочет. Попробуем чуть ниже. Но и вторая сверху пластина не оживила лифт, лишь где-то за стенками кабины прозвенел звонок. Иван перепробовал все десять пластин-окошек до их этажа — безрезультатно.

— Придется ехать вниз, — упавшим голосом сказал он Тае. Девушка кивнула, пытаясь ободряюще улыбнуться.

Иван тронул пластину ниже светящейся, и повторились те же ощущения, как и всегда при «спуске» в этом странном лифте: толчок в ноги, волна тепла, давление на уши, тяжесть в теле, потом невесомость, покалывание внутри глазных яблок, слабость…

Они вышли на ярко освещенную площадку. Светились зеленые стены, светился потолок, светился пол и даже труба лифта. Белое сияние заливало коридоры, уходящие в белесый туман свечения. Тихо, ни звука. Не тепло, но и не холодно.

— Годится? — полуутвердительно сказал Иван и первым шагнул в один из совершенно пустых и стерильно чистых коридоров. О том, что свечение может оказаться побочным спутником радиации, он старался не думать, да и обострившаяся интуиция не поднимала тревоги.

Тая шла, спотыкаясь, но не ропща, однако было видно, что идет она через силу. Тогда Иван посадил ее у стены, дал в руки нож, а сам пошел вперед в надежде отыскать какую-нибудь нишу или комнату. Но этот коридор не имел дверей, зато имел дыру в полу, сквозь которую слышался плеск воды. Через несколько десятков шагов появилась еще одна дыра. Чем дальше Иван шел по коридору, тем труднее становилось идти, пока путь не оказался совсем перекрыт длинным провалом: пол здесь на протяжении десятка метров просто отсутствовал.

Иван с опаской приблизился к краю провала, но мрак внизу был слишком густым, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Тогда эксперт вернулся к спутнице. Девушка спала в том же положении, в каком он ее оставил. Иван покачал головой, стянул куртку, свернул и сделал подушку. Потом осторожно уложил Таю у стены и лег сам. Тишина не нарушалась ни единым звуком, вскоре сон сморил и его.

Глава 7

Второй коридор заканчивался чем-то вроде тамбура: кубическим помещением с двумя дверями. Стены его не светились, воздух был теплым и влажным, в нос бил неприятный запах гнили, хотя вокруг было чисто.

Иван помешкал, прежде чем открыть вторую дверь, первая уже закрылась за ними, отрезав доступ в сухой и светлый коридор. Видимо, выходом недавно пользовались, и запах гнили был запахом той местности, которая ожидала за дверью. Тая уловила его колебания, но молчала, и Костров почувствовал прилив благодарности и нежности к попутчице, тонко понимавшей его состояние. Она была уверена в нем до конца и поэтому спокойна, ведь недаром же она полностью доверилась ему во всем, признав за ним право защиты. Как поется в песне: «…но дело мужчин — пересилить тревоги…» А может быть, это шанта — низшая форма любви, выражающаяся в спокойной уверенности, как говорит йога?

Иван уловил слабое пожатие пальцев Таи и ударил кулаком в металлическую полосу, разделявшую дверь на две половины. Дверь втянулась в полосу, исчезла.

Волна жаркого, душного и сырого воздуха окатила их. Воздух был наполнен тяжелым смрадом болота, сырой земли и зелени, дурманящим запахом гниющих трав и грибов, удушливой вонью сернистых газов. Тая закашлялась, зажимая рот рукой. Дышать было тяжело. Теплая липкая сырость невидимой пленкой легла на лица и руки, сдавила тело.

Прямо напротив двери рос из земли буро-зеленый ствол какого-то растительного великана, покрытый жесткими выпуклыми ромбами коры. За ним в зелено-желтом полумраке выступали силуэты других величественных колонн, полностью загораживая небосклон. У подножий великанов виднелись их ветвящиеся корни, похожие на кровеносные сосуды человеческой руки.

Лавина звуков, тихих, но отчетливых, влилась в уши: сопение, чавканье, вздохи, шипение, хруст… Жизнь какой эпохи воскресла перед ними? С помощью каких чудес?..

Совсем близко раздался квакающий рев, будто взревел гиппопотам, захлебываясь и пуская пузыри в болотной жиже. Ему ответил второй «гиппопотам», чуть подальше, и еще один — совсем далеко.

Иван ободряюще улыбнулся потерявшей уверенность Тае и, шагнув из тамбура, оказался по колено в воде. Тыкая вперед стержнем, он двинулся в глубь заболоченного леса от ствола к стволу, то выбираясь на сушу, то снова попадая в мелкие зеленые или ржавые лужи стоячей воды.

В этом лесу встречались деревья, прямые, как столбы, без ветвей, похожие вверху на ершик с густой щетиной листьев, деревья с рубчатыми стволами и редкими, как растопыренные пальцы, ветвями, деревья чешуйчатые, с десятками ярусов звездчатых ветвей, кругами опоясывающих ствол, деревья, усыпанные иглами от комля до вершины…

Над головой плыла крыша из перистых канделябров, громадных пушистых хвостов, чудовищных шишек, листьев на концах развилин и ажурных кружев ветвей, похожих на пальмовый веер.

Под ногами цвел ад пропитанных влагой мхов, хвощей, папоротников и грибов, пробираться сквозь который было трудно и противно.

Иван обливался потом, но упорно шагал вперед, чтобы убедиться в том, что попал в тот же «двор» с золотым столбом, окруженный кольцом здания. Вскоре впереди наметился просвет, и они вышли к небольшому вывалу в лесу: с десяток стволов валялись в болотной жиже, придавив друг друга. Нижние из них уже наполовину сгнили, верхние только покрылись синеватой плесенью и семьями грибов, похожих на ярко-розовые уши.

Желтое сияние в просвете зеленых крон подтвердило принадлежность леса к территории «двора».

— Палеозой, — сказал Иван, дыша открытым ртом. — Здесь нам делать нечего.

Издалека прилетел знакомый булькающий рев. Где-то рядом кто-то пробежал, шлепая по воде и ломая папоротники. С дерева в двух шагах от людей упало в лужу гигантское насекомое, похожее на клопа, и тут же зарылось в грязь.

Таю передернуло. Иван ударил по грязи стержнем и махнул рукой, подзывая девушку:

— Держись ближе.

Они вернулись к стене здания и с трудом отыскали дверь в тамбур: стена была вся обвешана плетями каких-то ползучих лиановидных растений, пятнами плесени и мха. В тамбуре их ждал сюрприз: как только дверь закрылась, в стенах и потолке загорелись красные квадраты, волны пурпурного сияния залили помещение, повеяло озоном. Путешественники почувствовали жжение на коже лица и рук, стало невыносимо жарко, но длилось это недолго. Квадраты погасли, жара спала, и открылась дверь в знакомый коридор со светящимися стенами.

— Уфф! — сказал Иван с облегчением, когда они выскочили в коридор. — Чистилище! Здесь хоть дышится нормально. Искупаться бы, как в прошлый раз.

Тая согласно кивнула. Одежда их так пропиталась грязью, что, высохнув, стала походить на жестяные доспехи.

Отдохнули в зале с трубой лифта. Этот горизонт здания был пустынен и тих, как покинутый пакгауз. Видимо, даже пауки посещали его редко. Можно было попробовать подняться по лестнице вверх, но лестничная клетка не светилась, а спичек в коробке осталось совсем мало, поэтому Иван решил еще раз попытать счастья с лифтом.

Они вызвали кабину и помчались «вниз»: кнопки-окошки верхних этажей здания не включали механизм лифта. Сначала они вышли в силуре.

Взору предстала плоская равнина, усеянная бесчисленными лужами, озерами и лагунами солоноватой воды, отгороженными друг от друга полосами серо-зеленой тины, песчаными валами и цепочкой ржавых плоских камней. Растения здесь напоминали невысокие ветвящиеся трубки без листвы с закрученными спиралью верхушками.

Иван решил проверить глубину работы лифта, и во второй раз они вышли уже в царстве кембрия: та же равнина, но покрытая темной коркой такыра, широкие и мелкие водоемы, по берегам — приземистые растения. Животных видно не было, воды лагун были прозрачны и мертвы, отражая текучий желтый пламень горящего столба на горизонте. Низкий гул растекался по равнине, дрожала земля, по лужам бежала рябь. Дышалось в этом краю тяжело, хотя жары не ощущалось.

Путешественники побродили по берегу одной из лагун, по молчаливому согласию искупались по очереди в теплой и прозрачной до самого дна воде. Пока Тая занималась стиркой, Иван искал хоть что-нибудь съедобное. На пробу он выдернул одно из хилых растеньиц и обнаружил нежную белую луковицу. Попробовал на зуб: водянисто, кисловато. Съел, прислушался к ощущениям. Когда Тая позвала его, Иван притащил целую связку луковиц, и они наелись первым из растений, почти безвкусным, но зато и безвредным.

К концу «дня», отмеренного часами Ивана, решили еще раз поискать выход из здания или хотя бы встретиться с пауками. В голове эксперта засела мысль попросить паука отвести их к людям или вывести из здания на другую сторону. На худой случай, можно было просто попросить еды — принес же паук флягу с водой.

Горизонт здания, выходящий на сушу кембрийского периода палеозойской эры, был чист, светел и полон механической жизни. Коридоры в нем были не коридорами, а металлическими тоннелями разного сечения. Стены в них представляли собой то гладкие плоскости с рядами круглых вмятин, то невообразимые решетки, озаренные всполохами цветных огней из глубин здания. Воздух был напоен ароматами нагретого металла и пластика, озона и смолы, краски и каких-то неизвестных горьковатых или, наоборот, кислых и сладких испарений. Отовсюду гудело, позванивало и посвистывало, хрипело и дышало, пело на разные голоса и шелестело, словно кто-то невидимый перелистывал страницы сразу двух десятков книг.

Иван и Тая неторопливо шли тоннелем, поминутно ожидая сюрпризов, но, кроме обильного звукоизвержения, невидимая жизнь здания ничем себя не выдавала. Только однажды по стене мимо них пронесся паук, и снова лишь звуковая каша выливалась из-за стен, то сплошных, то дырявых, то прозрачных, то непрозрачных…

— Шумновато, но безопасно, — решил Иван, весь травянисто-зеленый от спрятанных в толще стен светильников. — Автоматика у них полностью самостоятельная и не должна причинять вреда живым существам, в том числе и нам. Помнишь три азимовских закона робототехники?

— Помню. Но все же здесь мрачновато. У меня такое впечатление, будто эти тоннели не предназначены для людей. Давай вернемся.

Иван задумчиво замедлил шаги.

— Наверное, ты права. Но и я тоже прав: если уж пауки не причинили нам никакого вреда, то и остальные киберы не причинят. Я все-таки хочу попытаться выйти на другую сторону здания. Странно, что мы все время выходим только во «двор».

Через несколько сот шагов тоннель разделился на два, вернее, от него ответвился узкий ход. Иван, не задумываясь, свернул в этот ход, так как вел он, по расчетам, именно к внешней стороне здания.

В коридорчике, настолько узком, что два человека с трудом могли разойтись в нем, было довольно жарко, стены тряслись мелкой горячечной дрожью. Коридорчик оказался коротким, около полусотни метров, и вывел в самый широкий из всех коридоров, которыми когда-либо проходили путники. Ширина его достигала двадцати метров — Иван специально измерил шагами, высота — около семи-восьми, и стены его от пола до потолка были забраны шестигранными выпуклыми щитами, похожими на панцири черепах. Пол коридора был коричневым и упругим, словно покрытым толстой каучуковой дорожкой, потолок казался стеклянным.

Иван вышел на середину коридора, осмотрелся: источниками желтоватого неяркого света служили некоторые из щитов на стенах у потолка.

— Больше метро, — прошептала Тая и вдруг зажала рот ладонью, показывая вперед.

Иван машинально заслонил девушку, вглядываясь в сумеречную даль коридора, и увидел вдалеке… человека! Незнакомец сидел на полу, прислонясь к стене, и не двигался.

Иван встретил взгляд Таи, полный тревоги и надежды. «Неужели это он — один из строителей или хозяев здания?!» — говорил этот взгляд.

— Эй! — шепотом позвал Иван.

Никакой реакции.

— Эй! — позвал он громче.

Человек не двигался, издали было невозможно рассмотреть его лицо, определить, жив он или нет.

Не сговариваясь, они бросились к незнакомцу.

Иван подбежал первым и тронул его за плечо. Человек пошевелился и открыл глаза. Он был бледен до прозрачности, но могуч телом, широк в плечах. Лицо вытянутое, сдавленный у висков лоб, волосы курчавые, черные, глаза тоже бледные — не голубые и не серые, рот безвольный и даже капризный — довольно странное явление для мужчины с такой внешностью. На вид ему было около сорока лет. Одет в синюю куртку необычного покроя и ярко-желтые брюки, на вид блестящие, словно из цветной металлической фольги.

— Что с вами? — спросил Иван. — Вам плохо?

Человек оглядел их равнодушно, задержавшись взглядом на Тае, и снова откинул голову к стене, закрыл глаза.

Иван и Тая переглянулись недоумевающе.

— Вам плохо? — повторил вопрос Иван. — Вы меня слышите? Кто вы?

— Мне хорошо, — неожиданно проговорил незнакомец звучным голосом с каким-то неуловимым акцентом. — Я Лаэнтир Валетов, двадцать первый. А вы — девятнадцатый? — Он приоткрыл глаза и снова посмотрел на Таю.

— Почему девятнадцатый? — не понял Иван.

Незнакомец продолжал смотреть на Таю, и она невольно спряталась за спину товарища, краснея и поправляя одежду.

— Девятнадцатый век, — без всякого выражения сказал Валетов. — Я из двадцать первого, вы…

— Из двадцатого, девяностый год. Значит, вы тоже не отсюда?

— Вопрос некорректен логически. Я спал в лесу, проснулся здесь… — Речь незнакомца была медленной, словно он говорил нехотя, через силу, акцент в ней ощущался отчетливо, но какой-то необычный акцент — не грузинский или англоязычный, а другой.

— И долго вы здесь бродите? — вырвалось у Таи.

— Не знаю… месяц… может, два… — Лаэнтир Валетов потерял интерес к разговору и замолчал, глядя в стену перед собой ничего не выражающим взглядом.

Иван снова переглянулся с Таей.

— Значит, вы не знаете, как выйти из здания?

— Здания? Это не здание… и выйти отсюда невозможно, я пытался…

— Так давайте попробуем еще раз, вместе!

Глаза Валетова открылись, тусклые, равнодушные и отрешенные.

— Бессмысленно. Я сделал много попыток, убедился… Идите одни, обреченные.

Иван разочарованно разогнулся.

— Но, может, вы больны? — спросила Тая робко. — Мы вам поможем…

— Чем? — Глаза Валетова остановились на рваной штормовке Таи. — Я в вашей помощи не нуждаюсь. — Гость из двадцать первого века расслабленно двинул рукой и сделал вид, что уснул.

Иван с Таей потоптались рядом, отошли в сторону.

— Что делать? — шепотом спросил Иван.

— Странный какой-то… Его нельзя оставлять в таком депрессивном состоянии. По-моему, он болен.

— Так что же, тащить его силой? Куда? Он же сказал, что не знает выхода. Вот не думал, что наши потомки будут такими… такими, — Иван поискал слово, — рыхлыми, вялыми.

— Ну, не все же они такие. А ты веришь, что он из двадцать первого?

— А ты?

— Не знаю. Я уже настолько привыкла ко всему, что не удивлюсь, если он действительно оттуда. И все же оставлять его нельзя, ты только посмотри на него — он явно подавлен и пропадет один.

Иван подумал, кивнул, сделал шаг к сидящему, но тот вдруг молча вскочил и быстро пошел прочь, в глубину коридора.

— Ален… Лаэнтир! — окликнула Тая. Незнакомец уходил, не отвечая, и вскоре пропал вдали, так и не обернувшись ни разу.

— Черт с ним! — хмуро сказал Иван. — Не драться же с ним.

Они прошлись в молчании по коридору в обратном направлении, переваривая необычную и не очень приятную встречу. У Ивана зрела мысль, что в здании могут бродить и другие люди, причем из разных веков, если верить словам Лаэнтира. Выходит, есть надежда рано или поздно повстречаться с ними…

В левой стене коридора открылось круглое черное оконце.

Иван подошел, заглянул в него, и ему показалось, что сквозь длинную трубу он увидел далеко-далеко синее небо.

— Там! — прошептал он, тыкая стержнем в окно. — Там выход! Видишь?

Они долго смотрели в трубу, потом Костров спохватился.

— Что мы стоим? Надо лезть туда…

— Подожди. — Тая схватила его за полу куртки. — Мне почему-то страшно! Там… как пропасть!

Иван пожал плечами, перехватил удобней свою палку.

— Сейчас проверим.

Он ткнул в оконце, пытаясь нащупать стенки «трубы», и в тот же момент за «окном» грохнуло, вспыхнуло, длинные голубые искры выплеснулись оттуда, одна обожгла Ивану щеку.

Вздрогнули стены, пол. Снова грохнуло, новый толчок отбросил людей от «окна», и вовремя: толстая струя черного дыма ударила из «трубы» в противоположную стену коридора, и тотчас же выпуклые щиты с шипением принялись метать в эту струю электрические молнии. Запахло озоном и паленой резиной. Черный туман распался на струйки и растаял, наступила тишина, в которой где-то далеко раздался вопль паука.

Стены качнуло в последний раз, дернулся пол, из «окна» вылетел какой-то бесформенный сгусток, упал на пол и заскреб тонкими паучьими ногами. Паук! Вернее, полпаука, остальное отсутствовало.

Тая зажала рот руками. Иван встал, помог встать спутнице и повел ее прочь, чувствуя жжение на щеке и что-то липкое, стекающее за воротник. Потрогал рукой — кровь.

— Вот тебе и выход! — пробормотал он.

Тая заметила кровь.

— Ой! Ты ранен! — Она достала носовой платок и осторожно промокнула кровь на щеке Кострова. — Царапина, да еще обожженная. Останется теперь на всю жизнь.

— Пустяки, — махнул рукой Иван и подумал: «Сколько той жизни осталось!.. А ну как придется тут жить? Сколько можно будет выдержать? Месяц? Год?.. Конечно, если основать колонию, нарожать детей, вырастить племя, то предаваться унынию будет некогда… С другой стороны, как на это посмотрит Тая?.. Безумие!»

По знакомому узкому коридорчику они вернулись в металлический вибрирующий тоннель и наткнулись на целое стадо пауков, тащивших здоровенный рулон рубчатой коричневой ленты. Один из пауков бросил свой край (на его место тут же встал другой) и подбежал к людям.

— Привет! — пробормотал Иван, выставляя вперед стержень. — Чего надо? Уставился, будто я у тебя что-то взял… Лучше бы поесть принес. Ферштейн? Ду ю спик инглиш? Еда, пища, жратва, шамовка — понял? Принеси поесть!

Паук в замешательстве закатил глаза, пошевелил передними ногами, рванул с места и пропал в ближайшей нише.

— Было бы здорово, да? — сказала Тая, проглотив слюну.

Иван кивнул, достал флягу, напился и протянул девушке.

— Пей. Пусть вода и не заменит сметаны, как утверждают оптимисты, но желудок все же не пустует.

Они вышли из тоннеля в зал с лифтом и нажали на следующую кнопку: Иван не замечал, что нажимает одну и ту же, под светящимся окошечком, но ему казалось, что количество кнопок постепенно уменьшается по мере движения лифта. Уже включив механизм лифта, Иван горестно воскликнул:

— Эх, надо было подождать! Вдруг паук принес бы поесть?..

Когда лифт остановился, в окошечке светилось: «А — 2,5 млрд.».

— Ага, — сказал Иван. — А это, очевидно, архей.

— «А минус 2,5 млрд.» — два с половиной миллиарда лет назад, — подхватила Тая. — Ну и занесло же нас!

Дверь растаяла белесым облачком, и они вышли в низкий зал, сотрясаемый крупной дрожью. Стены зала были сложены из шершавых плит, на вид свинцовых или чугунных. Потолок багрово светился, как раскаленный лист металла, но особой жары не ощущалось. Дышать было трудновато из-за массы незнакомых запахов, хотя иной раз обоняние улавливало знакомую вонь сернистых газов, гнили и горечь ацетилена.

— Мне здесь не нравится, — Тая зажала рот и нос платком и говорила невнятно. — Поедем еще ниже.

Иван отрицательно качнул головой.

— Посмотрим, куда заехали.

С полчаса они плутали в лабиринтах тоннелей и коридоров, похожих на те, что были ими обследованы ранее на других горизонтах, а затем встретили знакомого «черного всадника» — странное и страшное существо в черных «доспехах» с одним горизонтальным глазом, налитым алым свечением, которое уже встречалось им в здании.

«Всадник», топая так, что тряслись стены и пол, вышел откуда-то из-за угла, подошел к тупику коридора, выпростал из-под «доспехов» нечто похожее на обрубок руки, и в стене образовалась круглая дыра, края которой, вскипев белой пеной, остыли молочно-прозрачным «воротником». Не обращая внимания на людей, «черный всадник» втиснулся в дыру, а через минуту раздался равномерный удаляющийся стук — это мчался «кентавр».

Подождав немного и придя в себя, путешественники подобрались к проделанному отверстию, сделав предварительно повязки на нос и рот, чтобы хоть чуть-чуть очищать вдыхаемый воздух от пыли и удушливых газов, проникавших в коридор снаружи.

«Черный всадник» исчез.

За стеной здания расстилалась угрюмая коричнево-желтая, с красными и бурыми холмами равнина. На вершинах холмов стояли глыбы иссеченных трещинами скал, в долинах между холмами скопились груды камней. На ближайших из них виднелись зеленоватые и черные наросты, словно корки накипи. К небу поднимались столбы испарений, что-то шипело, доносился плеск воды. По небу неслась бурая пелена туч, сквозь которую иногда проглядывал алый светящийся столб на горизонте, откуда растекался по равнине гул, перебиваемый иногда басовитыми ударами.

Иван смотрел бы на древний ландшафт еще долго, но Тая зашлась в кашле, пришлось возвращаться.

Искушать судьбу еще раз не хотелось, впору было плакать от отчаяния: лифт не работал на подъем, а нижние этажи наверняка соседствовали с более древними периодами истории Земли. Тая первой вспомнила о лестнице, и они тут же полезли по темной спирали со ступеньками — лишь бы выбраться к чистому воздуху; в этом горячем киселе из разнообразных газов дышать было почти невозможно.

Следующий этаж ничем не отличался от первого, и они двинулись дальше, миновали третий, четвертый, пятый, пока на шестом Тая не села на ступеньку.

— Устала, отдышусь…

Иван оставил ее сидеть и выглянул с лестничной клетки в зал.

Полумрак, зал круглый, без трубы лифта в центре. Еще жарко, но дышать уже легче.

— Пожалуй, пару этажей пропустим, и порядок.

Поднялись еще на три этажа. На лестнице было темно, но выходы из лестничного проема на этаж были видны серыми или голубоватыми прямоугольниками.

Этот зал тоже был круглый, без лифта. Иван вяло удивился — трубе лифта вроде бы некуда деваться, но тут же забыл об этом. Как и везде — три коридора, два темных, третий освещен голубым светом. Он был необычен — треугольный в сечении, причем «полом» служил один из углов.

Тая попросила пить, потом со вздохом села прямо на пол.

— Все, хочу спать!

Иван посмотрел на часы: семь с минутами. Утро ли, вечер, разве разберешь? Он начал стаскивать свою повидавшую виды куртку, которая потеряла былой лоск и цвет.

— Что ж, я не против, давай спать. Спешить нам некуда.

С лестничной площадки просачивались в зал тихие скрипы, шелест и бормотание, изредка подрагивал пол — дыхание неизвестного катаклизма, зажегшего во «дворе» чудо-здания колоссальный золотой костер.

Глава 8

Несколько часов они бродили с этажа на этаж, усталые и голодные, невольно вспоминая встречу с Лаэнтиром из двадцать первого столетия. Везде было одно и то же: пустые коридоры, то светлые, то темные, с дверями и без них, пыльные или абсолютно чистые, с надписями на дверях: «Осторожно! Не входить!» или «Опасность! Хронорадиация!» — и другими, предупреждающими и запрещающими.

Тая заметно пала духом и больше молчала. Иван мучился, не зная, как ее подбодрить, хотя и сам не ощущал ни бодрости, ни решительности, только желание, чтобы их долгое путешествие побыстрее закончилось.

На сорок втором этаже, считая от «архейского», они отыскали комнату с окнами «во двор» и с высоты в сто с лишним метров увидели ту же холмистую равнину с каменными россыпями, редкими озерцами, столбами испарений и малиновым свечением вечного дымного столба в центре котловины.

Молчали. Иван машинально отпил воды, предложил Тае, но та отказалась. Снова пошли бесконечными коридорами, уже не обращая внимания на перемены в их обстановке. Ивана долго мучил вопрос, почему в круглых залах, соседствующих с лестничной клеткой, нет трубы лифта. Судя по расположению залов, труба должна была пронизывать их насквозь, но этого не было, залы пустовали. Но ведь лифт-то существовал? И исправно доставлял пассажиров с этажа на этаж… С этажа на этаж… вниз… как же это получается? Прошли уже сорок второй этаж, а в залах — ни следа лифта! Выходит, лифт перебрасывает не с этажа на этаж, а сразу через десятки этажей? Какой же шаг этой дискретности? Отделяющий, кстати, эпоху от эпохи… Сто этажей? Пятьсот? Судя по высоте здания со «двора», в нем по крайней мере сто пятьдесят этажей, выше верх здания начинает расплываться и таять…

Иван остановился, повернулся к спутнице.

— Я догадался, в чем тут дело.

Тая беззвучно кивнула, потом под его взглядом попыталась приободриться.

— В чем же?

— По-моему, лифт работает избирательно, не с каждого этажа, а через какое-то количество этажей, может быть, через сто. Ты видишь, в тех залах, где он должен проходить, нет трубы.

— А ты как себе это объясняешь? Как кабина может двигаться без колодца? Или, по-твоему, она обладает свойством пронизывать межэтажные перекрытия?

— Вот именно. И не лифт это вовсе, а «машина времени», вернее, машина «времени и пространства».

— Ты неоригинален.

— Я и не претендую на оригинальность, я размышляю. Все же попробуем определить «шаг» нашего лифта, не возражаешь?

Они снова вернулись в круглый зал и полезли по нескончаемой лестнице вверх, радуясь, что не пришлось пока преодолевать разрушенные пролеты. Однако много пройти не успели. На пятидесятом этаже их настиг грозный гул, грохот рушащихся стен, дрожь ступеней. Где-то близко послышался звон бьющегося стекла, длинные тревожные звонки, удары в гонг и вопли пауков. Толчок в ноги едва не сбросил путешественников вниз.

Иван помог удержаться Тае, и они замерли, прислушиваясь к внезапно ожившей тишине.

Звонки, свисты, топот, далекий грохот, вибрация стен… И вот сквозь этот гвалт и шум донесся размеренный человеческий голос:

— Хронопробой! Глубина тысяча двести сорок три года, коррекция сверху не проходит. Горизонт в провале, горизонт в провале! Произвожу хроносброс во внешний мир. Прошу покинуть горизонт. Всем ТФА покинуть горизонт! Даю отсчет: пять минут, четыре минуты пятьдесят девять, четыре пятьдесят восемь.

— К лифту! — выдохнул Иван, спрыгивая на площадку. — Вниз! У нас в запасе всего пять минут!

И они помчались по ступенькам вниз, спотыкаясь в темноте, оступаясь, падая, не замечая боли, не обращая внимания на спасающихся бегством пауков. Они бы не успели: Иван отсчитал всего двадцать этажей, когда пошла пятая минута. Но вмешались силы, которые раньше считались если не враждебными, то индифферентными к людям, — пауки. Они вдруг подхватили Ивана и Таю, несмотря на их сопротивление, и потащили на себе с головокружительной быстротой. Иван догадался, что им хотят помочь, и перестал сопротивляться. Секундой позже прекратила сопротивление Тая.

Через полминуты их выгрузили у открытой двери лифта и оставили в покое. Кабина лифта оказалась забитой пауками, так же, как и в прошлый раз, когда они спасались от неведомого «провала».

Иван подхватил покачнувшуюся девушку и втиснулся в кабину. Тотчас же дверь за ним закрылась, знакомое ощущение падения, жаркого ветра и навалившейся тяжести охватило людей. Лифт двигался недолго, несколько минут. Остановился. На индикаторе этажа горела волнистая зеленая линия, упиравшаяся в пульсирующий голубой огонек, и больше ничего. Дверь открылась, пауки торопливо разбежались по своим делам.

Иван взял Таю под локоть и вывел из кабины в фиолетовый сумрак нового зала.

Этот зал не был похож на прежние, где останавливались лифты. Он был не круглым, а квадратным и «зарос» лесом колонн, подпиравших низкий потолок. Материал потолка напоминал пористую губку и местами светился угрюмым фиолетовым светом. Пол был металлический, блестящий, колонны — черные, матовые, теплые и шелковистые — мелко вибрировали. В зале было холодно, гулял сквозняк, принося знакомые запахи, чаще — запахи плавленого камня и асфальта.

Пол зала часто вздрагивал, из недр здания прилетал хриплый низкий рык.

Иван обошел зал по периметру и нашел только два выхода: один на лестничную клетку, другой в треугольный коридор с рядом узких окон, забранных решетками и черным стеклом. В иных «стеклах» мерцали отблески огня, словно за ними горели костры, на других высвечивались разные цифры или непонятные знаки. И везде было полно пауков, блестящих «усатых» полусфер, «черных всадников» и летающих «морских ежей», иглы которых то удлинялись, то укорачивались, отчего казалось, будто «ежи» дышат.

Коридор закончился тупиком с круглым черным окном. Под окном на отогнутой панели торчал штурвальчик и несколько тонких стерженьков. Когда люди приблизились, на панели загорелся красный глаз, словно предупреждая об опасности.

— Это нам знакомо, — пробормотал Иван, пробегая глазами значки над стерженьками. — Откройте дверь!

На панели вспыхнула зеленая стрелка, указав на один из стерженьков.

Иван победно взглянул на Таю и пошевелил стерженек. Красный глаз запылал ярче, из стены раздался голос:

— Прошу надеть ТФЗ. Наденьте ТФЗ. Выход без ТФЗ запрещен!

Тая улыбнулась.

— Ну что же ты? Где твой ТФЗ? Надевай и иди.

Иван смущенно почесал затылок, потом с усиленным вниманием начал изучать знаки над сенсорной клавиатурой панели.

— Ага, — сказал он наконец. — Вот этот рычажок должен, по-моему, включать телеобзор.

Черное окно перед ними вдруг побледнело и исчезло, открыв невиданный пейзаж. За окном вырастала горная страна, хаос скал, ущелий, каменных стен и полок, гребней и провалов. Склоны гор были черного, коричневого или фиолетового цвета, курились сизыми дымками. А над ними дрожал колоссальный бело-золотой столб, вспухающий фонтанами, факелами и облаками оранжевого огня. При каждом появлении фонтанов дергался пол коридора и доносился низкий торжественный гул…

Автомат продолжал настойчиво бубнить свое: «Без ТФЗ выход запрещен», — но люди не слушали. Перед ними простирался ландшафт криптозоя Земли, жизнь еще только-только начинала свое шествие по океанам — в виде эобионтов, белковых капель. Впереди простирался океан времени глубиной в три с половиной миллиарда лет — именно столько отделяло узников «здания бога Хроноса» от родного двадцатого столетия…

Коридор заметно «поехал» влево, потом вправо, словно закачался на волнах. Иван еле устоял, помог подняться упавшей Тае.

— У нас нет иного выхода, — глухо сказал он, глядя ей в глаза, — надо попытаться идти по лестнице вверх. Когда-нибудь да выберемся. «Ниже» — предыстория Земли, если судить по тому, куда нас забрасывал лифт.

Тая молча обняла его, по ее щеке скатилась слеза, отзываясь в груди Ивана щемящей болью нежности и сострадания.

Они поднимались по лестнице третьи сутки, совершенно обессилев от голода и усталости. Иван насчитал сто тридцать этажей, сбился со счета и перестал считать. Вода во фляге не иссякала, и лишь одно это поддерживало силы путешественников.

Время от времени они бродили по этажам, пугая единственных их обитателей — пауков, но следов людей не встречали. Видимо, «обитаемые» этажи шли гораздо выше, а может быть, наоборот, ниже.

Маятник чувств кидал Ивана из одной крайности в другую: то он верил, что все обойдется, что их найдут в самое ближайшее время, то, не видя выхода из положения, проклинал все на свете в отчаянии, царапавшем горло осколками невыговоренных слов. Однако свои переживания он держал в себе, зная, что Тае будет гораздо тяжелее делить еще и его сомнения.

Приступы голода, сначала злые и длительные, становились глуше и преследовали их все реже — верный признак попытки организма бороться за жизнь. Тая похудела так, что на лице выделялись только глаза и губы, у Ивана это было менее заметно из-за бороды и усов.

Иван иногда пытался завести разговор. Тая не отвечала, но однажды Ивану послышался шепот. Он прислушался и услышал:

Вы говорите, что время идет…

Ах, к сожалению, нет!

Время стоит, мы же идем

Через пространство лет…

Тая, не замечая, что говорит вслух, читала Добсона. К концу третьих суток, когда робинзоны устроились «на ночь» в одном из пустынных коридоров и Тая забылась тяжелым прерывистым сном, их посетили два паука. Иван безучастно смотрел на них, теряя из виду — от голода и слабости что-то творилось со зрением, потом все же решил прогнать — не из страха, скорее по привычке. Он поднял потяжелевшую свою «дубинку тонкой работы» — белый стержень и помахал им в воздухе. Пауки дружно кинулись наутек. Иван невольно усмехнулся и тут заметил, что пауки что-то оставили на полу. Он поморгал, напряг зрение и увидел небольшую плоскую коробку величиной с книгу. Подполз поближе.

Коробка была желтая, с зеленой полосой, на которой были выдавлены красные буквы НЗ. С минуту Костров тупо смотрел на нее, потом его осенило: «НЗ! Неприкосновенный запас! Неужели киберы принесли еду?»

Он дрожащими руками поднял коробку с пола, удивляясь, что она намного тяжелее, чем можно судить по объему, повертел с боку на бок. Коробка была совершенно гладкая, без деталей, выступов и впадин, лишь на ее торце виднелись едва заметные штрихи и черная линия. Иван погладил линию пальцем, колупнул, и коробка распалась на две половины. В ней оказались разноцветные тубы наподобие тех, в которых продается зубная паста. Иван насчитал шесть туб: красную, желтую, белую, коричневую, розовую и зеленую. От возбуждения он даже почувствовал прилив сил и приступ беспричинного, почти детского смеха. Подавив смех, взял красную тубу, отвинтил колпачок и сжал бока тубы. В ладонь ему свалилась красноватая колбаска, с шипением вскипела, так что эксперт от неожиданности отдернул руку. Источая дикий аромат жареного мяса, на пол упал розово-коричневый пласт.

Иван понюхал руку и уставился на этот пласт величиной с ладонь. Потом поднял его с пола. Это был кусок мяса, еще горячий, словно только что обжаренный в масле!

Зашевелилась Тая, принюхиваясь, не открывая глаз.

— Знаешь, мне приснилась отбивная…

— Мне тоже, — ровным голосом сообщил Иван.

Тая открыла глаза, села, упираясь рукой в пол.

— Что это?

— Пауки принесли. — Он колебался некоторое время, откусил и добавил, жуя: — По-моему, натуральное жареное мясо.

Тая во все глаза смотрела на него, потом сильно зажмурилась, потерла виски.

— Ущипни меня! Оно пахнет, как… как шашлык!

— Не только пахнет. Вкус — не передать!

Тая потянулась к мясу, но Иван отвел руку.

— Подожди, нам вредно начинать с мяса. Тут есть еще тубы, посмотрим, что в них.

Он достал желтую тубу, отвинтил колпачок, подставил ладонь и выдавил желтую массу. Мгновение масса лежала неподвижно, потом зашипела, задымилась и… превратилась в кусок сыра, ноздреватого, знакомо и влекомо пахнущего, свежего и аппетитного.

Тая красноречиво проглотила слюну, расширенными глазами глядя на чудо в руках Ивана. Тот осторожно положил рядом с мясом сыр и вытащил из коробки остальные тубы.

В белой оказался творог, в коричневой — хлеб, в розовой — сладкое малиновое желе, в зеленой — что-то «стеклянное», пористое, чрезвычайно аппетитное, вкусное, тающее во рту и бодрящее. Решили, что это какой-то стимулятор или тонизирующее средство.

Для начала пожевали немного творога с хлебом и сыром, заели малиновым желе и запили водой. Уснули. Но через час проснулись и снова поели. Иван сделал бутерброды: пласт мяса, потом сыр и хлеб, снова закончили трапезу малиной. Наевшись, проспали несколько часов с ощущением тяжелой сытости. Окончательно проснувшись, позавтракали мясом и творогом, попробовали «стимулятор», нашли вкус его превосходным, хотя сравнить его было не с чем: ни Тая, ни Иван в жизни не пробовали ничего подобного.

Впервые за многие сутки странствий они почувствовали прилив сил не только физических, но и моральных. Судя по объему и весу коробки НЗ, еды должно было хватить месяца на два, так что голод им уже не грозил, как и жажда. А во-вторых, кто-то все же заботился о них, не выпуская из поля зрения, хотя Иван не понимал, почему этот неизвестный радетель не выведет их из чудовищного здания. И все-таки появилась надежда на благополучный исход скитаний, начавшихся полетом к шатру пауков в Брянском лесу. Целый час они еще оставались на месте: чинили, как могли, обмундирование, жевали и пили.

Иван выбросил пришедшие в полнейшую негодность носки, задумался, чем их заменить, но Тая протянула ему свой платок.

— Рви, мне он не нужен.

Иван запротестовал было, потом сдался.

— Обувь странствий, — сказал он, натягивая сапоги: сколько им предстоит еще пройти?..

Тая встала, подошла к нему, наклонилась и поцеловала. Они постояли, обнявшись, не говоря друг другу ни слова, потом Иван подхватил свою «дубинку», взял коробку НЗ, и они направились к лестнице…

Вверх, этаж за этажом, только вверх!

Сто этажей, две тысячи ступенек — те же коридоры, пустые и мертвые, гудящие и звенящие, металлические, полные пауков и странной полуживой техники. На двухсотом этаже они вышли к лифту!

— Наконец-то! — сказал Иван с интересом. — Вот, значит, какой интервал между остановками лифта — двести этажей. Странно! Помнишь, мы спускались вниз по ступенькам колодца, и там лифт был на каждом этаже. Найти бы тот колодец…

Они проверили, с каким ландшафтом соседствует лифт, и увидели знакомый мир архея. Иван прикинул, сколько им осталось идти «до двадцатого века», выходило — около четырех тысяч этажей, или восемьдесят тысяч ступеней! О том, что их ждет там, в «родном времени», думать не хотелось. Там видно будет, решил эксперт. Прежде надо дойти.

И они снова стали подниматься по лестнице, останавливаясь на отдых каждые полчаса, считая ступеньки, этажи, эры… Им еще предстояло преодолеть три тысячи этажей без надежды на помощь, три тысячи этажей и разрушенные землетрясением пролеты лестниц, и новые «провалы времени», и голод и жажду, и другие сюрпризы, и ужас неопределенности, и приступы одиночества…

Спустя двое суток их настиг очередной «провал горизонта». Они прошли около ста двадцати этажей и за те пять минут, что оставались до неизвестно чем грозящей катастрофы, от которой спасались даже пауки, добежать к лифту не успевали ни вверх, ни вниз.

— Вот и все, — очень спокойно сказала Тая, опускаясь на ступеньку лестницы.

Иван стоял рядом, удивляясь ее спокойствию и собственной заторможенности, и считал секунды.

Где-то рядом в недрах очередного коридора нарастал струнный звенящий гул, постепенно повышаясь в тоне до воя, рвущего ушные перепонки. «Струны» лопались одна за другой, ощутимо вздрагивали стены, издалека доносились вопли пауков, но на лестнице никто не появлялся.

— Пойдем в зал. — Иван взял Таю за руку, удивляясь, что ему что-то мешает: в руке была коробка НЗ. Он аккуратно засунул ее во внутренний карман куртки и повел девушку за собой, в приближающийся гул и грохот.

И в тот момент, когда они сошли с лестницы в круглый зал с выходами коридоров, клин золотого пламени пронзил потолок зала, тугой удар бросил людей на пол, и наступила тишина: смолкли звонки, далекие крики, гул и вой.

Иван первым поднял гудящую голову.

В центре зала лежал на полу толстоногий и толсторукий светящийся урод с конусовидным бугром вместо головы. Его тело на глазах прошло гамму цвета от золотистого до багрового и бурого и погасло. В потолке над ним продолжало светиться круглое пятно — дыра не дыра, окно не окно…

— Пять минут, — хрипло пробормотал Иван. — Пять минут истекло.

— Тише, — прошептала Тая.

Издалека доносился размеренный баритон:

— Прошла коррекция сверху, но горизонт неустойчив. Всем ТФА заблокировать пространственные связи горизонта. Даю двадцатиминутный отсчет…

Тая тихонько тронула Ивана за руку.

— Кто это?

— Не знаю, — так же тихо ответил Костров. — На человека не похож. Робот? Сейчас посмотрим.

Эксперт привстал, глядя на остывшую фигуру, потом поднялся и осторожно подошел. Урод не двигался, нелепо подогнув одну руку под себя. На спине, а может быть, и спереди отчетливо выделялся горб с металлическими кольцами, вложенными одно в другое. Иван пригляделся и увидел на теле пришельца множество карманов, выпуклых ромбов, «молний», дисков и прочих деталей, говоривших, что это комбинезон или скафандр.

Отверстие в потолке — или нечто похожее на поверхность льда — уже затягивалось серебристым металлом, заплывало с каждой секундой. Волны свечения охватили теперь весь потолок и были похожи на волны, бегущие по воде.

— Ну что? — подошла Тая.

Иван высвободил руку лежащего из-под невероятно тяжелого тела, и тут вдруг поверхность урода покрылась черной сеткой и верхний слой его осыпался пеплом. Под этим слоем оказалась нормальная человеческая фигура в комбинезоне: голова с массой вьющихся волос, бледное лицо с закрытыми глазами и сжатыми губами.

— Господи, человек! — прошептала Тая.

Глаза незнакомца открылись, лицо напряглось, дрогнули губы. Шепот был едва слышен, и Тае с Иваном пришлось нагнуться, чтобы разобрать слова:

— Возьмите… скорее! В кармане… на груди…

Иван осторожно потянул «молнию» кармана, вытащил плоскую белую коробочку с тремя черными глазками. Глазки загорелись зеленым светом, как только Иван притронулся к коробочке трепетными пальцами.

— Еще… — прошептал незнакомец, пытаясь поднять руку, царапая комбинезон на груди.

Иван вытащил еще одну такую же коробочку.

— Это… ей. — Чужак перевел взгляд на Таю. Было видно, что держится он из последних сил, то уходя в беспамятство, то выплывая из него. И, понимая, что жизнь уходит, он торопился рассказать первым встречным, где они находятся. Продержался он три минуты, но за это время прежде, чем потерял сознание, успел сообщить все, что надо.

Иван и Тая смотрели друг на друга. Теперь они знали, в какую невероятную ситуацию попали.

В двадцать третьем веке человечество доросло до экспериментов по «бурению времени».

С одной из установок произошла авария — «хронобур» «провалился» на миллиарды лет в прошлое, соединив пунктиром выходы в разные эпохи. Иван и Тая попали в башню «хронобура» случайно в момент его прорыва и материального «вытаивания» в двадцатом веке и, сами того не зная, опустились по цепи «следов» бура чуть ли не к началу времени. Иван правильно все оценил, и теперь вернуться назад можно было, только отсчитав вверх десятки тысяч этажей здания «хронобура», воплощенного в каждом своем выходе в реальность одним и тем же кольцевым стволом, но с разными временными эффектами.

Этот молодой парень был послан вниз, чтобы выключить аппаратуру «хронобура», грозившего никогда не выйти из резонанса, и посланец будущего знал, что встретит Ивана и Таю. Он был очень сильным человеком, потому что еще жил, несмотря на полученную дозу всевозможных излучений, и держался только на несгибаемой воле и чувстве долга.

— Ваш стержень, — шепнул он, снова выныривая из омута беспамятства, — на самом деле энергоаккумулятор, он излучает в длинноволновом радиодиапазоне, автоматы… они похожи на пауков — лоцируют вас и сообщают о ваших передвижениях наверх… в свое время. Поэтому мы знаем о вас… все…

— Так пауки — это все-таки роботы? — пробормотал Иван.

— Киберприслуга «хронобура», и они же — аварийные роботы. Если бы не они — реакция хронораспада в стволе бура давно бы стала неуправляемой.

Путешественники переглянулись, ничего не поняв. Пришелец пояснил:

— Зона свечения во «дворе» здания — зона хронораспада, то есть зона прямого преобразования времени в энергию. Она опасна, — добавил незнакомец, — ни в коем случае не ходите туда. В коробочках — инструкция по выключению бура и защитные ТФЗ… я, по-видимому, не смогу вам помочь, попробуйте сами… если, конечно, согласитесь. Дорога трудна и опасна… Вам придется очень…

— Что нам нужно сделать?

— Дойти до конечной «шахты провала» и выключить генератор распада… в ТФЗ это будет несложно… если дойдете…

— Но, кроме пауков, в здании полно других автоматов… «черепахи» с хлыстами, «кентавры» ростом с дом…

— Не удивляйтесь, это неземные автоматы, их послали не люди…

— Мы видели только человеческие следы.

— Просто в ствол «хронобура» попали не только вы.

Из коридора прилетел гулкий удар, качнулись стены зала, из других коридоров вынесло облака пыли.

— Семнадцать минут до хроносдвига! — сообщил размеренный голос автомата. — Всем ТФА покинуть горизонт! Вынужден произвести хроносброс во внешний мир!

Глаза незнакомца раскрылись шире.

— Кажется, у вас появилась альтернатива. Хроносброс — это выброс энергии во внешний мир. Если вы хотите, ищите кабину «мембраны ноль», залезайте и ждите — вас выбросит из здания наружу. Только не забудьте надеть ТФЗ.

— Но как же вы? — неуверенно сказала Тая.

— Я не жилец. — Незнакомец попытался улыбнуться, но не смог. — Бегите, вы еще успеете. Включите ТФЗ… эти коробочки — защита… крайняя кнопка… включите…

Глаза его закрылись.

Иван посмотрел на Таю — та плакала.

— Что будем делать? Если хотим уцелеть — надо бежать.

— Но разве мы бросим его одного?

— С ним не успеем…

— Тогда останемся.

— Нет! Прячь свой ТФЗ, потом разберемся. Бери его за ноги. Удержишь? Спасаться одному — тоже не по мне. Надо помочь им выключить это безобразие. Если не мы, то кто же?

Они подхватили незнакомца и где волоком, где приподняв, понесли к лестнице громоздкое, неподвижное, необычайно тяжелое тело.

Гул теперь доносился из недр здания непрерывно, оно тряслось и раскачивалось, лестница вздрагивала и вибрировала, толчки сбрасывали людей со ступенек, выбивали из рук не приходящего в сознание незнакомца, а они с ожесточением, яростно, борясь за жизнь — свою и чужую, ломая ногти, не замечая боли, подхватывали тело на руки и тащили, тащили вниз с одной только мыслью: «Успеть!..»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НАД МИРОМ

Глава 1

Снегопад кончился, и притихший лес медленно обрел глубину и четкость, словно фотография в растворе проявителя. Тишина, завладевшая лесом, перестала быть глухой, неприветливой и настороженной, вернулось первозданное торжественное, выразительное и чарующее безмолвие заснеженной тайги, не нарушаемое ни одним звуком. Белое и серо-коричневое с редкими пятнами седой зелени… Белое — снег и небо, серо-коричневое — сбросившие листву деревья, зеленое — сосны и ели. И еще — машины передвижной радиостанции и домики оперативного поста управления комплексной научно-исследовательской экспедиции. И все же главным цветом был белый…

Ивашура оглянулся. Километрах в пятнадцати над лесом вставала черно-голубая громада Башни диаметром около двенадцати километров, вершина которой тонула в облаках. Стены Башни были голубыми, а черными — ряды окон и пятен, ниш и разломов, провалов и трещин. Дикое, непонятное, неизвестно как возникшее на месте паучьего шатра колоссальное строение, непрерывно растущее вширь и не разрушающееся при этом…

В одной из темных брешей в стене Башни разгорелся вдруг пронзительный зеленый огонек, и тотчас же где-то взвыла сирена тревоги, разбив тишину на тысячи отголосков: огонек означал появление блуждающего источника радиации.

Ивашура вздохнул и зашагал по глубокому снегу мимо остывающего вездехода к одному из домиков-вагончиков, из трубы которого тянулась струйка дыма.

Раздевшись в крохотной прихожей, он вошел в центральную комнату домика. В комнате было тепло, пахло сосновыми поленьями, дымом и сбежавшим молоком. У стола, застеленного коричневой клеенкой, сидело несколько человек, среди них — Михаил Рузаев, Сурен Гаспарян, директор Центра Богаев и только что прибывшие на вездеходе полковник государственной безопасности Одинцов Мартын Сергеевич, молодой, поджарый, с пристальным взглядом внимательных карих глаз, и заместитель Председателя Верховного Совета Старостин Николай Николаевич, большой, рыхлый, страдающий одышкой.

В углу на столике стояла переносная радиостанция, радист с наушниками на голове что-то записывал в журнал, подкручивая верньер. Возле аппаратной стойки сидел телеграфист, отдельно стояли телефоны и плоский переносной телевизор.

— Что там? — спросил хрипло Богаев.

— «Глаз дьявола», — сказал Ивашура. — Высоко, метров четыреста, под облаками.

— Это и есть Игорь Васильевич Ивашура, — представил его Богаев. — Начальник экспертного отдела Центра и в данном случае руководитель экспедиции. Поскольку ситуация необычна, ему даны особые полномочия.

— Мы осведомлены, — кивнул Старостин. — Извините, что перебил.

Ивашура глянул на Гаспаряна, щелкнул ногтем по футляру проектора, стоящего на полке. Сурен понял и выскочил за слайдами в соседний домик, где устроили фотолабораторию. Рузаев молча принялся разворачивать проектор.

— Что вас интересует прежде всего? — Ивашура вопросительно посмотрел на Одинцова и Старостина. — Принимаемые меры, факты минувшей недели, научные гипотезы?

Старостин кашлянул, посмотрел на полковника и пророкотал:

— Через два дня мы с Мартыном Сергеевичем должны доложить правительству о фактическом положении дел, поэтому хотелось бы разобраться в обстановке с минимальной предубежденностью. О мерах мы наслышаны, научных гипотез, насколько я осведомлен, накопилось много, но все они субъективны и больше эмоциональны, чем научно обоснованы. Так?

Ивашура улыбнулся.

— Примерно так. Что ж, я вас понял. Давайте сначала восстановим хронологию, а потом перейдем к последним данным.

В комнату вошел Гаспарян и стал заряжать кассеты проектора слайдами. Рузаев задернул занавеску окна, выключил свет.

— Пауки появились в Брянском лесу предположительно двадцать третьего сентября. Двадцать шестого над просекой с линией электропередачи потерпел аварию вертолет энергохозяйства района — и уже тогда просека была заткана паутиной. То есть пауки появились раньше, по нашим расчетам — именно двадцать третьего. Откуда они взялись — неизвестно, гипотез несколько, но все они пока бездоказательны. Появившись, пауки начали строить нечто вроде паутинного шатра, достигшего к третьему октября высоты сорока двух метров. Кстати, материал паутины — сложное кремнийорганическое соединение — по прочности не уступает легированной стали, а по упругости превосходит каучук. Толщина нитей около шести микрон. Гаспарян включил проектор, и на развернутом полимерном экране у дальней стены комнаты возник пейзаж: хвойный лес, из которого вырос снежно-белый конус.

— Четвертого октября, ночью, произошел взрыв, — продолжал Ивашура, — уничтоживший паутинный шатер, и на его месте поднялась странная колышущаяся, как студень, «опухоль», которая потом выросла в Башню. Диаметр последней к сегодняшнему дню достиг двенадцати с половиной километров. При взрыве… — Ивашура нахмурился, помолчал, — пропали без вести двое: сотрудник Центра Иван Костров и журналистка Таисия Калашникова. Они вылетели к паутинному шатру на вертолете и… не вернулись. Найти их не удалось.

— А вертолет? — спросил Старостин. — Тоже пропал?

— И вертолет.

— Странно.

— Да, странно, хотя и без этого случая странностей хватает.

Гаспарян сменил кадр, и на месте паутинного конуса возникло изображение паука.

Помолчали, рассматривая.

— Хорош! — нарушил молчание Старостин. — Слабонервного вполне способен довести до инфаркта.

Изображение паука сменилось изображением Башни.

— Эпицентр тайны, — сказал Богаев. — К сожалению, проникнуть внутрь практически невозможно. Она растет, и находиться возле ее стен опасно.

— И что же, так никто и не пытался проникнуть? — спросил Одинцов.

— Для этого нужна отчаянная храбрость или… — Ивашура усмехнулся, — или не менее отчаянная глупость. А вообще-то попытки попасть внутрь Башни были, но не увенчались успехом. Главная ее особенность в том, что растет она скачками. Каждый скачок прибавляет диаметр на один-полтора километра и порождает при этом колебания почвы силой четыре-пять баллов. По данным исследований, высота плотного ядра Башни достигает двух километров, выше она становится зыбкой, дымчатой, полупрозрачной и на высоте трех километров исчезает совсем. То же касается и ее фундамента: до глубины в четыреста метров он виден на экранах эхорадаров и магнитных сканеров отчетливо, а потом как бы растворяется в породах континентального щита.

Гаспарян показал виды Башни со всех сторон, в том числе и сверху, потом стал демонстрировать отдельные участки башенных стен. На одном из снимков была запечатлена длинная струя черного дыма, исторгнутая из провала в стене.

— «Мертвый выброс», — сказал Ивашура. — Этот «дым» превращает все, чего ни коснется, в сверхстранный полиметаллический сплав, в котором соединены почти все металлы от железа до свинца.

На стене появилось изображение сверкавшей металлическим блеском полосы на земле. Кое-где на полосе стояли такие же серо-свинцовые пни и поваленные деревья с отливающей металлом корой. На следующем снимке была запечатлена еще одна полоса, в конце которой стоял гусеничный вездеход «Малыш» — глыба серого металла.

Старостин переглянулся с Одинцовым, и Богаев поспешил вставить:

— Жертв не было, люди успели выскочить. С тех пор никто не подходит так близко к Башне.

— Рискуете, — пробормотал Старостин неодобрительно.

— К сожалению, риск необходим, — сказал Ивашура. — Мы стараемся свести его к минимуму, но избавиться полностью не в состоянии. Да и обойтись без риска нельзя, ведь никто не может сказать, что это за Башня и чего от нее ожидать.

Гаспарян сменил кассету. На экране появился участок серо-голубой стены со зловещим светящимся глазом.

— Мы так и назвали это явление — «глаз дьявола». По сути, это источник жесткого гамма-излучения, пожалуй, наиболее опасное «чудо» из всего арсенала чудес Башни. И, наконец, «призраки».

Последние слайды запечатлели на фоне угрюмых фиолетово-синих стен и лесных зарослей светящиеся зеленые и желтые полосы, языки, жилы и ленты.

Рузаев выключил проектор, отдернул занавеску, впуская в дом сероватый свет пасмурного декабрьского дня.

Старостин покашлял, побарабанил пальцами по столу.

— Хорошо бы познакомиться с этой Башней поближе. Или нельзя?

Ивашура посмотрел на Богаева.

— Отчего же, можно. Перед вашим приездом мы планировали вылазку к подножию Башни, можем проводить.

— Километра на три, не ближе, — ворчливо добавил Богаев. — Все-таки опасно, ратуете за уменьшение риска и тут же сами подаете отрицательный пример.

— Как вы считаете, Мартын Сергеевич? — повернулся к полковнику Старостин. — Имеем мы право рисковать?

— Тут я — пас, — развел руками Одинцов, голос у него был низкий, приятный. — Боюсь, на товарища Ивашуру мои погоны не произведут впечатления.

— Правильно, — засмеялся Ивашура. — Ответственность за безопасность исследований лежит на мне, следовательно, я пока выше по званию. Но к Башне мы вас проведем, я сам пойду с отрядом.

Старостин встал.

— Ну и хорошо. Нас послали выяснить, чем грозит ваша Башня району, области, может быть, и всей стране. Вопрос серьезный, и подойти к нему надо со всей ответственностью.

Пока готовилась экспедиция к Башне, Ивашура рассказал Одинцову о мерах по предотвращению утечки информации, мерах безопасности и о координации научных исследований.

В исследовании феномена Башни участвовали почти все отделы Академии наук, Физический институт, Объединенный институт ядерных исследований и другие научно-исследовательские институты страны. Все группы и лаборатории этих научных организаций были подчинены Центру, а координатором комплексной экспедиции был назначен Игорь Ивашура. Его заместителями стали Богаев и академик Гришин.

Вокруг Башни в радиусе десяти километров располагались два кольца оцепления, к селу Ивановскому, в пятнадцати километрах от Башни, были стянуты войска, в которые входили подразделения противохимической и противоатомной защиты, отделения дозиметристов и локаторщиков и вертолетно-десантный полк округа. Все эти воинские части подчинялись командиру брянского гарнизона полковнику Михайлову, входящему в руководство экспедицией.

— С полковником я знаком, — сказал Одинцов, когда Ивашура закончил. — Как вы с ним взаимодействуете?

— В основном — через связь. Иногда требуется техническая помощь, привлекали к работе радиолокационные станции, бывает нужна грубая физическая сила, а иногда приходится отыскивать увлекшихся работой ученых, забывающих о режиме безопасности.

Подошел Богаев, одетый в шубу.

— Тут у нас возник спор: не спешим ли мы с допуском в зону зарубежных ученых? Башня явно создана искусственно, но кем и с какой целью? Конечно, американцы здесь ни при чем, но тогда мы выходим на контакт с другой цивилизацией, как бы сказочно ни звучали эти слова. Не слишком ли серьезна проблема, чтобы решить ее на… — Богаев замялся.

— На уровне полковника, — докончил Одинцов с тонкой иронией. — Вы правы, дело серьезное, но вопрос о допуске зарубежных ученых уже решили в Москве. Через день-два сюда прибудут делегации ученых западных стран, в том числе и американцы.

— Это усложнит работу экспедиции.

— Знаю, но работать придется. Феномен Башни перерос рамки национальных интересов, а если перед нами встала задача контакта с иным разумом, тем более понадобятся усилия ученых и государственных деятелей многих стран. Позиция правительства по этому вопросу диалектически и политически верна.

— Я не спорю. — Богаев нахлобучил шапку. — Однако у меня есть право и на свое мнение. Готовы? Пошли.

Отряд выступил в путь.

Впереди шагали Ивашура и Гаспарян, одетый в черный замшевый полушубок, потом Богаев, Старостин и Одинцов с биноклями, а замыкал отряд Рузаев с рацией на ремне, имевшей поэтическое название «Тюльпан». Гаспарян и Рузаев захватили с собой также различные анализаторы и датчики, Ивашура нес универсальный дозиметр и поддерживал перекинутый через плечо ремень сумки с инструментом.

Снег был глубокий, и идти было трудно, несмотря на протоптанную тропу, но Ивашура уверенно лавировал между деревьями — он ходил здесь не раз. Миновали просеку с поваленными опорами ЛЭП, вышли на край замерзшего и заснеженного болота с островками травы и камыша, виднеющимися из-под снега. Стена Башни придвинулась вплотную, нависла над головой ощутимой тысячетонной громадой, хотя до нее оставалось еще километров шесть.

Остановились, с немым восхищением озирая в бинокли чудовищное здание, испещренное узором непрозрачных окон и дыр.

— Колоссально! — сказал Старостин, выдыхая облачка пара. — Фотографии и телепередачи не передают впечатления.

Пошли дальше и через километр встретили патруль оцепления первой линии, протоптавший дорожку в снегу вдоль проволочной ограды. У солдат на ремнях висели рации и дозиметры. Старший наряда козырнул Одинцову, попросил разрешения обратиться к Ивашуре и доложил:

— За время дежурства происшествий не случилось. Старший наряда сержант Гогиев. А вы снова туда, Игорь Васильевич? — не удержался он от вопроса. — Хоть бы раз взяли с собой.

— Еще доведется, Вахтанг, — ответил Ивашура. — Докладывайте обо всем, что покажется непонятным. Мы вернемся через два часа.

Через несколько минут Ивашура остановился и поднял руку.

— Извините, дальше мы пойдем одни.

Старостин, отдуваясь, вытер вспотевшее лицо платком и долго рассматривал Башню в бинокль. Наконец опустил бинокль и ворчливо заметил:

— Я дальше и сам не хочу идти, отсюда и так все отлично видно.

Одинцов улыбнулся, но возражать не стал.

— Что ж, будем возвращаться. Однако действительно впечатляет! Чувствуешь себя если не блохой, то уж, во всяком случае, не венцом природы.

— Идемте, идемте, — заторопился Богаев. — Экипированы мы не для рискованных походов, а неприятные сюрпризы могут быть и здесь.

Делегация отправилась назад, часто оглядываясь то на стену Башни, то на оставшихся экспертов.

— Вперед! — бросил остальным Ивашура. — Надо успеть вернуться засветло, не хочу я связываться с «зоной ужасов».

— Может быть, попробуем проникнуть в Башню? — предложил Гаспарян. — На стыке двух точек выхода «призраков»?

— Не сегодня. Придем — обсудим. Неудача может плохо повлиять на приехавшее начальство.

Дальше шагали молча, настороженно всматриваясь в растущую стену Башни и прислушиваясь к нарастающему подземному гулу и клокотанию — звуки эти обычно становились слышны только у самой стены, в пределах одного километра. Подрагивание почвы заметно усилилось, тем более что болото в непосредственной близости от Башни оттаяло и слой торфа начал пружинить и прогибаться под ногами. Из часто встречающихся ям поднимались струйки испарений.

— Граница, — сказал Гаспарян. На лбу его выступили бисеринки пота. Он оглянулся на Рузаева и растянул губы в неопределенной усмешке.

— Что-то сегодня не чувствуется влияния «зоны». Не боишься, Михаил?

— Иногда то, чего мы боимся, менее опасно, чем то, чего мы желаем, — ответил Рузаев изречением Коллинза. — Не стучи зубами, Сурен, за версту слышно.

— Конечно, тебе нечего бояться, ты сам как леший. А я человек интеллигентный, нервный, легко поддающийся соблазну…

— Тише ты, нервный! — негромко сказал Ивашура, останавливаясь. — Ох и надоела мне ваша фасон дэ парле.[5] Вот только теперь мы подошли к границе, чувствуете? Просто сегодня «зона ужасов» чуть уже, чем обычно.

То, что они называли «зоной ужасов», было всего-навсего ощущением нависшей опасности, появлявшимся у человека вблизи Башни. У каждого это ощущение сопровождалось комплексом других негативных эмоций — сообразно типу нервной системы, характеру и восприимчивости. Рузаеву, например, казалось, что из-за слепых окон Башни за ними следят недобрые глаза. Гаспарян переставал узнавать товарищей, становился подозрительным и возбужденным. Ивашура «слышал» чьи-то голоса, и ему очень хотелось проснуться, хотя и сознавал, что все это с ним творится наяву.

— Да! — с чувством сказал Гаспарян и облизнул губы. — До сих пор не могу привыкнуть! Пошли, а то сбегу.

Они двинулись дальше.

Снега здесь, вблизи стены, не оказалось совсем, земля была голой, растрескавшейся, в жесткой шкуре высохшей осоки. Чем ближе они подходили к Башне, тем труднее становилось идти: земля была взломана, разорвана на глыбы, скручена пластами. И наконец перед людьми встал громадный стометровый вал полурасплавленной, спекшейся земли вперемешку с торфом и глиной, исполосованный многометровыми трещинами. Воняло здесь серой, дымом, угольной пылью и порохом. Ощущение опасности усилилось настолько, что каждый шорох отзывался болезненным ударом по нервам.

Они с трудом удерживались, чтобы не побежать назад сломя голову и не позвать на помощь.

— Я пошел вперед, а то закричу «караул»! — быстро проговорил Гаспарян и полез на склон черного вала. Ивашура молча махнул рукой более сдержанному Михаилу и полез следом. Эффект «зоны ужасов» кончался где-то в полусотне метров от подножия стены.

— Ф-фу! — сказал на вершине вала Гаспарян и вытер лоб. — Легче с рогаткой на тигра идти!

На изуродованном ямами и буграми гребне вспученной чудовищной силой земли было жарко, воздух дрожал знойным маревом, источая ароматы паровозной топки и котельной. Стена Башни была рядом, голубая, пористая, как губка, вернее, как вспененный бетон, но Ивашура знал, что материал стены бетоном никогда не был — то же кремнийорганическое соединение, входившее в состав псевдопаутины. Здесь влияние «зоны ужасов» почти не сказывалось, что тоже было одной из нерешенных загадок. Ученые предполагали, что ощущение ужаса возникает у людей в зоне под воздействием какого-то излучения, но какого — было трудно разобраться, потому что все параметры среды у стены намного отличались от естественных в любом другом уголке Земли. Башня была чудовищной аномалией сама по себе, и вторичные эффекты, рожденные ею, еще не все были отмечены и зарегистрированы, не говоря уже об изучении и истолковании.

— Расставляйте датчики полей цепочкой, — сказал Ивашура. — Анализаторы поставим прямо под стеной, им все равно, где стоять.

Они быстро установили приборы, включили, проверили настройку и собрались у трещины, расколовшей вал почти на всю глубину. Стенки трещины отблескивали металлом. Ивашура проследил направление трещины и увидел цепочку тусклых стальных пятен на поверхности парившего кое-где торфяного слоя.

— Вот это удача! — сказал он. — Здесь недавно произошел «капельный мертвый выброс»! А ну-ка поищем выход.

«Мертвые выбросы» — струи черной субстанции, превращавшей любые вещества и материалы в полиметаллический сплав, обычно извергались струями длиной в сто-двести метров, реже — в километр, и точки извержения в стене Башни тут же затягивались, исчезали. Точки выхода «капельных выбросов», когда на землю ложилась очередь черных капель, зарастали медленно, в течение нескольких часов, но и встречались они несравненно реже.

Рузаев первым отыскал на стене неровное темно-серое пятно, края которого заметно отливали металлом. Пятно диаметром в пять метров располагалось на высоте человеческого роста почти у истока трещины, и веяло от него жаром, как от сталеразливочного ковша.

Михаил быстро измерил температуру пятна.

— Триста девять градусов!

— Регистраторы РФВ сюда, — приказал Ивашура. — Пару штук. Для граничных передач останутся еще два, этого достаточно. Что еще мы забыли?

— Вроде бы все сделали.

— Образцы, — подсказал Рузаев, устанавливая у стены под пятном регистраторы физических величин.

— Правильно, собираем образцы и мотаем отсюда, у меня предчувствие дурацкое…

Не мешкая, взяли образцы почвы в разных местах. Рузаев с большим трудом отколупнул пробоотборником крошку металлизированной трещины, попытался взять соскоб темно-серого пятна, но инструмент соскальзывал, а стоять долго у пятна было невозможно — начинали тлеть воротник полушубка и рукавицы.

— Назад! — приказал Ивашура, засняв всю панораму на пленку. — Бегом! Попрошу только не ломать ноги и головы.

— Ну, меня подгонять не надо, — пробормотал Гаспарян. — Я и так побью все рекорды по бегу.

Они спустились с вала вывернутого пласта болотной почвы и припустили к лесу и белой снежной полосе в двух километрах.

Пробежав «зону ужасов», остановились отдышаться, запаренные, хватая чистый и холодный зимний воздух открытыми ртами, глядя на отодвинувшуюся гору Башни.

— Ничего, — сказал Гаспарян. — Зря напугал.

— Не зря, — возразил Рузаев, доставая бинокль. — По-моему, начинается «флаттер».

Ивашура вскинул к глазам свой бинокль и увидел, как поверхность стены зарябила, как по ней побежали волны — сначала редко и слабо, затем все чаще и сильнее. Потом и невооруженным глазом стала заметна вибрация стены: словно мертвое озеро, потрясаемое крупной зыбью, поднялось вертикально. Донесся низкий стонущий гул, задрожала земля.

Они стояли с полчаса, смотрели на непонятное, противоречащее здравому смыслу явление и молчали. Ивашура закончил киносъемку Башни и опустил бинокль.

— Пошли, Миша, дай отбой границе, чтобы не беспокоились. Кстати, мои часы остановились. Сколько на твоих электронных?

Рузаев поднес руку к глазам и хмыкнул.

— Невероятно, но факт! Не видно цифр!

— Сдохли батарейки, — прокомментировал Гаспарян и лизнул с ладони снег.

— Да ведь я только полтора месяца назад их поменял!

Ивашура спохватился и махнул рукой вперед:

— Дома разберемся.

Они побрели по снегу назад, к лесу, где располагался координационный центр экспедиции, или, как говорили все, штаб.

Глава 2

Ивашура не любил частых и длинных совещаний, на которых выступающие долго и нудно переливали из пустого в порожнее, поэтому старался как можно реже их созывать, зная, что время выявления истины путем мозгового штурма еще не пришло, до объяснения феномена Башни было неблизко… Но Старостин попросил собрать «пятиминутку», чтобы, как он выразился, ученые обменялись мнениями, высказали свои гипотезы и отношение к происходящему.

— Я многое увидел и узнал, — сказал он в качестве пролога к совещанию, — но не понял почти ничего. Поэтому прошу всех изъясняться предельно просто, чтобы я потом мог повторять ваши доводы правительству. Думаю, главной в ближайшие дни станет проблема — как остановить рост Башни, потому что через десять-двенадцать расширений, пульсаций, как вы называете, Башня вторгнется на окраины райцентра Жуковка с населением в сорок тысяч человек! Кроме того, будет сметено с лица земли несколько поселков и деревень, леспромхоз и много мелких объектов и предприятий. Вы задумывались над этим?

— Задумывались, — сказал Богаев. — И уже обращались к властям района и области с докладом о сложившейся ситуации. Пока что самое реальное на сегодняшний день — эвакуация населения близлежащих деревень, в том числе и райцентра.

— Легче сказать, чем сделать, — подал голос представитель Жуковского райисполкома. — Район и так уже потерпел миллионные убытки.

— А вы можете предложить иной выход?

— Конечно, могу. Разбомбить эту Башню ко всем чертям! Дешево и сердито! И нам спокойней, и людям не придется покидать обжитые места, и ученым останется что изучать.

Поднялся шум. Комната «штаба» с трудом вместила всех начальников исследовательских групп и лабораторий, большинство присутствующих располагались стоя, сидели всего десять-двенадцать человек.

— Тише, товарищи! — председательствующий, сухопарый Гришин, постучал по столу карандашом. — Прошу высказываться по очереди.

— К чему лукавить? — наклонился к уху Ивашуры Одинцов, кивая на представителя райисполкома. — В его предложении не только желание жить спокойно, но и доля истины. Уничтожение Башни — самый простой и дешевый способ избавления всех нас, да и десятков тысяч других людей от тревог и забот. К сожалению, этот способ не гарантирует успеха.

— И другое, — добавил Ивашура, — тут вступают в силу принципы морали и этики, обойти или нарушить которые мы не вправе. Но я согласен с вами: вопрос уничтожения или разрушения Башни еще встанет перед нами в полный рост, если она не остановит расширение.

— Предлагаю не обсуждать сегодня организационные вопросы, — сказал Богаев, — что делать руководству района, что нам и как остановить рост Башни. Об этом пусть думают соответствующие органы. Наше дело — изучение феномена, взаимодействие отрядов и их снабжение необходимым оборудованием и техникой. Дискутировать некогда, пусть начальники отрядов доложат свои мнения о тех объектах, которые они исследуют.

Он сел. Все смотрели на Старостина, но тот молчал. Ивашура дал кому-то знак, встал бородатый, крупноголовый, похожий на писателя Юлиана Семенова начальник группы физиков-ядерщиков из ОИЯИ.

— Наша группа изучает все электрофизические феномены, в частности — «мертвые выбросы», — начал он густым протодьяконовским басом. — Внешне это выглядит довольно безобидно: черная струя, похожая на струю дыма, длиной от двухсот метров до одного километра. Но все предметы, попадающие в эту струю, сохраняя форму, «вырождаются» в полиметаллические болванки! Цепочка ядерных превращений происходит почти мгновенно и абсолютно бесшумно, без видимых вторичных эффектов! Значение этого открытия трудно переоценить. Ведь перед нами технология будущего, причем очень далекого будущего: синтез любых тяжелых элементов из любых простых — водорода, кислорода, углерода, кремния!

— Пока что «мертвые выбросы» — стихийное бедствие похлеще утечки радиоактивных веществ, типа чернобыльской, — подал реплику кто-то из стоящих у двери.

— Утечка радиоактивных веществ из реактора — не стихийное бедствие, — возразил чернобородый физик. — А «мертвые выбросы» в действительности гораздо менее опасны, чем утечки. Пользуясь случаем, прошу выделить дополнительные средства нашей группе, а именно…

Аудитория зашумела, послышался смех, восклицания, одобрительные и негодующие реплики, ворчливые замечания ученых старшего поколения.

— Но вы не объяснили, что такое эти ваши «выбросы», — сказал Старостин, переждав шум.

— А я не знаю, — ответил физик под дружный смех собравшихся. — Может быть, это праматерия, легендарный апейрон древних греков, первооснова всего сущего, а может, облако кварковой субстанции с дефицитом глюонов… — физик осекся. — Извините, проще объяснить гипотезу, пожалуй, не смогу.

Одинцов снова придвинулся к Ивашуре.

— Кто этот бородатый? Личность вроде знакома…

— Доктор физико-математических наук Меньшов. Ваше ведомство должно опекать таких крупных специалистов.

— Наше — нет, за других не ответчик. Просто почитываем научно-популярную литературу для общего развития. По-моему, я читал статьи этого Меньшова в физических журналах и в журнале «Природа», там даются портреты авторов.

Сквозь толпу пробрался к Ивашуре лейтенант Куща, нагнулся к уху:

— У Башни полчаса назад потерпел аварию вертолет авиаконтроля.

— Пострадавшие?

— Неизвестно. Экипаж вертолета — четыре человека: пилот и трое исследователей. На вызовы не отвечают.

— Где это?

— Северо-восток, со стороны Спасова, примерно в километре от Башни. Их локаторщики вели, я узнавал, они же и сообщили.

Ивашура оглянулся на Богаева, сделал знак продолжать и выбрался из комнаты. Одинцов последовал за ним.

— Что будем делать? — Он слышал разговор.

— Тревогу, во всяком случае, поднимать рано. Вот что, Толя, — обратился Ивашура к лейтенанту. — Дай предупреждение по линии и пошли в точку падения ближайший наряд, предупреди «Скорую». А мы подскочим по воздуху.

Лейтенант козырнул и скрылся в домике военного поста связи.

Возле штаба стояли два вездехода и вертолет, приданный штабу в оперативное пользование. Ивашура направился к нему, на ходу вытягивая антенну из плоской коробки рации.

— Диспетчера мне, — бросил он в решетчатое окошечко микрофона.

— Максимов слушает, — отозвался тенорком динамик «Тюльпана».

— Коля, срочно разыщи Гаспаряна и Рузаева и пришли их к штабу.

— Михаил только что направился к вам, а Сурен пошел в вычислительный. Если нужно, я туда позвоню.

— Не надо, долго ждать. Отбой.

Ивашура щелкнул выключателем, задержал шаг.

— Вы пока садитесь в кабину, я сейчас.

Он забежал в один из домиков экспедиции, на дверце которого был намалеван красный крест в белом круге, и вернулся с миловидной девушкой, врачом отряда, накидывающей на ходу пальто на белый халат. Ивашура держал в руке медицинский саквояж.

Из-за деревьев показался Рузаев. Заметив подзывающие знаки Ивашуры, он рысцой направился к ним.

— Заводи, — кивнул Ивашура пилоту и пропустил врача вперед.

Рузаев, не задавая вопросов, поднялся следом. Одинцов подвинулся, пропуская их в тесную кабину.

Пилот запустил двигатель, и через несколько минут они взлетели. Ушла вниз поляна с домиками экспедиции, машинами и радиостанцией. Горизонт раздвинулся, распахнулась палево-серая даль зимнего леса, у отодвинувшейся Башни стала заметна окружавшая ее черно-бурая полоса оттаявшего грунта.

Ивашура снова включил «Тюльпан», перещелкнул диапазоны.

— Связь-два, лейтенант у вас?

— Я здесь, Игорь Васильевич.

— Молчат?

— Наряд только что пошел, пока никаких сведений.

— Я имею в виду вертолет.

— Молчат.

Ивашура наклонился к пилоту.

— Давай вокруг Башни, на румбе северо-востока снизишься, будем искать.

Пилот шевельнул каменными скулами:

— Найдем, — и снова застыл, положив сильные руки на полукольцо штурвала.

В километре от Башни, закрывшей половину небосвода колоссальной геометрически правильной горой, вертолет стало болтать в воздухе.

— Восходящие потоки, — пояснил пилот бесстрастно.

Ивашура не ответил, водя биноклем по курсу вертолета. Остальные тоже взялись за бинокли, даже врач. Смотреть было неудобно, сильно мешала болтанка, но терпели, вглядываясь до слез в бурое месиво внизу. С четверть часа длилось молчание, лишь Ивашура однажды запросил по рации лейтенанта. Наряд солдат застрял где-то у непроходимой топи и сообщить ничего нового не мог.

— Топь, — пробормотал Одинцов. — Вертолет не мог затонуть в трясине?

Ивашура подумал о том же, но промолчал, продолжая осматривать местность под вертолетом. За него ответил Рузаев:

— Болото оттаяло только сверху, максимум на полметра-метр, так что провалиться глубже они не могли.

— Вижу! — воскликнула вдруг врач и вытянула руку вперед. — Смотрите, вот он!

Пилот тоже увидел упавший вертолет и направил машину к Башне, потому что вертолет авиаконтроля лежал на полкилометра ближе, чем говорил лейтенант.

— Оранжевый? — удивился Одинцов.

— Чтобы виден был издалека, — пояснил Рузаев.

Башня приблизилась, угрюмая, голубовато-серая, в узорах черных пятен и ниш. Казалось, она кренится в их сторону и сейчас упадет, чудовищное творение неизвестных сил, нечто небывалое по земным масштабам и человеческим меркам и поэтому противоестественное и таинственно-зловещее.

Одинцов покачал головой.

— И не боитесь же вы здесь летать! А если появится… этот «глаз дьявола» или «мертвый выброс»? Как у вас соблюдается режим безопасности?

— Соблюдается, — отрывисто бросил Ивашура, готовясь открыть дверцу кабины и выпрыгнуть наружу. — Во-первых, сейчас «межсезонье» — середина между пульсациями, подвижками Башни, и активность ее низкая. То есть «мертвые выбросы», «глаза дьявола» и прочие эксцессы учащаются по мере приближения пульсации, и за день до нее мы прекращаем выходы к Башне. А во-вторых, нас предупреждают пауки.

Одинцов изумленно посмотрел на начальника экспедиции.

— Пауки?! Пауки предупреждают вас о появлении «глаз дьявола»?

— Мы это сами поняли недавно, — проговорил Рузаев. — Но еще ни разу пауки не ошиблись. Как только раздается крик — где-то что-то обязательно вылезет.

В это время вертолет коснулся колесами грунта, слегка накренился. Ивашура открыл дверцу, спрыгнул на желто-бурую плешь сухой травы и, пригибаясь, отбежал в сторону. Рузаев спрыгнул за ним, и Одинцову пришлось помогать врачу сойти на землю, вздрагивающую под ногами как живая.

Вертолет авиаконтроля лежал на боку с поломанными винтами, наполовину погрузившись в черную жижу, выступившую из-под прорванного верхнего слоя торфа, перегноя и корневой системы трав. Возле него никого не было видно.

Ивашура первым подбежал к вертолету, рванул дверцу на его пузатом, забрызганном грязью боку, заглянул в кабину.

— Что там? — подбежал Рузаев.

— Похоже, они ушли, никого нет.

Ивашура влез в кабину, пошарил там и высунул голову.

— Аппаратура вдребезги, а на пульте, по-моему, кровь…

И в это время совсем близко у подножия Башни, до которой было рукой подать, закричал паук.

Одинцов уже слышал крик паука, но издали, с большого расстояния, поэтому он вздрогнул и схватился за диктофон, который всегда носил с собой. Женщина-врач переступила с ноги на ногу, зажав уши.

— Пять секунд, — сказал Рузаев, когда леденящий душу крик стих.

— Шесть, я засек сразу, — быстро проговорил Ивашура. — О, черт, только этого нам не хватало! «Глаз» или «выброс», одно из двух. Надо же напороться!

— Это я сглазил своими разговорами, — сказал Одинцов. — Что же мы стоим? Бегом в вертолет и…

— Больше шансов отправиться в рай без билетов. Нет, придется остаться. Никакая защита не спасет, если нас зацепит гамма-луч или язык «мертвого выброса». Будем уповать только на авось.

Одинцов еще раз хотел напомнить свои недавние высказывания о режиме безопасности, но посмотрел на врача и передумал. К тому же он понимал, что они были вынуждены рисковать, идя на помощь пострадавшим.

— Странно, что мы их не заметили, — сказал Ивашура, вспомнил о рации и вдавил пуговку включения. — Связь-два, что нового? Мы, кажется, влипли: только что пауки пропели серенаду предупреждения.

— Мы слышали, Игорь Васильевич. Поднимаю в воздух тревожную группу.

— Ни в коем случае! Осталось минуты две, они не успеют. Вертолет мы нашли, но в нем никого нет. Очевидно, экипаж почти не пострадал и скоро выйдет к оцеплению сам. Пошли навстречу на всякий случай второго врача.

— Понял. Но, Игорь, позволь хотя бы…

— Все! — Ивашура выключил рацию и посмотрел на врача. Девушка казалась внешне спокойной, хотя и мяла в руке снятую перчатку. — Попали мы в переплет, Ирина. Будет о чем рассказать.

Врач благодарно улыбнулась, краска вернулась на ее щеки.

— Это когда еще будут дети…

Рузаев сбегал к своему вертолету, пилот которого остался абсолютно равнодушным ко всему происходящему, и принес кинокамеру.

— Началось, — сказал он. — Нам повезло, редко кто наблюдал мини-извержение Башни в такой близости.

Одинцов присмотрелся и увидел, что на голубой с черным стене проступили светлые полосы, засеребрились, засияли, и на землю хлынул водопад искр. Сильно зашипело, к людям принесло волну свежести, мех на шапках встал дыбом, при каждом движении одежда стала потрескивать.

— И вовсе это не «глаз», — пробормотал Рузаев, вскидывая кинокамеру.

— Электрический «дождь», — кивнул Ивашура, напряженно вглядываясь в Башню. — Чувствуете, какая электризация воздуха?

Со стены Башни с высоты метров сто пятьдесят сорвалась синяя молния и вонзилась в вал у подножия. Резкий щелчок, словно удар колоссального кнута. Еще и еще раз. Снопы электрических искр стали гуще, шипение усилилось, словно из серпентария выползло полчище рассерженных гадюк, сияние постепенно охватывало весь исполинский ствол Башни, поднимаясь снизу вверх.

Кожу на лице стало пощипывать, начали подергиваться мышцы на руках, ногах и спине.

— Первый раз наблюдаю «дождь» такой силы! — сказал Ивашура и скомандовал: — Быстро в вертолет! — Зубы его замерцали призрачным зеленоватым светом. — Металлический корпус послужит экраном.

Они побежали к вертолету, при каждом прыжке ощущая болезненные покалывания в нервных узлах. В кабине буйство электричества прекратилось, перестали светиться зубы, нос, пальцы. Пилот только головой покачал, глядя на вакханалию света за стеклом кабины. Видимо, напряженность электрического поля продолжала нарастать, потому что начали светиться трава, почва, камни, упавший вертолет. Красивые изменчивые голубые и зеленые волны сияния накрыли болото метровым пушистым ковром.

— А где Михаил? — спросил вдруг Ивашура, бросив возиться в углу с каким-то прибором.

— Снимает, — сказал пилот.

Рузаев стоял на упавшем вертолете, окруженный электрическими сполохами, не отрываясь от видоискателя кинокамеры.

Ивашура ударил ногой в дверцу, высунулся по пояс и закричал.

— Михаил, в кабину! Живо!

Рузаев оглянулся, опустил кинокамеру, и в ту же секунду словно судорога передернула Башню: она искривилась, заколебалась, как мираж, готовый растаять, исказился горизонт. «Судорога» пробежала от Башни по земле, перечеркнув оранжевый бок вертолета с человеком на нем, какие-то странные, светящиеся фигуры встали над болотом, полетели световые стрелы и копья…

Вертолет с людьми качнулся, Ивашура едва не вывалился наружу, но пилот успел удержать его за полушубок. Один из светящихся лоскутов воткнулся в лобовое стекло кабины. Жгучий свет залил все вокруг, ослепленные люди попадали на пол, закричала Ирина, и вслед за световым ударом в кабину ворвалась тьма…

Ивашура пришел в сознание первым. Ломило в висках, все тело казалось водянистым и рыхлым, отказывалось повиноваться. Пилот полулежал на своем сиденье с равнодушным лицом, продолжая сжимать в окаменевших руках штурвал.

Зашевелился Одинцов, молча сел, ощупывая лицо. Ивашура нагнулся к врачу, легонько похлопал ее по щеке. Девушка вздохнула и открыла глаза..

— Будто из мясорубки вынули, — пробормотал Одинцов и с трудом встал. Его повело в сторону, и он вцепился в спинку пилотского сиденья.

Ивашура открыл дверцу и выглянул из кабины.

Почва, вывороченные пласты торфа, кочки, трава были покрыты странным серебристым налетом, словно инеем. В воздухе витали запахи металла и жженого волоса, отчего у всех запершило в горле.

Башня стояла на том же месте, такая же мрачная, темная и ощутимо массивная, вершиной уходящая в пелену облаков.

Ивашура тяжело спрыгнул на землю и дико оглянулся вокруг.

— Ничего не понимаю! Куда он делся? Михаил!

Потерпевший аварию оранжевый вертолет исчез, и вместе с ним исчез Рузаев.

— Не может быть! Куда они подевались? Михаи-ил!..

Издалека послышался нарастающий рокот, и над лесом показались вертолеты. Лейтенант вызвал-таки подмогу.

— Что это было с нами? — тихо спросил Одинцов.

— Мы попали в зону «призраков», — отозвался пришедший в себя пилот, словно одним словом мог объяснить все происходящее.

Глава 3

В поисках таинственным образом исчезнувшего Рузаева участвовало пять военных вертолетов и отделение солдат под командованием лейтенанта Кущи, но найти эксперта не удалось. Не удалось отыскать и разбитый вертолет авиаконтроля, и это обстоятельство заставляло искать нетривиальные объяснения их исчезновения.

В домике штаба попискивал пульт селектора, доносились переговоры исследовательских групп — рации всех групп работали на одной частоте. У пульта селектора сидел хмурый Ивашура и слушал Богаева. У перегородки возле рации спецсвязи устроился радист с наушниками на голове, второй что-то тихо ему втолковывал, иногда оглядываясь на Ивашуру.

Одинцов стоял у окна, сложив руки на груди. Старостин ходил от перегородки до ряда стульев, иногда шумно вздыхая.

— Надо прекратить походы к Башне, — сказал он наконец, останавливаясь у окна. — Иначе будут новые жертвы.

— До сегодняшнего дня жертв не было, — проворчал Богаев. — А исчезновение Рузаева, возможно, вполне объяснимо…

— Конечно, объяснимо: распался на атомы! Подходит такое объяснение?

— Нет, здесь все не так просто, — возразил Ивашура. — Эксперты сделали анализ образцов грунта на том месте, и оказалось, что состав верхнего слоя почвы в зоне появления «призраков» не соответствует составу окружающих зону почв.

— Ну и что?

Ивашура помолчал.

— Есть идея, но высказывать ее преждевременно. Извините.

В домик вошел Гаспарян, отряхнул снег с шапки, разделся, прошел во вторую комнату, причесываясь на ходу.

— Снимай поиск, — сказал он Ивашуре. — Местность открытая, искать больше негде. Провалиться в болото вертолет с Мишей не мог, мы проверили — там выход глины, толщина верхнего слоя с торфом всего около двух метров.

Ивашура посмотрел на Одинцова, одетого в полковничью форму, тот еле заметно кивнул.

— Хорошо, ты прав. Виктор, передай поисковикам отбой.

Радист встрепенулся и потянулся к панели рации. Гаспарян сел, аккуратно поддернул брюки, все молча смотрели на него, будто на вестника беды. Старостин снова зашагал из угла в угол, радист передал в эфир приказ Ивашуры, и в домик вернулась прежняя тишина.

— А что с экипажем упавшего вертолета? — поинтересовался Одинцов. — Причину аварии установили?

— Причина довольно необычна. — Гаспарян хмыкнул. — Они летели на высоте трехсот метров и работали с регистраторами полей и частиц, настраивали лазерный спектроскоп. А потом вдруг, по словам пилота, вертолет «дернуло» к Башне с такой силой, что двигатель заглох. Ну и грохнулись, естественно.

— Что значит «дернуло»?

— То, что вертолет попал в какой-то «притягивающий конус». Толчок был так силен, что они пролетели по направлению к Башне больше четырехсот метров! Побились, конечно, здорово. У пилота сломаны два ребра и разбита голова, у остальных то поломана рука, то выбиты зубы, вывихи, ушибы, содрана кожа…

— Хорошо хоть живы остались! Неужели открыли новое явление? Никто не сообщал раньше ни о чем подобном.

— Вот поэтому я и говорю — следует прекратить вылазки и полеты к Башне, — сказал Старостин. — Мартын Сергеевич, надо пересмотреть режим безопасности исследований, и немедленно. Игорь Васильевич, — заместитель Председателя Верховного Совета повернулся к Ивашуре, — вы же понимаете, что первым делом с нас спросят за людей, за соблюдение норм безопасности, а уж потом за ход исследований. Подходить к Башне опасно, а если до сих пор обходились без жертв, так это чисто случайно, а не из-за мер предосторожности. То, что вас «предупреждают» пауки, — не довод.

Старостин вытер платком лоб, сел, снова встал. Он был взволнован, раздражен и не скрывал этого.

— Что мне докладывать в Москву? Что такое Башня — вы не знаете, чего от нее ожидать дальше — тоже не знаете. А знать необходимо, иначе проглядим катастрофу.

— Доложите что есть, — пожал плечами Богаев. — К сожалению, рост Башни вывел ее за пределы чисто научных проблем, добавил социальное и политическое звучание, отмахиваться от этого нельзя. Вопрос эвакуации района из опасной зоны — вопрос социальный, бытовой, психологический, экономический, финансовый и так далее. Его надо решать в первую очередь, время не ждет.

На панели рации загорелся глазок индикатора, радист поправил наушники, выслушал и сказал подошедшему Ивашуре:

— Посты наблюдают «глаз дьявола», аппаратура сейсмологов регистрирует подземные шорохи.

Ивашура кивнул, повернулся к остальным.

— Извините, товарищи, я вас покину. Владлен Денисович, ты тут без меня…

Богаев исподлобья посмотрел на Старостина.

— Хорошо, Игорь Васильевич.

Ивашура кивнул Гаспаряну, они оделись и вышли.

— Похоже, приближается очередная «пульсация», — сказал Ивашура уже в кабине вертолета. — Башня активизируется. Больше ничего не нашли?

Гаспарян выразительно посмотрел на товарища.

— Ты имеешь в виду Мишины вещи? Ничего. — Он помолчал. Пилот поднял легкую машину в воздух. — Правда, ближе к стене ребята нашли останки двух пауков. Такое впечатление, будто ими выстрелили из пушки. А в стене напротив того места, где упал вертолет авиаконтроля, на высоте трехсот метров обнаружился глубокий провал, словно часть стены рухнула внутрь.

— Вот как? На высоте трехсот, говоришь? И вертолетчики шли на той же высоте… Совпадение?

— Не знаю, но меня это насторожило. Надо бы дать задание экспертам специально понаблюдать за стеной.

Внизу проплыла дорога с идущей по ней грузовой автомашиной. Лес кончился, началось заснеженное поле колхоза «Жуковский». Башня угрюмо нависла слева, придавая пейзажу гротескную нереальность декорации.

У опушки леса стояли военные палатки, а чуть поодаль, на холме, неторопливо вращала антеннами радиолокационная станция.

Вскоре вертолет пошел на снижение и опустился у кромки леса на другой стороне поля возле штабелей бревен и куч хвороста. В поле уходила цепочка бревенчатых вышек разнокалиберной высоты — от восьми до двенадцати метров. Из окон вышек, обращенных к Башне, торчали стволы стереотруб, кино — и фотоаппаратуры, рога и решетки звуковых антенн, окуляры лазерных дальномеров и спектроскопов.

Ивашура зашел в один из двух передвижных домиков и вскоре вернулся с бородатым физиком по фамилии Меньшов, которого звали Виталием Борисовичем. Физик подал руку Гаспаряну, и они направились к ближайшей вышке.

Верхняя площадка вышки была огорожена и походила издали на скворечник. К ней вели десять пролетов крутой лестницы с заледеневшими ступеньками. Чем выше поднимались люди, тем сильнее становился ветер. У самой площадки он, в сочетании с морозом, пронизывал одежду насквозь.

На площадке было чуть теплее. В сторону Башни смотрела подзорная труба на треноге, кинокамера и крупнокалиберный пулемет, у которого возились двое парней в танковых шлемах. Третьим оказался профессор Гришин, поглядывающий в окуляр трубы и записывающий что-то в блокнот.

— Константин Семенович? — хмуро удивился Ивашура. — Вы-то здесь как оказались?

— У них аппаратура лучше, — сказал Гришин. — Вот и забрел.

Бородатый Меньшов блеснул зубами.

— Аппаратура у нас действительно неплохая, но Константин Семенович явился к нам по другому поводу. Предлагает провести один совместный эксперимент.

Ивашура хмыкнул.

— Интересно. Что же это за эксперимент, который может заинтересовать физика и эколога одновременно?

— Ничего противозаконного, — усмехнулся тонкими губами Гришин, пряча блокнот. — Моя специальность — экология человека. Позволю напомнить, что это направление экологии изучает общие закономерности взаимоотношений природы и общества. Подчеркиваю: природы и человека, а не растительного и животного мира.

Ивашура прильнул глазом к окуляру трубы.

— Вы хотите сказать, что объектом экологии может быть не только популяция или экосистема, но и техносфера?

— Совершенно верно. Техносфера как часть экосферы Земли.

— А в качестве конкретного локального объекта вы избрали Башню, предполагая ее искусственное происхождение…

— С вами страшно разговаривать, вы все знаете наперед!

— Положим, не все, но, по имеющимся данным, человек эту Башню на Земле не строил; выдвигались гипотезы, что она сделана пришельцами, иными разумными существами.

— Вполне допустимо, однако это мало что меняет. Башня — искусственное сооружение, значит — часть техносферы, пусть и не земной.

Ивашура вдруг насторожился, поднял руку, призывая к молчанию. От Башни докатился крик паука, ослабленный расстоянием.

— «Глаз дьявола», — сообщил один из наблюдателей.

На стене Башни почти под самыми облаками разгорелся мигающий желтый зрачок, продержался с полминуты и погас. Зазвонил телефон. Меньшов снял трубку, выслушал, буркнул что-то и положил трубку.

— Две тысячи рентген в импульсе, дальность затухания около пятнадцати километров. Это уже пятый «глаз» за сегодняшний вечер. Активность Башни растет не по дням, а по часам.

— Завтра вечером или ночью будет пульсация, — кивнул Ивашура. — Готовьтесь. — Повернулся к Гришину: — Итак, Константин Семенович, что за эксперимент вы предлагаете провести?

— Не один, а целых два. Первый: попробовать опустить зонд с телеаппаратурой на Башню сверху, на ее размытую вершину. А еще меня интересует «зона ужасов». Никакого излучения — ни частиц, ни полей — аппаратура, установленная в самой «зоне», не регистрирует, тем не менее какое-то поле, вызывающее у людей ощущение страха и другие негативные эмоции, существует. Есть датчики, которые могут замерить биотоки, «электрические наводки» в нервных окончаниях и узлах. Надо просто нацепить эти датчики и побродить по «зоне».

— Ну вы и садист, Константин Семенович! — пробормотал Гаспарян.

Физики засмеялись. Гришин тоже улыбнулся.

— Я предлагал в качестве «кролика» себя.

— Суть ясна, — произнес Ивашура. — Но в последнем случае я не вижу связи с физиками. Скорее это должно интересовать биологов и медиков. Ах нет, простите, понял. Излучение?

Бородач кивнул.

— Нас тоже интересует излучение. До сих пор человечество знало только три вида излучений: электромагнитное, гравитационное и излучение частиц от адронов — протонов, нейтронов, мезонов — до лептонов и разного рода пси, кси и других странных частиц. Если мы не обнаружим в «зоне ужасов» какого-нибудь из перечисленных видов излучений, значит, либо наши теории неверны, либо существует излучение, о котором мы ничего не знаем.

— Может быть, инфразвук или ультразвук?

— Звукорегистраторы молчат, по сообщениям соседей.

Соседями физиков-ядерщиков были физики лаборатории звука.

— Ну у них еще есть неиспользованные возможности, — заметил Гришин. — Я был у них, они готовят к запуску в «зону ужасов» какой-то сверхчувствительный звукозаписывающий агрегат.

Ивашура задумался, нахохлившись, спрятав руки в карманы полушубка. Зазвонил телефон. Меньшов снова снял трубку, выслушал и передал трубку начальнику экспедиции. Звонил Богаев.

— Старостин говорил с Москвой, — сказал он с сопением. — Приедет кто-то из ЦК.

Ивашура молчал.

— Ты слушаешь?

— Да.

— Пульсация скоро?

— Вероятно, ночью. Слушай, Владлен Денисович, что ты за душу тянешь? Выкладывай, что произошло.

Богаев помолчал, прочистил нос и сказал:

— Звонили из метеоцентра. Башня изменила метеобстановку. Мы-то в спокойной зоне, аналогичной «глазу тайфуна», а в радиусе ста километров начались ураганные ветры, снегопады с градом.

— Разберемся. — Ивашура положил трубку, постоял с минуту, кивнул на пулемет. — А это чудо у вас откуда? И зачем?

— Хотим пострелять по Башне. — Меньшов подождал реакции гостей, но оба умели сдерживаться. — С этой стороны «мертвые выбросы» появляются чаще, вот мы и решили в момент фонтанирования черной струи выпустить в нее очередь пуль из разного материала. А потом проверим, в какое вещество превратились пули.

Ивашура поманил пальцем Гаспаряна, шагнул к лестнице.

— Так что, Васильич, — сказал ему в спину Меньшов. — Насчет «зоны ужасов» договорились?

— Я подумаю, — не оборачиваясь, ответил Ивашура.

У подножия вышки он остановился, посмотрел на свинцовое небо, подождал Сурена.

— Давай-ка еще раз поищем Михаила. Не верю я, что он погиб.

— Да и я тоже, — оживился Гаспарян. — Миша не такой человек, чтобы пропасть за здорово живешь… — Он осекся, вспомнив странное исчезновение Ивана Кострова.

Ивашура косо посмотрел на него, понял и вздохнул.

— Вот-вот, с пропажей Ивана тоже не все ясно. Есть шанс на возвращение. Не идет у меня из головы тот случай с ним, помнишь? «Сон», когда он попал куда-то в мезозой…

— Как не помнить. Галлюцинации от воздействия инфразвука…

— А если нет?

Гаспарян в замешательстве поскреб подбородок.

— Черт его знает! Ты всерьез думаешь, что он путешествовал во времени?

— С одной стороны, вроде бы чистейшей воды фантастика. Ну а с другой… чем не фантастика эта Башня? Да и вспомни наши странные находки вокруг Башни: часть скелета диметродона, череп зауропода, кости диатримы… Откуда они в Брянском лесу?

Гаспарян глубже нахлобучил шапку и поправил шарф.

— Не задумывался, честно говоря. Пошли, а то дуба врежу от холода. Все же человек я южный, теплолюбивый.

Они облетели Башню кругом, побывали у биологов, геофизиков и медиков, на вычислительном центре. До того, как стемнело, успели еще раз обыскать то место, где пропал Рузаев и разбитый вертолет авиаконтроля, но ничего и никого не нашли. К Башне подходить близко не рискнули: стена ее с этой стороны все еще светилась пятнами, хотя и слабо. К тому же близилась очередная пульсация, и вероятность всякого рода сюрпризов увеличивалась с каждой минутой.

Шел десятый час вечера, когда Ивашура закончил перекличку постов вокруг Башни, оставил в штабе вместо себя Богаева и вышел из теплушки в морозную темь. За ним увязался Одинцов, накидывая на ходу ватник.

Лес вокруг шумел — темный, мрачный, враждебный, замерзший. Призрачное сияние Башни не могло рассеять мрак ночи, и Башня вырастала из тьмы чудовищной стеклянной колонной, заполненной жидким светом, чуждой всему лесу, простору, земле. Облака вились вокруг нее живыми змеями, зажигались фосфорно и дымно, исчезали в мутной пелене. Иногда в стенах Башни рождались злые зеленые звезды, вспухали сияющими облачками, расплывались и осыпались вниз золотым дождем. Ветер приносил гулкие громовые раскаты и пронзительный клекочущий свист.

— Светопреставление! — пробормотал Одинцов.

Ивашура оглянулся, но не ответил. Он думал о Рузаеве, Кострове и девушке-журналистке, пропавших без вести. Думал, что мощь и масштабы небывалого явления превосходят все известное в истории человечества, что пауки не зря отпугивали людей от паутинного шатра, что Башня скорее всего свидетельство какой-то аварии в «паучьем измерении», а не инструмент для контакта иного разума, но разобраться в этом будет не очень просто, если не совсем невозможно. Как говорил Экзюпери: «Истина — это вовсе не то, что можно убедительно доказать». А главное, судя по всему, скоро наступит такой момент, когда вопрос контакта обернется вопросом небывалого конфликта.

Золотое сияние Башни заколебалось волнами. Впечатление было такое, будто Башня занавешена развевающимися под ветром ажурными занавесками. «Куски» сияния отрывались от общего «полотна» и медленно плыли к земле, постепенно истаивая снопами искр. Слева на боку Башни загорелся громадный синий проем «телеэкрана», но из-за сияния невозможно было разглядеть, что он показывает.

И вот началось.

Сначала где-то далеко зародился низкий, едва слышимый звук. Ивашуре показалось, что воздух загустел, завибрировал, и эта дрожь вошла в кончики пальцев, в спинной хребет, в череп и еще глубже — в мозг. Появилось ощущение постороннего взгляда, готовящегося нападения, какой-то близкой беды…

От Башни донеслись знакомые крики пауков, ослабленные расстоянием.

— Инфразвук? — коротко спросил Одинцов, склонив голову набок.

— Похоже. Предупреждение и отпугивание одновременно. Держитесь, сейчас начнется пульсация.

Одинцов послушно расставил ноги пошире, в ту же секунду земля дернулась раз, другой, третий… Ивашура устоял, но для полковника серия толчков оказалась неожиданной. Лежа на боку, он увидел, как Башня вспыхнула алым сиянием сверху донизу, скачком увеличила диаметр. Земные недра отозвались грохочущим гулом, заглушившим все звуки. Гул оборвался каменным стоном, лавиной тресков и ударов, и все стихло. Земля перестала дергаться и дрожать. В лес вернулся свист ветра, стали слышны шорохи и скрипы деревьев.

Башня еще некоторое время багрово светилась, потом свечение потускнело, ушло в темноту инфракрасного диапазона. Исчезло и электрическое сияние стен. Башня перестала быть видимой. Лишь в тучах вокруг ее ствола иногда вспыхивали зарницы, словно напоминая людям, что она не исчезла.

Хлопнула дверь.

— Игорь? — раздался голос Гаспаряна.

— Здесь я, — отозвался Ивашура.

— Диаметр Башни увеличился на полтора километра.

— В прошлую пульсацию на два. Что говорят сейсмологи?

— Пять баллов. В Жуковке около четырех. Как обычно. Радиофон тот же, разве что затухание у атмосферников на ультракоротких увеличилось.

— Готовь вертолет.

Гаспарян, спотыкаясь в темноте, удалился к дежурке.

— Зачем вертолет? — спросил Одинцов.

Ивашура долго молчал.

— Посмотрим, не обнаружился ли Михаил.

Одинцов хмыкнул, потер уши — мороз стоял нешуточный, градусов двадцать — и ушел в теплушку штаба. Через минуту вернулся уже в шапке.

— Я с вами, если не возражаете.

Ивашура молча повернулся и зашагал к стоянке машин в сотне метров от домиков экспедиции.

Облет Башни не дал никаких результатов.

Вал дымящейся земли у ее подножия вырос еще на несколько десятков метров в высоту и метров на пятьдесят в ширину. Примерно на полкилометра от него шла полоса изломанного, исполосованного трещинами, рытвинами и буграми верхнего почвенного слоя замерзшего болота и земли полей. Кое-где со стороны западных стен Башни, где располагались топи, проступила сквозь слой торфа вода и разлилась коричневыми лужами, заметными издалека по струям пара.

Зона разрушений и изменений рельефа заканчивалась в трех-четырех километрах от стен Башни, и это озадачило Одинцова.

— Я ожидал большего, — сказал он, не отрываясь от окуляров бинокля. — Во всяком случае, землетрясение силой в пять баллов в эпицентре создает гораздо больше разрушений рельефа. Видел собственными глазами.

Вертолет летел на высоте полутораста метров над заснеженной целиной болота — там, где оно не было затронуто расширением Башни. Эллипсы прожекторного света то вспыхивали и искрились на снегу, то темнели на островках травы, черных ледяных зеркалах и пластах торфа.

Сделали один круг, потом второй. На третьем Ивашура опустил бинокль и буркнул в спину пилоту:

— Поворачивай домой, Витя.

И они полетели к лагерю, не глядя друг на друга, думая каждый о своем.

После ужина Ивашура, почти не притронувшийся к еде, пожелал всем спокойной ночи и ушел в свой вагончик. Когда он разделся и лег на топчан, в вагончик без стука вошел Михаил Рузаев…

Глава 4

Весть о том, что вернулся пропавший без вести при странных обстоятельствах эксперт Рузаев, облетела лагерь за минуту, и в вагончик, где спали эксперты Центра, набилось много народу. Ивашура, терпевший «нашествие» до поры до времени, наконец почувствовал холод (дверь почти не закрывалась), перекричал шум и, как был — в трусах, вытолкал всех за порог. В комнате остались Богаев, Одинцов, Гаспарян, эксперт Валера, так и не проснувшийся в общем гаме, и Рузаев.

Выглядел виновник торжества как после драки с дикими котами: одежда располосована на ленты и клочья, на лбу и под глазом синяки, на щеке глубокие царапины, такие же царапины — на шее и на руках. Невозмутимый, как и всегда, Рузаев напился из чайника, отдышался и начал переодеваться, словно не замечая взглядов товарищей и затянувшегося молчания.

Ивашура поймал взгляд Богаева и натянул брюки. Гаспарян, бурча, что, мол, выхолодили весь дом, подкинул в печурку сосновых поленьев. На лицо его лег желтый отсвет огня.

Наконец Рузаев переоделся, умылся, залепил царапины пластырем, еще раз глотнул воды и сел у длинного, во весь вагончик, деревянного стола.

— Дайте закурить, — попросил он в пространство.

— Ты же бросил! — удивился Гаспарян.

Рузаев молча взял из рук Одинцова сигарету и закурил.

— К сожалению, кинокамеру я потерял, — сказал он. — А рассказывать не умею.

— Где ты был? — хрипло спросил обретший голос Ивашура.

— Не знаю. Когда появились «призраки», я снимал «телеэкран».

— Мы же кричали! Не мог снимать из вертолета?

— Дело в том, что мне показалось, будто «телеэкран» показывает лицо человека… точнее, лицо Вани Кострова.

В комнате наступила тишина. Потом Ивашура, пряча плескавшуюся в душе радость, сел на свою полку-кровать и посмотрел на Одинцова…

— Только лицо? Какое?

Рузаев поднял недоумевающий взгляд.

— Ну я имею в виду, живое или…

— Вроде бы живое. Один глаз у него был прищурен, словно он целился. Потом меня что-то ударило по затылку. — Рузаев пощупал затылок, в глазах его снова отразилось недоумение. — Ничего не болит. Вот лоб болит…

— Ты, наверное, перепутал, куда тебя шарахнуло, — вставил Гаспарян. — А то получается — били в затылок, а шишка вскочила на лбу. Кстати, кто бил-то?

— А пес его знает! Говорю же — сзади ударило. Очнулся — кругом светящийся туман и земля под ногами, и ничего больше не видно. Где Башня, где вы, где вертолет — не понять. Ну я встал и пошел. Жарко, душно, сыро… Горизонт — вот он, под носом, а дойти невозможно. Шел я, наверное, часа два. Земля твердая, в трещинах, идти легко, тишина — аж в ушах звенит! Ну потом стал замечать, вроде тени движутся, то впереди, то сзади, а разобрать опять-таки не могу. Побежал за одной и… вот, — Рузаев кивнул на кучу своего рваного обмундирования. — Так и не понял, что за нечистая сила меня крутила. Зацепила, попинала, исцарапала и бросила, причем бесшумно, отчего мне самому взвыть захотелось.

Рузаев передохнул, прополоскал рот глотком воды. Все молча смотрели, как он это делает.

— Ну вот. Потом увидел: вроде как просветление впереди обозначается. Поднялся, побежал и… вывалился прямо на снег! Рядом Башня, все гудит, грохочет! Понял — пульсация. Ну я бегом в лес, пока не нашел лагерь.

— Скажи, пожалуйста! — Богаев помолчал, откашлялся. — М-да! Только нечистой силы нам не хватало. Может быть, Михаил, тебе все это померещилось?

Рузаев пожал плечами.

— Не хотите верить на слово — проверьте. Как говорил философ Берджес: «Существует только один заменитель воображения — опыт».

Гаспарян иронически приподнял бровь, хотел вставить какое-то едкое замечание в адрес эрудиции Рузаева, но посмотрел на Ивашуру и передумал.

— Ладно, утро вечера мудренее, — сказал Ивашура. — Предлагаю отложить анализ сообщения Михаила на утро.

Одинцов пожелал всем хорошо отдохнуть и ушел. Гаспарян разделся, нырнул в свой спальник с головой. Богаев посидел еще несколько минут, растерянно поглядывая на Рузаева. Ему хотелось поговорить, но он боялся показаться смешным.

— Поешь, — спохватился Ивашура. — У нас есть банка сгущенки и хлеб. Сурен, куда ты дел сгущенку?

— В шкафу с обувью, — ответил Гаспарян из спальника.

Рузаев подумал и согласился.

— Можно и подкрепиться, оголодал маленько.

— Звонили из райкома, — проговорил Богаев, не глядя на Ивашуру. — Толчки от пульсаций разрушают здания города, жертв пока нет, но…

Ивашура молча залез в спальный мешок.

Богаев посмотрел на него с некоторой растерянностью, покашлял в кулак.

— У них тут в десяти километрах газопровод. Боятся, что трубы не выдержат…

Молчание.

— Надо что-то делать, Игорь.

— Надо, — отозвался наконец Ивашура. — В первую очередь надо создать правительственную комиссию, которая была бы правомочна решать все организационные вопросы.

Богаев оживился.

— Я тоже так думаю. Зачем нам одним брать на себя ответственность такого масштаба? Нужна компетентная… — Он замолчал, заметив взгляд Ивашуры, заторопился. — Ну я тоже пойду. Желаю приятных снов.

Он ушел.

Рузаев ел сгущенное молоко и прихлебывал из чайника.

— Не думал, что старик так боится ответственности, — глухо проговорил Гаспарян из спального мешка. — Дома, в Центре, он казался мне более решительным. Возраст, что ли, подошел?.. Да минует нас чаша сия!

— Тебе это не грозит, — буркнул Ивашура. — Ты помрешь раньше, причем из-за длинного языка. Нигде от вас покоя нет. Михаил, сможешь показать место, где выбрался из «тумана»?

— Вообще-то не уверен, но попробую.

Ивашура больше ничего не спросил. Рузаев погасил свет в вагончике и лег сам. В наступившей тишине отчетливо похрапывал эксперт Валера, умевший ночью отключаться до состояния полной нечувствительности к внешним раздражителям, потрескивали горящие поленья в печурке да сквозь тонкие стенки просачивался в теплушку равномерный шум леса.

Наутро, после завтрака, Старостин собрался уезжать и перед отъездом собрал в штабе руководителей экспедиции и командиров приданных ей войсковых частей.

— Я убедился, что явление Башни не только уникально с научной точки зрения, — сказал он, — но и представляет огромную опасность для людей и несет колоссальные убытки хозяйству района. Поэтому следует принимать какие-то решительные меры. Первое и самое важное — остановить рост Башни, второе — установить контакт с пауками, потому что именно они, с моей точки зрения, главные действующие лица во всей этой кутерьме. Мнения ученых о том, что такое Башня, я выслушал и понял, что оригиналов среди вас много, а истину вы видите только во сне, да и то не каждый. Примите это не как упрек вашей компетентности. Задуматься и даже просто восхищаться есть чем. Я сейчас уезжаю, а дня через три ждите правительственную комиссию. Она и будет решать, что делать дальше. А пока выслушайте… ну, если не приказ, то указание: к Башне ближе, чем на три километра, не подходить! Все намечающиеся эксперименты согласовывать прежде с начальником экспедиции Ивашурой. Риск свести к минимуму! Ясно? Но, с другой стороны, ускорьте исследования, сведите накопленные сведения в единую систему. Необходимо знать точно, что такое Башня, прежде чем принимать кардинальные меры. Вопросы ко мне есть?

Ученые и командиры молчали.

Старостин уехал. Одинцов улетел ночью, никого не предупредив. Ивашура передал бразды правления штабом Гришину (Богаев уехал в райцентр), забрал Рузаева с Гаспаряном, и они отправились искать точку выхода Михаила из «тумана».

Вертолетная стоянка по совету Старостина была перенесена на триста метров южнее, на лед замерзшего озерца, окруженного редким сосняком: отсюда было удобнее загружать машины аппаратурой, топливом, держать связь со всеми подразделениями экспедиции и с городом, благо дорога в город пролегала рядом. Сосны здесь росли какие-то жалкие, искривленные, будто пораженные болезнью. Дорога в райцентр огибала озерцо и исчезала в стене мрачного бора, за которым до самого города шло поле озимой пшеницы.

Вертолет поднялся выше сосен, и Башня выросла над лесом геометрически правильной голубовато-серой горой, неправдоподобная и неестественная этой своей геометричностью, расцветкой и размерами. Не труба, не башня, не колонна — конец «земной оси»!

Ивашура включил рацию.

— Пятый, ответьте Первому.

— Я вас слушаю, — отозвался командир роты оцепления.

— Отодвиньте посты на четыре километра от Башни. Ближе никого не пускать до особого распоряжения.

— Принял, выполняю.

— Связь-два, ответьте Первому.

— Слушаю, Игорь Васильевич. — Характерный говор Гришина.

— Переключите сеть оповещения на мой канал. Как только наблюдатели заметят что-нибудь подозрительное, пусть дадут знать.

— Хорошо, сейчас предупрежу.

Вертолет приблизился к Башне и пошел вокруг нее на высоте ста метров. Внизу медленно проплывали снежная целина, рощицы хилых осин, желтые и коричневые пятна высохшей болотной растительности, распаханное поле.

— Нет, надо подойти ближе, — сказал Рузаев. — Помню, что бежал по взломанным пластам земли.

Пилот искоса посмотрел на Ивашуру, и вертолет повернул к Башне. Под ним показалась перепаханная катаклизмами почва: валы, ложбины, трещины, холмы и провалы с зеркалами черной воды, курившиеся белесыми дымками. Дальше, до подножия Башни, снега уже не было совсем, разрушения ландшафта все больше увеличивались, а потом шел дымящийся почти двухсотметровый вал почвы, смятой давлением стен Башни.

— Похоже, здесь, — неуверенно проговорил Рузаев.

Пилот остановил машину в воздухе.

Рузаев несколько минут рассматривал местность под вертолетом, никто ему не мешал. Наконец указал рукой чуть в сторону.

— Кажется, у этой глыбы.

Ивашура кивнул, пилот повел вертолет на посадку. Рузаев первым выбрался из кабины, прошелся возле вздыбленной каменной плиты до трещины в земле, постоял, задумавшись. Гаспарян подошел к нему, заглянул в трещину, хмыкнул, потом отошел к каменной глыбе.

— Гранит, — сказал он, всматриваясь в зернистую поверхность глыбы. — Откуда он здесь, в болоте? Кругом не то что гор — холмов порядочных нет.

Ивашура, оглядываясь по сторонам, приблизился к нему.

— Дропстон. След ледника. В здешних местах таких камней много. Ну что, Михаил? Здесь?

Рузаев, очнувшись, почесал за ухом.

— Не уверен, шибко темно было… Да что нам даст место моего «воскрешения»? Объяснить, где я пробыл более двенадцати часов, оно не поможет.

— Как знать. Дело в том, что исчез ты тоже в этом месте. Упавший вертолет лежал чуть подальше, вернее, ближе к Башне. А эта глыба была едва видна, одна макушка торчала.

Рузаев снова начал разглядывать местность. Потом кивнул.

— Ты прав. Вертолет лежал левее и ближе к… — Он вдруг замолчал. — Посмотри-ка на бугор. Ничего не замечаешь?

— Где? — быстро спросил Ивашура.

Рузаев вместо ответа бегом направился к незамерзшей полынье в слое буро-коричневой жижи, из которой выглядывал коричневый гладкий пузырь. Гаспарян с Ивашурой подбежали следом. Из жижи рядом с округлым бугром торчал кончик лопасти винта.

— Вертолет! — сказал Гаспарян. — Вот это называется везением! С воздуха черта с два заметили бы! Нарекаю это место Болотом нечистой силы… имени Рузаева!

Ивашура попробовал дотянуться ногой до бока вертолета, но едва не сорвался в яму с жижей.

— Сурен, — сказал он, — принеси-ка щуп из кабины. — Потом вызвал по рации штаб: — Константин Семенович, мы нашли пропавший вертолет, вызови моих экспертов с аппаратурой, срочно.

— Слушаюсь, — бодро отрапортовал Гришин. — Где вас искать?

— Юго-запад от Башни, увидят. Пусть берут вертолет авиаконтроля, я позвоню в полк.

Ивашура созвонился с авиаполком и попросил доставить группу ученых на вертолете к Башне.

— Подождем, — сказал он, закончив переговоры.

Через полчаса прибыли эксперты с приборами и оборудованием. Найденный вертолет зацепили тросами, и военная машина вытащила его на сухое и ровное место.

Ивашура сначала помогал экспертам, потом оставил с ними Гаспаряна, а сам с военными летчиками обыскал сверху всю прилегавшую местность. Им удалось найти часть опоры электролинии с гроздью изоляторов и половину туши странного зверя, закованного в пластинчатую броню. И то и другое погрузили в вертолет и отправили в лагеря соответствующих лабораторий: биологического и физического анализа.

До вечера возились с разбитым вертолетом, потом и его утащили в безопасное место, подальше от Башни.

Поздно вечером усталый Ивашура провел обычную перекличку и поплелся в свой вагончик, мечтая о горячем чае и отдыхе.

В вагончике его ждала целая компания: комментатор радио и телевидения Гибелев, ведущая программы «Время» Вероника Ткаченко, журналисты из Москвы, корреспонденты ТАСС и АПН — две девушки и худенький парень в очках, одетый в костюм из коричневого вельвета.

— Здравствуйте, — поклонился Ивашура. — Чем обязан? — Мы по поводу вчерашних событий, — поднялся навстречу Гибелев, худой, с короткой стрижкой, в мешковатом пуловере. Видимо, он был главным визитером. — Несколько организационных и технических вопросов. Разрешите? Днем найти вас практически невозможно.

— Что с вами поделаешь? — Ивашура усмехнулся и прошел к столу. — Задавайте свои вопросы.

— Первый: разрешат ли завтра вести прямую телепередачу с близкого расстояния? Если да, то мы хотели бы, чтобы вы в ней участвовали.

— Не ближе двух километров. Но предупреждаю: помощи от нас не ждите.

— О, конечно, мы сами справимся, не беспокойтесь. Вести передачу будет Вероника, она у нас главный специалист по интервью с учеными.

Вероника Ткаченко, красивая брюнетка, одетая ярко и броско, оценивающе посмотрела на Ивашуру, улыбнулась крупными, умело подкрашенными губами и проговорила, как говорят все москвичи, растягивая слова:

— Вячеслав, как всегда, преувеличивает. Просто мне везет на технических специалистов и ученых.

Голос у нее был хрипловатый, мягкий, выразительный.

— Простите, я не представился. — Ивашура встретил взгляд женщины и подумал, что она умеет держаться, что у нее красивый голос и красивые глаза. — Игорь Васильевич, начальник экспедиции. В неофициозе просто Игорь. Итак, следующий вопрос.

— Что случилось с экспертом вашего Центра, Рузаевым? — спросил «вельветовый» корреспондент агентства печати «Новости». — Он пропал и снова появился…

— На этот вопрос я вам не отвечу, — спокойно сказал Ивашура. — Рузаев действительно исчез неизвестно куда во время выхода «призраков» из Башни, а потом так же неожиданно объявился на том же месте четырнадцать часов спустя. Где он был, в каком «измерении», сказать не могу. Не может объяснить этого и сам Рузаев.

— Расскажите, пожалуйста, что такое «призраки», — попросила соседка парня, пухлая блондинка в желтом свитере и джинсах.

— А заодно и об остальных ваших чудесах, — добавил парень, державшийся с подчеркнутой серьезностью.

Ивашура, прищурясь, оглядел компанию.

— Неужели вам еще никто ничего не рассказывал? Ну хорошо. А ваш вопрос? — обратился он к последнему члену компании, женщине среднего возраста с лицом строгим, почти мужским, обладающей тяжелым властным взглядом.

— Курить можно? — спросила та.

Все засмеялись. Улыбнулся и Ивашура, хотя женщина ему не понравилась.

— Конечно, можно. Что же, отвечаю на вопрос о «чудесах»…

Он сжато рассказал обо всех эффектах, связанных с Башней, показал несколько фотографий, которые оказались под рукой, и в это время пришли Рузаев, Гаспарян и эксперт Валера, возбужденные спором с молодыми представителями Госкомгидромета.

В вагончике сразу стало шумно, журналисты «насели» на экспертов, разговор стал общим. Ивашура, махнув рукой на отдых, приказал готовить стол.

Поставили чай, достали консервы, Валера сбегал на кухню за стаканами и хлебом, у Гибелева «случайно» оказалась бутылка «Киндзмараули» («Вез товаришу в качестве сувенира», — как он объяснил), и первоначальный официальный тон разговора уступил место легкому застольному, дружескому, с шутками и анекдотами, которыми отличался Гаспарян.

Ивашура больше молчал, говорил скупо, постоянно чувствуя оценивающий взгляд Вероники. Ведущая программ Центрального телевидения тоже говорила мало, но за ее словами незримо присутствовала тактичная сдержанность умной женщины. Ивашура оценил это очень скоро.

Гибелев сначала разговаривал с Рузаевым, потом снова обратился к начальнику экспедиции:

— Ну а по-вашему, что здесь происходит? Что такое Башня? Вот мы все говорим, говорим, а никто прямо не скажет. Мы встречались с учеными разных направлений науки, у каждого есть своя точка зрения, и только эксперты вашего Центра уходят от прямого ответа.

— Наверное, потому, что мы привыкли опираться на здравый смысл и логику. — Ивашура иронически прищурился. — Мы скованы цепью фактов, не соединенных между собой. Но и у нас есть кое-какие предположения. Я знаю, в стане ученых преобладает мнение, что с нами начинает контакт иная цивилизация, и многие факты как будто подтверждают это мнение. Вы их тоже знаете: пауки, не похожие на пауков и живых существ вообще, «мертвые выбросы», «призраки», сама Башня, наконец! Башня в этой гипотезе представляется космическим кораблем-автоматом, опустившимся на Землю и пробуждающимся от долговременного «анабиоза». Есть и другие мнения, что Башня — станция передачи информации из «соседнего измерения», или антимира, вложенного в наш материальный континуум.

Журналисты заговорили все разом, но Гибелев погрозил пальцем, и они умолкли.

Ивашура задумался на несколько секунд, решая, выносить ли на суд гостей то, в чем сам сомневался.

— Я не отношусь к числу оригиналов, отстаивающих заведомо обреченные на успех мысли. По-моему, Башня не связана с пришельцами из космоса или иных измерений, несмотря на нечеловеческие масштабы и всякого рода чудеса. Но вот со временем она каким-то образом связана. Начну с того, что мы уже не раз обнаруживали вокруг Башни скелеты и даже свежие останки доисторических животных, двое из наших специалистов «видели» пейзажи палеозоя, трижды отмечены случаи с несовпадением отсчета времени механическими и электронными часами вблизи Башни, физики зафиксировали на микроуровне нарушение причинно-следственных связей и главное — случай с Михаилом. По его мнению, он пробыл в «тумане» около двух часов, а на самом деле отсутствовал четырнадцать часов с минутами и вышел в том же месте, где исчез.

— Что же, по-вашему, Башня — машина времени? — спросила блондинка, не сводящая круглых глаз с начальника экспедиции.

— Определять не рискую, — покачал головой Ивашура. — Машина не машина, однако время вблизи нее течет не так плавно, как в других районах Земли. Наш молодой коллега Валера назвал Башню «преобразователем времени». Якобы Земля вмещает огромное количество цивилизаций, неощутимых друг для друга потому, что каждая из них существует во времени, «повернутом» относительно другого времени на какой-то «угол». Вот с нами и хочет познакомиться одна из соседних цивилизаций, создавшая нечто вроде хрономоста из своего «угла времени» в наш.

Журналисты снова попытались задавать вопросы, но Гибелев решительно встал и поднял руку.

— Коллеги, пора и честь знать. Уже второй час ночи. Все вопросы завтра, хозяева устали за день больше, чем мы.

— Да я, вообще-то, готов хоть сейчас… — пробормотал Валера, косивший на Веронику голубые бесхитростные глаза.

Все засмеялись, даже мужеподобная журналистка, курившая одну сигарету за другой. Журналисты и телекомментаторы стали прощаться, Ивашура подал Веронике ее белую шубу, накинул на плечи свой видавший виды кожаный полушубок и вышел следом.

Шел второй час ночи, и небо вызвездило. Башня на этом искристом фоне выглядела колонной тьмы, перечеркнувшей звездный узор, нематериальной колонной, полной той неестественной черноты, которая бывает только глубоко в подземелье.

Что-то вспыхнуло там, в вышине, у вершины черной полосы, посыпались искры, словно окалина с проводов от токосъемов троллейбуса. Издалека сквозь тишину — ветер тоже утих впервые за много дней — докатился тонкий вой. В вагончике зазвонил телефон. Гаспарян, провожавший гостей, нырнул в дверь и через минуту появился снова.

— «Глаз дьявола», первый после пульсации.

— Да, это грандиозное явление! — тихо проговорила Вероника, спрятав руки в рукавах шубки. — В нем есть нечто инфернальное, внушающее слепой ужас. Помните, у Пушкина:

А там в безмолвии огромные чертоги,

На своды опершись, несутся к облакам.

Не здесь ли мирны дни вели земные боги?..

Глаза Вероники отразили иглы звезд.

— Вы не откажетесь завтра повторить свою гипотезу для телезрителей? Или вы смелы только в маленькой компании дилетантов?

Ивашура засмеялся.

— Не откажусь, хотя предчувствую, что меня будут бить коллеги. Заходите к нам в свободное время, тема Башни неисчерпаема. Кроме того, есть и другие темы.

Вероника молча подала руку и пошла по скрипящему снегу к «гостинице» — вагончику для гостей. Остальные, переговариваясь, гурьбой повалили следом. Гибелев пообещал навестить экспертов в ближайшем будущем и догнал журналистов. Они скрылись в «гостинице», и только тут Ивашура почувствовал, что вышел без шапки.

— Морозит, — сказал он, потер уши, бросил взгляд на Башню и поспешил в вагончик, где Рузаев успокаивал Валеру, взволнованного тем, что его будут показывать в телепередаче.

Наутро приехал Богаев, а вместе с ним Глазунов, председатель Жуковского райисполкома. Ивашура сводил их к Башне, ответил на вопросы, а потом сбежал под предлогом важного эксперимента, оставив новых гостей на попечение директора Центра.

Ивашура и в самом деле решил провести эксперимент, подсказанный академиком Гришиным, тем более что подготовка к эксперименту требовалась минимальная: медицинский контроль, установка биодатчиков на теле, проверка их работы — и вперед, к Башне, гулять по «зоне ужасов».

Своим заместителям Ивашура ничего сообщать не стал, им было не до того: Богаев возился с районным начальством, а Гришин координировал работу всех исследовательских групп, снабжая их перекрестной информацией и материальными ресурсами. Рузаев тоже предложил свои услуги, но Ивашура рисковать не стал.

— Достаточно с тебя одного исчезновения, — сказал он. — Теперь моя очередь. Будешь меня подстраховывать.

Гаспаряна начальник экспедиции отрядил в подчинение руководителю группы радиофизиков для обеспечения трехсторонней связи Ивашуры, медиков и физиков. Перед выходом к Башне Ивашура вызвал по рации Меньшова:

— Привет, Виталий. Нового ничего?

— Башня начинает тихо раскачиваться для очередной пульсации: усиливается радиосвечение, появляются «призраки», «глаза», «дожди». Все как обычно. Правда…

— Ну-ну, договаривай.

— Наблюдатели засекли новый провал в стене. Впечатление такое, будто кусок стены «всасывается» внутрь Башни, причем скачок давления получается такой, что в радиусе километра мелкие камни и щепки тоже всасывает в провал.

— Интересно! Вертолетчики упали именно по этой причине: их чуть не засосало в провал стены. Как вы это объясняете?

— Никак. Гипотез пока нет никаких.

Ивашура помолчал.

— Ну бывай.

— Выходит, гулять у Башни теперь зело опасно, — проговорил бесстрастный Рузаев, щуря глаза на показавшееся солнце. — Кстати, ветер переменился. Вчера он дул от Башни, а теперь дует к ней.

— Не хитри, дипломат, — буркнул Ивашура. — Все равно пойду один. А в дальнейшем действительно прекратим все походы к Башне перед пульсациями.

Они стояли на вышке, торчавшей над березовой рощицей, которая не сбросила почему-то своего ржавого осеннего наряда. Рядом с вышкой располагались вагончики радиофизиков, а чуть поодаль бригада монтажников устанавливала конструкцию из зеркальных многогранников и ажурных полос.

— Антенна СВЧ, — пояснил руководитель группы радиофизиков, заметив взгляд Ивашуры. — Вчера получили разрешение на монтаж. Когда начнем?

— Через полчаса, — сказал Ивашура. — Сергей Иваныч, как далеко распространяется электромагнитное поле Башни?

— Километров на сто двадцать. Это по данным недельной давности. В последнее время распределением плотности полей занимались студенты-дипломники, составили карты изолиний. Зайдите, поинтересуйтесь в вычислительном.

— Спасибо, зайду. Меня настораживает, что погода начинает портиться в районах, удаленных от Башни именно на сто — сто двадцать километров. Используйте для записи вертолеты авиаконтроля.

Глава 5

К определенной Ивашурой точке выхода к Башне его доставили на вертолете военные летчики. Один из пилотов, с уважением посмотрев на Ивашуру, обвешанного металлическими коробками и обкрученного ремнями и спиралями антенн, сказал:

— А правда, что Башня — машина времени?

— Кто вам сказал? — осведомился Ивашура, выпрыгивая из кабины на мерзлую землю.

— Да все говорят.

— Когда говорят все, трудно выделить истину из словесного сора. Вы знаете определение чуда?

Пилот смешался, оглянулся на товарища.

— Чуда? Вы знаете, как-то не…

— Так вот, чудо — событие, описанное людьми, услышавшими о нем от тех, кто его не видел. Так говорил Элберт Хаббард.

— Ага, понял, — кивнул пилот. — Испорченный телеграф?

— Не телеграф, а телефон. Башня может быть связана со временем, но наверняка это неизвестно.

— Ясно. Простите, еще вопрос, Башню построили пришельцы?

Ивашура фыркнул. Пилот, молодой парень, покраснел.

— Но так говорят…

— Не верьте, — серьезно сказал Ивашура. — Такие Башни строят только пауки.

Он помахал пилотам рукой и направился к Башне, лавируя между кочками и редкими деревцами.

Идти сначала было легко, но через несколько сот метров пошел бурелом, потом появились трещины, промоины, снег исчез, почва раскисла. Проверив по рации готовность лаборатории к приему информации, Ивашура передохнул и упрямо полез дальше, через землю, потревоженную недавней пульсацией Башни.

«Зона ужасов» дала о себе знать почти у самой стены Башни, примерно в полукилометре.

Сначала появилось ощущение, будто позади из-под земли вылез кто-то скользкий и недобрый. Ивашура знал, что кругом никого нет, но все же оглянулся. Ветер дул в спину, равномерный и сильный: по данным измерений, он дул к Башне со всех сторон! Выходило, что Башня засасывает воздух всей поверхностью стены, а иногда захватывает песок и более крупные предметы: камешки, ветки, машины, вертолеты…

Ивашура сказал в микрофон рации, что вышел к «зоне», и зашагал дальше, постепенно углубляясь в невидимую «зону ужасов».

Здесь, в непосредственной близости от стены, было тепло, верхний торфяной слой болота вздрагивал и пружинил под ногами, сквозь него во многих местах проступила черная дымящаяся вода, вызывая в памяти жуткие ассоциации с бездонной топью.

К ощущению постороннего взгляда стали примешиваться головная боль, болезненные ощущения в кончиках пальцев, заныли зубы. Ивашуре стало страшно, но страх был не его, не внутренний, а навеянный извне, и потому особенно неприятный, не подвластный воле.

Потом появились «фантомы» — зрительные галлюцинации, избавиться от которых было невозможно, даже закрыв глаза. Вокруг поползли извивающиеся тени. Некоторые из них напоминали диковинных зверей, другие — странные машины, третьи светились бледным дрожащим светом, превращаясь в удивительные светильники с абажурами в форме человеческих черепов.

Ивашура выбрался на широкую и твердую металлическую полосу — след «мертвого выброса». Страх перерос в беспричинный ужас, стали мерещиться зубастые пасти акул и неведомых зверей. Башня превратилась в чудовищного чешуйчатого дракона, готового пасть сверху и проглотить человека целиком… Ивашура не выдержал и побежал к «дракону», стараясь не подвернуть ногу и не упасть.

Металлическая дорожка вывела его к земляной складке, помогла вскарабкаться на крутой горб вспученной земли, и почти сразу же страх исчез, галлюцинации рассеялись, боль в голове притупилась. Ивашура постоял с минуту на дрожащих ногах, упиваясь блаженным состоянием покоя и уходящего страха, присел на комель сосны, торчавший из земляной массы. Стена Башни излучала ощутимое тепло, пришлось снять шапку и расстегнуть полушубок.

Пискнула рация, вызывал Гришин.

— Игорь Васильевич, не пора ли заканчивать этот рискованный опыт? Не хватало, чтобы руководители экспедиции подавали пример недисциплинированности. Кто санкционировал опасный для жизни эксперимент?

— Не шуми, Константин Семенович, — примирительно сказал Ивашура. — Приду — тогда поговорим. Кстати, сам же меня и подбил, вспомни разговор у Меньшова.

— Я себя уже исказнил за тот разговор, старый дурак… Возвращайся, Игорь, Христом-богом прошу…

— Все нормально, минут через десять пойду обратно. Жалко, что не взял с собой аппаратуру, сижу у самой стены. Жарко, спасу нет, и воняет, как в кратере вулкана. Знаешь, только тут, у Башни, можно оценить ее грандиозность и величие в полной мере. Не хочешь испытать?

— Благодарю. — Гришин помолчал, видимо, искал достойный ответ. — Выбирайся быстрей. Может, послать за тобой вертолет?

— Э-э, нет, рисковать все же надо умеючи, вертолетчики подождут меня на прежнем месте. Кстати, непонятно, почему нет ветра. Внизу он был, а на валу нет. Прекратился или просто дует по касательной, а я в застойной зоне?

Гришин не ответил.

Ивашура переключил диапазон рации.

— Сурен?

— Слушаю, — отозвался Гаспарян.

— Что физики?

— Ругаются, но не по-русски, ничего понять нельзя, кроме слова «биополе».

Ивашура невольно засмеялся.

— Пусть ругаются, значит, что-то записали, не зря я тут бегаю по буеракам. Ничего не надо включить-переключить в моем снаряжении? Спроси-ка у старшего…

Молчание, через минуту:

— Все в порядке, твое снаряжение работает нормально.

— Чувствую себя, как конь в упряжке, если не хуже: все тело чешется. Ладно, ждите.

Щелчок смены канала.

— Михаил, как вы там?

— Нормально, — отозвался Рузаев. — Я тут заснял на пленку, как ты бежал — зигзагами, словно под обстрелом. Впечатляющие кадры!

— Точно зигзагами? — удивился Ивашура. — А мне казалось, что бегу прямо.

— Абсолютно. Я видел, как бегает верблюд по пустыне, — очень похоже.

— На тебя бы навесить двадцать килограммов железа, посмотрел бы я, как… Ну, хорошо, продолжай съемку, иду обратно.

Он встал, отломил металлическую веточку металлической сосны, сунул в карман. К стене Башни приблизиться вплотную было почти невозможно из-за плотного потока теплового излучения, но Ивашура все же сумел подобраться, завязав лицо шарфом по самые глаза. Материал стены был крупнозернистым, очень твердым и отливал перламутром. Взять пробу даже с помощью пробоотборника не удалось. Отверстие, извергнувшее недавно удивительную субстанцию «мертвого выброса», было затянуто синеватой пленкой и располагалось на высоте трех метров. Чувствуя, как жар проникает под одежду, обливаясь потом, Ивашура подпрыгнул и ткнул щупом в синее пятно. И не успел опуститься, как совсем близко неожиданно жутко, тоскливо закричал паук.

Ивашура оступился, больно ударился коленом о металлический выступ, с трудом поднялся и бросился, не оглядываясь, по крутому спуску вниз. «Лишь бы не «глаз дьявола»! — взмолился он на ходу. — И не «мертвый выброс»! Впрочем, выбросы не повторяются в одном и том же месте… Что же это? О чем предупредил паук?»

Ивашура упал, оглянулся назад. Участок стены длиной около сотни метров накалился до золотого свечения, волны этого свечения отделились от стены и медленно поплыли к земле, шипя и потрескивая, вспыхивая искрами.

Заговорила рация, сквозь хрипы и шум едва можно было расслышать голос Гришина:

— Игорь, в твоем районе начался электрический «дождь». Слышишь меня, Игорь? Я дал тревогу.

— Слышу, — повысил голос Ивашура. — Не паникуйте, если связь прервется, — сильные помехи. «Дождь» наблюдаю, нахожусь в безопасности.

В безопасности он не находился, но не хотел волновать заместителя и радистов штаба.

Электрический «дождь» продолжался. Со стены срывались целые полотнища электрического сияния, плыли наискосок к земле и распадались на десятки ручьев холодного бело-голубого пламени. Сильно запахло озоном. Над камнями, ветками, кочками, изломами пластов торфа и земли засияли светлые ореолы. Мех на воротнике полушубка встал дыбом. Отовсюду доносилось ядовитое шипение и треск, мышцы рук и ног стали непроизвольно подергиваться, по нервам прошла волна странного щекочущего покалывания.

Ивашура снова полез вниз, оскальзываясь на глыбах глины, падая, проезжая на животе или на спине сразу десятки метров. А уже у подножия вала его настиг один из «тихих» электрических разрядов: удар, всплеск боли в голове, цветное пламя в глазах, сменившееся серой мутью…

Очнулся он от холода. Вокруг было темно, лишь кое-где в этой темноте вспыхивали ненадолго зеленые и желтые звездочки, гасли и тут же появлялись в другом месте. Ивашура вслепую пошарил руками вокруг себя, привстал. Он лежал на чем-то очень холодном и упругом, ассоциирующимся с телом мертвого кита. «Звезды» продолжали вспыхивать и гаснуть, но понять, далеко они или близко, было невозможно.

Ивашура сел на своем упругом ложе, чувствуя легкое головокружение. В затылке застряла тонкая заноза пульсирующей боли, тело плохо слушалось, хотелось снова лечь и поспать.

— Подвал, что ли? — вслух сказал он, пытаясь взбодриться с помощью аутотренинга.

Стиснул зубы, встал, огляделся. «Куда идти? Везде темно, как в пещере. Куда я попал? Может, провалился в трещину? Не похоже…»

Ивашура вытянул руки вперед и стал продвигаться на ощупь, чтобы не встретиться ненароком с каким-нибудь препятствием. Темнота, тишина, бесшумные звезды в бесконечной дали, странные запахи, оставляющие горьковатый привкус во рту, пружинящее под ногами невидимое покрывало, холод…

Где-то близко (а может быть, далеко) раздалось вдруг отчетливое хрипловатое рычание.

Ивашура остановился, прислушался, нашарил на поясе нож. Что-то мешало ему, стесняло движения… Ну, конечно, датчики, упряжь антенны, фиксаторы, ремни и прочие побрякушки. К черту!

Стараясь не шуметь, он содрал с себя электронную технику радиофизиков и медиков, с удовольствием расчесал места установки датчиков и плотнее запахнул полушубок. Интересно, кто рычал? Похоже на льва, но откуда львы в Брянском лесу?

Ивашура снова двинулся в темноту, вслушиваясь в шорохи, забыв об ушибах и ссадинах, готовый к борьбе с любой опасностью. Прошла минута, десять, полчаса — все та же упругая плоскость пола, мрак и звезды. Что за чертовщина! Куда он попал?! Нет, таких подземелий — со звездами и ровным полом, не существует! Неужели «область Рузаева»? Но Михаил ходил по светящемуся туману, а тут темь, хоть глаз выколи!..

Он клацнул тумблером рации, вызвал Гришина; в ответ — слабое шуршание фона. На других диапазонах то же самое: радиоволны «застревали» во мраке, ни его не слышали, ни он никого не слышал. Хотя вполне могло быть, что его слышали, а он — нет. Проверить Игорь не мог.

Сколько он так шел — неизвестно, но шел долго. Потом почувствовал, словно продавил телом какую-то прозрачную и упругую пленку, и вокруг все внезапно изменилось. Из тьмы проступили предметы: редкие кусты ольхи, кочки, пласты перепаханной почвы, зубчатый профиль леса в сотне метров, стена Башни в противоположной стороне, перекрывающая половину видимого мира, но все это — интенсивно фиолетового цвета, окруженное удивительным алым ореолом. В сером небе плавало странное тускло-багровое солнце.

Ивашура висел в полуметре над землей, ни на что видимое не опираясь, но одновременно чувствовал под ногами все то же упругое нечто, по которому отшагал не один километр. Осмотревшись, он решил продолжить путь к лесу. Попробовал снова связаться со штабом, но рация лишь глухо шипела и потрескивала. Отмерив несколько десятков шагов, Ивашура вдруг заметил, что на самом деле продвинулся вперед всего метра на полтора. Остановился, снова пошел, потом побежал. Впечатление было такое, будто невидимая дорожка под ногами бежала навстречу с тем большей скоростью, чем быстрее он двигался сам. Пробежав метров сто (по внутреннему счету шагов), он измерил на глаз расстояние, на которое переместился на самом деле, — метров пять-шесть! Заколдованное место! Эдак и до леса не доберешься.

Ивашура упрямо продолжал путь, но продвигался к лесу все медленней и медленней, потом и вовсе перестал приближаться, и это несмотря на то, что он шел с прежней скоростью, каждым шагом отмеряя почти метр! Через полчаса он сдался, вытер вспотевший лоб и сел на упругий слой отдохнуть. Его не хотели выпускать из странного пространственного мешка с удивительными свойствами. «Что ж, отдохнем и попробуем двинуться в обратном направлении. Чем еще нас удивят хозяева Башни? Кстати, кто они? Неужели пауки? Как говорил Валера: «Башня — мост между Землей нашего времени и Землей, где время течет «под углом», а пауки — строители этого моста». Все же мыслит Валера оригинально, этого у него не отнять, как и его рассеянности. Интересно, квантуется ли «угол времени»? Должен квантоваться, иначе получится дурная бесконечность земель и цивилизаций. Но чему равен этот «квант угла поворота»? Градусу? Половине градуса? Минуте? Часу? Надо привлечь математиков, пусть попробуют построить непротиворечивую модель».

Ивашура глянул на часы: шел третий час дня, а он вылетел в десять утра, значит, его прогулка у Башни длится уже больше четырех часов. В штабе, пожалуй, всполошатся, если уже не всполошились, бросятся искать… Правда, вертолетов пока не слышно, может, обойдется «легким испугом»?

Он встал и побрел к Башне, создающей из-за колоссальных размеров впечатление наклонившейся и вот-вот готовой рухнуть стены. В эту сторону шаги получались нормальными, соответствовали тем усилиям, которые он прилагал. Он шел и смотрел на Башню, и чем ближе подходил, тем светлее она становилась: от фиолетовой, почти черной, до синей и голубой, и наконец в двухстах шагах от ее стен она стала… голубовато-прозрачной, как глыба стекла! В этой глыбе тенями обозначились лестницы, стены, коридоры, какие-то машины, светящиеся фигуры. Ивашура сделал шаг еще и оказался в темноте с мигающими звездами. Пахнуло ледяным холодом, как из морозильника. Невидимые сети упали сверху, сжали руки, ноги, сдавили бока. Ивашура рванулся и… вывалился на холм желтой глины на вершине земляной складки у стены Башни. Рация зашумела, захрипела, чей-то голос пробился сквозь этот шум:

— …молчите?.. передают, что датчики… где?

— Не поднимайте паники! — буркнул Ивашура, приблизив губы к микрофону рации. — Все нормально, возвращаюсь. Который час?

— Без пяти одиннадцать, — ответил далекий Рузаев. — Что там у тебя стряслось с датчиками? Гаспарян звонил мне, мол, ты не отвечаешь.

Ивашура некоторое время соображал.

— И сколько я молчал?

— Минуты три. Физики передают, что их приборы перестали регистрировать сигналы датчиков.

— Успокой их, датчики я снял, потом все объясню.

«Три минуты… — пробормотал он про себя. — А по моему хронометру прошло почти четыре часа! Нет, хватит шутить с господином Случаем! Хорошо, что путешествие закончилось благополучно. А ну как остался бы внутри этого «мыльного пузыря» с чужим временем?!»

Ивашура посмотрел вверх: электрический «дождь» постепенно терял силу, затухал. Стал спускаться с вала. У подножия земляной складки наткнулся на труп животного, не то тигра, не то льва, вернее — на переднюю половину трупа, задняя часть туловища отсутствовала…

— Через «зону ужасов» я промчался, не успев даже понять, что это «зона». — Ивашура хмуро усмехнулся и замолчал, вертя в пальцах блестящий камешек.

В штабе, наполненном пульсирующим гулом, зуммерами и свистами радиотелеграфной станции, сидели руководители экспедиции, начальники лабораторий радиофизики и биологии, Меньшов, Гаспарян и лейтенант Куща. По лицу Богаева ходили тени озабоченности и досады. Гришин о чем-то думал, взявшись пальцами за подбородок, радиофизик вздыхал, поглядывая на биолога.

— Наша физика мало применима для объяснения феномена Башни, — проговорил Меньшов, оглаживая бороду. — Взять тот же «мыльный пузырь» с иным ходом времени: до сих пор наука не сталкивалась ни с чем подобным, нет даже серьезных теоретических работ на эту тему, только дикая гипотеза нашего уважаемого коллеги Валеры о квантовых эффектах и дискретности углового поворота времени. Кстати, я готов принять ее после того, что услышал от Игоря и Миши Рузаева.

Богаев поморщился.

— Товарищи, не о том говорим. Игорь Васильевич сегодня преподнес нам сюрприз, какого от него не ожидали. Можно ли так рисковать начальнику экспедиции? Мне кажется, нельзя.

— Владлен Денисович, давайте поговорим об этом отдельно, — сказал Ивашура. — Каюсь, виноват, больше не повторится. С этого часа вступает в силу приказ: не приближаться к Башне ближе, чем на три километра. Касается всех! Этого достаточно.

Богаев что-то пробормотал, отворачиваясь.

— Меня интересует, — продолжал Ивашура, — что дал науке мой «бег по пересеченной местности». Что вы записали и расшифровали.

Радиофизик посмотрел на биолога, тот пожал плечами.

— Результаты обрабатываются, ничего конкретного сказать не могу. Аппаратура записала поступившие с датчиков сигналы, но чем они вызваны — пока загадка.

— То же самое могу сказать и я, — признался радиофизик. — Приборы отметили повышенную ионизацию воздуха в тот момент, когда начался «электродождь», но это как раз нормальное явление. Остальные записи — темный лес! Похоже, мы открыли в «зоне ужасов» тип излучений, действующий непосредственно на нервную систему.

Сквозь шумы эфира в комнату пробился чей-то голос.

— Где это? — переспросил радист.

Голос пробормотал что-то неразборчивое, но радист понял.

— Хорошо, сообщу.

— Что там еще? — повернулся к нему Богаев.

— На южном участке стены замечены «телеэкраны», сразу пять штук на разных высотах.

— Ну и что?

— В одном из них был виден человек. Ребята засняли все на кинопленку.

— Что за человек? — быстро спросил Ивашура. — Не напомнил ли он кого-нибудь из знакомых?

— Сейчас спрошу. — Радист потянулся к панели РТС.

— Не надо, проявят пленку — посмотрим сами.

— А кого ты имел в виду? — наклонился к Ивашуре Гаспарян. — На кого должен быть похож человек в «телеэкране»?

— Помнишь рассказ Миши? Ему показалось, что он видел Ивана Кострова.

— Думаешь, Иван в Башне?

— Хочу верить, что он жив.

— А если «телеэкран» — средство наглядной передачи информации, применяемое хозяевами Башни? Для контакта со своей стороны?

— Что вы там шепчетесь? — недовольно спросил Богаев. — Есть что сказать, так говорите всем.

— Чтобы вы потом обвинили нас в ненаучном подходе? — сказал Ивашура со вздохом. — Сурен предлагает создать специальную комиссию по контактам с пауками или с тем, кто воздвиг Башню.

— Кто, я? — удивился Гаспарян, потом небрежно кивнул. — А-а… Да, было.

Богаев отнесся к этой идее с неожиданной серьезностью.

— А что, надо подумать. Может быть, привлечь специалистов Крымской лаборатории связи с иными цивилизациями? У них составлены какие-то программы…

— Обязательно, — кивнул Ивашура твердо. — Сурен и начнет переговоры. Завтра.

На этом «малый штабной совет» и закончился.

Богаев с лейтенантом взялись за устройство лагеря для прибывающих иностранцев. Директор Центра, сняв с себя ответственность в вопросе общего руководства экспедицией, компенсировал это кипучей бытовой деятельностью, где нужна была только голова администратора-хозяйственника. Гришин поехал с представителями райкома по ближайшим к Башне поселкам и деревням проверить, как идет эвакуация. Ивашура занялся организацией телепередачи «с места события». Телевизионщики долго искали место съемки, зато разворачивали и проверяли телекамеры и аппаратуру связи всего четверть часа. Ивашура дважды разговаривал с Вероникой. Ведущая телепрограммы «Время» интересовала его все больше: прямотой, сдержанностью, живым умом, да и красотой природа Веронику не обделила. К тому же он чувствовал, что интерес этот взаимен.

Наконец в четвертом часу дня интервью с «начальником комплексной научной экспедиции Игорем Васильевичем Ивашурой» было записано на видеомагнитофон, и Гибелев отбыл на вертолете в Брянск, чтобы в шесть передать запись в эфир через областной центр. Уже была передана прямая телепередача с комментариями Ивашуры, Гаспаряна, Меньшова и других участников экспедиции.

После телесъемки Ивашура побывал в фотолаборатории и просмотрел кадры киноленты с «телеэкрана». Человек, отраженный «экраном», не был похож на Ивана Кострова. Кроме незнакомца, голубой квадрат показывал еще паука и жуткую черную фигуру, напоминающую кентавра, а также целые вереницы светящихся пятен.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Ивашура Рузаева, который сам проявлял свою кинопленку в лаборатории. — Что такое «телеэкран»? Попытки хозяев Башни вступить в контакт с нами?

— Не думаю, — помолчав по обыкновению, ответил Михаил.

Промыв пленку, развесил мокрые ленты на проволоке для просушки, и они вышли из домика лаборатории.

— Мы привыкли, что экраны всегда каким-то образом связаны с передачей информации, — продолжал Рузаев, пока они шли к жилому кварталу экспедиции. — Но давай порассуждаем. Если бы хозяева Башни в самом деле хотели установить контакт с нами, то действовали бы с гораздо большей последовательностью и целенаправленностью. В действительности же все явления, так или иначе связанные с Башней, больше напоминают аварийные утечки опасных веществ, о чем нас и пытаются предупредить пауки. А «телеэкраны» возникают не на одном месте, что диктуется логикой налаживания информационного обмена, а в разных местах и на разных высотах. Многие из «экранов» мы вообще не успеваем заснять на пленку. Где же тут установление контакта?

— Логично, — согласился Ивашура.

Они, не сговариваясь, остановились на дороге, уезженной вездеходами, и Башня все больше выступала из мглы багрово-коричневой колонной, в глубине которой иногда загорались острые лучики света или шарфы белых искр.

— Светится со вчерашнего дня, — пробормотал Рузаев. — Скоро очередная пульсация.

Помолчали и снова зашагали к вагончикам, от окон которых протянулись по снегу полосы желтого света. Где-то за деревьями тарахтел движок, дающий электричество лагерю экспедиции.

— Аварийные утечки, — задумчиво повторил Ивашура. — Интересная мысль. Михаил, а что, если нам попытаться осуществить идею Вани Кострова?

— Какую именно? — поинтересовался Рузаев. — У него было много идей.

— О контакте с пауками.

Рузаев искоса взглянул на товарища.

— Очевидно, у тебя уже есть соображения, как это сделать практически? Если ты помнишь, мы не смогли поймать ни одного экземпляра. И вообще, не представляю, какой контакт можно установить с пауками, если уже понятно, что это обыкновенные киберы?

— Именно потому, что они автоматы с определенной программой, и не просто киберы, а биокиберы, судя по их повадкам, и можно сделать попытку контакта.

— Био не био, но попробовать, однако, можно. Буду соображать.

— Посоображай, пожалуйста, я тоже поразмышляю, но времени у нас мало… Ты в самом деле видел в «телеэкране» Ивана? — внезапно спросил Ивашура, останавливаясь на пороге штабного вагончика.

Рузаев полизал царапину на пальце, помолчал, потом пожал плечами.

— Не берусь утверждать, однако, по-моему, это был он. Не знаю только, как он мог оказаться внутри Башни.

— И я не знаю. Может быть, их втянуло с вертолетом, может, в момент появления Башни она была открыта сверху, а может быть, их захватили хозяева Башни после падения… Первый вопрос, который я хочу задать паукам: живы ли Иван с Таей?

Ивашура толкнул дверь, и они вошли в освещенное тремя «люксами» помещение штаба.

У стола Богаев разговаривал с Вероникой, одетой в брючный костюм серебристого цвета. Помещение, как всегда, было заполнено голосами переговаривающихся начальников лабораторий, групп, исследовательских отрядов, перекличкой водителей вездеходов и спецмашин, патрулей оцепления и постов воинских подразделений.

Два радиста с наушниками работали на пультах РТС: на них, кроме приема и передачи оперативной информации, лежала забота о связи с руководством района и области, с органами МВД и Комитета государственной безопасности, со всеми научными центрами и организациями Москвы и других городов страны.

Ивашура улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд Вероники, прошел к радистам в аппаратную, выслушал несколько сообщений личного характера и вернулся к столу посередине комнаты.

— Через сорок минут перекличка, — сказал он. — Проведу сам. Что у вас нового, Владлен Денисович?

— А что у меня может быть нового? — пробурчал Богаев, вытирая лысину и лоб платком. В комнате было жарко, но директор Центра не раздевался, только распахнул свою знаменитую шубу из шкуры неизвестного науке зверя. — Я теперь не ученый, а простой администратор, так сказать, завхоз экспедиции. Отправил Глазунова и всю его компанию домой, в Жуковку, успокоил как мог. — Богаев через силу усмехнулся. — Не знал до этого за собой таких способностей. Константин Семенович вернется завтра, звонил откуда-то из Фокина. Иностранцы разместились в полукилометре от штаба, но они полностью находятся на попечении какого-то деятеля из Москвы, так что нам забот поменьше. С продуктами Глазунов обещал помочь, рацион-то у нас не больно разнообразный. Что еще? Телевидение вот интересуется работой Центра и некоторыми его специалистами.

Богаев хитро покосился на Веронику, но та не смутилась, прямо смотрела на Ивашуру, как бы давая понять, что ничего особенного в ее интересе к отдельным специалистам нет.

— Вы становитесь ворчуном, — сказал Ивашура. — Сами предложили мою кандидатуру в начальники экспедиции, а теперь каетесь? С удовольствием уступлю кресло, тем паче, что оно и мне не дает возможности заниматься наукой.

— Ну конечно. А кто ходил к Башне, рискуя… — Богаев посмотрел на Веронику и понял, что сказал лишнее.

— Вот-вот, — оживилась та. — Расскажите, Игорь, пожалуйста.

Ивашура посмотрел на часы.

— Это вам расскажет и Миша Рузаев, а я сейчас буду проводить перекличку, сверять планы на завтра. Подождете?

— Непременно.

— Михаил, — позвал Ивашура. — Подойди на минуту.

— А я пошел спать. — Богаев вздохнул, сунул платок в карман. — Старик я еще молодой, но разве за ним угонишься? — кивок в сторону отошедшего Ивашуры. — Вырос парень, далеко пойдет, вот помяните мое слово.

Через час Ивашура закончил вечернюю перекличку с руководителями научных отрядов и оставил Рузаева в штабе дежурить вместе со сменой радистов. Сам же оделся, помог одеться Веронике, и они вышли из комнаты в ночь.

Лес со стороны дороги глухо шумел под усилившимся ветром. Звезд не было видно, небо казалось закрытым облаками. Башня почти не выделялась в темноте, но, приглядевшись, можно было рассмотреть странную темно-вишневую стену, нереальную своими размерами, однотонностью и цветом. Аналогий этой стене подобрать было невозможно — ничто на Земле не соответствовало ей, не походило на нее даже отдаленно. До Башни было около двенадцати километров, и все же она загораживала треть небосклона, исчезая в низких, быстро несущихся облаках.

Мороз был нешуточный, с ветром, Ивашура заботливо поправил воротник шубки спутницы, и они медленно побрели по скрипящему утоптанному снегу к «жилому кварталу» экспедиции. Сквозь шум леса доносился равномерный стук дизеля, дающего свет и жизнь всему лагерю, взревывал вездеход, по дороге прошел трактор с волокушей.

На стене Башни под самыми облаками вспыхнул круглый желтый зрачок, помигал, светлея, и погас.

— Красиво, — сказала Вероника, не сводя глаз с темно-вишневой полосы. — Что это было? «Глаз дьявола»?

— Вы уже неплохо ориентируетесь в нашей терминологии.

— Просто все настолько неординарно, что запоминается сразу. Кстати, вас снова ждут журналисты, им не все ясно.

— Вот как? Старые знакомые?

— И старые и новые. Приехали корреспонденты центральных газет и журналов. Многих я знаю по работе.

Ивашура замедлил шаг, задумался на несколько секунд.

— Знаете что, давайте посмотрим на Башню сверху. Вы ведь, наверное, еще не видели ее в таком ракурсе?

Вероника посмотрела на него удивленно, в глазах отразился свет окон ближайшего домика.

— А можно?

— Разве я не начальник экспедиции?

Вероника засмеялась.

— Богаев назвал вас «волюнтаристом с докторским дипломом», и он прав, по-моему.

— Конечно, прав, я волюнтарист, даже анархист, если хотите, но, к счастью, обладаю обостренным чувством риска: знаю, когда можно рисковать, а когда нет. Как видите, пока я не ошибался.

— Потому и в «зону ужасов» пошли, что предполагали благополучный исход «разведки боем»?

— Не предполагал — знал. Не верите? Ей-богу, не вру! Со мной ничего не может случиться, пока я держу свое бытие в прогнозируемом русле.

— А вы не хвастаетесь часом, «волюнтарист»?

Ивашура улыбнулся.

— Есть немного, из желания понравиться. Итак, летим?

— Летим! — без колебаний ответила девушка. — Только сообщите все же о своем решении Богаеву, я его почему-то побаиваюсь. И вообще как-то странно: директор Центра и вдруг — заместитель своего подчиненного… Вы не находите?

— Нет, все закономерно. Богаев стар, через год уходит на пенсию, да и сердце у него слабое, а тут забот невпроворот.

— А как вы с ним в Центре уживаетесь?

— Нормально. Я его уважаю, он меня, надеюсь, тоже.

— Я слышала обратное…

— Чепуха! — Ивашура начал сердиться. — Просто был случай, когда я оказался прав, а он нет. Но я сказал правду: мы уважаем друг друга. Еще раз спрашиваю…

— Да лечу, лечу, не сердитесь, Игорь. — Вероника взяла Ивашуру под руку. — Не хотелось бы пилотов беспокоить.

— Пилотом пойду я. Постойте минуту, я предупрежу Михаила. — Ивашура бегом отправился назад к штабному домику и вскоре вернулся. — Все, идемте.

Они пошли к стоянке вертолетов, перебрасываясь на ходу ничего не значащими фразами.

Ивашура первым залез в кабину, включил свет, прогревание и помог девушке подняться.

Двигатель, застывший на морозе, долго не хотел просыпаться, фыркал, бурчал, тряс кабину, но все же завелся. Медленно закружились лопасти винтов, побежали веселей, и вертолет взлетел.

— Я гляжу, все, что мне о вас говорили, сбывается, — сказала Вероника.

— А что говорили? — Ивашура натянул на голову дугу с наушниками, поправил на горле ларингофон и выключил в кабине свет.

— Ну, например, что вы все умеете и все знаете.

— Снова преувеличение. Почему вы избрали профессию телекомментатора? Вам надо работать журналистом.

— А я и так журналист, во всяком случае, три года назад окончила факультет журналистики МГУ.

— Я так и знал, — с сарказмом сказал Ивашура. — Чего еще от вас можно было ожидать!

Вероника рассмеялась.

— С вами интересно, Игорь. Позвольте вопрос…

— Женат ли я? Нет, пока не женат.

— Ну вот. — Девушка с сожалением покачала головой. — Я думала, у вас есть чувство меры.

— Простите, — быстро сказал Ивашура и коснулся руки соседки. — Это со мной бывает очень редко. Простили?

— Я подумаю.

Вертолет облетел Башню кругом, порывы ветра то и дело заставляли его крениться с боку на бок, и приходилось не столько смотреть вперед, сколько прилагать усилия, чтобы удержаться на сиденье.

— Держитесь за меня, — предложил Ивашура, сам он словно врос в пилотское кресло. Вероника подумала и приняла его предложение.

Вертолет вошел в облака, кабину затрясло.

— Выйдем вверх — тряска прекратится, — пообещал Ивашура.

— Игорь, что будет… — Вероника помолчала. — Что, если Башня не остановит свой рост?

Ивашура, казалось, увлекся управлением машиной и не слышал вопроса. Вертолет наконец пронзил облачный слой и оказался под темно-фиолетовым куполом с великолепным звездным узором. В пяти километрах от него парила угрюмая, светившаяся багровым накалом округлая гора Башни.

— Не знаю, — ответил Ивашура вдруг, словно вспомнив вопрос. — Этим делом займется специальная комиссия.

— Ну, а ваше мнение?

— Мое? — Начальник экспедиции снова замолчал.

— Ну да, твое. — Вероника не заметила, что перешла на «ты». — Не верю, чтобы у знаменитого доктора наук Ивашуры не было своего мнения по любому вопросу.

— Мое мнение — придется пригрозить тем, кто в Башне. Как — пока не знаю, — предупредил он следующий вопрос Вероники. — Что-что, а способ пригрозить у нас найдется.

Вертолет поднялся еще выше, и стало заметно, что колонна Башни с высотой как бы теряет плотность, становится зыбкой, прозрачной и постепенно исчезает, теряется в небе, и от этого не только сама Башня, но и мир вокруг становится нереальным, наделенным неведомыми свойствами, пугающим и неземным…

— Хочется закрыть глаза и проснуться… — прошептала Вероника.

Ивашура вместо ответа повел вертолет еще выше и повернул к Башне. Над Башней на высоте пяти километров он остановил движение, вертолет завис.

Только здесь становилось отчетливо видно, что Башня круглая. А в ее глубине, как в стакане рубинового стекла, плескалась и мерцала перламутровая жидкость-сияние.

Они завороженно смотрели минут десять, потом на крошечной панели управления вертолета мигнул зеленый огонек, и в наушниках проскрипел голос Рузаева:

— Игорь, как дела?

— Все отлично, — ответил Ивашура, поглядев на спутницу. — Возвращаюсь.

И они полетели обратно.

Перед тем как лечь спать, Ивашура побродил вокруг лагеря по утоптанным тропинкам, сожалея, что отпустил Веронику, подавил желание вызвать ее снова и, вспомнив разговор с Меньшовым, направился к вагончику ВЦ.

Экспедиции была придана экспериментальная ЭВМ среднего класса ЕС-2289, способная работать в режиме разделения времени и транспортируемая в закрытом фургоне.

Вычислительным центром вагончик с ЕС-2289 назвать было трудно, однако функции он выполнял аналогичные кустовому ВЦ. Работало на ЭВМ двадцать специалистов, нередко в три смены. В этот вечер в фургоне дежурила смена Кобцева, укомплектованная молодыми программистами и математиками, вчерашними выпускниками вузов страны.

— Привет служителям культа интеллектроники, — поздоровался Ивашура с начальником смены, с лица которого никогда не исчезала скептическая усмешка, будто он сомневался в способностях машины решать сложные задачи.

— Привет начальству, — прохрипел Кобцев, не отрываясь от клавиатуры и дисплея. — По делу или без?

Ивашура покачал головой.

— Ты, Борис, никогда не станешь дипломатом.

— Это почему же?

— Ты прямой, как полет стрелы. Я на секунду. Тут у тебя работали физики, стажеры Меньшова, где результаты их работы?

Кобцев, не оглядываясь, позвал:

— Константин, выведи ему на контрольный дисплей данные по изолиниям.

Молодой программист, розовощекий, с открытым лицом, подозвал Ивашуру, пощелкал клавишами задатчика программ, и дисплей послушно высветил на экране результаты работы физиков.

По данным, поступающим с датчиков и зондов вокруг Башни, ученые рассчитали линии, соединяющие точки с равными потенциалами: изотермы — с одинаковой температурой, изодинамы — с одинаковой напряженностью магнитного поля, изогравы — с одинаковой силой тяжести, изопикны, изоклины, изохроны и так далее, и тому подобное. Картина вырисовывалась интересная, хотя и ожидаемая: вокруг Башни природа «сошла с ума», реализуя чудеса, которые нигде на Земле не повторялись с такой частотой и силой. И средоточием этих чудес была сама Башня, порождение жутких по мощи и психологической значимости таинственных и непонятных сил.

— Вот их последние расчеты. — Константин прошелся пальцами по клавиатуре терминала ввода-вывода. — Сейсмопрофилограммы от подвижек Башни.

Ивашура кивком поблагодарил и долго разглядывал зубчатые профили сейсмогейстов. Башня стала центром сейсмической активности в той местности, где никогда не бывало землетрясений.

— Ясно, — очнулся наконец Ивашура. — Голова кругом… А чем вы сейчас занимаетесь?

Кобцев не ответил, а Константин с виноватой улыбкой, извиняясь за начальника, проговорил:

— Работы много, не хватает времени, захлебываемся. Сейчас машина считает конфигурацию электромагнитных полей и строит график в реальном времени — для прогноза активности Башни. Потом надо будет сделать расчеты закономерности появления «глаз дьявола» и «мертвых выбросов», рассчитать безопасные подходы к Башне, точки воздействия, вероятные разрушения… — Константин пожал плечами. — Ну и все такое прочее.

Ивашура кивнул, постоял еще минуту и вышел. Дверь отрезала шум работы ВЦ: писки, шорохи, стрекот печатающих устройств, гудение кондиционеров.

Из-за туч выглянул краешек луны, и на пушистое заснеженное поле упал призрачный зеленоватый отсвет…

Глава 6

Утром Башня вздрогнула, этот непредвиденный толчок вызвал сдвиги и разрывы почвы в радиусе десяти километров от Башни, и в результате лопнул газопровод на трассе Брянск — Смоленск и оказалась поврежденной железная дорога Жуковка — Брянск. Ивашура все утро занимался ликвидацией аварий. Железнодорожный путь починили быстро, справиться с газопроводом оказалось трудней: газ вспыхнул, и образовался огненный факел высотой несколько десятков метров. Вызванные аварийные бригады района не смогли утихомирить огненную стихию, пришлось вызывать спецкоманды газового хозяйства области. Лишь к полудню факел потушили, и газовые трубы в местах разрыва заключили в надежные бандажи.

Ивашура вернулся в штаб и узнал, что вечером прибывает обещанная Старостиным правительственная комиссия. Богаев, вздыхая, рассказал, какие разрушения вызвал в городе толчок, и передал просьбу Глазунова предупреждать население о толчках заранее.

— Этот толчок никто предвидеть не мог, — огрызнулся Ивашура. — С пульсацией он не связан. Передайте Глазунову: все, что можем, сделаем.

Пока Ивашура знакомился с информацией, поступающей от начальников групп, в штаб позвонили геофизики и сообщили, что у них двойное ЧП: один вездеход втянуло в Башню, а второй попал под струю «мертвого выброса».

Ивашура немедленно вылетел к геофизикам, молясь в душе, чтобы несчастные случаи оказались без жертв, но мольбы не помогли, на этот раз ЧП было серьезным.

Начальник группы геофизиков на свой страх и риск снарядил два вездехода для того, чтобы в непосредственной близости от Башни произвести наклонное бурение и взять образцы грунта до глубины в триста метров. Буровики — молодые сильные ребята, бывшие в составе группы, — согласились на рискованную работу, требующую сноровки, быстроты и ювелирной точности, и взялись пробурить наклонную скважину к подземному цоколю Башни за двое суток до начала очередной пульсации.

Они успели установить универсальную буровую вышку и смонтировать оборудование в километре от стены Башни, на границе «зоны ужасов», как вдруг заорал паук, потом другой. Начальник группы имел достаточный опыт работы вблизи Башни, поэтому дал команду покинуть вездеход, отойти от вышки и лечь на землю. Ослушаться его не посмели, и это предотвратило трагедию. Участок стены Башни беззвучно провалился внутрь на площади не менее чем в пять тысяч квадратных метров, раздался свистящий, режущий слух всхлип, и все, что стояло и лежало на полосе от этого места на протяжении километра, в том числе вышка и вездеход, оказалось втянутым в Башню.

Не успели люди прийти в себя, как снова закричали пауки. Тревогу вызвал «мертвый выброс»: черная струя накрыла оставшийся вездеход и коснулась начальника, чудом миновав остальных.

Начальник умер, не приходя в сознание, по дороге в лагерь. Ноги у него до колен стали металлическими, сохранив форму, данную им природой…

У тела начальника группы суетились растерянные врачи и биологи, двое из них были академиками с мировыми именами. Ивашура постоял, посмотрел, стиснув зубы, послушал реплики врачей и вышел из вагончика на свежий воздух, в толпу молчавших людей, среди которых были и иностранные корреспонденты. Слова были лишними в этой ситуации, начальник группы знал, на что шел, но это не снимало ответственности за его жизнь с начальника экспедиции.

— Покажите, где это произошло, — попросил Ивашура в толпу.

Переглянулись, вперед вышли двое парней в стеганках.

— Мы покажем.

— Садитесь в вертолет, пойдем сверху.

Через четверть часа вертолет завис над местом неудачного эксперимента. С двухсот метров была хорошо видна серая, гладкая, отблескивающая металлом полоса, уходящая к Башне, — там, где легла на землю трасса «мертвого выброса». Гусеничный вездеход располагался у края той полосы и казался неповрежденным, но, когда вертолет приземлился, все поняли, что он целиком металлический. Все, даже стекла кабины и прожекторов, пластмассовые гусеницы, резиновые когда-то клапаны карманов с инструментом; брезентовый верх — все превратилось в металл!

Ивашура взял пробы металла, предварительно включив дозиметр: радиационный фон был выше, чем обычно, но в пределах допустимых норм.

Потом они покружили над местом установки буровой, но ничего не нашли. Полоса земли до самой Башни была абсолютно голой — ни камня, ни кочки, ни деревца, ни кустика…

Ивашура понаблюдал в бинокль за черной брешью в стене Башни и дал команду возвращаться. Он понимал, что полоса спокойного, если можно так выразиться, изучения Башни закончилась и началась другая полоса — постановки важных проблем, нервного напряжения, спешки и в финале — схватка с Башней, сила на силу, если не хватит ума на интеллектуальный контакт. Но здесь не все решали люди…

Глава 7

Ивашура сам отвел правительственную комиссию — одиннадцать человек, в том числе полковника Одинцова и Старостина, к ограждению, которое солдаты отнесли на четыре километра от Башни. Вопросов было мало, все знали о Башне, видели ее на фотографиях и по телевидению. Все одиннадцать человек были сдержанными, немногословными, даже суровыми на первый взгляд людьми, не походили на «кабинетных теоретиков», и было видно, что приехали они в лагерь надолго.

Многих Ивашура знал раньше, с остальными знакомился впервые, тем не менее он понял, что все это люди опытные, целеустремленные, знающие жизнь, короче — профессионалы в лучшем смысле слова. Что же, чем шире кругозор ученого, специалиста, тем весомее его точка зрения, тем объективнее подход к любой проблеме.

Биноклей не хватало, их передавали из рук в руки. Пока члены комиссии, ежась под ветром, разглядывали Башню, Ивашура расспросил солдат поста, видели они пауков или нет.

— А как же, видели, — ответил старший наряда, белобрысый флегматичный прапорщик. — Утром двоих и перед вашим приходом целую вереницу.

Ивашура оживился.

— Что же они делали?

— Первые два выходили к ограждению, побегали вдоль него и умчались к Башне, а потом прибежала целая цепочка, след в след, штук десять.

— Девять, — поправил один из солдат наряда. — Я считал.

— Ну девять. Так эти тоже ткнулись в проволоку, остановились и тут же, не поворачиваясь, побежали такой же цепочкой обратно. Будто и не задом наперед бежали.

— Весьма интересно! А вас они заметили?

— Так мы с вышки смотрели, до них метров двести было.

— Триста, — снова поправил любивший точность ефрейтор.

— Покажите место, где они уткнулись в заграждение.

Прапорщик оглянулся на солдата, сосчитавшего пауков.

— Казанцев, покажи.

Тот махнул рукой.

— Тут недалече.

Ивашура сказал: «Сейчас», — подошел к Старостину предупредить, что на минуту отлучится, и зашагал за солдатом.

Ограждение было сделано из мелкоячеистой стальной сетки с вбитым в землю деревянным столбиком, а кое-где и прямо к стволам деревьев. Поле в этом месте вдавалось клином в лес метров на четыреста, и ограждение было видно издалека. Возле невысокой сосны в нескольких метрах от проволоки стояла вышка, на которой дежурили солдаты поста.

— Часто меняетесь? — спросил Ивашура, кивнув на вышку.

— Через три часа: двое на вышке, трое ходят вдоль ограждения. Смена — через двенадцать часов.

— Участок большой?

— Три километра, дальше в лесу уже другой пост… Вот мы и пришли, здесь они стояли… — Солдат недоуменно нагнулся. — А это откуда?

В сетке ограждения на уровне человеческого бедра светилось аккуратное квадратное отверстие размером в полметра. Края отверстия едва заметно серебрились.

— Что за черт?! Неужели пауки вырезали?! Тогда куда делся вырезанный кусок?

Ефрейтор поискал квадрат сетки, не нашел и пожал плечами.

— Чудеса, да и только. Пойду доложу.

Ивашура постоял еще немного, потрогал край вырезанного отверстия и задумчиво направился к ожидавшим его Старостину и Одинцову.

Полковник был одет в кожаное пальто на меху, шапку, меховые сапоги. Старостин в своей драконовидной шубе и такой же косматой шапке походил издали на гризли.

— На первый раз достаточно, — сказал Старостин глуховатым голосом, пряча подбородок под шарфом. — Тем более что Башня по заказам чудеса не показывает… — он не договорил. Издалека прилетел долгий звенящий тоскливый крик и замолк на высокой ноте.

Ивашура усмехнулся.

— Видимо, специально для вас спектакль все-таки покажут. Не удивляйтесь. Башня активизировалась перед очередной пульсацией, «чудеса» случаются все чаше.

— Это не опасно? Паук кричал…

— На таком расстоянии не опасно.

— Не беспокойтесь, товарищи, — махнул рукой оглядывающимся на них членам комиссии Старостин. — Здесь безопасно. — Повернулся к Ивашуре: — Похоже, крики пауков в самом деле — предупреждение.

— Сомнений нет, накоплен большой статистический материал. Пауки кричат перед каждым извержением Башни за минуту-две. — Ивашура поднял к глазам свой бинокль, посмотрел и передал полковнику. — «Флаттер» — так мы это называем. Стена Башни начинает вибрировать. Иногда следом начинается электрический «дождь».

Рация, с которой Ивашура не расставался, прочирикала вызов.

— Что случилось? — спросил далекий Гришин.

— «Флаттер», — коротко отозвался Ивашура. — Не волнуйтесь, Константин Семенович, мы далеко от стены.

— Ну, слава Богу! Вертолет за вами посылать?

— В один все не влезем, не надо, доберемся на вездеходе. В бинокль было видно, как громадный участок стены Башни длиной с километр стал вздрагивать, гнуться, пошел волнами и превратился в гофрированную «стиральную доску». Длилось это около пяти минут. Потом амплитуда волн стала уменьшаться, вибрация стены пошла на убыль и исчезла. Башня стояла все такая же угрюмая, придавившая ландшафт миллиарднотонной тяжестью, голубая и чистая; без обычных пятен в том месте, где только что разыгрался «флаттер».

Ивашура задумчиво опустил бинокль, потом снова поднес к глазам.

— Кажется, я сделал маленькое открытие, — пробормотал он. — Вы не помните, как выглядел участок стены до «флаттера»?

Одинцов задумался.

— По-моему, там были черные окна…

— А сейчас вся стена чистая! Понимаете!

— Вы хотите сказать, что «флаттер» очистил стену?

— Не просто очистил. Черные «окна» в стене — это дыры, проломы, разрушенные места, «флаттер» починил стену! Я вспомнил, так было и раньше, только почему-то никто не анализировал состояние стены до и после явления.

— Все это хорошо, — проворчал Старостин. — Но я и мои коллеги замерзли. Не пора ли возвращаться?

— Извините, — заторопился Ивашура. — Вездеход недалеко, за деревьями, на дороге.

Привезя гостей в штаб, он оставил их на попечение Богаева и Гришина — знакомиться с обстановкой, имеющейся информацией и документами, а сам нашел Рузаева и слетал в лагерь физиков, к Меньшову, передать образцы металла и почвы — следы «мертвого выброса» — для масс-анализа и заодно узнать, какими идеями богаты бравые ядерщики. По пути спросил Рузаева:

— Ты уже подумал? Времени как будто было достаточно.

— Подумал, — невозмутимо ответил Михаил. — Идем на контакт. Сурена возьмем в компанию?

— Если он изъявит желание. С чего начнем? Теории не помогут, нужны свежие идеи, тем более что сами пауки на контакт идти не хотят. Удивляюсь, как они пошли на роль сигнальщиков.

— А я не удивляюсь. По-моему, пауки — биомашины, и только, киберы, автоматы с целевой программой, в которой нет места переговорам с людьми. В контакт мы если и вступим, то не с ними, а через них.

Ивашура в сомнении пошевелил бровями.

— Может, ты и прав. Но тогда вопрос: чьи они биокиберы? От этого, кстати, зависит и тактика предполагаемого контакта. Не понял?

— Почему не понял? Одно из двух: или пауки — пришельцы, и тогда контакт может не получиться, или они киберы землян, людей.

— Не обязательно людей. Гипотеза у Валеры сумасшедшая — насчет множества цивилизаций на Земле, живущих каждая в своем «угловом» времени, но опровергнуть ее никто не в силах, даже физики-теоретики, вплоть до академиков, законодателей философских построений. Понимаешь, то, что пауки начали нас сначала отпугивать от Башни, а потом предупреждать об опасности, навело меня на довольно жуткую мысль. Что, если Башня — следствие какой-то колоссальной аварии? Либо в будущем, либо в прошлом, а может, и в «угловом» времени. Что она связана со временем, можно считать доказанным, взять хоть наши с тобой путешествия внутри «мыльных пузырей иного пространства-времени», где время течет не так, как в обычном мире.

Рузаев неопределенно хмыкнул.

— Хочешь стать автором еще одной «безумной» гипотезы?

Ивашура без улыбки качнул головой.

— Нет, с коллегами из Академии наук я делиться этой гипотезой не буду, она — детище моих эмоций, а не знаний. Гипотез и без нее хватает. Надо думать, как сообщить хозяевам Башни, что они у нас и так уже порядком натворили дел, и чем дальше, тем положение хуже.

Вертолет сел у палаток лагеря физиков, подняв снежную пыль.

Ивашура оставил Рузаева у машины и вскоре вернулся с Меньшовым, у которого борода и усы заиндевели и покрылись сосульками.

— Сидел на вышке, — прогудел Меньшов, дыша на красные распухшие руки. — Горячая пора, скоро пульсация.

— Хоть отогрейся сходи, — посоветовал Ивашура. — Что нового?

— Колдуем над разгадкой «мертвых выбросов», голова кругом идет, столько возможностей заложено в этом явлении!

— Не вздумай подходить к Башне и устраивать незапланированные эксперименты! Знаешь, чем это кончается.

Меньшов помрачнел.

— Слышал и видел. Хороший был мужик Серега, я с ним еще в Москве встречался, приезжали они к нам на консультацию… Не волнуйся, ничего противозаконного не делаем. Постреливаем изредка по «мертвым выбросам». Запустили два беспилотных планера с приборами к стене Башни, собираемся поднять серию воздушных шаров с аппаратурой и осуществить идею Гришина — пустить в Башню сверху зонд с кучей датчиков и телекамер. Ветер сейчас удобный, дует все время к Башне. Нового ничего, записали два выброса, «флаттер» и «телеэкран». — Меньшов несколько оживился. — Любопытно, что «телеэкран» показал нам сначала паука, а потом шар, предполагаем — планету пауков.

Эксперты переглянулись.

— Действительно, любопытно, — протянул Ивашура. — Ты считаешь пауков пришельцами?

— А вы разве нет?

— Эксперт отличается от нормального специалиста тем, что делает вывод лишь при наличии системы фактов, — ровным голосом сказал Рузаев.

— Так я вам и поверил, — ухмыльнулся в усы Меньшов. — Как будто вы не живые люди. Каждый из нас при отсутствии информации начинает пользоваться эмоциями, интуицией и фантазией. Спасибо хоть за «нормального» специалиста. Это все, что вы хотели узнать, джентльмены?

Ивашура отрицательно покачал головой.

— У тебя не найдется переносной лазер, хотя бы типа ЛКТ-100?

— Поищем. Сами не пользовались, но на всякий случай запросили в отделе снабжения. Зачем он вам?

— А СВЧ-передатчик? — продолжал Ивашура, не отвечая на вопрос.

— Это вы спросите у радиофизиков, у них должен быть.

— Еще нам нужны электромагнитные искатели, пара цериевых батареек, ультразвуковые свистки и щупы.

Меньшов присвистнул.

— Понятно, задумали проникнуть в Башню, психи! Нет? Тогда не понимаю. А что же ваша контора? Неужели Центр настолько обеднел, что даже щупов не выделяет своим работникам?

— Не гадай, Виталий, у тебя плохо получается, на цыгана ты похож только в профиль.

Рузаев неожиданно хихикнул.

— Игорь вышел из доверия у директора Центра товарища Богаева.

Ивашура нехотя улыбнулся.

— Это точно. Дернула меня нелегкая провести тот эксперимент.

— Тебе не позавидуешь, — Меньшов снял шапку и почесал затылок. — Ты начальник экспедиции и ты же — сотрудник Центра, начальник которого Богаев. На твоем месте я бы…

— Дашь ты нам, что просили, или не дашь? — перебил его Ивашура, потеряв терпение.

— Что с вами поделаешь, дам. Только, чур, меня потом не впутывать, буду говорить — сами взяли. Разрешите идти, господин генерал?

— Идите, поручик. Стойте! Когда наметили полет к Башне сверху?

— Сегодня в шесть вечера, приходите.

— Свободны!

Меньшов неуклюже козырнул, еще более неуклюже повернулся кругом, широкий в своем черном зипуне, пахнущем костром, и потопал к одной из вышек, возле которой собрались его подчиненные и коллеги.

— Поехали, — Ивашура полез в кабину. — Сейчас к радиофизикам, потом в воинскую часть, хочу попросить у них пневмопистолет для метания сетки-ловушки, а потом к медикам.

Рузаев сделал вид, что ему все равно.

Первую вылазку к Башне отложили на поздний вечер, чтобы не возбуждать излишнего любопытства у прибывшей комиссии вкупе с журналистами, операторами телезаписи и другими неофициальными лицами, переполнившими лагерь экспедиции.

Ивашура свободно владел английским, сносно французским, и в разговоре с приехавшими иностранными учеными и журналистами переводчиков не требовалось. «Пресс-конференции» как таковой не было. Ивашура довел до сведения иностранцев порядок работы экспедиции, распорядок дня, рассказал об основных направлениях исследования Башни и с помощью Богаева, который тоже говорил по-английски, распределил приехавших по лабораториям и отрядам экспедиции. Вновь прибывшим журналистам он пообещал рассказать все подробности на следующий день, дав им сутки на акклиматизацию и предоставив возможность самостоятельной добычи информации у остальных жителей лагеря, прибывших ранее.

Освободившись на полчаса, Ивашура поговорил с Вероникой, определив объем очередной телепередачи, и был неприятно поражен тем, что девушка вдруг попросилась пойти с ним «к паукам на встречу».

— Кто вам сказал, что мы собираемся к паукам? — спросил он, хмуря брови и внимательно разглядывая лицо девушки.

— Никто, — пожала плечами Вероника. — Интуиция, если хотите. Я же вижу, что вы озабочены, а в вашем вагончике — я заходила — Миша Рузаев готовит какие-то снасти и приборы. Я не права?

Ивашура задумчиво посмотрел на носки своих сапог.

— Да, мы идем в пробную вылазку для установления контакта с пауками. Это опасно, и поэтому в другой раз я бы, не задумываясь, ответил вам «нет», но вдруг подумал, что профессиональное умение формулировать вопросы и ответы может нам пригодиться. Я согласен, но ни одна душа…

— Не продолжайте, — улыбнулась Вероника, глаза ее просияли. — А ты, однако, смел, Игорь Васильевич.

— Одним словом, анархист, — без улыбки пробурчал Ивашура. — Будь готова часам к десяти вечера. — Он тоже перешел на «ты», не заметив этого. — И оденься соответственно.

— Слушаю и повинуюсь!

Вероника легонько сжала пальцы начальника экспедиции и убежала, унося в глазах свет признательности, радости и чего-то еще, поднявшего в душе ответную волну радости и желания снова и снова встречаться с этой девушкой.

Он так глубоко задумался, что не заметил подошедшего вплотную Одинцова. Полковник был, как всегда, подтянут, деловит, сдержан и сосредоточен.

— Простите, — сказал он, привычно касаясь пальцами клапана своей шапки. — Не помешал?

— Нисколько, — вздохнул Ивашура, закрывая «дверь в мир своих чувств и желаний». — Слушаю вас, Мартын Сергеевич.

Разговор с Вероникой происходил возле столовой, вагончик которой ничем не отличался от остальных домиков экспедиции, но располагался отдельно и был пристыкован к крытой кухне. У столовой всегда стояли одна или две машины, привозящие продукты из города, сновали люди. Откуда-то тянуло дымом и чем-то сладким, как из кондитерской.

Ивашура посмотрел на часы и увлек Одинцова к штабу. Смеркалось, а он не сделал еще и половины того, что намеревался успеть до десяти вечера.

— Я тут расспросил… — заговорил на ходу Одинцов. — Мнения расходятся. Как вы считаете, Игорь Васильевич, чем может закончиться экспансия Башни? Не может же она расти вечно, должен быть какой-то предел.

— Должен, — согласился Ивашура. — Но мы его не знаем. Как сказал мой знакомый физик: «Наша физика мало применима к Башне». По известным законам физики ни один из земных материалов не способен выдержать таких нагрузок, которые должно выдерживать сооружение выше одного километра и массой больше одного миллиона тонн. Оно просто рухнет под собственной тяжестью… если только не представляет собой колонну, целиком вылитую из этого материала. А Башня если не полая внутри, то хотя бы имеет пустоты, могу привести расчеты специалистов и наблюдателей. При массе в девяносто миллиардов тонн и высоте в два с половиной километра материал Башни имеет плотность бериллия, и тем не менее Башня не разрушается! Может, стены Башни и не стены вовсе, а одна видимость? Скажем, голографический мираж или в крайнем случае неизвестное силовое поле. В одном я уверен почти на сто процентов: Башня каким-то образом изменяет ход времени.

— Почему «почти»?

— Потому что наши с Михаилом путешествия в «пузырях времени» вполне могут оказаться галлюцинациями, продуктом собственного мозга, отреагировавшего на всплеск какого-то излучения. Обратного, к сожалению, никто не доказал.

— Но вы-то сами уверены в путешествии, не так ли? Хотел бы я побывать на вашем месте, честное слово! Испытать на себе хотя бы «зону ужасов».

Ивашура посмотрел на собеседника.

— Ай да полковник! Я думал, что из всех начальников экспедиции только я один не в ладах с дисциплиной.

В глазах Одинцова зажглись иронические огоньки.

— Не обольщайтесь, Игорь Васильевич. Мне это тоже нужно по долгу службы. Впрочем, вас я тоже понимаю. Рисковать вы умеете, надо признаться.

— Стараемся, — в тон полковнику сказал Ивашура. — В «зону» я вас, пожалуй, свожу, но позже, после пульсации. Не возражаете?

Они остановились у домика штаба, дверь которого то и дело впускала и выпускала людей.

— Еще вопрос, — спокойно проговорил Одинцов. — Как вы думаете контактировать с пауками?

Ивашура внимательно посмотрел в проницательные глаза гостя.

— Однако информация у вас здорово поставлена!

— Стараемся, — прищурился Одинцов.

— Боюсь, я вас не обрадую. Я не знаю, каким способом следует устанавливать контакт с пауками. Сегодня я намерен совершить первую попытку, а в дальнейшем образую инициативную группу контакта. По-моему, нет смысла доказывать его необходимость?

— Конечно, — ответил Одинцов. — Если вам что-нибудь понадобится из спецснаряжения, обращайтесь ко мне, поможем.

Полковник кивнул и удалился к домику связистов. Ивашура молча смотрел ему вслед, пока кто-то не тронул его за рукав. Гаспарян.

— А если он узнает? — спросил эксперт, кивнув на удалявшегося Одинцова. Видимо, его мучили те же мысли, что и Ивашуру.

— Он знает, — сказал начальник экспедиции.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль Ивашура занял место в кабине вертолета вместе с Меньшовым, Гришиным и двумя физиками, бережно обхаживающими два зонда с аппаратурой контроля среды и телекамерами. Было решено зависнуть над Башней на безопасной высоте и опустить на тросах на ее размытую вершину два зонда. Запись передачи с телекамер должна была вести по кабелю переносная видеомагнитофонная система в кабине вертолета.

— Чуть что — рви когти! — инструктировал Меньшов пилота. — Не жди, пока свалимся в пикирование. Увидишь, что вертолет ведет себя необычно, — сразу дай знать.

Пилот, спокойный молодой человек со шрамом на щеке, молча кивнул головой.

Вылетели по расписанию, ответив службе авиаконтроля. Через десять минут вертолет завис над Башней в сотне метров от ее дрожащей вершины, постепенно теряющей плотность до полной прозрачности.

— Если бы самому туда слазить, — вздохнул молчавший всю дорогу Гришин.

Меньшов, занятый настройкой, фыркнул в бороду:

— Что это с вами, Константин Семенович? С каждым днем ваши желания все рискованнее и оригинальнее.

— Легче подавить первое желание, говорил Франклин, чем утолить все, что следует за ним, — улыбнулся Ивашура.

— Знаю, — снова вздохнул Гришин. — Но уж очень хочется сбросить покров тайны с апокалиптической Башни.

— Трос не достанет, — сказал один из физиков, — надо опуститься ниже.

— Вываливайте зонд. — Меньшов открыл люк в дне кабины. — Саша, берись за лебедку. Опустим и посмотрим, сколько останется до мерцающего слоя.

Зонд, представляющий собой металлический цилиндр с решеткой антенны и глазками приборов по корпусу и в дне, пошел вниз. Трос кончился на шестьдесят шестом метре.

— Все, дальше придется маневрировать вертолетом.

— Что показывают приборы?

— Небольшое повышение радиационного фона, — сказал Гришин, склонившийся над панелью переносного пульта управления. — Ничего особенного.

— Хорошо, что ни «глаз дьявола», ни «мертвые выбросы» не разряжаются вверх, — пробасил Меньшов. — Ну, что, Васильич, пошли помалу вниз.

Ивашура, поколебавшись, кивнул пилоту:

— Легонько, не торопясь.

Вертолет плавно пошел вниз. Зонд приблизился к границе переходной зоны, где воздух струился маревом, будто нагретый до высоких температур, и вдруг превратился в тонкий стержень, ушедший глубоко в недра Башни. Громыхнуло. Из глубины размытого конца Башни всплыл рой пронзительно-голубых искр, вертолет вздрогнул.

— Назад! — отреагировал Ивашура, но пилот уже сам сделал надлежащие выводы: вертолет с натугой рванулся вверх.

Зонд выскочил из зоны завихрений, странно белый, как будто вымазанный в сметане, из тонкой бесконечной иглы превратился в прежний цилиндр.

— Ничего не понимаю, — проговорил озадаченно Гришин. — У меня все зашкалило! Что там случилось с зондом?

— Подтяни-ка, — приказал Меньшов.

Физик у лебедки послушно заработал рукоятью барабана, заиндевевший трос пополз мохнатой длинной гусеницей. Зонд приблизился. Ивашура тихонько присвистнул.

— Ну и ну!

Зонд изменил форму и цвет, превратившись в гроздь белых «ежей» размером с полметра каждый.

— Что это?! — изумленно воскликнул молодой физик.

Ответом ему было молчание. Более опытные и сдержанные ученые не спешили давать объяснения новому феномену.

— Надо было снимать спуск со стороны, — сказал Гришин. — Не догадались.

— К сожалению, — кивнул Ивашура. — Проверьте радиацию, может, эти «ежи» излучают.

Меньшов высунул из люка дозиметр, покачал головой.

— Почти норма. Но ты прав, эта штука опасна, неизвестно, что от нее ждать. Предлагаю отнести ее в поле, подальше от лагеря. Потом вернемся с оборудованием и посмотрим, чем оброс зонд.

Ивашура хотел сказать, что зонд вовсе не оброс, а изменил форму, превратился в гроздь колючих ядер, но промолчал.

Они опустили сверкающую белую конструкцию на снег недалеко от дороги, чтобы можно было подъехать на вездеходе, оставили вместе с ней трос, и вертолет понесся к лагерю, словно с облегчением освободившись от непрогнозируемо опасного груза.

— Выясните, в чем дело, и позовите, — отрывисто сказал Ивашура. — И готовьтесь ко второму походу, на двух вертолетах и с киносъемкой.

— Сделаем, — прогудел в бороду Меньшов и признался: — Знаете, братцы, а я струсил! Думал, как рванет — костей не соберем! А еще хуже — провалимся в Башню!

Ивашура молча похлопал его по плечу.

В десять вечера начальник экспедиции позвонил Меньшову, и физик сообщил ему о результатах исследования зонда, изменившего структуру.

Зонд перестал быть таковым, он теперь вообще ни на что знакомое не походил. Он жил, если можно так сказать, то есть работал: что-то в нем стучало, позванивало, изредка иголки «ежей» начинали светиться призрачным зеленым светом. Материал его корпуса установить не удалось, как и разобраться или проникнуть внутрь.

— Понимаешь, он растопил снег вокруг, — орал в трубку Меньшов, — но сам холодный! А самое интересное — иногда шары становятся прозрачными, и оттуда кто-то на нас смотрит! Не видно, кто, но чувствуется. Потрясающий эффект! Кстати, уже прибегали пауки, посмотрели, побегали вокруг и умчались.

— Осторожнее там, — проворчал Ивашура, не зная, что сказать. — Старайтесь изучать его дистанционно, близко не подходите.

— Почему не подходить? Он безопасен, как огурец! Ну и выловили! — Меньшов хохотнул. — Бросил наживку и вытащил чудо-юдо! Не знаем, что и делать. Зато интересно.

— Поумерь восторги, — сказал Ивашура, невольно заражаясь оптимизмом физика. — Я к вам загляну утром.

Переварив сообщение, он провел обычное селекторное совещание, пожелал спокойной ночи Богаеву, утомленному организационно-хозяйственной деятельностью, и покинул штаб, почти полностью опустевший к вечеру.

В вагончике экспертов его уже ждали готовые к походу Рузаев, Гаспарян и Вероника. Эксперт Валера находился на дежурстве у связистов.

Вероника была одета в альпинистскую тройку: штормовку, непромокаемые брюки, горные ботинки, правда, без триконей. Гаспарян косился на нее с некоторой завистью и удивлением, разбавленным изрядной долей заинтересованности: девушка ему нравилась. Рузаев посматривал на Веронику с неодобрением, но молчал, зная, что Ивашура решений своих не меняет.

Разобрали снаряжение.

Ивашура взял фонарь, рацию, лазер — длинный прямоугольный брусок в дырчатом кожухе с рукоятью и «консервной банкой» аккумулятора на торце — и метатель сетки-ловушки, похожий на сверхсовременный арбалет.

Гаспарян перекинул через плечо ремень СВЧ-передатчика, через другое — ремень ружья и взял в руки электромагнитный искатель, квадратную рамку на длинной ручке. Рузаеву достались еще один искатель, дозиметр, ультразвуковой свисток и второй фонарь. Веронике доверили нести приборы ночного видения, добытые Ивашурой у вертолетчиков, портативный магнитофон и аптечку.

— Кажется, все, — проговорил Ивашура, осмотрев группу. — Начнем первый этап «разведки боем». Вторым этапом будет проникновение в Башню. Выходить по одному.

Они вышли из вагончика во тьму ночного леса, рассеиваемую лишь фонарем у штаба. Ивашура не стал брать вертолет, не желая втягивать в свой рискованный поход лишних, и пять километров до ограждения им предстояло пройти пешком.

Небосвод был скрыт тучами, ветер нес их к излучающей багровый свет Башне. До пульсации оставалось несколько часов, и крики пауков доносились почти каждые пятнадцать-двадцать минут: активность Башни росла. Но именно поэтому Ивашура и решил пойти в разведку, шансы встретиться с пауками увеличивались.

Двигались молча. Ивашура шел впереди, прокладывая дорогу, проваливаясь в снег. Гаспарян шагал следом, помогая Веронике, Рузаев замыкал цепочку.

Через полчаса вышли из леса на поле, по спрессованному ветром насту идти стало легче. Башня показалась вся. Вокруг ее вершины крутилась спираль вспыхивающих зеленоватым светом облаков.

— Такой Башня никогда не была, — заметил Гаспарян. — Да, Миша? То ли пульсация будет мощной, то ли готовится что-то новенькое.

— Увидим, — пробурчал Рузаев.

К ограждению вышли в двенадцатом часу ночи. Ивашура оставил их на короткое время — предупредить патруль — и вернулся.

— Сделаем так, — сказал он, посмотрев на часы. — Растянемся в цепочку и подойдем к Башне километра на два-полтора. Фонари зажигать не стоит, надевать инфраоптику тоже — на фоне Башни и так все видно. Кто заметит паука первым — подает сигнал. При малейшей опасности тоже подавать сигнал, мало ли что встретится. Уяснили?

Где-то в темном небе послышался нарастающий рокот, показались белые и красные огни — вертолет авиаконтроля. Он прошел чуть в стороне, над лесом, звук постепенно затерялся в шуме ветра. Эксперты проводили его взглядами.

— Может, Веронику оставим здесь? — предложил Рузаев.

— Нет-нет, — поспешно откликнулась девушка. — Я пойду с вами.

Ивашура встретил ее умоляющий взгляд и повернулся к Гаспаряну.

— Подстрахуешь ее, Сурен. Почему вы не спрашиваете, что мы будем делать дальше?

— А что тут спрашивать? — рассудительно произнес Рузаев. — Будем ловить паука, а потом спросим, разговаривает ли он по-русски и по-английски.

Вероника засмеялась.

— А что — нет? — оставаясь бесстрастным, спросил Рузаев. — Зачем бы мы тогда брали сетку-ловушку и СВЧ-передатчик?

— В логике тебе не откажешь, — сказал Гаспарян ядовито.

— Ну ни пуха ни пера, эксперты, — сказал Ивашура.

— К черту! — дружным шепотом ответили все.

Глава 8

Чем ближе они подходили к Башне, тем больше убеждались, что активность ее превысила обычную перед пульсацией. Блуждающие источники радиации — «глаза дьявола» вспыхивали почти каждые пять минут, правда, все на значительной высоте. Дважды начинались электрические «дожди», прижимаемые ветром к стенам Башни. Багровое свечение ее стен пульсировало — то отступало вглубь, то усиливалось, и от этого казалось, что Башня то съеживается, то растет в объеме.

Идти стало трудней. Снежный наст утратил твердость, стал рыхлым, влажным, тепловое дыхание Башни уже достигало этих мест. Вскоре в снежном покрове появились прогалины раскисшего грунта, в которых легко можно было завязнуть по пояс и глубже.

В какой-то момент Ивашура вдруг остановился, жестом приказал замереть и прислушался.

— Кажется, начались сюрпризы, чувствуете?

— «Зона», — сказал Гаспарян. — Мы дошли до «зоны», вот и все.

— Какая зона? — спросила Вероника, тщетно стараясь уловить хотя бы один посторонний звук, кроме завывания ветра. Ей показалось, что над ними нависла странная призрачная и одновременно тяжелая тень, но это прошло. Осталось ощущение какого-то давления на голову и чувство неловкости во всем теле.

— «Зона ужасов», — пояснил Рузаев терпеливо. — Но это не она. «Зона» обычно начинается в километре от стены, а мы стоим по крайней мере в двух.

— Подождите здесь. — Ивашура прошел вперед с десяток шагов, постоял и вернулся. — Это не «зона» — инфразвук.

— Знакомые штучки.

— Да, это уже серьезно, дальше мы, наверное, не пройдем.

— Что это значит — инфразвук? Извините, что вмешиваюсь…

— Пауки поставили инфразвуковую завесу, — внес ясность вежливый Гаспарян. — Инфразвук, то есть звук низкой частоты, очень нехорошо влияет на организм, поэтому ближе к стене Башни идти рискованно.

— А зачем пауки поставили завесу?

— Не хотят, чтобы кто-нибудь мог приблизиться к Башне. Существует гипотеза, что пауки предупреждают людей об опасности: криками — когда источник опасности локален, инфразвуком — когда опасность… э-э…

— Неизвестно где, — подсказал Рузаев. — Инфразвуком пауки отпугивали нас лишь однажды, когда на месте Башни был еще построенный из паутины конус.

Почва под разведчиками внезапно вздрогнула, по полям прокатился низкий подземный гул.

Эксперты переглянулись.

— Отложим? — с полувопросительной интонацией сказал Гаспарян.

Ивашура на минуту задумался, взглянул на часы и тронул кнопку рации.

— Связь-два, что там у вас?

— Был толчок, — донесся сквозь хрипы и треск эфира тонкий голос диспетчера, — силой три балла. Причины неизвестны. Кто говорит?

— Ивашура.

— Игорь Васильевич, вас искали радиофизики, велели специально передать: плотность полей вокруг Башни растет по экспоненте. Как поняли?

— Спасибо, понял.

Ивашура выключил рацию, щелкнул крышкой дозиметра.

— Хорошо хоть радиационный фон остался прежним, — пробормотал Гаспарян. — Предлагаю вернуться за вездеходом.

— Потеряем время, — сказал Ивашура. — Попробуем подползти еще на пару сотен метров, насколько хватит сил терпеть инфразвук. Вероника, тебе придется остаться.

Девушка хотела было возразить, но уловила холодный блик в глазах Ивашуры и сдержалась.

— Хорошо. Что я должна делать?

— Ждать нас. Вот тебе вторая рация, настроена на общую волну. В случае нашей… впрочем, мы вернемся, жди… — Он повернулся к экспертам. — Надевайте инфраоптику, попробуем пойти с ней.

Они надели приборы для ночного видения, похожие на очки-консервы с резиновыми окулярами и гибкими дугами.

— Ух, здорово! — не выдержал Гаспарян и прищелкнул языком.

— А мне можно? — робко спросила Вероника.

Ивашура без слов помог ей надеть очки. Взору девушки открылась волшебная картина, расцвеченная всеми оттенками коричневого, алого и вишневого цвета.

Башня сияла белым накалом, так что на нее было больно смотреть. Почва и лес вдалеке были черными или темно-коричневыми, и в этой черноте проглядывали багровые дорожки, прожилки, ручейки, нити, бесформенные пятна…

Ивашура первым разобрался в цветах: пятнами были нагретые участки почвы, дорожками и ручьями — насыпи и гребни пластов вспаханного поля, а вот прожилки и нити… Он шагнул к ближайшей нити, нагнулся, сорвал инфраочки и хмыкнул:

— Паутина!

Гаспарян проследил за нитью паутины и пробормотал что-то по-армянски.

— Пошли, — спохватился Ивашура, снова натягивая дугу очков. — Потом разберемся, что начали строить… — он не договорил.

По полю плавно мчался багровый шарик, а за ним оставалась тонкая красная нить.

— Паук! — ахнула Вероника. Ивашура сжал ей пальцы, призывая к молчанию, передал Гаспаряну лазер. Потом, не отрывая взгляда от бегущего пятна, достал на ощупь метатель сетки-ловушки, прикинул, куда выкатился шар, и побежал наперерез.

Вероника хотела было крикнуть: «Игорь!» — но вовремя зажала рот ладонью. Гаспарян зачем-то снял с плеча двустволку и взвел курки. Рузаев быстро достал из-под полы кинокамеру и припал к видоискателю. Гаспарян одобрительно похлопал его по плечу.

Чтобы приблизиться к пауку, не сбавляющему скорости, надо было углубиться в зону, где мощность инфразвука возрастала, но Ивашура не замечал влияния инфразвукового излучения. Когда до паука оставалось около десяти метров, он в два приема вскинул метатель и нажал на спуск. Со щелчком пружина метателя выбросила сетку, и та в падении, разворачиваясь в плоскость, накрыла круглое светящееся в инфракрасном диапазоне тело паука. И… ничего не произошло! Паук резко затормозил и замер.

Ивашура тоже остановился, ожидая чуть ли не «разряда бластера», потом сорвал инфраочки. Он не сразу привык к темноте, но понял, что действительно поймал паука. На гладком черном теле с невидимыми сейчас ногами выделялись белесые, громадные, без зрачков глаза, внимательно и с недоумением, как показалось Ивашуре, разглядывающие человека.

Эксперт колебался всего мгновение. Он относился к тем людям, действия которых тем эффективнее, чем труднее ситуация, которые умеют из хаоса мыслей выуживать наиболее оптимальную, мгновенно собираться и принимать решение, основываясь иногда только на «показаниях» интуиции. В данный момент Игорь вдруг отчетливо понял, что паук не опасен.

Ивашура медленно сделал шаг к пауку, второй, остановился в нескольких шагах. Теперь он видел его полностью. Паук упирался в пашню длинными суставчатыми ногами, перебирая приподнятыми передними лапами-педипальцами. Ивашура обнаружил, что сетка, сплетенная из капроновых канатиков толщиной в полсантиметра, разрезана на две части, но это эксперта не остановило: паук ждал его дальнейших действий.

— Выслушайте нас, — сказал он негромко, но твердо. — Запишите и передайте своим хозяевам. Мы хотим знать, что такое Башня, это первое. Второе: как долго и до каких пределов она будет расти? Ее рост — реальная угроза нашему миру, и, если Башня не остановится, нам придется применить силу. И третье: известно ли вам что-нибудь о судьбе наших товарищей Ивана Кострова и Таисии Калашниковой? Пока все. Когда ждать ответа?

Паук продолжал все так же задумчиво перебирать лапами.

— Не слышу.

Молчание. Потом какой-то тихий прерывистый писк. Ивашура от неожиданности вздрогнул: паук ответил!

— Повторите, — громче сказал он.

Снова тихий писк. Голос паука!

Эксперт махнул рукой напряженно ожидающим его друзьям. Все трое сорвались с места, но Ивашура остановил их жестом.

— Вероника — магнитофон!

Девушка подбежала через минуту (паук на это не реагировал) и передала магнитофон. Ивашура включил запись и осторожно приблизил микрофон к пауку.

— Прошу вас, повторите еще раз.

Паук пискнул, еще и еще раз, присвистнул и вдруг помчался задом наперед по той же дороге, что и бежал сюда, не сводя своих круглых глаз с людей. Исчез, растворился во мраке.

— Уфф! — выдохнул Ивашура и смахнул со лба пот. Тут только он почувствовал неприятное раздражающее тепло в голове, духоту, желание оглянуться, подкатывающую к горлу тошноту: инфразвуковая завеса пауков продолжала действовать.

— Уходим, — коротко бросил Ивашура. Выключил магнитофон, оглянулся на Башню и поспешил за Вероникой. Он понимал, что поведение паука еще ни о чем не говорит, но верил, что начало положено. Машина это или существо — не суть важно, в любом случае паук должен был записать или запомнить его речь и передать по назначению, и если писк не ответ, то, возможно, хозяева Башни все же ответят на вопросы людей рано или поздно. Главное достоинство метода, который избрал Ивашура для контакта, заключалось в его простоте. Никто еще до сих пор не пытался просто задавать вопросы паукам. Он их задал…

До двух часов ночи они пытались поймать хотя бы еще одного стража Башни, но тщетно: видеть — видели, пауков объявилось необычайно много, но ни один из них не подбирался ближе, чем на сто-двести метров, и ни один не отреагировал на облучение лазерным лучом. Пауки лихорадочно плели паутину.

Наконец, когда рация заговорила голосом Одинцова, Ивашура повел свою уставшую и продрогшую «комиссию по контактам» домой.

У заграждения их ждал высланный полковником вездеход, и уже через двадцать минут они оказались дома. В вагончике было тепло, уютно потрескивали поленья в печурке, ароматно пахло кофе. У стола сидел сосредоточенный, как всегда, Одинцов и читал газету. Когда эксперты ввалились в комнату, он только поднял от газеты голову.

— Ничего, — отвечая на его немой вопрос, сказал Ивашура. — Вернее, почти ничего. Один из пауков выслушал меня, но я не уверен, что он понял и ответил. Пропищал что-то, но что… — Ивашура развел руками и передал магнитофон Гаспаряну. — Завтра утром на анализ, пусть звуковики повозятся вместе с лингвистами.

— Я бы удивился, если бы с первого раза удалось установить контакт, — негромко проговорил Одинцов. — Следующую экспедицию надо подготовить более серьезно и тщательно.

— Вы правы, надо привлечь все научные силы и технику, выигрыш превышает любые материальные затраты.

Они сели за стол, разлили по кружкам кофе. Внезапно пол вагончика заметно дрогнул, издалека прилетел короткий глухой гул, задрожали стекла в окнах.

— Спать не придется, — сказал Ивашура, глянув на часы. — Пульсацию следует ждать часа через полтора-два. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что нам повезло с контактом. Пауки плетут вокруг Башни паутину, значит, ожидается что-то более серьезное, чем было до сих пор. Именно поэтому пауков так много.

Он принялся убирать со стола, но вспомнил о Веронике, жестом указал Рузаеву на стаканы и кружки и оделся.

— Я буду в штабе.

— Я с вами, — поднялся Одинцов.

— А я, с вашего позволения, вздремну часок, — сказал задумчиво Гаспарян. — Мой организм не выдерживает более двадцати часов бодрствования, да еще в стрессовой обстановке.

— Вот вам фазовый портрет личности по имени Сурен Гаспарян, — проворчал Рузаев, звеня стаканами.

Закрывшаяся дверь отрезала ответ Гаспаряна.

— Друзья? — спросил Одинцов, кивая на дверь.

Ивашура сошел по ступенькам, оглянулся.

— Вы психолог.

— А нам нельзя иначе, — улыбнулся Одинцов.

Дальше шли молча.

Над миром довлел горбатый хребет Башни, заставляя людей держаться в постоянном напряжении, смешанном с восхищением и недоумением. Никто не мог остаться равнодушным, глядя на эту чудовищную, геометрически правильную глыбу непонятного назначения и происхождения, попирающую известные законы бытия…

Пульсацию Башни — очередной скачок роста ее диаметра — наблюдали все двести с лишним человек экспедиции: ученые, журналисты, инженеры связи, работники телевидения, обслуживающий персонал лагерей и солдаты воинских подразделений, поднятых по совету Ивашуры. Сам начальник экспедиции ожидал пульсацию в кабине вертолета авиаконтроля, кружившего вокруг Башни на высоте километра. Вместе с Ивашурой в кабине находились Рузаев и Вероника, упросившая взять ее с собой.

Непосредственно перед пульсацией ветер, дувший к Башне, стих, тяжелые облака сразу опустились ниже, придавили землю. Даже в километре от Башни в них вспыхивали электрические разряды, в основном горизонтальные, в виде причудливых лент и полос… Башня продолжала светиться угрюмым багровым накалом, по ней, как по угасающей звезде, ползли темные пятна, вспыхивали и тут же гасли злые зеленые звезды и ветвящиеся росчерки молний. Иногда откуда-то из таинственных ее недр выметало наружу целые поля долго не тускнеющих искр, среди которых формировались диковинные электрические «призраки». Из-под земли то и дело доносились бухающие удары, гул и стоны: казалось, Башня раздирает тело Земли, раздвигает его, мнет, сверлит исполинским буром, уходя все ниже и ниже, к мантии, к ядру…

Вероника, округлив глаза и замерев, в каком-то суеверном восторге глядела на красочную феерию, окружившую Башню. На вопросы Ивашуры отвечала односложно и невпопад, и тот, оценив ее состояние, перестал ей мешать.

Рузаев работал с бортовыми кинокамерами вертолета, быстро найдя общий язык с наблюдателями — неразговорчивыми офицерами одной из воинских частей. Кроме того, у него была наготове своя кинокамера, с которой он не расставался. Дважды засняв Башню и плывущие над лесом «призраки», Михаил вдруг потянул Ивашуру за рукав:

— Посмотри-ка, пауки? Слева по курсу, рядом с насыпью у стены…

Ивашура поднял бинокль.

Черный в призрачном свете вал сдвинутой земли у стены Башни вдруг зашевелился, стал расползаться! В бинокль было видно, что это несется от стены лавина пауков, спасаясь от неведомой опасности. Даже сквозь рокот двигателя донесся долгий заунывный крик, от которого тревожно сжалось сердце.

— Проклятье! — бледнея, проговорил сквозь зубы Ивашура. — Уж если бегут пауки!..

Башня вдруг засияла сверху донизу ярким желтым светом, на миг превратилась в нечеткий смазанный силуэт и тут же снова приняла облик плотной и твердой на вид колонны чуть толще прежней. Тугой удар, словно от сверхзвукового самолета, хлестнул по воздуху, вертолет шатнулся, так что всех прижало к стеклам кабины, но Ивашура успел заметить, как вал земли у выпуклой стены Башни взметнулся гребнем ввысь, сдирая шкуру почвы со щеткой леса, и рухнул на лес, породив новую насыпь…

— Ужас! — беззвучно проговорила Вероника, сжав подбородок пальцами обеих рук.

Вслед за ударом последовал грохот и грозный, вибрирующий гул, от которого задрожали стенки кабины вертолета. Машина заскрипела, закачалась с боку на бок. Пилоты озадаченно наклонились над панелью управления.

Вертолет продолжал вздрагивать и качаться.

— Что случилось? — прокричал Ивашура.

— Боюсь, как бы винты не пошли вразнос, — ответил старший пилот. — Идем на базу.

И вертолет, вздрагивая при каждом обороте винтов, словно хромой, отвалил в сторону, оставив за собой тускнеющую колонну Башни, пелену дыма вокруг нее и круговорот переставших светиться облаков.

Ивашура встал поздно, в одиннадцатом часу. Недоверчиво повертев часы перед глазами, он откинул полу спального мешка, сел на кровати. В вагончике никого не было, сквозь оконца просачивался свет хмурого зимнего дня. На столе стояла банка тушенки, в пакете аккуратно были завернуты хлеб, сыр и пачка масла, рядом — накрытый полотенцем чайник.

«Гаспарян, — мелькнула мысль, — аккуратист… Странно, что меня не разбудили. И я хорош, разлегся барином! Как в отпуске. Устал, начальник? Не великовата ли нагрузка?»

Он осуждающе посмотрел на свое отражение в зеркальце на стене, потрогал щетину на щеках.

«Хорош! Таким Вероника тебя еще не видела, и хорошо, что не видела. Вот Сурен постоянно держит себя в форме, любо-дорого посмотреть! Когда он бреется? Вроде никогда его не видели с бритвой в руках…»

Ивашура сделал зарядку, умылся, поел, продолжая недоумевать по поводу своего позднего пробуждения, и помчался в штаб. Там стало известно, что будить его запретил Одинцов.

В штабе было шумно, как и всегда: исследователи продолжали работу, переговариваясь между собой, у двух столов стояли и сидели люди, кто-то входил и выходил, хлопали двери, звонили телефоны.

Дежурил Богаев. Он поздоровался с Ивашурой и снова поднес к губам микрофон, вызывая какого-то «двенадцатого». Рядом разговаривали Старостин и Одинцов, развернув на столе карту района.

— Проспал, — виновато сказал Ивашура. — Со мной раньше такого не случалось.

— Это я не велел вас будить, — сказал Одинцов. — По моим данным, вы недосыпаете уже третий месяц.

— Не жалуюсь, — махнул рукой Ивашура. — Но, видимо, вы правы, отдых необходим.

— Я слышал, вы контактировали с пауками, — проговорил Старостин. — Есть результаты?

Ивашура поискал глазами Гаспаряна и Рузаева, но в штабе их не было.

— Я отдал магнитофонную кассету в лабораторию на анализ, но ответа пока нет. Но, если даже пленка пуста, считаю, что эксперимент проведен не зря, паук выслушал меня. Причем у меня сложилось впечатление, что он не случайно остановился, разрезав сетку, он меня ждал. Когда я подошел, сетка была разрезана на две части, и он в любую секунду мог убежать.

— Я не одобряю этого «контакта». — Старостин мельком посмотрел на Ивашуру. — Как и Владлен Денисович Богаев. В основном из-за риска. Только что, сутки назад, у Башни погиб человек, и вы снова идете туда, без надежды на удачу, без надлежащей защиты.

— Мы уже говорили с Игорем Васильевичем на эту тему, — вмешался Одинцов. — Просто такие эксперименты нужно готовить тщательнее.

— К сожалению, времени у нас не остается, в том числе и на «контактерские» экспедиции. Башня начинает реально угрожать городу, последняя пульсация добавила к ее толщине почти два километра. До Жуковки осталось семь, до ближайшей деревни — два, до железной дороги — восемь километров. До газопровода — пять. Понимаете?

— Понимаю, — тихо ответил Ивашура. — Что вы предлагаете?

— Пока ничего. Решать надо, к сожалению, в такой момент, когда мы совершенно не имеем свободы выбора. Я понимаю, к чему вы клоните. Да, в сложившейся ситуации мы ничего не можем ответить Башне, кроме ракетного удара по ней. Предлагайте свои способы ее укрощения, причем как можно быстрей.

— А если оттуда ответят?

— Вы можете предложить другой способ? Мирный? Я проголосую за него двумя руками!

— Мирный — это контакт, попытку которого я сделал сегодня ночью! Но угроза городу действительно велика…

— Газопровод снова разорван, — вставил Одинцов. — В городах области имеются разрушения, а в Жуковке — жертвы среди неэвакуированного населения. По-моему, Игоря Васильевича не надо убеждать. Конечно, до нанесения удара еще далеко, и не исключено, что мы успеем к тому времени установить настоящий контакт с хозяевами Башни. По моим сведениям, некоторые ученые разработали — пока в теории — способы остановки роста Башни. Почему бы не применить их на практике?

— Я знаком с этими теориями, — поморщился Ивашура. — Но любое воздействие на Башню непредсказуемо, неизвестно, чем она ответит, особенно… на ракетный удар.

— Но ведь что-то делать надо! — рассердился Старостин. — Простите.

— А где остальные члены комиссии? — спросил Ивашура.

— Работают, — поднял спокойные глаза Одинцов. — Знакомятся с обстановкой в лабораториях, с имеющимися данными, с людьми. Завтра, наверное, соберем научный совет экспедиции с тем, чтобы выслушать предложения ученых. А пока что комиссия в шоке, если можно так выразиться. Более грандиозного явления никто из ее членов не видел, даже атомный взрыв не сравнится с Башней по масштабам и мощи, я не говорю уже — таинственности.

— Игорь, — позвал Богаев. Ивашура извинился, подошел к переговорной панели.

— Михаил передает, что пауки снова начали ткать свою паутину, уже заткали всю насыпь у стены Башни. А ведь до пульсации еще далеко. — Богаев снял наушники и посмотрел на Ивашуру. Глаза у него были красные, под глазами набрякли мешки, лицо осунулось, пошло складками.

«Здорово сдал Владлен, — подумал Ивашура с состраданием. — Человеку под шестьдесят, давление, сердце — сколько можно держаться? А скажешь об этом прямо — обидится…»

Вслух же он сказал:

— Очевидно, пауки начинают строить защитный барьер, другого смысла в их строительстве нет.

— На, поговори с ним. — Богаев передал наушники Ивашуре, уступил место у панели. — Я пока разомнусь.

Ивашура сел и вдруг почувствовал, что стул вздрагивает под ним как живой. Разговоры в комнате утихли, все повернулись к радистам.

— Что там, Миша? — спросил Ивашура, прижав к уху дугу с наушниками. — У нас пол трясется…

Через несколько секунд донесся голос Рузаева:

— Такого я еще не видел, Игорь! Башня пульсирует! А пауки… — Голос потонул в волне помех.

— Что пауки?

— Они… взрываются! — донеслось сквозь гул и шипение. — Пауки взрываются, Игорь!

Ивашура вскочил, бросил наушники на стол и устремился к двери. Одинцов догнал его уже на тропинке, ведущей к Башне.

Даже сквозь снежное одеяло, укутавшее землю, чувствовались вибрация и толчки, проникающие в тело. Башня высилась над лесом слепой выпуклой стеной, и даже отсюда, с расстояния в семь километров, было видно, как эту стену волнами бьет дрожь, всю стену — снизу доверху!

Выбежали на край поля, простиравшегося до самой Башни пятнистым покрывалом, и не сразу сообразили, что громадные черные предметы, вытянувшиеся цепочкой по полю, которые они приняли за причудливые скалы, на самом деле… чудовищные существа или механизмы! Больше всего они напоминали уродливых безголовых — только чешуйчатые торсы — кентавров, на спинах которых сидели такие же уродливые всадники.

— Господи! — сдавленно ахнул кто-то сзади.

Ивашура оглянулся: Вероника.

Отряд «всадников» попятился, под ударами «копыт» задрожала земля; Башня в это время превратилась в глыбу раскаленного стекла, из которой во все стороны ударили пучки света всех цветов радуги. Зрелище было феерическое, волшебное и страшное одновременно.

Гул, грохот, взрывы и крики пауков вдруг прекратились, наступила глубокая пульсирующая тишина. Оцепеневшие люди смотрели то на Башню, то на «кентавров», понимая, что сейчас произойдет что-то ужасное и непоправимое и что бежать уже поздно.

Один из «всадников» оглянулся, сверкнул единственным рубиново светящим щелевидным глазом, и тотчас же цепь «кентавров» тяжелой рысью устремилась к Башне, словно в атаку или скорее на штурм крепости, оставляя в снегу огромные круглые черные следы. Взвихрившаяся снежная пыль на мгновение скрыла Башню, дробный топот удалился, и снова наступила тишина…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ВЛАДЫКИ

1

Глава 1

Автоматические видеокамеры высотной капсулы метеопатруля, обозревающие просторы европейской тайги, включились именно в тот момент, когда двухкилометровая Башня хроноквантового ускорителя внезапно вспыхнула голубым мигающим светом, с ее вершины сорвалась в небо исполинская голубая молния, вздрогнула земля, чудовищный вихрь ударил во все стороны от стен Башни, вырывая с корнем сотни и тысячи деревьев. На крыше Башни набухала опухоль голубого сияния, пролилась по стенам на землю, как вода через край стакана, и покатился по лесу кольцевой вал голубого пламени, оставляя за собой спекшуюся от жара лесную почву…

Булькающий гул, грохот и невероятный свистящий вой раскатились по холмам и равнинам на многие десятки километров, будя спящих, вызывая у бодрствующих недоумение и тревогу…

Здание лаборатории времени возле Башни ускорителя уцелело, но выглядело странно — будто стены покрыли белой светящейся краской, зато провалы окон в них были черными. Башня перестала светиться, потемнела, вершина ее потеряла плотность, превратилась в зыбкий дрожащий столб, исчезающий на высоте двух с половиной километров. Гул стих, и на ночную землю, в уцелевшие леса пришла пощелкивающая кастаньетами неестественная тишина…

Глава 2

Запись кончилась.

Ромашин посмотрел на собеседника.

Павел Жданов сидел совершенно неподвижно и смотрел на выключенный прожектор желтыми глазами, в которых можно было прочесть лишь непробиваемое спокойствие и порой иронию — если нюансы разговора становились понятны обоим до словесного объяснения.

Он был высок, но из-за развитой мускулатуры казался массивным; форму инспектора носил с подчеркнутым щегольством, что говорило о собранности, аккуратности и чувстве собственного достоинства. Лицо у инспектора было несколько замкнутым, лишенным мимики — печать долгой работы в пространстве, при отсутствии больших человеческих коллективов, но умный, проницательный взгляд выдавал в нем характер незаурядный.

— Управление аварийно-спасательной службы (УАСС) из-за этого переведено на режим бедствия? — Павел кивнул на проектор.

— Да, — подтвердил Ромашин. — Внешне масштабы катастрофы не впечатляют.

— Прошу прощения, но мне не очень ясно, почему вызвали именно меня. Разве у земного сектора мало специалистов нужного профиля?

Павел удивлялся не зря. Он был инспектором безопасности дальних космических экспедиций, а Игнат Ромашин возглавлял отдел безопасности научных исследований УАСС Земли. Служба одна, но разные направления, объекты, задачи. И вдруг его вызывают в Центр, отстраняют от прежней работы и приглашают в наземный сектор…

— Объясню. — Ромашин изменил позу, задумался, не отводя глаз.

«Интересный тип, — в свою очередь, подумал Павел. — Молод, но виски седые, скуп на эмоции, а лицо простое, разве что менее открытое и более твердое, но это уже характер. Выдержка у него, надо полагать, не уступает моей. А кожа подбородка и шеи, похоже, регенерирована — заметны глянцевитость и слегка розовый цвет…»

— Во-первых, у вас за плечами десятилетний стаж работы в космосе, — продолжил Ромашин, — а космос воспитывает в человеке умение мыслить раскованно, не стандартно, не стереотипно. Во-вторых, по образованию вы физик, что немаловажно, в-третьих, незаурядный спортсмен. Есть и в-четвертых, но об этом поговорим отдельно.

— Звучит интригующе.

— Увы, я вынужден говорить туманно, особенно что касается выбора вашей кандидатуры. Вернемся к главному. Я введу вас в курс дела, дам связь, код выдачи информации. Будете работать по своим планам и своим методам. Сразу отмечу: параллельно с вами будут работать и уже работают другие группы нашего отдела, но пусть это вас не смущает, дублирование необходимо, потому что положение дел требует исключительных мер, каких — не знает пока никто.

Главными консультантами для вас будут Атанас Златков, бывший заведующий лабораторией времени, и хронофизик, вернее, инженер-хрономеханик Игорь Марич, непосредственный участник эксперимента. Он единственный… — Ромашин снова изучающе взглянул в глаза Павлу, — кто остался жив из всего персонала лаборатории. Итак, вы видели, как это произошло. Последствия катастрофы плачевны. Повреждена орбитальная станция дальнего обнаружения, она в момент эксперимента проходила над лабораторией. Вокруг Башни хроноквантового ускорителя, которую мы называем проще — Ствол, лес и… все остальное уничтожено в радиусе десяти километров. Нарушен тепловой баланс региона. К Стволу подойти невозможно из-за «хронопены» — темпоральных эффектов, здание лаборатории уцелело, но проникнуть внутрь никому не удалось.

Ромашин помолчал. Павел тоже молчал, потом проговорил:

— Извините, но я все же не понимаю, чем вызван режим бедствия. Эксперимент не удался, произошла катастрофа, нужно провести расследование причин, устранить последствия… так? Обычная формула работы линейных отделов правления. Где здесь работа для безопасников?

— Эксперимент не просто не удался, он вышел из-под контроля и… продолжается до сих пор! Хроноген-генератор-инициатор реакции хронораспада «провалился» в прошлое на сотни миллионов, а может быть, и на миллиарды лет. Но главная беда в том, что Ствол неустойчив, колеблется во времени, возможно, генератор продолжает работать и уходит все глубже в прошлое. К чему это может привести, неизвестно. Ваша задача — выяснить степень вины человеческого фактора.

Павел безмолвно переваривал сказанное. У него уже скопилось немало попутных вопросов по мере того, как собеседник продолжал рассказ, но высказывать их вслух было преждевременно. В отделе хранится полный отчет о происшествии, и знакомство с ним наверняка отсечет большинство вопросов.

— Запишите код информационного канала нашего отдела. — Ромашин продиктовал семизначное число. — Вопросы ко мне есть?

— Есть, но задам я их позже, если не возражаете. Могу я начать работу сегодня?

— Можете, я только что хотел просить вас об этом. Ваш кабинет рядом, комната двести семь.

Сначала Павел осмотрел свой оперативный служебный модуль, называемый по старинке кабинетом, и сделал вывод, что кабинеты любой организации стандартны до тех пор, пока не носят отпечаток личности владельца. В этом работал, очевидно, кто-то назидательно-нудный, угрюмый, пожилой, любящий порядок и дисциплину. Этакий педантичный зануда с лысиной в полчерепа.

На стене висели два листка пластпапира. На первом красовалась надпись: «Прежде чем сделать — подумай!», на втором — пункт номер тринадцать Инструкции УАСС, именуемый в просторечии пунктом «срам», который расшифровывался как «сведение риска к абсолютному минимуму». Интересно было бы взглянуть на прежнего хозяина кабинета. Неужели в отделе есть такие личности? Впрочем, хозяином кабинета мог быть и новичок, стажер, заучивавший инструкцию наизусть.

Павел заглянул в кабину метро: пусто, чисто, на стенке карта станций выхода, на другой — крохотная панель с одним-единственным индикатором и сенсором включения, игла задатчика перемещения. Вставляешь иглу в гнездо на карте, дуешь на сенсор, и ты — за тысячу километров отсюда или за миллион, а то и за сто световых лет…

Павел сел за пульт координатора, посмотрел на часы и повернул ключ подачи питания.

Глава 3

С высоты в пять километров колонна хроноускорителя выглядела блестящей белой трубой, из которой струилось марево нагретого воздуха. Труба торчала посреди черной холмистой равнины, рассеченной надвое голубоватым лезвием реки. На равнине кое-где в низинках сохранились остатки деревьев, обугленные пни, угрюмо отблескивали перламутровой глазурью оплавленные остовы зданий. Пятиэтажный куб здания лаборатории у стены Ствола выделялся на черно-сером фоне неестественной фосфорно-снежной белизной.

— Эра Больших и Могучих дел… — пробормотал сосед Павла, щуря глаза с ироничными огоньками в глубине.

Павел покосился на него. Среднего роста, жилист, малоразговорчив, лицо жесткое, волевое, в оспинах мелких шрамов, глаза темно-карие, почти черные. Инженер-хрономеханик Игорь Марич. Впечатление такое, будто его неотступно гложет какая-то мысль.

Их познакомил в кабинете Павла Ромашин, и оба сразу направились к месту происшествия: до Брянска на метро, оттуда в район катастрофы на патрульном куттере.

На небольшой панели управления аппаратом мигнул желтый огонек, звякнул сигнал вызова. Марич, сидевший на месте пилота, тронул сенсор связи.

— Контроль-два, — раздался в кабине грассирующий баритон. — Борт-икс, вы находитесь в зоне работы аварийно-спасательной службы. Ответьте на волне е триста.

— Все в порядке, Второй, — ответил Марич в желудь микрофона над плечом куртки. — Машина инспектора Жданова, отдел «Б». Вам должны были сообщить.

— Включите автоответчик, иначе вас будут запрашивать каждую минуту. Спокойной работы.

Марич выжидательно посмотрел на Павла. Пора действовать, понял он. Вспомнил строки отчета предварительного расследования катастрофы в лаборатории времени.

Расследование, проведенное экспертами УАСС и учеными Академии наук, специалистами хронофизики и физики единого поля, мало что разъяснило. Ни в здание лаборатории, ни в Башню хроноускорителя проникнуть не удалось, и отчет изобиловал словечками «предположительно», «возможно», «вероятно». Со времени катастрофы прошло полторы недели, но до сих пор известно о ней немного, в сущности, только то, что рассказал Ромашин.

— Давайте сядем поближе к зданию лаборатории, — предложил Павел.

— Ближе, чем на два километра, не подойти. Вокруг Ствола установлен защитный барьер «во избежание»…

— Тогда сядем у барьера.

Куттер плавно заскользил вниз.

— Лаборатория снабжалась энергией централизованно, через земную энергосеть или имела собственный реактор?

— И то и другое. — Марич говорил отрывисто, хрипловато и тихо. — Реактор вмонтирован в Ствол на двадцатом горизонте — стандартный кварк-кессон. Мощности его хватало только на поддержание резонанса в ускорителе, но в настоящее время Ствол излучает в инфра- и радиодиапазонах в два раза больше энергии, чем может дать реактор. Внутренних источников ускоритель больше не имеет, внешние отключены, значит, откуда-то идет подкачка.

Куттер бесшумно спланировал на вершину невысокого холма, покрытого коричневой губчатой массой, похожей на пемзу.

— Вы хотите сказать, что Ствол откуда-то выкачивает энергию скрытно?

— Выкачивает, но не в нашем времени! Если эксперимент удался, то Ствол в настоящее время является каналом, соединившим наше время с прошедшими эпохами. Выходить будем?

— Пожалуй, на минуту. Потом познакомите с Центром.

Из отчета Павел узнал, что Управлением аварийно-спасательной службы создан специальный пояс защиты вокруг лаборатории. Пояс включал в себя посты наблюдения и контроля за пространством, передвижные генераторы силовых полей, излучатели антиматерии, сейсмостанции, установки зондирования горных пород, локаторы и другую технику. Управлял всем сложным комплексом защиты Центр, начальником которого был назначен Атанас Златков, доктор хронофизики, бывший заведующий лабораторией времени.

Марич вылез из кабины и прошелся по голой поверхности холма, разминаясь. Из-под его ног при каждом шаге всплывали облачка желто-коричневой пыли. Павел вылез следом.

— Расскажите о цели эксперимента. В отчете описаны только его последствия. Вы ведь во время эксперимента находились в здании лаборатории?

Марич отрицательно качнул головой, изучающе посмотрел на Павла. Оспины на его лице потемнели.

— Я был в бункере независимой аппаратуры под зданием лаборатории. Бункер имеет отдельный выход, но сейчас он разрушен. Вы по образованию, простите, кто?

— Физик, специальность — нелинейные эффекты единого поля.

— Тогда упрощать не буду. Вам как специалисту должно быть известно, что путешествие во времени невозможно без перемещения в пространстве. Земля вращается и движется вокруг Солнца со скоростью тридцать километров в секунду. Солнечная система перемещается в пространстве со скоростью двухсот километров в секунду. Движется Галактика в межгалактическом вакууме, не стоит «на месте» скопление галактик… Короче, чтобы попасть хотя бы в прошлый миг и в ту же выбранную точку на Земле, необходимо с небывалой точностью рассчитать, где была Земля мгновение назад, и лишь тогда пробивать хроноскважину. Вы знакомы с расчетами Геделя частных эффектов теории относительности?

— В общих чертах.

— Его расчеты используются и в хронофизике. Мы рассчитали и осуществили геделиану на практике. Посылали зонды в прошлое на сотни лет и возвращали обратно.

— Неужели расчеты так точны?

— Для проникновения в прошлое даже на тысячу лет точности расчетов, конечно, не хватало, но мы обошли это препятствие тем, что ввели самофокусировку хроноскважины.

— И на время эксперимента канал хроноскважины сохраняется?

— Вы хорошо схватываете суть. В ходе эксперимента «стволом дискретного временного пробоя» связываются все «миллионы» Земель в различные эпохи.

— Что же произошло в последнем эксперименте?

— Мы решили уйти в прошлое на глубину в пять миллиардов лет, к моменту образования Земли, — Марич нахмурился. — Но хроноген почему-то глубже одного миллиарда лет не шел, несмотря на увеличение мощности пробоя, словно напоролся на «слой времени повышенной твердости». И тогда возникла идея применить направленную реакцию хронораспада.

— После чего и произошла катастрофа?

— Не знаю. Раз двадцать мы запускали хроноускоритель без ощутимых результатов. На двадцать первый…

— Понятно. Ну а что послужило причиной катастрофы?

— Не люблю гипотез, — хмуро отрезал Марич. — Я не хронофизик-теоретик, а инженер-механик, практик, время для меня осязаемо в металле аппаратуры. Вам лучше поговорить со Златковым, заведующим лабораторией, у него идей много.

— А все же? Разве у вас нет своего мнения?

— Считаю, что хроноген ни при чем, — тон речи Марича остался прежним. — Башня хроноускорителя снизу доверху напичкана системами безопасности и контроля, автоматически прекращающими эксперимент при малейшей опасности. Нет, я не знаю, что случилось.

— Что ж, — вздохнул Павел, — и на том спасибо.

Он достал бинокль и принялся внимательно рассматривать белоснежное здание лаборатории с черными провалами окон. Казалось, все помещения заполнены странным черным дымом, не рассеивающимся со временем и не вытекающим наружу.

Вдруг из-за здания выпрыгнуло круглое черное пятно и стремительно помчалось к близкой белой стене Ствола. Павел разглядел паукообразное существо с длинными суставчатыми ногами, двумя парами глаз, глянцевитым эллипсоидом тела. Поглядывающий на инспектора Марич вскинул к глазам свой бинокль.

— Конкистадор, — пробормотал он через минуту. — Автомат обслуживания ускорителя и оборудования лаборатории. Вполне самостоятелен, дитя второго поколения «мыслящих» автоматов.

Павел повел биноклем в сторону и в километре обнаружил ряд черных труб, направленных на белую Башню хроноускорителя. Трубы иногда неторопливо ворочались из стороны в сторону и становились похожими на стволы орудий древних линкоров. Павел повернулся к ним спиной.

— Поехали. Центр далеко отсюда?

— Почти под нами.

Центр пояса защиты представлял собой подземный бункер с энергохозяйством и собственным киб-интеллектом высокого класса. Зал управления и контроля площадью в триста квадратных метров был занят низкими пультами автоматического монитора защиты, аппаратуры наблюдения, контроля параметров среды, связи и передачи информации. Стены зала служили экранами комбайнов оперативной связи и наблюдения, на один из них был выведен геологический «разрез» Земли до глубины в километр в том месте, где стоял Ствол: на фоне коричнево-черных пластов с вкраплениями красных, оранжевых, желтых полос и трещин — голубоватая круглая колонна, постепенно растворяющаяся в породах равнины на глубине в двести метров.

Людей в зале работало мало, всего пять операторов. Атанас Златков сидел в кресле возле одного из пультов, на рукаве его плотной рубашки выделялся алый ромб с маленьким серебряным сфинксом.

Это был крупный, смуглый мужчина с шапкой блестящих черных волос, медлительный и, как показалось Павлу, несколько апатичный. В дальнейшем оказалось, что Златков склонен к быстрым сменам настроения, умеет переходить от конкретной ситуации к сжатой формулировке и абстрактным размышлениям.

— Вы далеко не первый, кто является ко мне с просьбой объяснить причины катастрофы, — сказал он в ответ на вопрос Павла. — Но специалисты вашего ведомства не любят иметь дело с домыслами, им подавай факты, не так ли?

— В общем верно, — согласился Павел, решая, как вести себя с этим известным всей планете ученым. — Вы хотите сказать, что факты, известные вам, в равной мере известны всем остальным и что новых фактов не прибавилось. Угадал?

Златков с проснувшимся на мгновение любопытством окинул Павла взглядом.

— Профессиональная интуиция? Впрочем, неважно, новых фактов у меня в самом деле нет. — Он нахмурился, помолчал. — Самый страшный из фактов — гибель коллег! А я вот уцелел… и Маричу повезло, — кивок в сторону инженера, устроившегося в кресле перед экраном. — Двое из всего персонала!

Павел промолчал. Трагедия была настолько свежа в памяти этого человека, что любой вопрос о лаборатории воскрешал события и бередил душу. Но не спрашивать инспектор не мог.

— Хорошо, если вам это необходимо, я расскажу о своих предположениях. — Златков заговорил быстро и с солидной долей злости. — Связи с лабораторией нет, внутрь до сих пор пробиться не удается. Обычные жестко запрограммированные киберы просто не возвращаются, а конкистадоры не хотят подходить к зданию даже на сто метров. Знаете, что такое конкистадор?

Павел вспомнил биохимического паука и кивнул.

— Странное название для кибера.

— Так их назвал сам создатель Фелипе Мендоса, вероятно, из-за того, что предназначались они специально для нашей лаборатории и первыми должны были «завоевать» время. — Златков задумался, хмуря густые широкие брови, нервно побарабанил пальцами по панели пульта. — В результате эксперимента оказались связанными Стволом хроноскважины «сотни Земель» в различные временные эпохи и в разных точках пространства. На основе тех данных, которыми располагает Центр, я высчитал, что Ствол соединил не менее трех сотен эпох с промежутками в десятки, сотни тысяч и сотни миллионов лет. Сам хроноген, вероятнее всего, «провалился» глубже пяти миллиардов лет в историю Земли и не вышел из резонанса. С большим трудом мы получаем крохи информации о точках выхода Ствола на поверхности Земли, но помочь конкистадорам не в силах, им приходится самим удерживать Ствол на грани полного распада. Если бы не они…

— Мне говорили, — кивнул Павел. — Произошла бы цепная реакция хронораспада.

— Мы посылаем конкистадоров в Ствол сотнями, возвращаются единицы, да и те почти без памяти. Вероятно, выход из Ствола в реальное время чреват перепадами темпоральных ускорений, стирающими информацию на молекулярном и атомарном уровнях. Мы, конечно, ищем способы проникновения в Ствол человека, но задача исключительно сложна, необходимы опыты на животных, и нужен доброволец, который спустился бы «вниз» по Стволу и отключил генератор… — Златков покачал головой, чуть поморщился и снова надолго задумался, уйдя мыслями в себя. Павел терпеливо ждал, посматривая на экраны, показывающие пейзажи вокруг Ствола.

— Собственно, это все, что я могу сообщить, — с неохотой проговорил заведующий лабораторией, очнувшись от своих размышлений, скорее всего невеселых. — Наука о времени, к сожалению, недетерминистская наука. Она не дает однозначных ответов, а предлагает несколько вариантов с разной вероятностью. Коллеги-хронофизики более осторожны в выводах, но они не знают того, что знаю я о работе ускорителя. А я… я боюсь, что генератор хронораспада «провалился» так глубоко, что нам его уже не достать. Понимаете, на чем висит человечество?

Павел вдруг почувствовал мимолетную неприязнь к этому человеку, наделенному властью и ответственному за безопасность не только отдельного коллектива, но и, может быть, всего рода людского на Земле.

— Если ваши эксперименты со временем так опасны, — тихо произнес он, — то почему вы не объявили мораторий на их проведение?

Начальник Центра откинулся в кресле, побледнел, но глаза сохранили прежнее равнодушное выражение.

— Прежде чем экспериментировать, ученые создали теорию хронопрокола, или, если хотите, «бурения времени». И до последнего опыта теория и практика сходились даже в деталях, так что ни о каком моратории речь не шла. Кстати, за нашей работой пристально следил СЭКОН, а эта организация, как известно, применяет свои особые полномочия весьма успешно.

— Простите, я поторопился с выводами. И все же, несмотря на расчеты, контроль и прогнозы, катастрофа произошла. Подвела техника, наука, теория? Халатность конкретного человека?

— Ни то, ни другое, ни третье. Я занимаюсь хронофизикой уже сорок лет, хроноускоритель — мое детище… — Златков махнул рукой, успокаиваясь. — Вам это не нужно. Моя уверенность зиждется не только на интуиции, но и на фундаменте фактов, пусть и недостаточно мощном. Катастрофа не должна была случиться. Некоторые странные факты, которыми мы обладаем, натолкнули меня на мысль, что в эксперимент вмешался кто-то чужой. Ствол при «движении» в прошлое наткнулся на нечто искусственное, созданное не людьми сотни миллионов лет назад. Но об этом мы поговорим в другой раз. Извините, меня ждут. Марич в курсе всех событий в лаборатории, в качестве гида он будет незаменим.

Павел кивнул и отошел.

— Неужели вы заставили шефа задуматься о чем-то еще, кроме науки? — с уважением спросил поджидавший его Марич. — Мало кому это удается.

— Вы с ним не дружили? — спросил Павел.

— А что, заметно?

— Есть немного. За что вы его не любите?

— «Не любите» — слишком громко сказано, скорее мне его жаль. Он теоретик в кубе, для него существует прежде всего наука, его драгоценные, сверхоригинальные идеи, а потом все остальное.

Павел промолчал. По его мнению, Златков искренне скорбел о гибели сотрудников, что же касалось его личных качеств — спешить с выводами не стоило.

Инспектор прокрутил в памяти разговор с начальником Центра защиты. Больше всего его насторожила брошенная вскользь фраза о вмешательстве в эксперимент «кого-то чужого». Неужели такое возможно? Но кто мог вмешаться? По данным косморазведки, в звездном рукаве Галактики — рукаве Ориона, к которому относится и Солнце, нет цивилизаций, достигших уровня земной. Но, может, такие цивилизации были в прошлом?

— Спасибо за информацию, — сказал Павел Маричу, выжидательно смотревшему на него. — Сегодня я вас больше пытать не буду.

Инженер кивнул, пожал протянутую руку и, повернувшись, сказал через плечо:

— Буду нужен — найдите меня у прибористов Полуянова.

Павел присел на свободный стул у стены зала, соображая, чем заняться в первую очередь. Ему надо было ознакомиться с отчетом об экспериментах лаборатории, начиная с момента пуска хроноускорителя, проанализировать рост энергозатрат, запросить информацию о сотрудниках и конструкторах, а также собрать данные наблюдений за Стволом, параметры среды вокруг него. Кроме того, следовало составить сводку странных фактов о работе ускорителя до катастрофы и после. И все это за один день.

Глава 4

Паук не убегал, смотрел на Павла выпуклыми прозрачно-желтыми линзами глаз размером с детскую ладонь, шевелил двумя парами передних лап и словно прислушивался к словам человека.

— Иди сюда, дурачок, — ласково повторил Павел. — Не бойся, ничего плохого тебе не сделают.

Стоявший рядом инженер Центра Полуянов усмехнулся в усы.

— Не пойдет. Эвристограммы и память у него, очевидно, стерты, работают только узлы механоинстинктов. Он не убежит, но и не пойдет. Придется оглушать радиошумом.

Они стояли в трех километрах от белой колонны Ствола в низинке между двумя пологими холмами. По дну низинки стлался ручей с рыжей водой, кое-где на склонах сквозь корку такыра проклюнулись зеленые стрелки травы: жизнь понемногу возвращалась на черно-коричневый полигон смерти. Оба — инженер и Павел — были в прозрачных пленочных скафандрах, перепоясанные ремнями антигравов.

— Команда «ноль»! — отрывисто произнес инженер, усилив мощность звукопередатчика. — «НОЛЬ»!

Паук вздрогнул, в нерешительности переступил на месте всеми шестью лапами, но выполнять приказ не спешил.

— Я же говорил. — Полуянов снял с пояса сетчатый карандаш радиомаяка. — Хорошо, что сумел вырваться оттуда. За сей подвиг мы попробуем тебя вылечить, дружище.

Всплеск радиоизлучения на определенной частоте заставил конкистадора подскочить вверх на добрых полтора метра, откуда он упал недвижимой массой.

— Забираем.

Они подхватили сорокакилограммового паука, запеленали в пластиковый мешок и упрятали в багажник поджидавшего их неподалеку куттера.

— Вези в лабораторию, Боря, — сказал инженер пилоту. — Мы скоро вернемся на своей малой тяге.

Павел посмотрел на часы: с момента сигнала наблюдателя о выходе конкистадора из Ствола прошло чуть более сорока минут.

Они достали бинокли и принялись рассматривать Ствол.

— Почему он белый? — спросил Павел спустя минуту. — Разве это его естественный цвет?

— Нет, он был голубовато-серым, каркас Ствола — силовое поле сложной конфигурации, а наполнитель — порошкообразная высокомолекулярная кремнийорганика. Никто не знает, почему цвет стен изменился, химики до сих пор заняты анализами.

— Вы пробовали подойти к стене, взять пробы?

— Анализы можно сделать и на расстоянии, но человеку к стене Ствола в обычных скафандрах не подойти — сработала базисная система безопасности ускорителя.

— Что это значит?

— При автоматических запусках ускоритель уходит в прошлое без людей, и, чтобы не допустить к нему наших хвостатых и бесхвостых предков, а также другую любопытную фауну, дабы сохранить им жизнь, в Ствол вмонтирован контур гипноиндуктора. При приближении к ускорителю всему живому внушается одна из самых простых деадаптирующих реакций: страх.

— И много таких систем безопасности?

— Три. Первая — сигнальная, это обычные предупреждающие световые и радиосигналы, вторая — гипноиндукция, третья — инфразвуковая, отпугивающая.

— И все три линии рассчитаны не на современную эпоху. В наше время от каждого способа есть своя защита.

— Я уже говорил, линии рассчитаны на социальный потенциал наших далеких предков. Разработка защитных барьеров уже оправдала себя как в прошлые запуски, так и в последнем эксперименте.

— Откуда это известно?

— По сведениям конкистадоров.

— Но у них же, сами говорили, при переходе из Ствола в наш мир стирается память.

— Стирается, но кое-что все же удается восстановить. Поэтому мы знаем почти обо всех точках выхода Ствола в других временах. Первая из них — двадцать первый век, вторая — двадцатый, третья — десять тысяч лет назад и так далее. Более того, есть подозрения, что в Стволе находятся случайно попавшие в момент хронопрорыва люди. Во всяком случае, о двоих из них мы знаем точно: мужчина и женщина. О других сведения скудны.

— Почему же об этих двоих известны такие подробности?

— Не поверите. — Полуянов опустил бинокль. — Они, вероятно, наткнулись на штабель МК-батарей и прихватили с собой одну обойму. А вы, наверное, знаете, что МК-батарея излучает в радиодиапазоне на сверхнизких частотах. Конкистадоры по пеленгу всегда могут определить точно, где находится МК-батарея. Знали ли бедняги-пленники, что в их руках океан энергии, которой им с лихвой хватило бы на всю жизнь?

— И где эти двое сейчас?

— По самым последним донесениям — в мезозое и уходят все глубже и глубже. Пошли отсюда, сейчас будет коррекция.

Не успели они пролететь и сотни метров, как Ствол вдруг приобрел голубоватую окраску, потерял монолитную плотность скалы, стал водянистым, полупрозрачным. Гулкий удар прокатился над холмами, и тотчас же со всех сторон в Ствол вонзились огненно-зеленые стрелы, оставив после себя шлейфы изумрудных искр. Раздалось ядовитое шипение, перекрывшее все остальные звуки. Вторая волна зеленых молний с шипением и свистом накрыла Ствол. С холмов смело пыль, словно ударами исполинской плети.

Павел заметил, что огненные стрелы вылетали из черных труб, с угрозой глядевших на колоссальную трубу Ствола.

Шипение и свист стихли, на землю легла удивительная, неестественная тишина. Она угнетала, внушала тревогу, противоречила здравому смыслу, потому что такая тишина могла существовать только в вакууме, где отсутствует среда, передающая звук.

Павел оглянулся на спутника, терпеливо ждущего неподалеку. Инженер что-то сказал, но звука не было слышно, словно у Павла заложило уши или отказала рация. Тогда Полуянов махнул рукой вперед и включил антиграв. Павел устремился следом.

Через минуту они выскочили из «мешка» тишины: в ушах словно лопнула пленка, не пропускавшая звуки, и стали слышны шорохи, посвисты ветра, далекие удары, гонг, бормотание громкоговорителей и шумы каких-то машин.

— После разряда хронооптимизаторов — тех черных труб — в зоне разряда вокруг Ствола на полчаса образуется область белого шума, — пояснил инженер. — Молекулы воздуха «вибрируют» по закону фрактали, звуки в этой области гаснут мгновенно.

Они опустились у холма, в склон которого были врезаны двери Центра защиты.

— Последний вопрос, — заторопился Павел, видя, что Полуянов собирается идти по своим делам. — Для чего нужны эти коррекции?

— Ствол все время «плывет» то в прошлое, то в будущее, — на ходу принялся объяснять инженер, пока они шли по коридору. — Все это из-за несовмещения масштабов Земли сегодняшнего дня и Земли прошлых веков. Вселенная эволюционирует, изменяются все ее параметры, в том числе и физические константы: времени, гравитационная, солнечная, постоянная Хаббла и другие, поэтому и масштабы предметов и явлений в различные моменты истории неодинаковы. По мере развития хроноскважины, «Ствола абсолютно свободного времени» в прошлое, происходит накопление временных потенциалов, так называемых «производных энтропии», и «сброс» масштабов — хроносдвиг. Чтобы «сбросы» были минимальными, мы и прибегаем к коррекции, в нашем времени — внешней, достаточно эффективной: Ствол, как видите, остается неизменным. В других эпохах коррекцией занимаются конкистадоры, там дела, вероятно, обстоят много хуже. Ну вот пришли. Заходите, если понадоблюсь.

Павел снял скафандр в специальном боксе и направился в зал контроля, где его должен был ждать Марич.

В зале едва слышно играла музыка, раздавались негромкие голоса операторов связи, наблюдателей, специалистов разных отделов Академии наук. Златкова в зале не оказалось.

Павел пожал холодную и сухую руку хроноинженера. Марич выглядел уравновешенно-угрюмым, у него были красные глаза, словно он всю ночь читал.

— Ну что? — спросил он рассеянно. — Есть новости?

Инспектор не ответил. В обычной для него обстановке, в космосе, он действовал методом отождествления себя с виновником аварии или катастрофы, проходя этап предварительных размышлений в темпе погони, основываясь больше на интуиции, точно угадывая доминантные стороны характеров людей. Но в тех случаях были живы свидетели катастрофы, а то и сам виновник. Случай с лабораторией времени отличался от остальных тем, что из сотрудников лабораторий уцелел только Игорь Марич, не сохранилось ни записи эксперимента, ни упоминаний о его задачах и масштабах, ни каких-либо документов, могущих пролить свет на тайну катастрофы.

Проанализировав полученные сведения, Павел отметил два необычных факта: первый — трижды за историю существования лаборатории во время «бурения хроноскважины» энергопотребление ускорителя резко увеличивалось и тут же исчезало совсем, второй — полгода назад, в самый разгар штурма миллиардного рубежа, хроноускоритель вдруг заработал сам ночью. Виновников «спонтанного» включения не нашли.

— Хотелось бы уточнить следующее, — произнес Павел. — У погибших сотрудников лаборатории остались друзья, которые, возможно, что-то могут рассказать об их поведении, настроении, передать последние разговоры перед катастрофой. Кроме того, интересны их высказывания о новых явлениях, друг о друге. А еще меня интересует техника защиты от «хронопены». Можете дать консультацию?

Марич оценивающе посмотрел на Павла.

— Зачем это вам?

Павел вежливо улыбнулся, ему казалось, что все понятно и без слов. Инженер отвел глаза.

— Приходите сюда завтра к десяти, я вас проконсультирую.

В тоне его проскользнули насмешливые нотки, но Павел не придал этому значения.

«Итак, в экспериментах лаборатории много странного, — подумал он, глядя на белую колонну Ствола в центральном виоме. — Пока что я имею два таких факта, не оцененных по достоинству предшественниками. Надо будет изучить их подробнее и поискать факты в архивах Академии, где хранятся копии всех научных отчетов лаборатории. Куда же запропастился Златков? Он тоже мог бы сообщить мне обо всех необычных событиях в лаборатории. Прячется он от меня, что ли?»

До конца дня Павел побывал в архиве Академии наук, но больше ничего странного в отчетах лаборатории времени не обнаружил.

— Самое странное из всего, что только можно было представить, — сказал ему, посмеиваясь, работник архива, — то, что время обратимо, что мы можем путешествовать в прошлое, если «бурение хроноскважины» можно назвать путешествием. Вы согласны?

Павел был согласен, хотя думал о другом. В Управлении он встретился с Ромашиным.

— Наши специалисты в техсекторе уже занимаются скафандрами, — сказал начальник отдела. — Зайдите, поинтересуйтесь. Решение, кстати, уже найдено.

— Комплекты противоядерной защиты?

— Противоядерные коконы в условиях «вспененного времени» не годятся, а капсулы высшей биологической защиты слишком громоздки, в здание лаборатории в них не пройти. По заданиям пятидневной давности техсектор создает спецкостюм, через пару дней он будет готов, я узнавал.

— Прекрасно, зайду обязательно.

В кабинете с номером двести семь Павел переоделся в вечерний костюм, а когда собрался уходить, позвонил Марич:

— Какие у вас виды на вечер?

— Никаких, — честно признался Павел.

— Тогда жду в Центре у прибористов… Хочу предложить небольшую прогулку к Стволу. Не возражаете?

Павел поразмышлял немного, со вздохом в душе прощаясь с отдыхом — на лице ничего не отразилось, привычка скрывать настроение и негативные чувства взяла свое, — и отверг слабый протест расслабленного тела.

— Ждите.

Спустя полчаса он отыскал в недрах лаборатории Полуянова Марича, одетого в обычный пленочный скафандр, но с какой-то ажурной антенной, обнимавшей шлем. Инженер-хрономеханик протянул увесистый пакет второго скафандра.

— Надевайте на всякий случай, от линии защиты ускорителя он защищает неплохо, особенно если надеть еще эту штуку. — Марич коснулся антенны над своей головой.

В двенадцатом часу ночи вылезли из-под земли на склон холма. Ствол был освещен со всех сторон прожекторами и сиял так, что долго смотреть на него было невозможно.

Спустившись в низину с ручьем, перешли его вброд, с полкилометра шли ровным полем. Павел посматривал на шагавшего молча инженера, но вопросов не задавал. В голову лезли разные вздорные мысли, мозг лениво сопротивлялся им, пока Павел наконец не заставил себя сосредоточиться на цели ночной прогулки.

Их трижды окликали по радио дежурные наблюдатели, пока не вмешался сам Павел. Тогда их оставили в покое.

До куба лаборатории оставалось около полукилометра, когда они подошли к яме с уходящими вглубь ступеньками.

— Здесь я вышел… когда очнулся после… того, что произошло. — Марич говорил глухо, сквозь зубы. В голосе его отчетливо прозвучали рыдание и ненависть.

— Это вход в..? — осторожно начал Павел.

— В бункер независимой аппаратуры. И не вход, а запасной аварийный выход. Я уже пробовал войти туда с конкистадором, да и не я один, но мы кое-что не учитывали. Попробуем еще раз вместе?

Павел на мгновение растерялся, он не был готов к несанкционированному штурму лаборатории, но колебался недолго, чутко ощущая напряжение партнера.

— Идем. Что у вас есть, кроме фонаря?

— «Универсал» и батарея спецснаряжения, как и положено разведчику. У вас в поясе такая же. Я пойду первым, прикрывайте тылы и следите за каждым моим жестом. Вполне возможно, что придется драпать без оглядки. «Хронопена» — очень скверная штука, и если она прорвется в тоннель…

Марич, не обращая внимания на высветившуюся в воздухе очередь алых букв: «Вход запрещен! Опасно для жизни!», включил фонарь и полез вниз.

Павел кинул взгляд на сияющую гору Ствола, скрепя сердце шагнул на ступеньку из черного базилита и услышал чей-то шепот:

— Вам что, жить надоело?

— Кто это сказал? — негромко, но резко спросил Павел. — Что за шутки?

Эфир притих, потом из шелестящего фона выплыл дежурный по зоне:

— Что вы имеете в виду, инспектор?

Павел хмыкнул, представляя, как ухмыляется сейчас неведомый шутник.

— Все в порядке, проверка связи.

Шепот больше не возобновлялся.

Метров сорок они преодолели без труда: здесь уже поработали роботы, подрасчистили завалы и выровняли пол, но потом ход сузился из-за вспучившихся стен, потолок прогнулся так, что местами приходилось чуть ли не вставать на четвереньки. И наконец дорогу преградила металлическая на вид стенка с листком обычного пластпапира: «Впереди опасная зона! Кто пойдет дальше — тот кретин!»

Марич рассмеялся, сорвал листок, скомкал и выбросил. Оглянулся. Лицо у него было какое-то обостренное, веселое и злое одновременно.

— Дальше действительно опасная зона, опасная прежде всего неизвестными хроноэффектами. До сих пор удивляюсь, как я ее преодолел, когда выбирался из бункера. Кстати, до него всего метров триста. Но я недаром взял «универсал». — Марич снял с пояса пистолет. — Я выяснил у знакомых физиков, что «хронопена» боится энергоразряда. Сейчас проверим их гипотезы практически.

Павел молчал. Он не был трусом, но рисковать любил с открытыми глазами, рассчитав последствия рискованного шага и собрав максимальную информацию о препятствии. В данном случае он оказался в глупом положении, с самого начала поддавшись энергичной уверенности инженера в правильности своих действий.

Марич посчитал молчание соучастника за согласие и разблокировал дверь. Казавшаяся металлической, перегородка исчезла, оставив вместо себя пылающую алую надпись: «Стой! Опасно для жизни! Проход запрещен!» За перегородкой шел узкий тоннель, одетый в броневой каркас, весь оплетенный паутиной, так что уже в десятке метров все тонуло в белесом туманном мерцании.

Инженер поднял пистолет, проговорил: «Оплели тут все, паршивцы, пройти невозможно!» — и выстрелил. Сверкнуло фиолетово-голубое пламя разряда, и в то же мгновение тоннель изогнулся как живой, в грудь шибануло раскаленным ветром. Павла подхватила неведомая сила и с размаху шмякнула обо что-то упруго-неподатливое…

Когда он очнулся, то увидел, что сидит на холме, прислоненный к глыбе гранита, а рядом — Марич с искаженным лицом. Инженер заметил движение инспектора и улыбнулся криво, словно извиняясь.

— Что случилось? — спросил Павел, сглатывая горькую слюну. — Как я здесь оказался?

— Вышел сам. Разве не помнишь?

— Абсолютно!

Павел с некоторым трудом встал, ожидая болезненных ощущений, но их не было, только ноги казались ватными. Сзади, за глыбой камня, в земле чернело отверстие… нет, не отверстие — матово-черный диск с идеально ровной поверхностью.

— Что это?

— Это? — Марич усмехнулся. — Спросишь завтра у Златкова. Когда мы раковым манером выползли оттуда, эта черная штуковина поднялась из дыры, как вода. По-моему, в бункер нам пройти не удастся.

— Кто говорит о бункере? — раздался в наушниках голос диспетчера ночной смены контроля. — Вы, двое у лаборатории, скоро прекратите нервировать спасателей? Что там у вас произошло? В вашем районе возрос радиационный фон.

— Возвращаемся, — буркнул Марич и встал. — Пошли, инспектор, а то эти поспешаи кинутся спасать нас. Не повезло сегодня — повезет завтра. А ты парень ничего, сдержанный. Видел же я, что хочешь остановить, но не остановил. Знаешь, когда я выстрелил, кто-то мне так внятно и громко сказал: «Дурак!» Не ты, случайно?

Павел сдержал улыбку, отрицательно качнул головой.

— Я сразу вырубился, начисто.

— Ясно. Да и голос вроде не твой был… Мне почему-то меньше досталось, хотя я стоял впереди, оглядываюсь — ты качаешься, вот-вот упадешь. Я тебя толкаю к выходу, зову, а ты молчишь, только ноги передвигаешь, как сомнамбула. И — не поверишь — вокруг тебя светится ореол. Вышли — он пропал.

— Ничего не помню.

— Ну, Игорь, вы доиграетесь! — не выдержал диспетчер. — Доложу шефу о вас…

— Не пугай, — перебил его Марич. — Все в порядке. Завтра поговорим.

Больше они не разговаривали. Только прощаясь с Павлом, инженер задержал его руку в своей, но так ничего и не сказал. Если бы Павел догадался его спросить, дальнейшие события повернулись бы иначе…

Наутро он снова полетел в Центр защиты и не узнал местности вокруг Ствола: угрюмая чернота и ржавые полосы исчезли, холмы, равнина, речные террасы поросли сочной изумрудной травой, преобразившей ландшафт в удивительно опрятный, чистый и веселый уголок природы. Ствол смотрелся на этом зеленом фоне естественно и даже празднично, не вызывая привычной тревоги, — незатейливая белая колонна, диаметром в километр и высотой в два. На Земле много сооружений, больших по масштабам и сложности.

В зале контроля инспектор встретил Златкова.

Начальник Центра казался ушедшим в себя. На приветствие инспектора только кивнул, продолжая смотреть на панель контроля среды.

— Говорят, вы ночью спускались в преисподнюю. Это правда?

— Правда, — смущенно признался Павел. — Глупо и несерьезно, конечно, но так уж получилось.

— Марич умеет заражать своей энергией других.

Павел не ответил, думая, что инженер виноват не больше, чем он сам.

— В бункер независимой аппаратуры пройти, к великому сожалению, невозможно. «Хронопена» просочилась и туда. А теперь после вашего похода весь тоннель заполнен «аморфным временем», субстанцией с максимально возможной энтропией… Вы ко мне?

— Простите, что отвлекаю, — встрепенулся Павел, ощущая себя мальчишкой, которого выдрали за уши. — У меня всего два вопроса.

— Валяйте, — без выражения сказал Златков.

— Можете объяснить непосвященному, почему хроноускоритель в ходе некоторых запусков резко увеличивал энергопотребление и тут же уменьшал до нуля?

Златков перестал глядеть на пульт, но глаза его по-прежнему оставались равнодушными.

— Для нас это пока тайна. Теоретики разработали любопытную теорию, но проверить ее оказались не в состоянии.

— Вы можете поделиться идеей хотя бы вкратце?

— Нет ничего проще. В ней утверждается, что Ствол наткнулся на встречную хроноскважину древней цивилизации Земли, основанной предками дельфинов около двухсот миллионов лет назад. — Златков еле заметно усмехнулся, заметив растерянность Павла. — Вы сами этого хотели. Теоретики не скованы цепями здравого смысла, тем более что их расчеты сходятся с фактами. Другая гипотеза и вовсе экзотична: Земля вмещает бесконечное количество цивилизаций, не имеющих контакта между собой, потому что живут они во времени, «повернутом» относительно друг друга на определенный «угловой квант», а наш Ствол где-то соприкоснулся с таким же Стволом «другого временного угла».

Павел невольно покачал головой.

— Вы меня ошеломили. Неужели такое возможно?

— Кто сказал нет? Теоретически можно создать любой континуум с любым ходом времени и даже вообще без времени. Еще сто лет назад считалось, что инвертировать время невозможно, а сегодня Ствол «пробудил» его на миллиарды лет в прошлое!

— У меня остался последний вопрос. Однажды хроноускоритель включился сам ночью. Есть мысли по этому поводу?

— Были, сейчас нет. В рамки двух последних гипотез, с которыми я вас познакомил, укладывается и этот случай.

— А в вашу собственную гипотезу он укладывается?

Златков поднял глаза. Глаза у него были все еще равнодушными, но мелькавшие в них иногда огоньки иронии, сарказма, превосходства говорили о том, что заведующий лабораторией времени далеко не так прост, как может показаться с первого взгляда.

Павел тихонько отошел, посмотрев на часы. Марич обещал прийти в десять утра, но шел уже одиннадцатый час, а его не было. В это время в зале прозвучал гудок.

— В зоне человек! — доложил автомат. — Тревога!

В первый момент Павел, как и все в зале, подумал, что человек вышел из лаборатории, но потом понял — тот шел к зданию, а не от него. Видеокамеры поймали его и показали крупным планом в главном виоме.

Человек в толстом голубом комбинезоне с ранцем и непрозрачным конусовидным шлемом спокойно приближался к Стволу.

Несколько операторов связи начали вызывать незнакомца, в воздух поднялись пинассы аварийного патруля. Но тут неизвестный оглянулся, помахал рукой, словно знал, что за ним наблюдают, и в зале раздался характерный глуховатый, с легкой хрипотцой голос Игоря Марича:

— Не надо меня спасать, Атанас, я все рассчитал. Слишком долго мы ждем, пока изготовят скафандры, пока не отыщется доброволец или не взорвется Ствол. Надо прекращать эксперимент, стрелка которого давно выскочила за шкалу риска. И я надеюсь, что в лаборатории кто-нибудь остался жив.

— Что ты делаешь, безумец! — изменившимся голосом сказал Златков в микрофон. — Ты же знаешь, никто не может пройти по зоне «хронопены», где время и пространство квантуются на макроуровне. Никого не спасешь и сам погибнешь напрасно!

— А вот тут ты ошибаешься, — донесся голос Марича. — Польза уже в том, что я хотя бы проверю скафандр, который сделали в техсекторе. Повинись за меня, я его украл, кому-то ведь все равно надо было проверять его в деле.

— Игорь… — Златков замолчал, оттолкнул микрофон и бросил в сторону сквозь зубы: — Он никогда не понимал, что авантюра не сродни риску…

«Вот что имел в виду инженер, приглашая меня к десяти часам, — подумал Павел. — Кто мог предположить, что он способен на такое! Недооценил я его, однако…»

Марич в это время остановился в ста метрах от здания лаборатории, достал из ранца черный кубик, нагнулся, что-то сделал, и куб превратился в паука-конкистадора.

— Я тут взял с собой помощника, — продолжал Марич — Специально программировал, убрал блок самосохранения, вывел на блок памяти запись своих датчиков, я их нацепил целую кучу. В случае чего он выскочит…

Конкистадор у ног инженера зашевелился, два раза подпрыгнул на месте, словно разминая ноги, и помчался к главному входу в здание. Не добежав с десяток метров, он вдруг засветился оранжевым светом, очертания его исказились, заколебались, будто в струе нагретого воздуха. В следующее мгновение он вырос в размерах вдвое, и следить за ним стало невозможно — паук почти «размазался» от скорости, человеческих реакций не хватало для визуального наблюдения за ним.

— Он прошел «зону эффектов», — с облегчением сказал Марич. — Я, грешным делом, боялся. До встречи, спасатели! Атанас, передай привет этому парню, инспектору, понравился он мне. Если мне пройти не удастся, он справится.

Все в зале оглянулись на Павла. Тот молчал, ждал, чем кончится происшествие. Идти к Маричу на пинассе или на куттере без защиты было обыкновенным самоубийством. Все понимали это, никто — ни наблюдатели-ученые, ни спасатели — не предвидел такого поворота событий, но ждали, что произойдет чудо и Марич вернется сам.

— Опасайся глухой черноты, — бросил вдруг Златков. — Черная «жидкость», которую ты видел в дыре выхода из бункера. Не подходи близко, судя по всему, это действительно предсказанное «аморфное время».

— Спасибо за предупреждение, я буду осторожен.

Марич снова помахал рукой и шагнул вперед. Его фигура искривилась, оделась в золотой ореол свечения, скачком увеличилась в два раза. Скорость движений тоже возросла, но не настолько, чтобы не видеть, что он делает.

Марич обошел здание лаборатории кругом, постоял у входа и вошел. Он молчал, но скорее всего радиоволны не проходили сквозь слой «хронопены», пронизывающий всю лабораторию.

Потянулись минуты ожидания, сложились в часы. Ждали наблюдатели, операторы, ученые, спасатели, пилоты аварийного патруля, готовые лететь хоть к черту в зубы. Марич не возвращался.

Не вернулся он и на следующий день. И лишь через двое с лишним суток из лаборатории выполз конкистадор. Бок его наполовину был снесен, трех лап не хватало, глаза не светились, но он все же сумел пройти границу зоны преобразованного времени, где его подобрали роботы. Однако блок памяти паука-конкистадора оказался пустым.

Глава 5

Начальник отдела кивнул на ряд кресел у стола. Павел сел, окидывая взглядом пейзаж видеопласта. Кабинет Ромашина представлял собой каменную террасу на склоне горы: сзади склон становился круче и превращался в вертикальную скальную стену, впереди обозначался обрыв ущелья, за ним хаос серо-синих скал и на горизонте — заснеженные силуэты гор. Стол-пульт, кресла и подставка объемного экрана выглядели несколько странно на этом фоне, словно декорации к спектаклю.

«Памир, — определил почти сразу Павел, — вид с Конгурского перевала — вон и вершина Конгура слева, не спутаешь. Все же как много говорит картина с видеопласта о характере хозяина кабинета. Мы, оказывается, близки по вкусам».

Ромашин несколько секунд читал бегущие по черной матовой панели световые строки и коснулся сенсора «отбой». После этого он вышел из-за стола и сел рядом с инспектором, глядя на космы облаков, плывущих у вершин гор.

— Разобрались?

Павел покосился на его седую на висках шевелюру.

— В основном. У бывшего заведующего лабораторией есть интересная идея, объясняющая причины катастрофы. Он считает, что в эксперимент вмешался кто-то чужой.

— Это подтверждается фактами?

— Утверждать не берусь, но некоторые факты действительно говорят в пользу гипотезы. По сообщениям конкистадоров, автоматов обслуживания хроноускорителя, оборудование Ствола работает в экстремальном режиме, внутри Ствола находятся люди, но связи с ними нет.

Ромашин кивнул.

— Как вы считаете, Игорь Марич погиб?

— Вероятно, хотя надежда на его возвращение остается. Вполне возможно, что внутри лаборатории время течет медленнее, чем вне здания.

— А не мог он проникнуть в Ствол через выходы лаборатории?

— Не исключено, однако, чтобы это проверить, надо повторить попытку атаки лаборатории. К сожалению, конкистадор, вернувшийся оттуда, пуст, как консервная банка.

Ромашин перевел взгляд на Павла, в глазах его мелькнула тень сожаления и вины. И намек на сомнение.

— Мы надеемся на вас.

— Я это понял. Уже второй день готовлюсь к новой разведке. Завтра или послезавтра буду готов.

— Не торопитесь с разведкой, прежде рассчитывайте варианты проникновения в здание. Ошибки быть не должно. И еще: вы слышали о странных явлениях в атмосфере Земли, в Приземелье и на границах Системы?

— Нет, — Павел не стал рассказывать Ромашину о том, как ходил с Маричем к Стволу в ночь перед его безрассудно смелым шагом. — В последнее время я не слушаю программу новостей.

— Эта информация пока закрыта для всеобщего оповещения, можете узнать подробности по каналам Управления. Вкратце дело вот в чем: две недели назад над Стволом засветилась область стратосферы площадью в десять квадратных километров. Издали очень похоже на северное сияние. Кроме того, на высоте около десяти тысяч километров от поверхности Земли над той же точкой обнаружен «пузырь отталкивания» — зона, не пропускающая через себя ни одно материальное тело. Диаметр «пузыря» — около двухсот километров. Визуально он не наблюдается, никаких аномалий физических полей не обнаруживает, но при попытках преодолеть абсолютно пустое пространство «пузыря» появляются силы отталкивания.

— Занятно, — тихо проговорил Павел.

— Вы находите? Ну и последнее: у полюсов эклиптики, на расстоянии около одной астрономической единицы, объявились «прозрачные дыры» — зоны поглощения вещества. В одну из них засосало несколько автоматических зондов и беспилотный астрономический модуль, в другую — станцию СПАС-42. Из пяти членов экипажа спастись удалось троим. Объяснить причины явлений ученые пока отказываются, но нет сомнений, что явления связаны с катастрофой, вернее, с работающим до сих пор Стволом.

— Эта мысль приходит в голову в первую очередь.

— Совершенно верно, не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы увидеть связь. Явления стали наблюдаемы две недели назад, то есть как раз после катастрофы, а области свечения, отталкивания и поглощения укладываются на прямой, проходящей через Ствол, и «привязаны» к нему, то есть вращаются вместе с Землей. Там сейчас с физиками Академии работают и наши эксперты.

— Только что подумал: они не пробовали прощупать космос дальше по вектору?

— Интересная мысль. Мы предложим проверить. Что ж, степень вашей автономности остается прежней. Готовьтесь к вылазке в лабораторию, восстанавливайте в зале управления обстановку, которая была во время эксперимента. Сможете определить степень опасности работающего Ствола?

— Не знаю, — помедлив, ответил Павел. — Наверное, только при наличии полной информации о положении дел. Пока же Ствол для нас — «черный ящик». Никто не знает, почему он работает и в какие времена проник. Такие вот дела.

Ромашин встал, походил по кабинету и сел за стол.

— Вы мне напомнили… Вам не кажется, что возник парадокс? По свидетельствам конкистадоров, ближайшие точки выхода Ствола в реальное время — двести лет назад, триста, десять тысяч. Почему же нет документов из прошлого, что эти события имели место в Брянском лесу? Ведь для нас-то они уже произошли? Предки должны были отразить их в документах, хрониках, летописях…

— Парадокс и в самом деле существует, но физики объясняют его по-разному. Одни тем, что в силу вступил закон затухания последствий, специфичным проявлением которого и является отсутствие всякого рода упоминаний о появлении Ствола в различных исторических эпохах. Второе объяснение весьма оригинально: эксперимент закончился в ту же секунду, когда и начался. То есть все, что мы сейчас переживаем, — один из возможных путей развития эксперимента, как бы «сон» Вселенной. Исчезнет причина хроносдвига — исчезнут, как и не было, события, происшедшие после пробоя хроноскважины. Но есть еще более экзотичные гипотезы, например, что Ствол вышел в прошлом в «соседних временных углах». Раньше говорили — в «соседних измерениях», именно поэтому история и не сохранила свидетельств его выхода.

— М-да, любопытно. Многовато гипотез, не правда ли?

— В том их и слабость. Правда, истина бывает многолика. Может быть, она и в нашем случае лежит на стыке многих гипотез? Путь к ней один — познание.

Ромашин едва заметно улыбнулся.

— «Тысячи дорог уводят от цели, и лишь одна-единственная ведет к ней». Монтень. Древние философы знали цену мудрым изречениям. Вам нужна моя помощь?

— Пока нет. — Тогда до встречи. Жду вас через два дня… если ничего не случится. Надеюсь, мир просуществует столько времени.

Они улыбнулись друг другу, чувствуя взаимное расположение, и Павел покинул кабинет начальника отдела безопасности.

В коридоре он наткнулся на спешащего человека. Оба одновременно извинились и, пройдя два шага, остановились.

— Павел?

— Женя!

— Ну, здравствуй, бродяга! Вот не думал встретить тебя здесь. Ты же инспектор космосектора, насколько мне помнится. Или перешел в отдел к наземникам?

— Временно, Женя, временно.

— Понятно. Катастрофа с лабораторией времени?

— Следишь за новостями? Угадал. А ты где сейчас?

— Все там же: испытательный полигон, бригада наземного транспорта. Не забыл еще? Ребята тебя помнят, особенно Витольд, он уже начальник монтажно-испытательного корпуса.

— Вырос парень. Я тоже всех помню, передавай привет.

— Обязательно. Что же ты не спросишь, как Люция?

Павел слабо усмехнулся.

— Верю, что у нее все хорошо.

Евгений помолчал.

— Ты из-за нее ушел? Ребята долго гадали…

— Из-за себя.

— Понятно. Ну ладно, дело прошлое. Я побежал, меня ждут. Заходи к нам, если освободишься. Кстати, у нас с Люцией дочь, назвали Алевтиной. Люция ушла из бригады, и мы с ней поженились.

Евгений сжал руку в кулак, вскинул вверх прощальным жестом и пошел прочь.

Павел остался стоять, оглушенный новостью, потом медленно двинулся в свой кабинет. Там записал появившиеся мысли на кристалл, прочитал поступившие по запросам сообщения, а сам вспоминал Люцию, пытался представить, какой она стала, какая у нее дочь, почему она вышла за Баранова… Сколько лет они были вместе, в одном отряде, изо дня в день, и каждый раз она была разная: то ласковая и нежная, то чужая и недобрая, дразнящая и насмешливая, ранимая и беспомощная, твердая и сильная, капризная и нетерпеливая… Так и осталось загадкой, какая она настоящая. Был прав поэт, утверждавший:

У каждого свой тайный личный мир.

Есть в мире этом самый лучший миг.

Есть в мире этом самый страшный час,

Но это все неведомо для нас…

И до сих пор личный мир — тайна и долго будет еще оставаться тайной для других. К Люции эти строки, пожалуй, применимы. Почему она вдруг потеряла интерес к Павлу после стольких встреч? Почему Евгений, Женька-простейший, которого она вообще не замечала, вдруг стал ее мужем? Вечный неудачник и неумеха, простой до кретинизма, хороший математик, но плохой спортсмен, худой и нескладный — и рядом Люция, эффектная, красивая, уверенная в себе… Трудно представить! Невозможно представить! И тем не менее — факт! Факты — упрямая вещь, как говорил мудрец. Правда, выглядит он уже не интеллигентным «хлюпиком в очках», возмужал, пополнел… Ее влиянием…

Павел очнулся, взглянул на часы и заторопился. Пора было идти в экспертный отдел Академии наук. А вечером он нашел Баранова, к которому его потянуло болезненное любопытство, ответил отказом на приглашение посидеть дома, в семейном кругу, и повел Евгения в ресторан «Золотой плес» в Брянске.

Вспомнили друзей, знакомых, поговорили о работе, а потом Павел неожиданно для себя решил показать Евгению Ствол. Не отвечая на вопросы, усадил товарища в комфортабельный куттер класса «Сапсан», и они взлетели.

Четверть часа прошло в молчании.

Куттер бесшумно скользил в ночи, обгоняя редких попутчиков, видимых только по мигающим габаритным огням. Под ними проплывали россыпи цветных искр, пятна и полосы света — поселки и кемпинги, зверофермы и фабрики биосинтеза, станции магнитопланов, спортивные базы, дома отдыха, культурные центры. Рассасывание городов уже достигло той степени, когда концентрация зданий воспринималась как отклонение от нормы, и поверхность земли с высоты в три километра напоминала один колоссальный парк, город-лес. Лишь изредка в сиянии и мерцании огней протаивали темные провалы: реки и болота, острова не тронутого цивилизацией леса, заповедные и туристские зоны. На юге постепенно меркло, исчезало за горизонтом голубоватое зарево — центральный район Брянска с его памятниками старины. В нескольких местах подпирали небо белые спицы лифтов, двигаясь назад, исчезая на фоне более яркого свечения каких-то сооружений. На севере, куда стремился куттер, из-за горизонта вырастала ровная белая колонна, утопающая в разноцветном облаке света. Колонна росла быстро и вскоре заслонила собой четверть небосклона.

— Что это? — нарушил молчание Евгений.

— Это Башня хроноускорителя лаборатории времени, — ответил Павел и пожалел, что взял его с собой. Он так и не понял, чем Баранов так поразил Люцию, что она вышла за него замуж. — Мы называем ее для краткости Ствол.

Снова помолчали. Потом Павел поднял аппарат выше и медленно повел к исполинской трубе, до которой оставалось километров восемь. В кабине раздался писк вызова, замигал алый огонек индикатора. Павел нажал кнопку связи.

— Борт-икс, вы вошли в запретную зону, запретную зону! — прозвучал характерный голос автомата. — Вход только спецмашинам. Назовите код, ваши позывные, паспорт отдела.

— Код сто семь, инспектор отдела безопасности Павел Жданов, группа «роуд-аскер».

Секунда, ответ:

— Вход разрешен.

«Сапсан» продолжал двигаться дальше.

— Как строго! — сказал Евгений. — Это и есть тот самый хроноускоритель? По-моему, совсем недавно я видел видеопередачу с места происшествия. Но в натуре это… — он поискал слово, — более серьезно. До сих пор неизвестно, что произошло?

Куттер завис над вершиной белой колонны. Пилотам показалось, что они заглянули в глубокий, со светящимися стенами колодец. Вершина Ствола была слегка размыта и дрожала, будто накрытая шапкой нагретого воздуха.

Павел поднял голову и увидел в зените розовое пятнышко света, похожее на летящую по ветру светящуюся паутину. Его вдруг пронзило острое ощущение опасности, будто некий исполин равнодушно навел в спину излучатель и положил палец на спуск. В тот же момент колонна под ними загорелась дрожащим желтым светом, гулкий удар обрушился на ушные перепонки, куттер подбросило вверх на добрый десяток метров.

Мерцающее облако света скатилось кольцом с колонны Ствола на землю, угрюмые рогатые машины попятились от него прочь. Откуда-то из-за холмов со всех сторон ударили по Стволу зеленые огненные клинки, снова и снова. Адское шипение и треск перекрыли все остальные звуки, а потом наступила полная тишина, словно аппарат провалился глубоко в подземелье.

Павел успокаивающе тронул товарища за плечо, поднял куттер еще.

Разгул неведомых непосвященному стихий под ними пошел на убыль, Башня перестала светиться желтым накалом и походила теперь на тлеющую сквозь сизый пепел головешку. Кольцо белого, переливающегося перламутром пламени распалось на облачка и погасло. Со всех сторон Ствол окружали, группируясь в колонны, светлячки невидимых в темноте машин.

Тишина внезапно лопнула, словно куттер продавил пленку глухоты, стали слышны многотональные свисты, необычные тоскливые крики, от которых сжималось сердце, голоса команд, звонки и глухой шум, напоминающий гул прибоя.

— Я думал, что оглох, — признался Баранов. — Что это было?

— Коррекция масштабов, — пробормотал Павел. — Странно, что нас не предупредили… Ну, идем домой? Больше ничего интересного не увидим.

Евгений, перегнувшись, продолжал смотреть вниз.

Павел включил интерком, и в рубке зазвучали негромкие голоса переговаривающихся людей. Сквозь них пробился четкий и звучный бас:

— Первый вызывает «роуд-аскер» сто семь…

Молчание, вернее, равномерный шум других голосов, и снова:

— Первый вызывает «роуд-аскер» сто семь…

Павел спохватился и наклонился к микрофону:

— Сто седьмой слушает Первого.

— Сто седьмой, вас ждут в Центре, срочно ответьте по двадцать второму каналу.

Павел посмотрел на спутника, с трудом избавляясь от мыслей о Люции.

Разозлился, стряхнул оцепенение.

— Извини, меня вызывают. Придется тебе добираться домой одному.

— Жаль, а то посидели бы у нас, посмотрели мою коллекцию рогов и клыков, я ведь охотником стал.

— В другой раз. И вообще хорошо бы встретиться всей нашей старой компанией. Не возражаешь?

— Соберу всех и позвоню. До встречи.

Высадив Евгения, Павел помахал рукой, и вскоре рубиновые светлячки кормовых огней куттера затерялись в ночи.

Глава 6

В бункере Центра его ждали Ромашин, Златков и директор УАСС Ив Костров. До этого Павел видел директора всего два раза, и то, что руководитель такой мощной организации, как аварийно-спасательная служба, «снизошел» до посещения Центра, указывало на серьезность происходящих событий больше, чем другие факты.

Ив Костров был среднего роста, нетороплив, скуп на слова, широкоскул и рыжеволос. Твердый рот, пристальный взгляд из-под припухших век, умение мгновенно оценивать собеседника говорили о недюжинном уме и сильной воле этого человека. Павел, здороваясь, встретился с ним глазами и понял, что оценен и взвешен взыскательно и точно — он, инспектор космосектора УАСС, считавший себя неплохим психологом, непроницаемым для других!

— Дела наши не блестящи, — сказал Ромашин. — Только что получен анализ состояния среды вблизи Ствола: изменены все природные параметры, обнаружена широкая гравитационная депрессия, растущая в глубь Земли. Кроме того, открыты более чем странные объекты в космосе, расположенные по вектору от Ствола на расстоянии около ста астрономических единиц от Солнца. Но самое главное, что дальше нас не пропустили! Путь в космос на этом направлении блокирован.

— Как не пропустили? — вяло удивился Павел. — Кто не пустил?

— Не знаю. Мы направили спейсера погранслужбы и дальше в открытый космос по тому же вектору, но в световом полугоде от Солнца корабли наткнулись на неизвестное поле, отбросившее их назад.

— Может быть, надо просто обойти эту область?

— Результатов пока нет. — Ромашин посмотрел на директора Управления и замолчал.

— Вы догадываетесь, зачем вам все это говорится при мне? — спросил тот, сдерживая в голосе басовитые громыхающие нотки.

Павел кивнул.

— Под угрозой жизнь многих тысяч людей, и надо спешить с выключением Ствола.

— Под угрозой существование цивилизации — вот как стоит вопрос! Связь между странными явлениями на Земле и в космосе и экспериментом в лаборатории времени прямая. Нет смысла объяснять, как дорога каждая минута. Мне сообщили, что именно вы пойдете в лабораторию. Справитесь?

Павел выдержал еще один быстрый оценивающий взгляд, но за него ответил Ромашин:

— Справится, я в него верю.

— Необходимо сделать все возможное и невозможное, чтобы предотвратить грядущие катастрофы. Покажите мне оборудование Центра и его структуру, — обратился Костров к Ромашину.

Инспектор остался стоять с молчащим Златковым.

— Ну и ну, — пробормотал Павел. — Час от часу не легче!

— Он еще слабо сказал, — тихо произнес Златков. — Под угрозой существование Вселенной, а не только земной цивилизации! Я боюсь, как бы хроноген не «провалился» к самому моменту образования нашего Мироздания! Кстати, по последним выкладкам расчетной группы, Ствол ушел и в будущее.

— Ну и о чем это говорит?

— Это открытый хроноклазм, вариант которого никем не просчитан. Ни один запуск хроноускорителя в будущее до катастрофы не дал положительного результата. «Вязкость» времени в направлении будущего оказалась такой, что хроноген выталкивался из времени, как пробка из воды.

Павел помолчал, глядя, как Ромашин что-то рассказывает Кострову.

— Вы как-то сказали, что у вас разработана собственная гипотеза о причине катастрофы…

— Не отрицаю, говорил… Разве Марич не отбил у вас охоту выслушивать бредовые идеи?

— Напрасно вы о нем так…

Начальник Центра пожал плечами.

— Не судите пристрастно о наших отношениях. Он меня не любил, это верно, да и я его не жаловал за несдержанность, излишнюю категоричность, но он прекрасный специалист… был. Жаль, что он пошел на этот безумный шаг без подготовки.

— Вы не ответили.

— Извольте. Я уже высказывался на эту тему. Одно из двух: или вмешались чужие разумные существа, или наши с вами правнуки. Многое говорит в пользу последнего: то, что раньше мы не могли проникнуть в прошлое глубже миллиарда лет, а тут вдруг провалились гораздо ниже. Не могли ни на минуту выйти в будущее и вдруг вышли. На поддержание ускорителя в рабочем состоянии нужна колоссальная энергия — почти четверть дневного ресурса земного энергопояса. Откуда она поступает в Ствол?

— А если чужой разум?

— Я же говорю, по логике происходящего — похоже. Коль уж затронуто будущее Вселенной, другие цивилизации не могли не вмешаться. Но их вмешательство заметили бы сразу, оно было бы, наверное, сравнимо по мощности с общеземной катастрофой. Если бы я мог попасть в Ствол и посмотреть записи регистраторов!

— Павел вздохнул.

— Тогда я был бы не нужен. Хочу вернуться к вашему утверждению об угрозе существования Вселенной. Доказательства есть? Слишком уж фундаментальные вещи затронуты этими страшными словами. Вы не преувеличиваете степень опасности?

— Может быть, — неожиданно легко согласился Златков. — Извините, мне надо работать. У вас еще есть вопросы?

Павел вдруг понял, что устал.

— Нет, до свидания.

Выходя из зала, он оглянулся. Директор УАСС и начальник отдела безопасности смотрели ему вслед.

В отдел «Р» Павел прибыл в половине восьмого утра и первым делом прочитал поступившую информацию. По его просьбе расчетная группа отдела безопасности смоделировала обстановку в главном зале управления лаборатории во время эксперимента. Все было как обычно: мощность хроноимпульса, работа силового оборудования Ствола, разговоры по интеркому с абонентами. То есть ничто не предвещало катастрофы, и никто из экспериментаторов не заметил ничего необычного. Во всяком случае, за полчаса до катастрофы.

Быстро дочитав остальное, Павел отправился в отдел разработки индивидуальных средств защиты, или «отдел бронемастеров», как его называли в техническом секторе.

Его встретил сам начальник отдела Тишо Алюш, бронзоволицый, с орлиным носом и пронзительными глазами, не то индус, не то перуанец. Одет он был во все красное и коричневое, но, как ни странно, гармонирующее с цветом лица и фигурой.

— Проходите, — Алюш сделал приглашающий жест. Голос у него был гортанный, горловой, и слова он выговаривал очень четко и правильно, как диктор интервидения. — Это мой кабинет. — Алюш указал на белую дверь с номером один. — Дальше лаборатории: микротехники, внутреннего обеспечения, газо- и водообмена, утилизации отходов, подгонки, легкой защиты, специальных средств защиты. Нам сюда.

Они вошли в лабораторию. Небольшой прямоугольный зал был поделен на отсеки, соединенные лентой транспортера, из дальней стены вырастали выпуклые щиты с люками и окнами — камеры испытаний. В зале было свежо и тихо, витали приятные травяные запахи.

Алюш провел Павла в самый конец зала, к последнему отсеку. В огороженной с трех сторон молочным пластиком комнатке стояли какие-то сложные агрегаты, у которых возились две девушки и юноша. Четвертый работник сидел перед экраном и следил за вспыхивающими в окошках пульта зелеными и красными цифрами.

— Третий цикл заканчиваем, — сказал он тонким голосом. — Показатели в пределах нормы. Приступать к последнему?

— После испытаний. — Алюш повернулся к Павлу, кивнул на экран. — Испытываем ваш скафандр.

Начальник отдела снял с зажимов одной из машин какой-то черный сверток с блестящими полосами и развернул в плоское подобие человеческой фигуры.

— Внутренняя оболочка. Она будет служить фильтром и удалять отходы метаболизма. Управляется биотоками, но есть и звуковое дублирование.

Павел с сомнением потрогал мягкую и эластичную пленку.

— А я в нее влезу?

— Не волнуйтесь, она рассчитана на крупногабаритную начинку. К сожалению, готов только первый скафандр, и он в камере.

— Нельзя ли посмотреть на скафандр в натуре?

— Нет ничего проще. Сеня, включи передачу из камеры.

Низкорослый Семен включил видеосвязь с камерой, одна из стен отсека исчезла, и на ее месте явился короткий круглый тоннель, заполненный слоистым голубым дымом. В дыму бродила странная серая фигура с конусом вместо головы. На спине у нее был круглый горб — генератор защитного поля, на поясе — ряд приборов и светящихся индикаторов.

Семен поколдовал на пульте, дым в камере исчез.

— Что, конец? — раздался с пульта голос испытателя.

— Еще нет, Лори, — ответил Семен. — Пришел инспектор безопасности, хочет посмотреть, как ты выглядишь в скафандре.

— Ну и как я ему?

— Нормально, как горбатый варан.

Павел покосился на Алюша, смущенного юмором подчиненных, некоторое время рассматривал скафандр со множеством окошек, штуцеров, рубчатых полос и выпуклых ромбов, превративший человека в неизвестное науке существо.

— Выглядит довольно необычно, как панцирь мезозойского пресмыкающегося. Мне приходилось носить все типы скафандров для космических исследований и разведки, но такого я еще не видел.

Он покинул отдел через полчаса и вскоре был уже под Брянском, в зале Центра защиты, психологическая атмосфера которого заставляла его с особой остротой ощущать нависшую над миром грозную непредсказуемую опасность. Знакомого инженера службы Центра Полуянова, занимавшегося засылкой в Ствол конкистадоров, Павел обнаружил в отделе кибернетического обеспечения.

Помещение отдела напоминало зал «отдела бронемастеров»: те же кубы отсеков, за перегородкой — терминал вычислителя, видеоселектор, в центре черный круг с манипуляторами. На круге стоял конкистадор, рядом возился Федор Полуянов.

— Извините, что отрываю от работы, — сказал Павел. — Я ненадолго.

— Ради бога, о чем разговор, — развел руками Федор, сероглазый, плотный, с «казачьими» усами. — Ваша фирма настолько серьезна, что ее уважают даже неспециалисты.

— А вы разве не из нашей конторы?

— Нет, я из отделения перспективных исследований Академии наук. Здесь, в Центре, много наших работников, да и вообще собрались представители почти всех научных дисциплин. Сами понимаете, случай беспрецедентный.

Полуянов нашел два свободных кресла, и они сели в уголке, чтобы не мешать работающим у пульта.

— Что вас привело к нам сегодня?

— Хочу узнать, что удалось выудить у конкистадоров о работе Ствола.

Инженер оценивающе посмотрел на Павла.

— Вы имеете разрешение отдела контроля на получение этих сведений? Почти вся информация о выходах конкистадоров из Ствола закрыта, даже для инспекторов. Кстати, вы третий, с кем я имею дело.

— У меня карт-бланш. — Павел показал красно-белую карточку с эмблемой УАСС и выбитой на другой стороне надписью: «Павел Жданов, отдел безопасности, неограниченные полномочия».-Из-за чего засекречена информация конкистадоров?

— Тут я пас, могу только предполагать. Мне кажется, ваше руководство опасается паники глобального масштаба. Изменить ход событий мы пока не в силах, всей мощи земной техники не хватит на то, чтобы уничтожить Ствол или хотя бы закапсулировать его от окружающего мира. К тому же есть подозрения, что в катастрофе замешаны чужие.

— Ну это я уже слышал от Златкова, он давно предположил о вмешательстве в эксперимент иного разума.

— Тогда пойдемте, кое-что покажу. — Полуянов встал и подошел к отдельно стоящему пульту с мыслезадатчиком команд, в два приема вырастил из панели усик эмкана. — За две недели с момента катастрофы из Ствола вышли одиннадцать конкистадоров, последнего мы ловили вместе. Блоки памяти у них были разрушены, однако кое-какие крохи информации о работе систем Ствола изнутри удалось наскрести.

Инженер включил проектор, вспыхнувший виом раздвинул стены помещения. Павел увидел часть песчаного пляжа, нависающую над ним циклопическую сизо-синюю стену, какие-то бурые высохшие растения и россыпь камней. Но не это привлекло внимание инспектора: на переднем плане виднелись полузасыпанные песком матово-черные полусферы, из которых торчали длинные красные хлысты, похожие на удочки, — не то антенны, не то усы, а рядом стояла громадная черная туша, похожая на уродливого металлического «кентавра» с таким же уродливым черным всадником на спине.

— Одна из самых качественных голографий, полученных нами от конкистадоров, после обработки, разумеется. Видите полусферы с антеннами и это чудище — «кентавра»? Это главное доказательство того, что в Стволе находятся чужие разумные существа. Полусферы и «кентавры» не входят в оборудование Ствола.

Подождав немного, Федор сменил изображение.

Низкая темная комната, закопченная и грязная, а может быть, сказалось качество голографии. Посередине круглая колонна с черной дверью, рядом с колонной — люди, мужчина и женщина. Лица немного смазаны, но заметно, что они устали.

— По одежде — выходцы из двадцатого века. Как они туда попали — неизвестно.

Снова смена изображения.

Снежная равнина с чахлыми кустиками, а вдали — золотистый купол, похожий на пухлую шапку светящегося тумана.

— Хроноскважина, — пояснил инженер. — Канал непосредственного преобразования пространства во время. Остальные снимки, к сожалению, некачественные, почти ничего не разглядишь. Кроме голографий, мы получили записи состояния некоторых агрегатов Ствола. Нет сомнения, хроноген продолжает работать и удерживать Ствол в состоянии «вибрирующей струны». Состояние это опасно тем, что в любой момент время может «пойти вразнос» — термины условны — и… никто ничего не успеет понять. Мы просто исчезнем, а вместе с нами и обозримая часть Вселенной. Перспектива не из приятных, не правда ли?

— Меня сбивает с толку, что вы так легко рассуждаете об этом.

— Потому что не верю в пессимистические прогнозы. Мы, считавшие себя владыками пространства и времени, разбудили такие чудовищные силы, что наши старшие братья по разуму не могли не вмешаться. Полусферы с антеннами и «кентавры» со всадниками наверняка являются их аппаратами.

Павел с сомнением покачал головой.

— Что-то вид у них больно непрезентабельный. Вмешательство иного разума я представляю себе не так. Во всяком случае, без применения техники, похожей на нашу. И вообще получается странная ситуация: одни вмешались и породили катастрофу, другие пытаются исправить содеянное первыми. Не объясняем ли мы икс через игрек?

Федор улыбнулся.

— Мыслите вы логично, но, как бы это сказать, слишком прямоугольно.

— Вы хотите сказать, прямолинейно?

— Нет, именно прямоугольно, с применением жестких рамок привычных представлений и взглядов.

— А мне говорили, что я мыслю раскованно.

— Не верьте, польстили.

Они улыбнулись друг другу.

— Последний вопрос, — посерьезнел Павел. — Каким образом конкистадоры пробираются в Ствол?

— Через особые точки. Бывает, что некоторые участки Ствола «выпадают из резонанса», тогда в этой точке происходит выброс странной субстанции, нечто вроде черного тумана или жидкости, которую теоретики назвали «аморфным временем», и в момент окончания выброса можно успеть проскочить внутрь Ствола. Но нужна исключительная реакция, превышающая даже возможности конкистадоров. По подсчетам, из десяти запускаемых автоматов проходят в Ствол два-три, ну а назад возвращаются и вовсе единицы из сотни, да и те «инвалиды».

— Из людей никто не пробовал пройти в Ствол?

— Никто… кроме Марича. Это ведь равносильно самоубийству.

Второй раз Павлу напоминали об опасности его будущей вылазки. Конечно, он имел право отказаться, но ведь кто-то обязан проникнуть в хроноускоритель и выключить этот проклятый генератор.

— Чем грозит человеку столкновение с «хронопеной»? Мне много говорили об опасности зоны темпоральных эффектов, но чем она опасна конкретно?

— В зоне «хронопены» пространство-время становится многосвязным на макроуровне. Время становится «пространственноподобным», то есть измерение интервала между прошлым и будущим можно свести к измерению длины. Кроме того, рядом сосуществуют области пространства, в которых время течет в разных направлениях и с разной скоростью. При переходе из области в область может произойти распад психики, распад личности. Человек может уцелеть физически, но погибнуть как разумное существо. Но все же вероятнее всего он просто превратится в сгусток энергии, во вспышку света.

— М-да… — протянул Павел. — Атаковать Ствол в лоб действительно опасно. Спасибо за предупреждение.

— Всегда к вашим услугам, — поклонился Федор.

Павел вернулся в зал контроля, где в это время проводилась перекличка постов наблюдения, и попросил диспетчера выдать ему статистический отчет об изменениях среды вокруг Ствола за последние двое суток.

Полчаса ушло на изучение отчета, выведенного на дисплей. Ромашин не зря обращал внимание инспектора на характеристики среды в месте расположения лаборатории. По отчету выходило, что процесс изменения среды постепенно ускоряется. Самым неожиданным следствием изменений как для метеорологов, так и для исследователей было появление гравитационной депрессии. Поле тяготения вокруг Ствола приобрело «форму» вогнутой линзы: направление силы тяжести уже не совпадало с перпендикуляром к земной поверхности, и люди вдруг начинали ходить под углом в пятнадцать градусов к вертикали. Летательные аппараты в полете по горизонтали, приближаясь к Стволу, начинали полого скользить вниз, альтиметры давали снижение высоты, а гравиметры упрямо твердили о неизменности потенциалов гравитации.

Со Златковым поговорить не удалось. Пока Павел беседовал с диспетчером, начальник Центра исчез из зала в неизвестном направлении. Видимо, он устал от бесконечных вопросов и не хотел снова и снова повторять азбучные, по его мнению, истины.

Павел соединился с базой УАСС в Калининграде, предъявил свой карт-бланш и попросил подготовить к полету десантный когг, перебросив его в район Брянска, к станции метро.

Диспетчер кивнул, хотя в глазах его мелькнуло удивление. Павел не стал объяснять ему, что несколько лет проработал пилотом-испытателем полигона УАСС на Сааремаа, и лишь уточнил время прибытия когга в Брянск. Аппарат, способный совершать «теневые» прыжки внутри Солнечной системы, понадобился ему, чтобы посетить те странные области над Землей, о которых говорил Ромашин. Едва ли того требовал ход расследования катастрофы, и Павел в душе понимал это, но, во-первых, расследование, как таковое, зашло в тупик, новые факты только добавляли загадок, не объясняя старых, а во-вторых, откуда-то пришло ощущение нереальности происходящего, отстраненности бытия, ненужности и тщетности попыток осмысления событий. С Павлом такое происходило впервые, он сначала с удивлением, а потом и с тревогой прислушался к себе, пытаясь понять, что послужило первопричиной необычных, новых ощущений, и пришел к выводу, что причин несколько. Он «выпал» из привычного ритма работы в космосе — это раз. Остался без друзей, которые понимали его с полувзгляда, — это два. И, наконец, получил изрядный психологический шок от избытка информации и того смысла, который стоял за словами «режим бедствия», «катастрофа» и «угроза существованию Вселенной».

Павел вышел из кабины метро в Брянске и отправился разыскивать транспортную площадку грузового орбитального лифта, где должен был дожидаться его когг типа «Коракл» без пилота.

Глава 7

Получив разрешение диспетчера транспортной инспекции на старт, Павел привычно провел контроль функционирования и поднял машину в воздух. Через пять минут он был над Стволом. Зависнув на минуту на высоте в десять километров, Павел сообщил в Центр о своих действиях и попросил включить его когг в поисково-опознавательную сеть группы «роуд-аскер».

Переключив станцию связи на волну интеркома, он стал слушать переговоры пилотов и наземных служб между собой. Голоса были негромкие, буднично спокойные, и Павлу снова на короткое время показались напрасными его тревоги и страхи. Жизнь Земли продолжалась обычными темпами, и даже здесь, в районе катастрофы, где УАСС ввело режим бедствия, не чувствовалось лихорадочной и жестокой спешки, напряжения и тревоги, соответствующих настоящему бедствию, влекущему разрушения, уничтожение природной среды и человеческие жертвы.

Когг медленно пополз вверх. Зеленая холмистая равнина вокруг Ствола отодвинулась, детали и подробности ландшафта растворились на фоне сочной зелени. Ствол превратился в белый карандаш, воткнутый острым концом в землю.

Мимо проскользнул ажурный короб с шариком кабины на торце — излучатель силового поля. В километре висел второй такой же, за ним еще один. Вероятно, пояс силового заграждения. На высоте сорока километров Павла окликнули:

— Эй, кто там лезет напролом? Пилот неизвестного «Коракла», ответьте патрулю заграждения, вы нарушаете режим работы.

Павел притормозил подъем.

— Инспектор Жданов, отдел безопасности, «роуд-аскер».

Тон патрульного не изменился.

— Будьте внимательнее. Выйдите из зоны риска.

Вскоре Павел оказался в непосредственной близости от первой из странных областей — светящегося слоя площадью в два десятка квадратных километров. На фоне фиолетового купола неба стратосферы она выглядела красивой, зеленовато светящейся паутиной, похожей на интерференционную картину световых волн. Узор «паутины» медленно и непрерывно менялся, из-за чего казалось, что она то удаляется, то приближается, танцует.

Павел направил когг прямо в ее центр, готовый изменить курс при первых же признаках опасности, но делать это ему не пришлось: аппарат сам собой, без команды, плавно изменил направление движения и отвернул от покрывала. В рубке зазвучал тот же голос:

— Инспектор, вы в опасном районе. Прошу не мешать работе исследователей. Как слышите?

— Прекрасно слышу, — пробормотал Павел сердито. — Чем опасен район свечения?

— В его излучении есть жесткая компонента.

— Машина имеет полевую защиту от всех видов излучения.

— И все же прошу не рисковать. Исследования свечения начались недавно, могут быть неприятные сюрпризы.

— Хорошо, понял.

Когг увеличил скорость и вышел из-под светящейся вуали. Земля на глазах превратилась в пухлый голубовато-зеленый шар.

Десять тысяч километров до следующей загадочной области пространства — «пузыря отталкивания» — когг преодолел за две минуты. Здесь повторилась та же ситуация, что у зоны свечения: когг изменил траекторию и погасил скорость почти до нуля.

— Вы у зоны «два», — произнес знакомый патрульный. — Диаметр зоны тысяча километров, включите локацию в диапазоне инфра.

Павел послушно включил локаторы и увидел впереди и вверху мерцающую голубоватым светом объемную фигуру — сетчатый шар. Вокруг зоны установили радиоотражатели, чтобы было видно издалека, догадался инспектор. «Напрасно полетел, — подумал он вдруг, разглядывая на экранчике локатора светящуюся мошкару вокруг тысячекилометрового «пузыря». — Никто сейчас не скажет, связаны ли эти странные образования с работой Ствола, а интуиция не обладает правом проверенного факта. Что из того, что я убежден в их связи? Доказательств-то нет. Доказать эту связь можно, только побывав в лаборатории…»

С полчаса Павел выписывал петли возле громадного шара, пустого, как и пространство кругом, с сочувствием подумал о суетящихся исследователях, которым предстояло больше разочаровываться, чем радоваться открытиям, и повернул когг носом к Земле. Тоскливое чувство ненужности вернулось вновь и потащило за собой привычную цепь размышлений, конечным итогом которых были злость и боль неведомой утраты: злость на себя, за несвойственные ему переживания, чувство утраты — сугубо конкретное чувство, поводом для которого были воспоминания о Люции.

В Управлении Павла ждало сообщение об испытаниях скафандра и короткая записка начальника отдела безопасности: «Павел, зайдите, вы мне нужны». Записка была оставлена два часа назад.

Ломая голову, зачем он понадобился Ромашину, Павел привел себя в порядок — он знал, что начальник ценит аккуратность и подтянутость, внешнюю и внутреннюю.

Видеопласт кабинета на этот раз встретил его дубовой рощей, запахами прелой листвы, грибов, дубовой коры. Ромашин сидел за столом, он исподлобья посмотрел на инспектора, кивнул на стулья.

Павел сел. Хозяин наклонился к столу, коснулся сенсора программ видеопласта, дубовая роща исчезла, кабинет замкнулся стенами из мерцающего огнями янтарного пластика.

— Собственно, у меня к вам всего один вопрос. — Ромашин походил в задумчивости у стены и сел напротив. — Вам не кажется, что за вами следят?

Павел оторопел.

— Нет, — сказал он спустя несколько секунд, совладав с изумлением. — Зачем кому-то следить за мной?

— Значит, нет… — повторил Ромашин, не сводя с него глаз. — Допустим, вы не заметили. А во время работы с лабораторией ничего странного вокруг вас не происходило?

— Вы меня озадачили… Что имеется в виду?

— Конкретно ответить не могу. Все, что выпадает из рамок обыденности, привычных представлений — в поведении людей вокруг, в событиях, связанных с вашим участием. Попытайтесь вспомнить, это важно.

— Я пытаюсь, — Павел развел руками, — но нужно время.

— Тогда у меня все. Вспомните — позвоните. Завтра в семь вечера по времени Москвы состоится экстренное совещание Совета безопасности ВКС. Прошу вас явиться на заседание, это здесь же, в Управлении, в конференц-зале.

В своем кабинете Павел попытался собраться с мыслями, но из головы не шло выражение глаз Ромашина, когда он говорил: «Вам не кажется, что за вами следят?» Павел прочитал в них холодную заинтересованность и недоверие, граничащее с враждебностью. За что? За какие прегрешения? Кто может следить за ним, инспектором аварийно-спасательной службы, работником спецгруппы, в которую входят профессионалы следственного отдела? Бред! Что стоит за этими вопросами?..

Павел тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, попытался вспомнить какой-нибудь необычный эпизод или событие, задевшие его внимание, но на ум ничего не приходило, кроме недавнего подхода к бункеру с Маричем да полета на когге, когда его останавливал патруль УАСС. Но если шепот в тоннеле под землей еще можно отнести к «необычному», то что необычного в остановках? За каждым аппаратом в зоне работы аварийщиков-спасателей ведется наблюдение, и ничего в этом необычного нет. Может, те два звонка по видео, два дня назад и вчера, когда он был дома? Павел дважды подходил к аппарату связи, но оба раза включенный виом показал лишь серебристую пустоту холостого режима. Ну и что? Кто-то ошибся номером… Что еще?

Тогда он отложил поиск «странного» на вечер.

В «отделе бронемастеров» его ждал Алюш, одетый на этот раз в темно-коричневый костюм.

— Вот, — сказал Алюш, подавая Павлу серый толстый балахон, — готов к испытаниям. Вам осталось заказать снабженцам, чтобы в Центр прислали робота-андроида.

Павел взвесил скафандр на руке.

— Килограммов шестнадцать.

— Восемнадцать без генератора поля и батарей. Полный комплект весит сорок один килограмм.

— Ничего не поделаешь, придется таскать.

— Второй обещает быть полегче килограммов на десять.

В Центр прибыли к двум часам дня. Павел отметил появление у Ствола трех фиолетовых конусов. Что-то новое. В зале контроля он нашел Златкова и сообщил о решении провести контрольные испытания скафандра в реальных условиях. Начальник Центра поманил Павла к себе, усадил рядом в пустующее кресло. В виоме виднелся Ствол, холмы и фиолетовые конусы на них.

— Мы разработали метод наблюдения за слоем «хронопены» вокруг ускорителя. Не хотите посмотреть? Те конусы — антенны хроновизоров.

Златков произвел на пульте необходимые переключения, и картина в центральном виоме изменилась. Пейзаж остался тем же, но холмы, покрытые травой, потеряли цвет, стали серыми, словно присыпанные пылью. Ствол из стройной белой колонны превратился в полупрозрачную неровную скалу, похожую на гигантский сталагмит. Куб лаборатории и вовсе исчез. Но главное, что «сталагмит» Ствола «дышал»: форма его изменялась, поверхность то вспухала прозрачными буграми, то опадала зализанными волнами, с крутых склонов отрывались студнеобразные капли, скатывались вниз, разбиваясь на «брызги», и постепенно рассасывались до полного исчезновения в сотне метров от подножия «ледяной скалы»».

— «Хронопена» в наглядном изображении, — сказал Златков. — Студнеобразные пузыри — это области пространства с локальным ходом времени. В каждом пузыре время течет по-другому. Если бы хроновизор у нас появился раньше, автоматов мы потеряли бы меньше.

— Благодарю, — сказал Павел. — В свою очередь, предлагаю посмотреть запуск робота в лабораторию. Кстати, не мешало бы включить хроновизор — будет видно, где робот войдет в «хронопену».

— Когда будете готовы — предупредите.

Павел отправился в отдел запуска автоматов.

Робот, одетый в скафандр, был уже готов к выходу. Алюш проверял, как он реагирует на команды, усатый Федор натягивал на себя легкий пленочный скафандр.

— Провожу до линии гипнозащиты, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Павла.

— Готов, — сказал Алюш. — Можете начинать.

Павел обошел фигуру в сером балахоне. Вблизи скафандр выглядел более внушительно, чем в первый раз по виому, а его схожесть с фигурой человека только подчеркивала различия, отчего у Павла возникло странное ощущение, будто он знакомится с представителем чужой цивилизации.

— Какова программа?

— Самая простая — пойти и вернуться, — пробормотал уже одетый Федор, застегивая прозрачный куб шлема. — Он обойдет лабораторию, войдет внутрь и попытается пройти в зал управления. Встретятся препятствия — вернется. Весь путь будет записываться на видео.

Федор поднял руку и пошел к выходу. Серая сгорбленная фигура потопала за ним. Впечатление, что это неземное существо, усилилось.

Павел проводил необычную пару и вернулся в зал контроля.

В зале собралось человек двадцать работников Центра, которые хотели посмотреть на испытания скафандра, обладающего хронозащитой. Златков занял место главного диспетчера и приказал в течение часа соблюдать в эфире режим радиомолчания. Шум переговоров на общей волне интеркома стал стихать.

Павел занял кресло рядом с начальником Центра и стал наблюдать, как Полуянов ведет робота по берегу ручья.

За километр от Ствола инженер остановился.

— Дальше мне, к сожалению, нельзя. А хотелось бы… Иди, дружище.

Робот в скафандре ожил и размеренно зашагал к зданию лаборатории.

Златков включил хроновизор. Ствол и здание лаборатории превратились в «ледяные утесы», даже отдаленно не напоминающие постройки, сделанные руками человека. По их склонам все так же сползали и падали на землю «водянистые» капли многосвязного квантового пространства-времени.

Робот дошел до границы темпоральных эффектов и шагнул в «студень». На обычном экране его фигура причудливо исказилась, задрожала, стала зыбкой и скачком выросла в размерах. В виоме, принимавшем изображение от антенн хроновизора, было видно, как робот вошел в одну из жидких на вид капель, разделился на три одинаковых силуэта и, вспыхнув, пропал.

Как сонные мухи поползли секунды, складываясь в минуты, десятки минут. Павел нашел глазами Алюша, начальник отдела «бронемастеров» развел руками: что, мол, я могу сделать? В это время Павла тронул за рукав Ромашин.

— Ждете?

— Ждем. Прошел час с небольшим.

И в это мгновение раздался голос наблюдателя:

— Возвращается!

Полуянов бросился бегом с холма к тому месту, где у границы запрещенной зоны должен был выйти робот.

В виоме хроновизора длиннорукий урод вынырнул из шевелящейся массы «студня» в шести экземплярах, сложился в один. В обычном виоме выход робота выглядел иначе: сначала из черного прямоугольника двери главного входа вынеслось размазанное серое пятно, потом робот прошел границу несовмещения времен и превратился в серого горбуна, который неторопливо направился к ожидавшему его человеку.

— Поздравляю, — сказал Ромашин Алюшу.

— Рано поздравлять, — оживился тот. — Посмотрим, что он принесет.

— Он вернулся, а это главное. — Ромашин глянул Павлу в глаза. — Кажется, приближается ваш звездный час?

— Мне пока не объяснили, что я должен делать в здании.

— Все объяснит Златков, лучшего специалиста у нас нет. Вы не торопитесь?

— Как будто нет. Хотел закончить работу со скафандром.

— Что ж, подождем несколько минут.

Они стали смотреть, как возвращаются Федор и робот.

Инженер почему-то размахивал руками, забегая вперед, останавливался, толкал серого робота в толстое «плечо», а тот размеренно шагал вперед, не обращая внимания на действия своего провожатого. Наконец Полуянов выдохся.

— Он не отвечает на вызовы и не слушается команд. Что делать? Так мы пройдем мимо лифта в Центр. Разрешите, мои ребятки спеленают и принесут его вниз?

— Действуйте, — буркнул Златков.

На склоне холма показались «ребятки» Федора — два странных механизма, похожих на многоруких и безголовых обезьян. Они ловко окружили невозмутимо шагавшего робота, мгновенно опрокинули его, подняли над собой, заключив ноги и руки робота в захваты, и понесли в Центр. Робот дернулся несколько раз и затих.

Через несколько минут выяснилась причина его молчания: во-первых, антенны связи скафандра оказались «съеденными» необычной коррозией, а во-вторых, у робота почти полностью отсутствовал энергозапас.

Павел не стал дожидаться, пока ученые разберутся с причинами этих явлений, и вместе с Ромашиным вернулся в Управление.

— Я вижу, вы до сих пор сомневаетесь в целесообразности режима бедствия, — сказал Ромашин в кабинете, усадив Павла.

— Я почему-то считал, что внешняя сторона этой формы тревоги выражается эффектней. Два года назад я был свидетелем тревоги по форме «Шторм», тогда управление проводило операцию «Демон». Подробностей не знаю, помню только, что где-то в Северной Америке обнаружили неземной аппарат, обладающий способностью изменять реальность мира. За ним прилетели хозяева, и дело едва не закончилось крупной катастрофой. Вот тогда режим бедствия был исключительно заметен: в воздух были подняты все три спасательных флота УАСС.

— Руководителем операции был я. Но мы отвлеклись. Вы говорите, что настоящий режим бедствия со стороны незаметен? Что ж, как мне кажется, это большая похвала отделу безопасности, да еще из уст профессионала. Наша работа и должна быть незаметной и эффективной. Ну-ка, смотрите.

Ромашин наклонился над столом, стремительно прошелся пальцами по сенсоратуре, в стенах комнаты загорелись ячеи виомов. Каждый показывал свою картину, в основном — рубки спейсеров Дальразведки и погранслужбы, посты связи станций приема аварийных сигналов и посты оперативного дежурства, диспетчерские пункты аварийно-спасательной службы, кабинеты руководителей Управления.

— Вы видите «изнутри» систему координации Управления по режиму бедствия. Я координатор операции, и на кабинет сведены все цели связи и контроля.

Павел кивнул.

Напротив, в полутемной рубке одного из спейсеров звездного флота, плотный, крупнолицый человек с коротким ежиком волос разговаривал с невидимым собеседником:

— В первую очередь эвакуируйте женщин и детей, остальные пойдут во вторую очередь. Потом пройдите по трассе Ориона в ТФ-режиме и прощупайте границу мрака, только без ненужного риска.

В другом виоме в такой же рубке трое космолетчиков работали на общем пульте, переговариваясь на таком узкоспециальном жаргоне, что Павел с трудом понял, о чем идет речь: космолет не мог пробиться в какую-то закрытую неизвестно чем область пространства, его выталкивало обратно.

В третьем виоме разговор шел о свертывании дальних звездных экспедиций и подготовке к эвакуации колоний у других звезд.

В четвертом директор УАСС беседовал с председателем Высшего Координационного Совета Земли о необходимости переброса энергетического моста от энергостанций солнечного пояса в район Брянского леса, к установкам Центра защиты…

Ромашин сделал выпад пальцем в стол, радуга виомов погасла.

— Так-то, — сказал он. — Это наша работа, и пусть она будет видна только нам. Хочу вернуться к разговору, который вы сочли за неудачную шутку, — о слежке. Вспомните два момента: кто вам сообщил о вызове на Землю в отдел безопасности?

Павел наморщил лоб.

— Кто-то из дежурных бортинженеров космолета «Рысь», базового корабля экспедиции к альфе «Рыси». Меня направили туда для расследования причин исчезновения разведшлюпа с тремя исследователями. Экспедиция работает в системе «Рысь» уже больше двух лет, и ничего подобного до этого не случалось.

— Где исчез шлюп?

— В одном из пылевых поясов. Вокруг звезды вращаются две планеты и три пылевых пояса, самый внутренний и преподнес сюрприз: внутри его оказались твердые образования, не влезающие в рамки теоретических представлений об эволюции планет. Предположим, что тела искусственного происхождения, и…

— Понятно. Вы направили когг и к этому пылевому кольцу…

— И меня вернули.

— А вы ничему не удивились потом?

— А ведь верно! — вспомнил вдруг Павел. — Полет занял полтора часа, и, когда я прилетел, заместитель начальника экспедиции сказал, что я вернулся «вовремя». Мол, только что пришло ТФ-сообщение с Земли, чтобы меня отправили в отдел безопасности неземного сектора. Понятное дело, я удивился — как «только что»? Дежурный сообщил мне об этом полтора часа назад! Но разбираться было некогда, и я улетел. Вы хотите сказать, что меня вернули из полета до того, как пришло сообщение с Земли?

— Более того, вас никто не вызывал на Землю.

Павел засмеялся.

— Выходит, я все придумал? Легко проверить.

— Я констатирую факт: вас никто не вызывал. О том, что вы якобы «вызваны» в наш сектор, стало известно совсем недавно, случайно. Еще вопрос: полет к пылевому кольцу таил в себе опасность?

— Как вам сказать? — Павел не сразу собрался с мыслями. — Вообще-то риск был, тем более что именно там и пропал разведшлюп. Но до меня в кольце побывали десятки людей на таких же коггах, к тому же я не работаю один, со мной была бригада поиска и поддержки…

— И все же риск был… Я, кажется, понял…

— Зато я ничего не понимаю!

— Сейчас поймете. Вспомните последнее: сегодня утром вы решили пройти по вектору от Ствола, посмотреть на странные явления: свечение стратосферы, «пузырь отталкивания», так?

— Признаюсь, это было лишним. Нет сомнений, что свечение и все остальное связано со Стволом. Но я не знал, что делать.

— Во время полета вы разговаривали?

— Со службой координации транспорта и патрулем.

— Вас останавливали?

— Дважды: у зоны свечения и у «пузыря отталкивания».

— Что говорилось при этом?

— Дословно не помню, но что-то вроде: «Вы в опасной зоне», «Включите локаторы» и «Не мешайте работе».

— Дело в том, что никто с вами не разговаривал! Во всяком случае, никто из людей. Коррекцию траектории полета осуществляют автоматы, а они не запрограммированы вести переговоры с пилотами всех видов транспорта. Были слышны только ваши реплики и ни слова тех, кто с вами разговаривал.

Павел молча смотрел на Ромашина. Тот слабо улыбнулся.

— Интересно, правда? Хотите верьте, хотите нет, но за вами установлено наблюдение. Хотелось бы знать, кто этот неизвестный радетель, волнующийся за вашу судьбу.

Павел оценил скрытый подтекст речи начальника отдела: если бы ему не доверяли, этого разговора не было бы.

— Если все это связано с лабораторией, — продолжал Ромашин, — а иначе все происшедшее с вами теряет смысл, то вывод напрашивается сам собой: кто-то — не люди — назначил вас главным исполнителем по выключению Ствола и печется о здоровье, чтобы, не дай Бог, до похода в Ствол с вами ничего не случилось!

— Даже сказать нечего, полный сумбур в голове! — Павел погладил шею у затылка. — Но почему я? Чем я так понравился моему визави?

— И нас интересует этот вопрос. Вам придется пройти медосмотр в полном объеме и психологическое тестирование, не возражаете?

— Не очень приятное известие. — Павел поймал себя на том, что хочется почесать затылок, и взял себя в руки. — Я согласен, если, конечно, это необходимо. Но я понял, что наблюдают за мной не только неизвестные лица, но и коллеги?

Ромашин кивнул.

— Это вынужденная мера, вы же понимаете. Если мои предположения верны, вам ничего не угрожает… в ближайшем будущем. Свое наблюдение мы снимем, но помните, что основные наблюдения остаются. Кто они — друзья или враги, я не знаю. — Начальник отдела положил руку на плечо Павлу. — Я все понимаю, Паша. Утешать не буду, утверждать, что все кончится хорошо, тоже. В данный момент, уж ты прости, я думаю не о тебе и не о себе. На карту, по словам Златкова, поставлено будущее Мироздания, и что-то мне подсказывает, что он ненамного преувеличил опасность. Конечно, для нас с тобой все равно, что будет во Вселенной, если исчезнем мы сами. Но у нас нет выбора — кого спасать…

— Не надо меня убеждать, — тихо сказал Павел, не заметив, что они перешли на «ты». — Все, что от меня зависит, я сделаю.

— Тогда иди. Наблюдение снимем, нет смысла дублировать… неизвестно кого, хотя у нас была другая цель — выйти через тебя на этого наблюдателя. Но если что-то заметишь — сообщи. Еще раз напоминаю, что через три часа заседание Совета безопасности, не опоздай.

Павел вышел из кабинета. Ему предстояло долго разбираться во всем, что он услышал от Ромашина. «Почему же все-таки выбрали именно меня? — подумал он, открывая дверь своего кабинета. — Чем я отличаюсь от других? Кто я? Вот именно — кто?!»

Он поднял голову, словно хотел увидеть наблюдателя, но увидел над собой только голубой потолок.

Глава 8

Заседание Совета безопасности Высшего Координационного Совета Земли проходило в малом конференц-зале УАСС.

С большинством присутствующих, представителями УАСС, погранслужбы, Земплана, ВКС, социальных институтов Павел знаком не был. Двоих или троих встречал в Управлении, директора УАСС видел в третий раз, и лишь Ромашина и Златкова знал достаточно хорошо.

На центральное возвышение зала взошла незнакомая женщина в сари, с пышными седыми волосами, в которых посверкивали радужные капли. Женщина была немолода и некрасива, но взгляд выдавал в ней человека незаурядного и сильного.

— Заседание Совета безопасности объявляется открытым, — сказала она певуче на интерлинге. — Кворум соблюден. Прошу помнить, решения заседания имеют силу закона. Экстренное сообщение сделает начальник отдела безопасности земного сектора Ромашин.

Женщина села за стол, набрала шифр записывающей аппаратуры, приблизила к себе усик киб-переводчика. Ромашин занял ее место. Павел невольно напрягся, до него вдруг дошел смысл слов «Совет безопасности». Решения этого органа чрезвычайного положения не могла отменить даже генеральная ассамблея ВКС.

— Начну с того, что вы уже знаете, — проговорил Ромашин, глядя поверх голов присутствующих. — Две недели назад произошла катастрофа в лаборатории времени, в результате которой погибли пятьдесят шесть человек. За две недели расследования причин катастрофы удалось установить, что хроноускоритель — Ствол, как мы его называем для краткости, — продолжает работать, хотя неизвестно, откуда он черпает энергию. С гипотезами ученых вас ознакомит заведующий лабораторией, доктор хронофизики Златков, я же приведу несколько примеров.

По данным статистического управления, за последние две недели резко возросло количество несчастных случаев как на Земле, так и в Системе, увеличилось число аварий. Кроме того, по данным «Скорой помощи», за те же две недели возросло количество сердечно-сосудистых и нервных заболеваний. Прослеживается прямая корреляция между работой Ствола и негативными явлениями в жизни планеты.

Ромашин посмотрел на Павла и отвел глаза.

— Вокруг Ствола накапливаются нарушения природной среды, погодный баланс расстроен, синоптики с трудом справляются с нарушением погодного равновесия в масштабах материка. Поддерживать равновесие с каждым днем становится все трудней. Нет смысла обвинять СЭКОН в некомпетентности, в том, что он разрешил эксперименты со временем, не просчитав всех последствий. Главное сейчас — не допустить развития катастрофы.

Начальник отдела снова посмотрел на Павла. «Волнуется, — догадался тот, — за меня волнуется!»

— Однако появились дополнительные факты, заставившие нас задуматься, — продолжал Ромашин. — А именно: мы, то есть человечество, находимся под контролем. Факты проверены, сомнений нет.

Реакция слушателей показалась Павлу забавной: все остались спокойными, задумчивыми, даже рассеянными, словно то, что они услышали, не выходило за рамки привычных представлений. Спустя полчаса Павел понял, насколько ошибался. Ромашин же отлично знал, с кем имеет дело, и сухо, точно, сжато перечислил факты, в том числе и о загадочном вмешательстве в поступки Павла неизвестного лица, позволявшем сделать вывод о контроле над людьми, пусть и не над всем человечеством, но, во всяком случае, над теми, кто так или иначе связан с катастрофой в Брянском лесу.

— И последнее, — сказал Ромашин, оставаясь бесстрастным, как и все остальные. — Вы слышали об открытии необычных явлений, каким-то образом связанных с работой Ствола: свечении в верхних слоях атмосферы, «пузыре отталкивания» материальных тел на высоте в десять тысяч километров над Землей, области поглощения у полюсов эклиптики. Все эти участки пространства укладываются на вектор, идущий из одной точки на поверхности Земли — из района расположения Ствола. Мы проверили этот вектор и дальше в космосе, сначала до расстояния в десять парсеков — не верилось, что дальнодействие Ствола распространяется так глубоко в космос, — ничего. Никаких сюрпризов. Семнадцать парсеков — новая область отталкивания размером в полтора световых года. Тридцать четыре парсека — еще одна область поглощения диаметром около семи световых лет! Предел наших космолетов, как вы знаете, сто парсеков, так далеко уходили только одиночные автоматы-разведчики, рискнули и мы. На сто втором парсеке спейсер «Славутич» воткнулся в ничто!

Ромашин кашлянул, отпил несколько глотков сока из бокала.

— Экипажу крейсера удалось спастись на автономном «панцире», их подобрал идущий в кильватере «Тиртханкар». Конечно, ничто, пожалуй, слишком сильно сказано, но то, что увидели разведчики, иначе не назовешь. Звезды впереди исчезли! Сзади все было, как и прежде, впереди — чернота! Корпус спейсера стал таять, испаряться, несмотря на защиту, энергозапас иссяк в несколько минут… Знаю, звучит неправдоподобно, нонсенс, чушь! Но, — Ромашин развел руками, — факт! А потом мы послали разведчиков по другим направлениям, и оказалось, что область пространства в радиусе ста парсеков от Солнца окружена той же субстанцией, в которой бесследно исчезают зонды и беспилотные модули. Млечный Путь исчез, будто почти все двести миллиардов его звезд погасли! Погасли и другие галактики, их свет за пределами двухсотпарсековой сферы умер! Я не знаю, в чем тут дело, никто не знает. Сфера «нормального» пространства уменьшается со скоростью две световые минуты за секунду. Звезды на границе сферы гаснут. Мы свертываем экспедиции, эвакуируем колонии у иных звезд. Паники еще нет, но… — Ромашин замолчал.

У Павла вспотели ладони, он был потрясен. Впрочем, не только он один. Эра Больших и Могучих дел! — вспомнил он ироническое высказывание Марича. Неужели все это — следствие катастрофы в лаборатории времени?!

— И выхода нет? — раздался чей-то негромкий голос.

— Есть. Надо выключить генератор хронораспада. Поскольку тот, кто установил контроль над нами, не навязывает своей воли, своего решения, значит, мы пока действуем правильно.

— Но ведь в Ствол пройти невозможно, вы сами говорили.

— Да, риск смертелен и нет гарантии, что удастся выключить генератор. Но у нас нет иного выхода!

— Уже есть кандидатуры?

— Инспектор космосектора Павел Жданов, о котором я только что говорил.

Павел встал. Двадцать с лишним пар глаз скрестили взгляды на нем. Павел ждал вопросов, но члены Совета молчали. Им не надо было долго разъяснять положение дел, и на что идет инспектор, они тоже понимали.

На возвышение вышел Златков.

— Не буду утомлять вас теоретическими выкладками, — начал он, более угрюмый, чем обычно; физик осунулся, под глазами легли тени, глаза сухо блестели. — Хронофизика пока остается наукой скандальной, ибо многие ее парадоксы каждый теоретик объясняет по-своему. Это касается и последнего эксперимента, закончившегося трагедией. И все же я попытаюсь свести гипотезы физиков, или хотя бы большинства из них, в одну. Итак, всех волнуют три вопроса: почему произошла катастрофа, чем все это кончится и что делать? Отвечаю по порядку. Катастрофа произошла из-за вмешательства извне. Расчеты специалистов сходятся полностью: с нашими энергиями и техникой «проколоть» время ниже миллиарда лет мы бы не смогли. Тем не менее это произошло! Другой вопрос — кто вмешался? Тут мнения расходятся. Многие считают, что вмешался иной разум. Есть даже гипотеза вроде той, что вмешались «земляне из другого угла времени». Я же считаю, что вмешались наши потомки, использовав наше оборудование, хроноускоритель, для своих целей. Основания так считать у меня есть: доказано, что Ствол проник не только в прошлое, но и в будущее, чего не удавалось ни в одном из прошлых запусков.

Вопрос второй: чем грозит вышедший из-под контроля эксперимент? По-моему, из сообщения Ромашина вы уже поняли ответ. Последствия эксперимента сказываются не только на Земле, но и в глубоком космосе: на расстоянии в сто парсеков от Солнца исчезли звезды и галактики, картина привычной нам Вселенной! Одно из двух: либо это проявление фиолетового смещения — сжатия Вселенной, либо свидетельство того, что мы замкнуты в своеобразной петле времени. Но в том, что мы не исчезли сразу после хронопрокола — Земля, Солнечная система, ближайшее звездное окружение, — я вижу великую надежду! Надежду на то, что не все потеряно и у нас остался шанс что-то сделать. И вместе с нами надеются те, кто все это устроил, виновники катастрофы, наши правнуки. Почему они не могут сами исправить содеянное, я не знаю, надо подумать. Но у нас самих есть шанс. Вот мы и подошли к третьему вопросу: что делать? Ответ прост: необходимо выключить хроноускоритель. Время само «вытолкнет» хроноген в нашу эпоху, и все вернется на круги своя… или не вернется!

Златков умолк. Эхо странных и страшных слов перестало метаться между стен, и на зал спустилась первозданная тишина.

— Но для каких целей иной разум или наши потомки использовали хроноускоритель? — спросил самый старый из членов Совета, сидевший впереди Павла.

— Да, — очнулся Златков. — Это лишь предположение, но уж очень хорошо оно укладывается в прокрустово ложе имеющихся данных. Всю информацию, все догадки и гипотезы, теоретический аппарат хронофизики и физики вакуума, общей теории поля, космологии и теории сингулярных состояний я вложил в большой интелмат Академии наук и получил ответ: хроноген «провалился» в самое начало времени, к моменту рождения Вселенной, и, возможно, именно в этом причина Большого Взрыва, взрыва космического «яйца», породившего нашу Вселенную!

Члены Совета переглянулись, кое у кого впервые промелькнули на губах легкие улыбки, только Павел поверил Златкову сразу. Но умудренные опытом члены Совета безопасности не стали доказывать Златкову, что его идея — всего лишь порождение человеческой мысли, пусть и пропущенной через умную машину; каждый из них уже принял решение, и теперь следовало из двух с лишним десятков решений составить одно, самое верное в создавшейся ситуации. Павел внутренне поежился, представив, какое бремя ответственности несут эти суровые, молчаливые, сдержанные люди, знавшие, что от их решения зависят не только судьбы отдельных коллективов, но и человечества в целом. И сейчас от их решения зависели стратегия и тактика всей цивилизации, направление ее усилий и стремлений, всего беспокойного бытия, подчиненного главной цели: уцелеть самой и сохранить среду обитания… Златков понял реакцию присутствующих, но не обиделся. Он и сам на их месте отреагировал бы так же. К столу вышел Костров.

— Нет смысла лишний раз утверждать, насколько серьезны заявления Ромашина и Златкова. Предлагаю следующее: сконцентрировать усилия лучших умов человечества для разработки способа проникновения внутрь хроноускорителя, срочно подготовить дублеров Жданову, установив причины отбора его неизвестным наблюдателем, попытаться связаться через Ствол с теми, кто нас контролирует, — с потомками, если это их рук дело, или с иным разумом, и, наконец, сообщить о случившемся всему человечеству. Люди должны знать все! Это главное, что должен решить Совет. Остальное — забота подкомиссий, я имею в виду вопросы энергозатрат, эвакуации, перехода УАСС на всеобщий «Шторм» и так далее. Прошу высказываться…

Спустя час Павел шел с Ромашиным в медцентр Управления, где его ожидали медики-эксперты со своей головоломной аппаратурой. У двери в медцентр начальник отдела придержал Павла за руку:

— Дальше я с вами не пойду. Не знаю, что вам сказать, прежде чем вы… Понимаете? Волнуюсь.

— Спасибо, — пробормотал Павел, не привыкший к выражению симпатий столь наглядным образом. — Я тоже, честно говоря, волнуюсь. Ничего говорить не надо, и так все понятно.

— Наверное, действительно не надо. Слова просятся на язык какие-то слишком громкие, трескучие, вроде: «За спиной Земля», «От вас зависит судьба цивилизации»…

Павел невольно улыбнулся.

— Не мучайтесь, Игнат, тем более что судьба мира не только в моих руках.

— Судьба мира… — сказал Ромашин так, что улыбка застыла на губах инспектора. — Помните философское определение времени? Время — это имманентное свойство мира, связанное с характером происходящих в нем изменений. Смысл фразы ускользает, прячется, несмотря на то, что все слова известны и понятны. Теперь мы точно узнали, что время — основа мироздания! Жаль, что поздно…

— Может, еще не поздно?

— Может быть. Как выразился Златков, есть великая надежда! Надежда на то, что человек одновременно беспомощен и всемогущ. Идите. Буду ждать вас у себя.

Ромашин отпустил руку Павла и направился по коридору к лифту, прочь от двери с надписью «Медицинский комплекс УАСС».

После всесторонней медицинской проверки в медцентре Управления Павел прошел медосмотр и психологическое тестирование в Институте проблем медицины Академии наук, но никаких отклонений от нормы в его здоровье, психике, в работе нервной системы медикам отыскать не удалось.

— Вы не бог хладнокровия, — сказал ему, пожимая руку на прощание, директор Института проблем медицины академик Латышев, — но исключительно уравновешенный, координированный, абсолютно здоровый человек. С чем и поздравляю!

Речь академика тяготела к использованию слов в превосходной степени, видимо — старая закалка лечащего врача, но после встречи с ним Павел почувствовал себя увереннее и добрее.

Выйдя в девятом часу за пределы Института, расположенного в третьем округе Москвы, Павел вспомнил, что голоден, и решил поесть в кафе «Двадцатый век».

Через полчаса он уже заказывал ужин и, пока заказ отрабатывался, рассеянно осмотрелся: он бывал здесь часто, и обстановка кафе, искусно сделанная «под старину», в стиле далекого двадцатого века, была ему знакома.

Здесь не было сенсорных автозаказчиков, силовых завес и биокабин, рассчитанных на персональное автоматическое распознавание вкуса посетителей, не было синтезатора ароматов, бесшумных киб-официантов, эффекторов условий и видеопласта, создающего для любого посетителя любой пейзаж; не было синтомузыки с психоадаптерами, срабатывающими по настроению посетителей. По небольшому уютному залу со стенами из «кирпича» и «дерева» были расставлены треугольные, круглые, квадратные столики, рассчитанные на группы с разным количеством людей и с разными вкусами. У одной из стен между колоннами на небольшом возвышении располагался эстрадный оркестр, использующий старинные музыкальные инструменты. Оркестр играл что-то современное, но исполнение оставляло желать лучшего, все-таки возможности старинных инструментов во многом зависели от материала, качества изготовления и профессиональной подготовки исполнителей. Любой синтезатор мог заменить этот оркестр, особенно если музыкант достиг вершин эйфоромузыки, но Павел давно оценил желание распорядителей и оформителей кафе приблизиться к веку «вплотную».

Официант — вполне живой и настоящий человек — принес на подносе ужин и расставил на столике.

— Я вас уже приметил, — сказал он. — Нравится русская кухня?

— Все нравится, — признался Павел. — Только никак не могу привыкнуть к «живому» обслуживающему персоналу.

Официант красиво засмеялся.

— Мне тоже поначалу было не по себе. Привык. Ешьте на здоровье и заходите еще.

— Спасибо, непременно.

Павел принялся за еду.

Оркестр начал играть что-то томно-нежное, лирическое, две пары вышли танцевать, но вскоре сели: кафе еще только-только начинало заполняться посетителями.

Павел пожалел, что не может позволить себе отвлечься, отдохнуть, доел жаркое, запил медовым напитком, несколько минут посидел расслабленный, ощущая приятную тяжесть в желудке, потом встряхнулся и прямо из кафе вызвал такси.

В десять вечера он взлетел, направляясь к Брянску, в шестидесяти километрах от которого попирал Землю Ствол-хроноускоритель.

Над Брянском небо было затянуто тучами. Стемнело, и аппарат словно провалился в яму без дна. Павел, шевеля губами, стал читать вслух стихи, сначала шепотом, потом в полный голос:

Мы честно не веруем в бога,

Откуда берется тревога?

Друзья, отчего вы скорбите

На звонкой планете своей?..

Мы плавно летим по орбите,

Одни мы над миром владыки,

Нам зверь подчиняется дикий

И травы зеленых полей…

И вдруг слова замерли на его губах, он увидел Ствол.

На горизонте, врезаясь в темные громады ночных туч, дрожал бледный столб света, башня бледного сияния, безобидная и эфемерная из-за расстояния… И надолго врезались в память безмолвие и мрак, разрезанный надвое лезвием призрачно-лунного света…

Утро Павел встретил на Земле Пири в Гренландии — из-за желания умыться снегом. Свое желание он осуществил с лихвой: не только умылся, но и провалился в сугроб с головой на мысе Пири, куда от метро пролегла линия монора, совершенно пустого в такую рань. Возвращаясь, Павел изрядно продрог, с тоской подумал о биатлоне — на лыжи не вставал уже полгода, вернулся домой, сделал зарядку в полном объеме и принял горячий душ.

Завтрак занял двадцать минут, а спустя еще полчаса Павел облетел Ствол на двухместном пинассе и отметил появление у башни Ствола передвижного строительно-монтажного комплекса, а также странные серебристые пятна в зеленой траве, похожие на пятна изморози. Снизившись, понял, что видит огромные, до десяти метров в поперечнике, паутины со сложным и красивым рисунком. В зале Центра он нашел Златкова.

— У меня создается впечатление, что вы здесь живете.

— Так оно и есть, — хмуро ответил начальник Центра. — Покидаю сей приют, лишь когда нужно провести циклы расчетов на больших машинах. Вы тоже сегодня рано.

— Хотя мне и приказали отдыхать, спать не могу. Из головы не идет мысль, что все события вокруг — ненастоящие, понарошку. С вами такого не бывает?

— Случается. Это оттого, что размах событий вышел за границу человеческого удивления. Каждому природой отмечен определенный запас эмоционального равновесия, заключенного в узком «ущелье» между двумя «стенами» — полнейшего равнодушия и стресса от переизбытка впечатлений и переживаний. За первой стеной — болезнь, ибо равнодушие — это предел эмоционального покоя, за второй — смерть или, по крайней мере, уход в выдуманный, иллюзорный мир, в котором на психику уже ничего подействовать не может, ибо она себя исчерпала.

— Ну, до равнодушия мне далеко, а вот ощущение нереальности, вернее, театральности, если хотите, не проходит. Но простите за лирику. С высоты я видел странные паутины в траве. Откуда они?

— Деятельность конкистадоров. «Паутины» — это антенны эффекторов хронополя, с помощью которых конкистадоры стабилизируют Ствол во временных координатах в местах выхода Ствола в прошлом. Здесь они не нужны, однако некоторые из вернувшихся автоматов начинают плести свою паутину, прежде чем мы их вылавливаем. Инстинкт опасности у них сохраняется.

— С высоты я заметил монтажный комплекс типа «Геракл», что за стройка затевается?

— Сегодня монтажники начнут установку максимального хроностабилизатора. Попробуем с его помощью пробить брешь в слое «вспененного» времени вокруг Ствола. Расчеты готовы.

— Зачем?

— Я думал, вы догадываетесь. — Златков поднял на инспектора измученные, покрасневшие глаза. — Чтобы тот, кто пойдет в Ствол для его выключения, смог остаться в живых хотя бы на первом этапе.

Павел кивнул, отворачиваясь.

В девять утра в Центр заявился Ромашин и сообщил, что решен вопрос с дублером. Вторым вслед за Павлом, в случае его неудачи, в Ствол пойдет сам начальник отдела безопасности. Поговорили о координации всех служб во время первой вылазки Павла в здание лаборатории. Побывали в секторе зондирования, где Федор Полуянов с товарищами готовил к запуску новую партию конкистадоров.

— Эти должны пройти почти все, — сказал инженер, похлопывая по глянцево-черному боку одного из пауков. — Мы усилили защиту мозга, хотя пришлось пожертвовать полифункциональностью. Они теперь ничего не умеют делать, кроме видеосъемки.

— Какова же их программа? — спросил Ромашин.

— Цель! — бросил Федор повелительным тоном.

Паук что-то тихо проскрипел в ответ.

— Скоростная звукозапись, — пояснил инженер. — Ответь в нормальном диапазоне.

— Цель — установить контакт с людьми, — забубнил конкистадор басом. — Задать вопросы в записи, получить ответы, доставить ответы…

— Довольно…

Конкистадор послушно умолк.

Павел переглянулся с Ромашиным, в глазах которого мелькнул веселый огонек, и вернулся вместе с ним в зал контроля.

До обеда Златков и его помощник рассказывали им об аппаратуре, оборудовании и расположении помещений лаборатории и Ствола, показывали голографии внутренних интерьеров, разрезы, видеофильмы. Обедать Павел пошел с легкой головной болью: пришлось прокачать через память за короткое время небывалое количество информации. В два часа дня Павел и Ромашин сдали экзамен на знание оборудования и работы главных систем, инспектор в последний раз опробовал скафандр и проверил, все ли взял с собой в первый поход в лабораторию.

Его вывели из подземелья, гурьбой вышли на склон холма: Ромашин, Златков, Федор, инженеры и операторы связи, ученые. Все молчали, прощаться было глупо, и только Златков пробормотал:

— Всего тысяча дней…

Никто его не понял, кроме Павла. Начальник Центра предупреждал о том, что до «конца света» осталась тысяча дней, если судить по скорости сжатия мрака вокруг еще «живой» звездной области пространства с Солнцем в центре.

Глава 9

Громада Ствола заслонила горизонт.

Павел оглянулся, зная, что за ним наблюдают по крайней мере с четырех сторон. До сахарно-белого куба лаборатории оставалось не более двухсот метров серо-коричневой, губчатой, как пемза, площади: трава здесь, вблизи Ствола, так и не выросла.

Скафандр был тяжеловат, хотя и не причинял особых неудобств.

— До встречи, — сказал Павел, шагнул вперед и остановился, потому что услышал чей-то голос:

— Не ходите туда.

— В чем дело? — спросил Павел. — Кто это сказал?

— Что именно? — отозвался Ромашин. — О чем ты, Павел?

— Показалось…

Инспектор не страдал слуховыми галлюцинациями даже в моменты наивысшего нервного напряжения, поэтому он интуитивно понял, что его позвали «иные». Он снова шагнул к зданию, но, как ни готов был услышать чужой голос, все же вздрогнул.

— Не ходите, — повторил обыкновенный человеческий баритон.

Павел отключил рацию, чтобы его не слышали в Центре.

— Почему?

— По двум причинам: первая — вы нужны для отключения Ствола, вторая — идти в лабораторию нет смысла, цепи управления хроноускорителем давно прекратили существование. Здание лаборатории в настоящий момент только внешне выглядит зданием, внутри это перекресток пространств с разными свойствами.

— Но это знаете вы, — сказал Павел. — Не мы. Если вы правы, я проверю и вернусь. Я обязан сделать это, понимаете? Почему вы не остановили Игоря Марича?

— Мы предупреждали, он не поверил.

— Почему же уверены, что поверю я? Впрочем, не обо мне речь. Он жив?

— Нет информации.

— Раз уж зашел этот разговор, ответьте на два вопроса. Что произошло на самом деле?

Тихое потрескивание в наушниках, словно неведомый собеседник задумался, стоит ли отвечать. Наконец прозвучал знакомый баритон:

— Родилась Вселенная.

— Но ведь она родилась давно, около двенадцати миллиардов лет назад!

— И да, и нет. Нет вещи более относительной, чем время.

— Не понимаю.

— Додумайте. Вы все же намерены идти в здание?

— Да. Подождите, остался еще вопрос.

— Вы задали оба.

— Простите, второй возник попутно с первым. Вопрос личный: почему именно я выбран вами для… выполнения задачи?

— Вас «выбрали» не мы, а законы природы. В самом первом, грубом и неточном приближении ответ сводится к закону обратной связи.

— Поясните, пожалуйста.

— Думайте.

— А если я… не сумею выключить генератор? Что тогда?

— Этого не знает никто во Вселенной. Вас зовут, прощайте.

Павел опомнился и включил рацию.

— Все в порядке, иду дальше.

Границы зоны «вспененного времени» он пересек незаметно для себя, вернее, заметил только по прекращению радиосвязи. Динамики скафандра сразу перестали потрескивать и доносить голоса операторов связи и патруля УАСС.

Как и робот до него, Павел обошел здание кругом, проверяя работу всех систем скафандра. Никаких неприятных ощущений не появлялось, хотя он находился в среде, смертельной для незащищенного человека. У главного входа в лабораторию задержался. На него дохнуло холодом и сыростью, как из подземелья, — реакция на угрюмый мрак за распахнутой дверью. «Перекресток пространств», — сказал голос. Посмотрим, что он представляет собой…

Павел решительно поднялся по ступенькам под козырек входа, включил поясной прожектор и шагнул в вестибюль.

Белые, изъеденные ямками и порами неведомой коррозии гнутые стены, вычурные желоба пандусов, ведущих на галерею, чаша мертвого фонтана посередине, наклонные щиты зеленоватого цвета, расколотые трещинами, куб светомузыкального устройства, серый, в черных потеках, три выхода в коридоры с полупрозрачными створками дверей. Но внимание Павла приклекла ажурная черная колонна, вырастающая из пола и исчезающая в сводчатом потолке.

Павел обошел колонну, пытаясь уяснить, для чего она здесь. Ни Златков, ни второй лектор ничего о ней не говорили. Выходит, колонна каким-то образом обязана своим появлением последнему эксперименту. Что же это такое?

Обойдя вестибюль, Павел вспомнил о Мариче, несколько раз позвал его, сначала по рации, потом через звукопередатчик. Ответом было эхо и серии тихих щелчков в наушниках.

«Что-то незаметно, что здесь «перекресток пространств», — подумал Павел. — Разве что дырчатая колонна — иное пространство? И ничего тут нет опасного, из-за чего не вернулся Игорь… Или я не вижу опасности…»

Он вырастил щуп из универсального инструментария, похожего на пистолет, и, подойдя ближе к резной колонне, коснулся щупом ее стенки. В следующее мгновение пространство вокруг искривилось, наступила короткая невесомость, и Павел оказался внутри колонны, подвешенный неизвестной силой точно по оси ажурной трубы. Вокруг, куда ни глянь, висели десятки и сотни горбатых фигур в зеркальных балахонах — отражения разведчика в слоях неизвестной субстанции.

Павел осторожно шевельнулся, в наушниках раздался щелчок и вслед за ним женский голос:

— Нуль-вызов принят. Заказывайте выход. Солювелл-три готов к перегибу. Ваша масса?

— Э-э?.. — хрипло проговорил Павел. — Масса сто тридцать три килограмма… простите, где я нахожусь?

В голосе незнакомки удивления не прозвучало, только вежливая готовность и доброжелательность:

— Вы в трансгрессе Солювелл-три. Срок выхода три минуты, массу принимаю, код перегиба бам-у-эс-тридцать-тридцать.

— А попроще?

— Трансгресс-парамост пространственных перемещений, перегиб длится три минуты, выходы квантованы, ближайшая точка выхода — Балор-девять, сто десять тысяч парсеков.

— Так далеко мне не надо. — Павел заметил, что женщина произносит совершенно иные слова, но речь синхронно переводится на русский язык. — Солювелл-три — это Земля или Солнце?

— Это Колыбель, около четырех миллиардов лет назад называлась Солнечной системой. Больше информации не имею, обратитесь в общий Информ Солювелла-три. Могу предложить код обмена сто второго хроноквант-градуса.

— Не надо. Могу я… э-э, каким-то образом выйти из этого парамоста… трансгресса… без перегибов и перемещений?

В тот же момент Павел очутился на полу холла рядом с решетчатой колонной, не изменившей своего мирного вида.

«Вот тебе и труба!.. Трансгресс… первая точка выхода — сто десять тысяч парсеков! Попробуй дойди обратно!»

— Чувство юмора — это неплохо, — раздался рядом тихий голос, мужской. — Но лучше бы вы не теряли чувства осторожности.

Павел оглянулся, посветил фонарем — никого.

— Это снова вы? С кем я разговаривал?

— С автоматом обслуживания трансгресса.

— Так эта труба — что-то вроде метро?

— Через здание лаборатории проходит линия перегиба пространственных координат, ваш мозг воспринимает ее как «трубу». Не отвлекайтесь.

— Понял, — вздохнул Павел. — Спасибо за совет.

Где-то далеко, в глубине здания, с тонким звоном лопнула струна — именно такой звук коснулся слуха. Павел вздрогнул, машинально проверил встроенную в пояс и предплечья скафандра аппаратуру звуко- и видеозаписи и направился к двери в коридор, ведущий к лестничной клетке. Ему предстояло подняться на четвертый этаж в зал управления лабораторией.

Автоматика двери не работала. Павел нашел заслонку ручного открывания, нащупал рычажок и потянул на себя.

Коридор за дверью выглядел странно. Его стены были волокнистыми, как спрессованный дым, и уходили вверх на недосягаемую высоту, луч прожектора, казалось, был где-то в километре от пола. Но и пола как такового не было, вместо него во всю ширь коридора пролегала рваная каменная борозда, по дну которой бежал ручей. Струя воды добегала до двери и… исчезала, будто отрезанная невидимым лезвием!

Павел прислушался, но плеска ручья не услышал. Лишь издали, из глубины, долетали иногда странные звуки: потрескивания, мокрые шорохи, удары водяных капель о гулкое дно, звуки лопнувшей струны…

Инспектор выключил прожектор, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, но увидел только светлую щель над головой — там, где исчезали в вышине стены коридора. «Пока ничего особенного, — подумал он, снова включая свет, — кроме непонятного исчезновения вод ручья. Еще один эффект перекрученного пространства-времени. Меня это в данный момент не касается, надо идти вперед, пока возможно».

Он шагнул на буро-коричневый пласт каменной борозды и… с грохотом полетел куда-то вниз, в глубокую пропасть. Стены коридора скачком выросли в исполинские вертикальные горные склоны и отдалились за пределы видимости, бугристый вал борозды превратился в горный хребет, конус прожекторного света сузился, ударило в ноги. Ошеломленный Павел, ощутив под ногами твердую почву, машинально шагнул назад — сзади должна была находиться дверь в холл, но все осталось на своих местах. Под ногами — пористый коричневый бугор, рядом — изломы скал, в сотне метров — луч прожектора вязнет в полной тьме, высвечивая те же скалы и каменные складки.

Павел выключил свет и увидел сзади далеко-далеко вертикальный блик высотой в несколько километров. «Вот это, что называется, влип! Шагнул и… провалился? Не похоже, хотя испытал нечто вроде падения… Куда же меня занесло на этот раз? В подвал? Или «перекресток пространств» в действии? Недаром не хотелось сюда идти… Скалы и камни… и ручей в коридоре… Ручей?»

Инспектор прислушался. Справа от него слышался равномерный глухой гул, который он поначалу принял за шум в ушах от удара. Павел прошел по каменным волнам метров двести, наткнулся на ребристую серую стену, обрывающуюся куда-то вниз, и посветил в провал. Луч выхватил из темноты серо-зеленую массу несущейся воды. Река…

— Река! — сказал он вслух, еще не веря догадке.

Это не могло быть совпадением: каменная борозда с ручьем в коридоре, хаос скал и река здесь, где он очутился. Коридор не изменился, изменился он, Павел Жданов, превратился в гнома, в Нильса Хольгерссона из древней шведской сказки. Один из темпоральных эффектов в действии, а именно — эффект трансформации масштабов при переходе из одной локальной области многосвязного пространства-времени в другую. Ничего особенного, придется вернуться назад, к двери, перешагнуть магическую черту, за которой располагается обычный мир холла. Однако здесь немудрено и заблудиться. Может, Марич до сих пор плутает между скалами?

Павел включил звукопередатчик на всю мощь:

— Игорь! Отзовись!

Многократное эхо разбросало пригоршни звуков по каменным склонам, ущельям и долинам и погасло в теснине реки. Павел подождал ответа, вздохнул и зашагал вдоль берега по кромке обрыва в ту сторону, куда река несла свои безжизненные воды…

В холл он вышел через пять часов, если верить хронометру скафандра. Переход прошел мгновенно: Павла ударило обо что-то твердое — ощущение не из приятных, голову пронзила острая колющая боль. Очнувшись от короткого беспамятства, он понял, что стоит в холле на четвереньках. Под руками и ногами множество пластмассовых осколков, на полу желтые лучевидные пятна ожогов.

Поднялся на ноги, посветил кругом. Дверь отсутствовала, углы стены в местах крепления двери выщерблены и оплавлены.

Павел направил луч в коридор и хмыкнул. Каменная борозда с ручьем исчезла, пол коридора блестел, как металлический, зато стены почернели, стали жидкими, по ним ходили волны, вскипали фонтанчиками, проливая на пол черную дымящуюся жидкость.

Павел не рискнул еще раз войти в коридор. Две вещи беспокоили его: ограниченность энергозапаса скафандра и то, что за пять часов путешествия по «горной стране» неведомого мира вне здания могло пройти гораздо больше времени. Ожидающие могли не вытерпеть и послать дублера.

Решетчатую колонну трансгресса в центре холла он обошел на изрядном расстоянии, осмотрел колодцы лифтов — вроде бы целы, но заходить не стал. Оставалось еще два коридора, и каждый мог привести к цели — на лестничную клетку, а там подняться на четвертый этаж будет несложно.

Но второй коридор отсутствовал вовсе.

Павел поворочал прожектором — луч света вяз в чернильном мраке без единого проблеска. Пустота, да и только, космический вакуум! Ощущение опасности стало острей, сами собой напряглись мышцы тела, захотелось спрятаться под надежной защитой корабельной обшивки — стереотип космонавта, привыкшего мыслить категориями космической спасательной службы.

Павел аккуратно прикрыл дверь, отошел и облегченно вздохнул. Собрался было отдохнуть и перекусить, но звук «лопнувшей струны» заставил его пить и есть на ходу. Торопясь, проглотил несколько глотков витаминизированного желе, запил брусничным соком и спрятал мундштук пищеблока.

Последний коридор был нормальным на вид. Прямоугольного сечения, сизый, в голубых разводах «сырости», он исправно, без сюрпризов вывел инспектора к лестничной клетке, но стоило посветить в проем двери, ведущей на лестницу, как сразу стало ясно, что пройти наверх не удастся и здесь. Вместо лестничного пролета взору предстала круглая труба, уходящая вверх метров на сто и обрывающаяся внизу всего в двух метрах. Павлу показалось, что он выглянул из люка космолета в пространство: вверху проплывали звездные россыпи, внизу — две звезды поярче, темно-багровая и желтая.

Из недр здания прилетел металлический стон. Павел невольно вздрогнул, оглянулся: показалось, что кто-то смотрит в спину. Коридор был пуст, но ощущение взгляда не исчезало, только ослабело. Из холла донесся тихий отчетливый хруст и треск — кто-то шагал по битой пластмассе. Павел в несколько прыжков преодолел коридор, выскочил в вестибюль. Прожекторный конус выхватил из тьмы знакомый ажурный цилиндр, пустые стены, гладкий пол. Никого.

Хруст повторился. Павел резко повернулся и направил луч в угол. У расколотого технощита топтался на месте шестиногий конкистадор. Три глаза его вспыхнули зеленоватыми бликами в свете прожектора, казалось, паук плачет.

— Ф-фу! — выдохнул Павел, снимая руку с рукоятки пистолета на поясе. — Напугал, насекомое! Ты откуда?

Паук что-то проскрипел.

— Ответь в нормальном ритме.

Снова тихий прерывистый скрип.

— Значит, не можешь. Плохи твои дела. Тогда веди меня в зал управления лабораторией. Живо!

Паук смешно перебрал ногами на месте, тихо свистнул и побежал через холл к первому коридору, где недавно протекал ручей. Теперь в нем не было ни каменной борозды, ни ручья, металлический пол был залит лужами черной жидкости со стен.

Остановившись на секунду, конкистадор снова свистнул, прыгнул в коридор. Громыхнуло, кибер исчез, и вместе с ним исчез коридор. На его месте образовалась дымная яма, на дне которой сквозь дым всплыл шар планеты в оспинах и шрамах кратеров. Планета больше всего походила на Меркурий.

— Понятно, — сказал Павел, пытаясь разглядеть планету подробней. — Вечная тебе память… туда мне тоже не надо. Далеко. Хорошо, если это Меркурий, а если иная звездная система? Да еще не имеющая станции метро? Н-да, прав был голос, это действительно перекресток пространств…

Павел слизнул языком пот над губой и вернулся в «нормальный» коридор: три двери слева и три справа. И все они открывались в пространства неведомых миров. Первая дверь, которую открыл инспектор, скрывала за собой пещеру, вернее, великолепный грот с зеркалом воды и сверкающим панцирем натеков и сталактитов.

Вторая выходила на морскую террасу, мокрую от долетающих брызг: прибой яростно и упорно строгал камень террасы, обтачивал гальку, дробил щебень в песок. Море было неземное — как загустевшая кровь, оно искрилось и гнало светящуюся пену. Небо в этом мире было глухим, беззвездным, на горизонте смутно проглядывал тусклый коричневый диск — не то планета, не то светило.

Павел аккуратно закрыл за собой дверь, постоял в задумчивости у соседней, но все же решил удовлетворить любопытство.

За третьей дверью начинался чудовищный фиолетово-черный лес, деревья которого напоминали мохнатые человеческие уши с сотнями крохотных глаз. Лес был полон таинственных звуков и движения.

За четвертой дверью пейзаж был странный, словно вмурованный в толщу стекла или прозрачного желе: что-то полупрозрачное, скользкое, мерцающее медленно ползало, взбулькивало, хрипело, порхали хлопья дыма, рождались и умирали голубые огни, бледные сетчатые тени и пятна.

Пятая и шестая двери не открылись.

Павел потоптался в коридоре и вдруг вспомнил, что галерея перехода из лаборатории в Ствол начинается двумя этажами ниже, с самого нижнего горизонта здания. Он мысленно представил план расположения нижнего горизонта, вышел в вестибюль и снял с пояса пистолет. Лифты не работали, лестницы перестали быть лестницами, и на нижний этаж можно было попасть только через перекрытие, с помощью грубой силы.

Павел рассчитал импульс, способный пробить двадцать сантиметров пластибетона, выбрал точку удара в трех метрах от себя и нажал на спуск. Из длинного дула пистолета ахнуло ажурное пламя разряда, вонзилось в пол, и в то же время сильный удар в грудь отбросил инспектора к стене. Ослепительный клубок огня, роняя тающие клочья, метнулся в стену напротив. Пол завибрировал, здание вздрогнуло, шатнулось, гул и грохот всплыл из его недр…

Чувствуя подступающую к горлу тошноту, борясь с неожиданно подкравшейся слабостью — видимо, часть неведомой энергии прорвалась-таки сквозь защиту скафандра, — Павел побрел вдоль стены к выходу, оглядываясь на разгул стихий. За бледной стеной огня он разглядел черный поток, затопивший чашу фонтана и догоняющий его мягкими, вкрадчивыми прыжками.

Когда инспектор вышел из лаборатории, его встретила хмурая беззвездная ночь…

— Все? — спросил Ромашин, подождав минуту.

Павел кивнул.

В кабинете начальника отдела собралось пять человек: хозяин кабинета, директор УАСС, заместитель председателя Высшего Координационного Совета Орест Шахов, Атанас Златков, Павел.

Ромашин оглядел присутствующих и снова повернулся к Жданову.

— Ты отсутствовал двое с половиной суток. Утром хотели посылать дублера. Кстати, почему ты не записал голос «потомка»?

— Это был скорее всего не голос, а мыслепередача.

— Поясните, о чем речь, — попросил Шахов. — Я не знаю подробностей.

Ромашин рассказал о таинственном незнакомце, контролирующем действия Павла Жданова.

— А разве трудно было установить, кто следит? — спросил Шахов с неудовольствием. Он не был на Совете безопасности и не слышал гипотезы Златкова.

— Наблюдатель пожелал остаться неизвестным, — с иронией ответил начальник отдела. — Это качественно иной уровень возможностей, основанный не на технике. Не так ли, Атанас?

Хронофизик медленно перевел рассеянный взгляд на Ромашина, мигнул, и лицо его приняло знакомое угрюмо-насмешливое выражение.

— Обычно ученые, а тем более спасатели, не принимают всерьез гипотез, базирующихся на исключительном стечении обстоятельств. Но в данном случае не существует иных объяснений: вмешались или наши правнуки, или иные разумные существа… что для нас, по существу, одно и то же.

— А по-моему, потомки вмешаться не могли, — сказал Костров. — Своим вмешательством они рискуют изменить собственную реальность, разве не так?

— В известной мере это парадокс, — согласился Златков. — Но и его можно объяснить по-разному. Может быть, в момент проведения эксперимента возникла развилка во времени, и наши наблюдатели из другой ветви мира. Но скорее всего вступил в силу закон затухания последствий, и потомкам на большом отрезке времени не страшны никакие изменения в нашей эпохе.

— И все же я не понял, почему именно Павел Жданов выбран… э-э, теми, кто контролирует, — пробурчал Шахов. — Неужели он столь незаменим, отмечен «печатью спасения человечества»? Извините. — Шахов повернул голову к Павлу. — У меня нет намерения обидеть вас, но почему именно вы явились «избранником богов», вопрос не праздный.

— Не знаю, — тихо сказал Павел. — Никаких особых заслуг у меня нет, сверхспособностей тоже…

— Наверное, этот выбор навсегда останется загадкой для нас, — сказал Златков. — Жданов, как вы уже слышали, задавал вопрос своему визави, но ответ получил расплывчатый. Можно предположить, что наблюдатель не захотел прямо ответить на этот вопрос, оставив нам самим домысливать сказанное. Вполне вероятно, что Павел совершенно случайным образом оказался закоррелированным в петле времени, в петле рождения и смерти Вселенной. В таком случае никто его не выбирал, никто не вмешивался в эксперимент, просто Вселенная замкнулась сама на себя по цепочке: Земля — Брянский лес — хроноускоритель — Павел Жданов. Вернее, она еще только замкнется, когда Павел проникнет в Ствол и выключит генератор.

— Как вы мыслите осуществить выключение?

— Предстоит спуститься по «цепочке эпох» — цепочке выходов Ствола в прошлом — в тот момент истории Вселенной, куда «провалился» хроноген, найти его, уничтожить. Звучит просто.

— А если удастся выключить, означает ли это, что мир вернется к исходному моменту истории — к началу эксперимента?

— У меня нет ответа на этот вопрос. — Златков опустил голову. — Есть только надежда. Нами задействован весь вычислительный потенциал Академии наук, но прогнозы финала требуют так много данных, что машины превратились в обычных прорицателей, в электронных гадалок. Ответы слишком неопределенны. После выключения мы можем «вывернуться наизнанку» — оказаться в другой Вселенной и с другими свойствами материи, можем «прыгнуть» в прошлое на несколько миллионов лет или в будущее на столько же — для вечности все едино, что миллион лет, что краткий миг, наплевать ей на то, будет ли вообще существовать человечество. Может случиться, что та Вселенная, в которой мы сейчас разговариваем, исчезнет, а сам факт ее существования окажется фактом виртуальным, иллюзией, «сном» того первоначального ядра материи, «сном» сингулярности, взрыв которой и воздвиг космос со всем его содержимым. Это все страшные прогнозы, модели катастроф, исключающие нас, род человеческий, как разумную и борющуюся силу. Есть и счастливые прогнозы, например: мир устоит перед натиском энтропии, и мы окажемся там, откуда начали…

Златков помолчал, пожал плечами и криво улыбнулся…

Ромашин подождал реакции присутствующих — все молчали — и встал.

— Атанас прав, высказанные им гипотезы воспринять трудно, но мы должны исходить из того факта, что в пределах ста парсеков от Солнца происходит свертывание пространства. Вселенная «ждет», чем закончатся наши попытки обуздать вырвавшуюся из-под контроля стихию, иначе мы давно прекратили бы существование. На худший вариант рассчитывать нечего — это гибель цивилизации, гибель всего сущего, значит, надо подготовить операцию так, чтобы выиграть жизнь. Решение Совета безопасности вы знаете: в Ствол пойдет Павел Жданов. Весь технический потенциал Земли готов работать на нас. Следует немедленно решить, что потребуется для операции, как организовать дальнейшую работу УАСС и Центра защиты.

— Как я понял, через лабораторию в Ствол пройти невозможно, — проговорил Шахов. — Или все же есть шанс?

— Не думаю, — сказал Златков. — Оттуда не возвращаются даже конкистадоры с дополнительной хронозащитой. И у меня есть подозрения, что выстрел Жданова не пройдет бесследно. По теории выделение энергии в возбужденном хронополе ведет к распаду вещества. Если теория верна, мы скоро убедимся в этом воочию.

— У меня сомнения иного рода, — вставил Костров. — Справится ли Жданов один?

Ромашин кивнул.

— Существенное замечание. Но у нас появилась идея использовать помощь некоторых изолированных в Стволе групп людей, попавших туда в момент хронопрорыва. Помните, я говорил о мужчине и женщине? По информации, которую удается получить от конкистадоров, известно, где они находятся в настоящее время. Мы перешлем им инструкцию, что делать, если… не хочется говорить об этом, но рассчитывать придется, — если с Павлом что-нибудь случится. Какие у вас есть вопросы? Ко мне? К Жданову?

Четыре взгляда: откровенно изучающий, испытующий, недоверчивый и сожалеющий — уперлись в Павла.

— У вас к нам, Павел?

— Нет, — покачал головой Павел, ощущая неловкость. Ему вдруг очень захотелось проснуться, хотя он точно знал, что не спит.

Ромашин тронул сенсор, кабинет превратился в панорамный виом. Холмистая равнина, отгороженная с одной стороны хвойным лесом, убегала к горизонту, где подпирал небо колоссальный пик Ствола…

Павел стоял на вершине холма спиной к Стволу и смотрел, как из-за леса встает солнце. Травянистая равнина, вызвездившаяся одуванчиками, была седой от росы. В долинах между пологими увалами стлался-змеился туман.

— Помните, конкистадоры реагируют только на прямой приказ, — бубнил сзади Федор Полуянов, поправляя что-то на поясе скафандра Павла. — На горизонтах, имеющих выход в пространство определенной временной эпохи, установлены хронокапсулы мембранного типа: внешне напоминают обычные лифты. Ими можно пользоваться, но только «вниз», в глубь истории. Вверх, в будущее, они не действуют. Как и всякие мембраны, они пропускают материальные тела в одну сторону…

Павел все это слышал не раз, но перебивать инженера, не знающего, чем помочь и что сказать, не хотелось.

— На всех горизонтах Ствола смонтированы ниши безопасности, — продолжал бормотать Федор, — в них можно не бояться коррекций и временных провалов. На четных горизонтах в северных коридорах вделаны в стены контейнеры с НЗ: молекулярные синтезаторы воды, блоки с продуктами, подвергнутыми субмолекулярному сжатию, аптечки, оружие…

Павел повернулся лицом к Стволу. С расстояния в пять километров детали на белом, с розовыми бликами утреннего солнца теле Ствола не замечались, он казался идеальным цилиндром, мачтой без парусов.

Павел перевел взгляд дальше.

От белого куба лаборатории не осталось ничего, кроме странных, металлических на вид башен, похожих на клыки динозавров. Башни торчали из стометровой воронки в земле, заполненной плотным черным дымом «аморфного времени». Воронка постепенно росла в глубину, «дым» разъедал землю, горные породы, металлы — любое вещество, кроме башен, добавляя работникам Центра защиты новые заботы и тревоги.

— Учти, что все эффекты, о которых говорил Златков, реальны. — Федор встал на колено, проверяя защиту сапог скафандра. — С чем ты наверняка столкнешься, так это с эффектом наслоения и дублирования с упрощением, когда вместо ста этажей горизонта насчитаешь двести, и с эффектом «марафонской дистанции» — коридоры Ствола покажутся чуть ли не бесконечными из-за многократного преломления-отражения в петле времени. Кроме того, могут встретиться полностью разрушенные горизонты, перенесшие протонное вырождение, побывавшие во «временном провале». Тебе «провал» не страшен, пока ты в ТФЗ-скафандре…

Павел посмотрел на фиолетовые конусы хроновизора, потом на грозное сооружение в несколько сот метров высотой, похожее на старинную пушку, ствол которой уперся в тело Ствола. Оптимизатор единственной временной линии настоящее-прошлое, с помощью которого Павла должны были «выстрелить» внутрь Ствола.

На мгновение защемило сердце, но Павел заставил себя думать о другом: о своей бывшей работе, о товарищах, ждущих его возвращения, о том, что так и не встретился с Люцией, и, кажется, напрасно… Потом стал думать о своей судьбе, и снова пришло ощущение беды, невосполнимой потери, и снова Павел заставил себя переключиться на иную волну… Интересно, скажет ли хоть что-нибудь таинственный голос? Или, по его разумению, все идет нормально?..

— Мы готовы, — раздался в наушниках голос Ромашина. До Павла не сразу дошел смысл сказанного.

— Я тоже, — с запозданием ответил он.

Федор, продолжавший что-то говорить, вдруг замолчал, встал с колена, похлопал Павла по плечу и протянул руку.

— До встречи, Павел. Будем ждать.

— До встречи. — Павел пожал руку и пошел к пинассу в низинке у рыжего ручья.

Через несколько минут он стоял на верхней смотровой площадке металлического левиафана, уткнувшегося хоботом в Ствол, задержался у люка. Сзади уже никого не было видно, равнина из конца в конец была пуста, начавшийся ветер гнал по ней зеленые волны, солнце скрылось за растущей пеленой облаков.

— Даем предупреждение, — послышался в наушниках чей-то голос.

Над холмами трижды прокатился леденящий душу вопль сирены. И стало совсем тихо, будто в Центре вырубилась связь или отказала рация скафандра.

Павел шагнул к люку. Ему показалось, что кто-то большой, как планета, но добродушный, дружелюбно настроенный, посмотрел на него сверху.

— Это… вы? — спросил инспектор негромко, забыв, что его слышат в Центре.

— Да, — раздался знакомый, твердый и спокойный Голос. Он мог принадлежать и нормальному, уравновешенному и сильному человеку. Павел даже представил его лицо, тут же подумав, что у хозяина Голоса, возможно, лица нет совсем.

— Что меня ждет? Вернее, что ждет нас всех?

Молчание.

— Не хотите отвечать или не знаете сами?

Снова молчание. Тишина в Центре.

— Тогда ответьте хотя бы, кто вы?

Минута, потом тихий и вежливый ответ:

— В лексиконе человечества нет слов, чтобы выразить такое понятие. Оно появится примерно через четыре миллиарда лет после вас.

— Значит, вы все-таки из будущего? Наши потомки?

— В какой-то мере. К сожалению, не существует даже упрощенных аналогий, чтобы вы их поняли. Все гораздо сложней, чем вы представляете. Извините.

Павлу почудилась в голосе неизвестного грустная нотка. «Мы дети для них, — подумал он, — дети, едва начавшие ходить, изучающие мир и себя на собственных ошибках, с болью, муками и сомнениями… а может быть, и того меньше: не дети — эмбрионы на стадии всеобщего разума…»

В наушниках ни звука, будто все вымерло вокруг на многие сотни километров. Центр тоже молчал, и Павел понял, что на этот раз разговор с «потомками» был услышан всеми. Он вдруг испугался, что короткий звуковой контакт с наблюдателем закончится и давно мучивший его вопрос так и останется без ответа.

— Подождите, — быстро сказал он. — Последний вопрос… очень важно! Кто виноват в катастрофе? Мы, люди, или кто-то еще? Кто ошибся?

— Способность совершать ошибки — не единственная положительная черта человека. Да-да, положительная. Ибо человек лишь тогда творец, когда он непредсказуем. На свой вопрос попробуйте ответить сами. Позволим маленькую подсказку: вы знаете, что такое эффект бумеранга?

— Эффект, противоположный тому, который ожидался в результате эксперимента.

— Вот и подумайте сами над этим эффектом, уверен, вы поймете.

Прошла минута, другая, и Павел понял, что ответа не услышит совсем. Разговор закончился, с ним попрощались, дали понять, что за него беспокоятся, ждут его прыжка в неизвестность. Эффект бумеранга… Не в том ли он, что человек зачастую беспомощен, когда он всемогущ? Не последствием ли его действий является рождение Вселенной? И не от него ли зависит ее гибель?..

Павел вдруг почувствовал, что его сознанием завладел кто-то огромный и властный. Сознание раздвоилось: одной половиной инспектор понимал, что стоит на площадке хронооптимизатора, другая позволяла видеть все как бы со стороны.

Сначала он увидел Ствол с расстояния примерно в пятнадцать километров: ровная белая тростинка на зеленом фоне. Потом скачком картина изменилась. Ствол провалился вниз, Земля из плоскости выросла в голубоватый дымчатый шар, видимый с высоты в десять тысяч километров.

Новый скачок: Земля превращается в искру света и теряется на фоне таких же искр-звезд Млечного Пути. Солнце видится пылающей косматой дырой в золотом ореоле, на него больно смотреть. Еще скачок, и на месте Солнца возникает грандиозная звездная спираль — Галактика!..

Долго-долго смотрели на эту спираль двое: Павел и молчаливый его гид. Весь обозримый космос был уже темен и нем, и только колоссальная система звезд — Галактика, будущий дом человечества, сияла торжественно и ярко, словно бросая вызов мраку, и Павлу даже послышались аккорды органа, созвучные этой фееричной, прекрасной и величественной музыке света…

— «Еще дрожит былого смутный свет…» — невольно прошептал он.

И вдруг все исчезло. Впереди заслонила горизонт гора Ствола, сзади над лесом поднималась стена туч.

— Паша, — послышался далекий голос Ромашина. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — отозвался Павел глухо. — До встречи во Вселенной.

Он перешагнул комингс, закрыл люк и уже не услышал, как Ромашин, страдающий от того, что уже ничем не может помочь, пожелал ему «ни пуха ни пера».

Александр Бушков

АНАСТАСИЯ

(Печатается с сокращениями)

Я БУДУ СКАКАТЬ ПО ХОЛМАМ

ЗАДРЕМАВШЕЙ ОТЧИЗНЫ…

Н. Рубцов

Верстовой столб 1. ПОЕДИНОК НЕ ПО ПРАВИЛАМ

Когда иссякнут наши времена,

и в пламени сгорят все наши знаки, цифры, имена,

и люди потеряют ключик

от нынешнего нашего прогресса…

Н. Гильен

Путь близился к концу. Анастасия рассчитала все точно — и аллюр коней, и переходы, и ночлеги. Недолгий, но нешуточный опыт путешествий сказался — Лик Великого Бре еще ослепительно сиял высоко над горизонтом, и багровая Луна еще не всплыла, невесомая и загадочная, не поднялась из-за Края Земли, а черепичные крыши башен Тома уже показались впереди, и Пять Звезд на шпиле храма сверкали ясным золотом. Дорога, плавно изгибаясь вправо, скрывалась в высоких распахнутых воротах, чтобы растечься там на десятки улиц и переулочков, уйти в тупики, как уходит в песок вода. Желтые поля простирались по обе стороны дороги — Том славился своими благодатными нивами и хлеботорговлей на всю Счастливую Империю. Шесть подков Росинанта мерно ударяли оземь, клубилась пыль, вороной гигант легко нес хозяйку, ножны меча, кожаные с серебряной оковкой, позванивали о стремя, мир был безоблачен, чист и свеж, и Анастасия вопреки всем печалям последних дней вдруг окунулась в щемящую радость — оттого, что мир именно таков, что она молода и красива, что на свете есть рыцари и она по праву к ним принадлежит. Она мотнула головой, чтобы разметались волосы, рванула золотую с рубинами застежку, распахнув алую рубаху на груди, озорно свистнула и пустила Росинанта галопом. Желто-палевые близнецы Бой и Горн, обрадованные резкой сменой монотонного аллюра, с лаем припустили вслед, Далеко обогнали, вернулись, заметались вокруг, подпрыгивая и ловко уворачиваясь от копыт. Росинант надменно косил на них лиловым глазом, Анастасия неслась вскачь, золотые волосы бились по ветру, стелился за спиной синий плащ с бельм единорогом, щеки пылали, и не стало печалей, не было тревог, все растворялось в ритмичном гуле галопа, и Анастасии даже показалось на миг, что она счастлива, что скачка навстречу ветру будет продолжаться вечно.

Потом она натянула широкие, шитые золотой канителью повода, и Росинант взбороздил копытами землю, взмахнул в воздухе передними ногами. Анастасия оглянулась, смеясь, дунула, отбрасывая с разгоряченного лица пушистые пряди. Ольга скакала к ней, следом на чембуре поспешал заводной конь, звеня объемистым вьюком с доспехами и припасами.

Анастасия мимоходом подумала, что с Ольгой ей повезло. Оруженосец должен быть для рыцаря почти сестрой, он не просто спутник рыцаря и слуга. Бывает, и жизнь твоя зависит от оруженосца. И не так уж редко. Правда, у самой Анастасии, к счастью, не выпадало пока что случая получить тому подтверждение, но все равно, с Ольгой ей повезло (а все Ольгины странности делу не помеха, наедине с собой можно сознаться, что Анастасия тоже не без греха). Жаль будет расставаться по истечении положенного срока. В утешение можно вспомнить, что девочка получит золотые рыцарские шпоры еще не скоро. Через год самое малое.

Бой и Горн подскакивали на шести лапах, как мячики. Разрумянившаяся Ольга осадила коня.

— Ну вот мы и у цели, хвала Великому Бре, — сказала Анастасия. — И путь наш лежит к «Золотому Медведю».

— Слушай, а что такое медведь? В нашем княжестве я про него не слышала.

— Легендарное чудище, — авторитетно сказала Анастасия. — Крылатое такое, с двумя головами. Оно налетает и похищает прекрасных юношей, а рыцари их потом освобождают. Говорят, когда-то оно во множестве водилось. Потом пропало.

Она погрустнела чуточку — потому что Оленька, оруженосец верный, чернокудрый и черноглазый, не имела еще золотых шпор, зато носила на плече сине-красную ленту цветов своего Прекрасного Юноши. Сине-красная лента на левом плече, надежно приколотая золотой булавкой. Пусть даже ходят слухи, что с обеих сторон нет никакой любви, и дело, как сплошь и рядом случается, в непреклонных матерях, ради сложных политических расчетов обручивших детей еще до их рождения. Все равно. У Анастасии нет ленты. А рыцарь без Прекрасного Юноши, в чью честь, согласно старинным канонам, совершаются подвиги и звенят клинки на поединках, — это, если честно, полрыцаря. Так, половиночка. А битвы и победы над чудовищами — полславы. Особенно, если вдобавок пополз шепоток, что Анастасия — мужественный рыцарь…

Анастасия сердито прикусила губу. Возвращалась душевная непогода.

— Тень набежала на твое чело, — сказала Ольга шутливо, но тут же поняла что-то и опустила глаза. — Ничего, на Обедню соберется весь Том, и, как знать…

— Да ладно, — отмахнулась Анастасия. — Вперед!

И вскоре тень зубчатых каменных стен упала на кавалькаду. Двое стражников, как полагалось по древнему ритуалу, встали в пустых воротах, загородили, скрестив начищенные до жаркого блеска ажурные лезвия алебард, и сероглазая с серебряной бляхой начальника стражи спросила, едва скрывая скуку, как спрашивала тысячу раз на дню:

— Не враги ли вы Великого Бре? Не еретики ли? Не диссиденты ли? Не вкушали ли кукурузы?

— Мы верные слуги Великого Бре, Пяти Путеводных Звезд, Сияющего Лика, — ответила Анастасия, строго соблюдая ритуал. — Никогда не давали приюта еретику, не оскверняли свой взгляд видом диссидента, а уст — мерзким вкусом кукурузы. Я — княжна Анастасия с отрогов Улу-Хем, из рода Вторых Секретарей. Все разумные и неразумные живые существа, каких ты видишь перед собой, — со мной.

— Да ниспошлет Великий Бре разумным и неразумным Светлое Завтра!

— Аминь!

Алебарды раздвинулись, и Анастасия тронула коленями теплые конские бока. Копыта затопотали по брусчатке — богатый город Том, Хозяин Житниц, мог себе позволить мощеные улицы. А в остальном он был, как прочие города — высокие узкие дома с резными ставнями, Пять Звезд над каждой дверью (медные у горожан среднего достатка, золоченые у тех, кто побогаче, из чистого золота у дворян и особо тщеславных богатеев), чистенькие тротуары и прохожие обычные — вот мускулистая кузнец в прожженном фартуке, вот голосистая пирожник в белых штанах и рубахе цвета муки, с лотком на шее, полным румяных пирогов, вот осанистая купец с золотой четырехугольной гривной на шее.

На Анастасию с Ольгой особого внимания не обращали — рыцарей к Обедне съехалось изрядно, и они примелькались.

— Пирога хочется… — совсем по-детски вздохнула Ольга. — Давай купим?

— Оруженосец на улице лопать не должен, — наставительно сказала Анастасия. — Забыла?

— А хочется…

— Капризная ты у меня, Олька, как мужик, — бросила Анастасия рассеянно.

— Смотри, смотри! Вон тот, рыженький, весьма даже ничего!

Анастасия повернула голову так, чтобы движение выглядело небрежным, проследила за взглядом верного оруженосца. Рыженький с завитой бородой и в самом деле был ничего, но чересчур крикливые наряды его и спутников, обилие дешевых перстеньков на руках с головой выдавали их занятие.

— Олька, это ж публичные мужчины, — сказала Анастасия, наморщив нос. — Я против смазливых слуг ничего не имею, дело житейское, рыцарю не возбраняется, но с этими…

— Уж и посмотреть нельзя. Говорят, другие рыцари…

— Вот когда получишь шпоры, прижимай кого угодно, хоть этих. А пока ты у меня в оруженосцах…

— Поняла. Молчу.

— То-то. Нам вот сюда, где калач над лавкой, потом налево.

Они остановили коней. Вывеска «Золотого Медведя» была искусной работы и впечатляла — на синем фоне, символизирующем поднебесные выси, летел золотой двуглавый медведь — пасти щерились, мощные крылья распростерты во всю доску. В лапах он нес прекрасного юношу в ярком наряде, но в левом углу, как знак грядущего скорого возмездия, изображен крохотный рыцарь, скачущая вдогонку. Анастасия вновь ощутила мимолетный сердечный укол.

Служанки выбежали к ним, повели коней в стойла, псов на псарню, потащили наверх вьюк с доспехами и одеждой. Дебелая трактирщик кланялась в дверях, по обычаю всех трактирщиков расхваливала свое заведение в голос и с чувством, особенно упирая на то, что еще матушка Анастасии, светлая княгиня, частенько проводила здесь не худшие дни своей жизни.

Анастасия глянула поверх ее широкого плеча. Там стоял слуга и зарумянился, поймав ее взгляд. Как раз в ее вкусе — волосы золотые, как у нее, глаза синие, как у нее. Это Ольке все равно, какого цвета глаза и волосы, кидается на любую стройную фигурку, а вот Анастасия — нет, таков уж ее вкус — чтобы глаза и волосы мужчины были того же цвета, что у нее. Ну, и фигурка, понятно.

А посему Анастасия, когда входили следом за дебелой трактирщиком, подтолкнула Ольгу локтем и шепнула:

— Чур, мой!

— Ну вот, вечно ты вперед успеваешь…

— Станешь рыцарем, отведешь душу, — безжалостно ответила Анастасия.

К лестнице на второй этаж нужно было пройти через огромный зал — с камином, сложенным из громадных камней, гербами на стенах, закопченными потолочными балками. Гомон там стоял неописуемый — полным-полно рыцарей. Анастасия ощутила вдруг, как укол концом копья, чей-то злой, ненавидящий взгляд и поняла, что без стычки не обойдется. Ну и пусть, когда это мы уклонялись?

Слуга ойкнул на лестнице — Олька его все-таки ущипнула, улучив момент. Анастасия на сей раз промолчала — пытаясь сообразить, кто мог на нее так зло пялиться. Знакомых лиц в зале хватало, а враги у нее имелись в немалом количестве, это уж как водится… Или на сей раз какие-то хитросплетения родовой вражды, до поры неизвестные? Иногда и такое бывает.

У двери своей комнаты (Олька покладисто исчезла в своей) Анастасия так многозначительно глянула на красавчика слугу, что того бросило в краску, до ушей побагровел. Потом попросила перед тушением огней принести ей квасу и не сомневалась, пожав значительно его тонкие пальчики, — принесет. Затворила за собой дверь, задвинула кованую щеколду. Переодевание с дороги — дело ответственное, почти ритуал, новоприбывшему рыцарю следует достойно войти в зал, где уже собралось множество дворян, любая небрежность в наряде будет подмечена.

Ванна. Вместо дорожных брюк — синие джинсы, дозволенные только дворянам, безукоризненно сшитые ремесленниками в материнском замке. Рубашка — красная же, только с сапфировыми застежками; Вместо грубых дорожных сапог — мягкие красные (но кинжал Анастасия, понятно, сунула за голенище). Черный пояс с золотыми геральдическими серпами-и-молотами. Меч на пояс, конечно. В последнее время некоторые рыцари переняли у мужчин моду носить перстни, но Анастасия этому глупому поветрию следовать не собиралась — если честно, еще и оттого, что и так поползли слухи, приписывающие ей мужественность. Зато серьги с бриллиантами и золотая цепь на шее — это по-рыцарски, кто упрекнет? Анастасия глянула в зеркало и осталась собой довольна. Вот если бы она могла еще пришпилить к плечу цвета Прекрасного Юноши… Ладно, перемелется… И вообще зеркало врет, это отражение взгрустнуло, живя самостоятельной жизнью там, у себя, в таинственном Зазеркалье, а хозяйка отражения ни при чем…

Отражение взгрустнуло. А рыцарь Анастасия, княжна отрогов Улу-Хем, степенно спускается по лестнице в зал, и голова ее поднята гордо, и на лице довольство жизнью читается явственно даже для неграмотного.

Звенели кубки. Звенел женственный рыцарский хохот. Звенели монеты за теми столами, где играли в кости. Шмыгали с подносами стройные юноши. В углу с воодушевлением горланили древнюю боевую песню рыцарей Носиба.

Анастасия прошла по залу, приветствуя знакомых, уселась за стол. Задумчиво поднесла к губам кубок, отпила. Чисто машинально шлепнула по заду пробегавшего слугу. Удивиться, отчего соседние столы притихли вдруг, не успела — резкий, неприятный голос тут же поставил все на свои места:

— Катерина, пусть меня утащит Гологоловый Хру, если среди нас нет переодетых мальчиков!

Анастасия обернулась — медленно, не роняя достоинства. Так и есть. Двое за соседним столом громко переговаривались, не обращая будто бы на нее внимания:

— Ну да, рыцарская одежда еще не делает мальчика рыцарем.

— Хоть он колец и не надел.

— А вот серьги не забыл…

— И уши у него распухли — только что проколол, бедняжка, непривычен к женским украшениям…

— И меч, как у рыцаря, с гербом, посмотри…

— И единорог в гербе, надо же…

Теперь у Анастасии были законные основания для ссоры. Единорог на ножнах меча был гербом, принадлежавшим лишь их роду. И оскорбление его было оскорблением всего рода, вкупе с поколениями славных предков. Все же она медлила, приглядываясь. Эти рыцари, как и их гербы, Анастасии были незнакомы. Рослые рыцари, женственные — мускулы так и играют.

— Кого вы назвали мужчиной, благородные рыцари? — спросила Анастасия громко.

— Того, кто мужчина наверняка и есть, тоненький такой, стройненький. — Катерина смотрела теперь ей в глаза. — Хоть и прицепил на меч единорога…

— От диссидентов слышу, — сказала Анастасия. Увидев, как их лица вспыхнули от гнева, щедро плеснула масла в огонь, закончив страшным оскорблением, которого не стерпел бы никто: — Сдается мне, такие вот и спят с Косматым Тро.

И тут же вскочила, отпрыгивая назад, ногой отшвырнув табурет, — перед самым ее лицом сверкнули два длинных меча. Тишина расходилась по залу, как круги от брошенного в воду камня, и этим камнем был ее стол. Анастасия молниеносно выхватила меч, чуть повела острием вправо-влево. Лицо Катерины ей доверия не внушало — такие способны на любое нарушение кодексов поединка, самое беззастенчивое. Впрочем, не выйдет — слишком много здесь рыцарей, чтобы Катерина рискнула нарушить кодексы. Жаль, что нет Ольги — увы, оруженосцы не смеют сидеть за одним столом с рыцарями и уж тем более вмешиваться в их споры…

— Благородные рыцари, вы все свидетели, — громко сказала Анастасия. Не сводя глаз с противников, нагнулась, левой рукой выхватила из-за голенища кинжал. — Милорды, прошу свободного места и напарника для боя.

Теперь все зависело от того, куда повернет общественное мнение, — вообще-то ситуацию можно было истолковать двояко… Если присутствующие не согласятся, что первой начала Катерина, Анастасии придется драться сразу с двумя. Но нет, все в порядке — рядом с Анастасией встала светловолосая девушка в белой рубашке с желтыми рукавами, ее меч скрестился с клинком подруги Катерины. Понеслось. Столы во мгновение ока были растащены к стенам, и рыцари взобрались на них, вскрикивая без особого воодушевления — все понимали, что предстояла заурядная схватка до первой крови.

Анастасия рубилась хладнокровно. Не впервые. Она уже прикинула, куда ткнет острием — в правую руку, повыше локтя. И первая кровь будет, и меч эта нахалка не сможет держать пару недель самое малое.

Нехорошую странность происходящего Анастасия поняла быстро, сообразила, что удары Катерины сыплются сплошь рубящие в шею, в голову. А единственный колющий шел в сердце. Первая кровь Катерину никак не устраивала. И действовала она весьма коварно — со стороны ее никак не могли заподозрить в рубке насмерть. Анастасия могла поклясться чем угодно, что герб Катерины ей абсолютно незнаком. Полузабытая родовая месть? Но о таком положено объявлять сразу… Тогда? Снова целит в голову! И опять!

Теперь Анастасия не сомневалась — перед ней весьма искусные в своем ремесле наемные убийцы. Метод испытанный — колющие удары на первую кровь убийца наносит намеренно неуклюже, зная, что они будут отбиты, а в смертельные вкладывает все умение. При надлежащей сноровке можно все сделать так, что никто ничего и не заподозрит, а убийца рано или поздно добьется своего. Случайность. Поединок есть поединок. У Катерины эта сноровка безусловно была. А у Анастасии — нет. Она умела драться либо насмерть, либо на первую кровь. Что-то одно. И если она сейчас начнет отражать серьезные удары всерьез, все рыцари решат, что начала рубиться насмерть как раз Анастасия — и ей согласно кодексу предстоит в случае смерти Катерины драться с большинством здесь присутствующих. Конечно, кто-то из знакомых вступится за нее, но все равно катавасия будет та еще. Так что же делать? Подруга Катерины уже вышла из боя — стоит у стены, зажав кровоточащее запястье. Ситуация нелепейшая — Анастасии предстоит из кожи вон вылезти, чтобы оцарапать противника, который твердо намерен ее убить…

Не парируя удар, она уклонилась, ушла. И снова. И еще раз. Звон и лязг мечей, острое мелькание клинков. Бой. Анастасия краем глаза заметила чье-то удивленное лицо — неужели начинают догадываться и понимать? Что же делать?

А вот что — нужно обернуть против Катерины ее же женственность, то есть силу. Катерина выше, массивнее, а она, Анастасия, наверняка проворнее. Уклоняться. Уходить. Изматывать. Затягивать. Вот так — пируэт на каблуке. И еще. Этот удар парируем, от двух уходим… Пусть дылда злится, недоумевает, уже злится, уже, сейчас откроется… Держи!

Колющий удар по всем правилам фехтовального искусства и непогрешимого кодекса. И темное пятно на голубом рукаве, кровь на запястье противника. И ненавидящие глаза.

Анастасия, тяжело отдуваясь, выпрямилась и отсалютовала мечом:

— Конец, милорды!

И тут же упруго выгнулась в сторону, взмахнув мечом, почти не рассуждая. И успела отбить лезвием, держа его плашмя, короткий кинжал — дружескую любезность от подруги Катерины, неслыханное нарушение кодекса поединков. Нарушительницу уже держали несколько рук, но дело не кончено, что-то нехорошее затевалось — Катерина перебросила меч в левую руку и готова драться, два-три рыцаря явно собираются принять ее сторону, а другие готовы им помешать. Там и сям, в разных углах сверкнули клинки, вот-вот наметятся враждующие пары, вот-вот завяжется нешуточная кутерьма…

— Спокойно, милорды! Первый, кто начнет…

Обнаженные клинки растерянно опускались, а иные так и не покинули ножен. На середину зала вышла с обнаженным мечом Сандра из долины Мину — седые пряди в волосах, суровое женственное лицо пожилого рыцаря, — один из лучших мечей Счастливой Империи и неустанная блюстительница кодекса чести. Гомон стих мгновенно.

— Что-то сдается мне, не похоже все это на честный поединок. Никак не похоже. — Она глянула на подругу Катерины так, что попятилась не только та, но и оказавшиеся рядом. — У вас что, родовая вражда?

— Нет, — хмуро выдавила подруга Катерины.

— Тогда почему? Ты что, не знаешь, что за такие выходки придется предстать перед городским советом рыцарей?

— Знаю, — процедила та сквозь зубы.

— Тогда?

— Я отвечу, — шагнула вперед Катерина. — Потому что такие вместе с их оруженосцами, такие вот мужественные тростиночки, позорят рыцарское сословие!

— Основания? — ледяным тоном спросила Сандра, — Ну же, основания? Рыцарь — это человек из благородного рода, который удостоен золотых шпор и соблюдает кодекс. Редко, крайне редко, но случалось даже, что среди рыцарей оказывались, как это ни покажется нам удивительно, мужчины — потому что по капризу природы уродились женственными и обладали достаточной силой, дабы носить доспехи и владеть мечом. Имя им — амазонки. Как видим, даже мужчины, существа исконно слабого пола, могли быть рыцарями. Почему же чье-то телосложение вызывает такую злобу?

— Потому что она еще и чернокнижник!

— Ложь и клевета, — сказала Анастасия. — Через мои руки прошло исключительно то, что несло на себе Печать Благонадежности жрецов Великого Бре. Старые рукописи нужны мне, чтобы…

Презрительные усмешки Катерины и ее подруги переполнили чашу. Хандра последних дней, недовольство собой, сегодняшняя стычка — все сплелось в безоглядную ярость. Анастасия шагнула вперед. Вытянула руку. Ткнула острием кинжала в мякоть указательного пальца и провела пальцем по лезвию меча, оставив на зеркально блестевшей стали размытую алую полоску. Подняла меч перед собой, эфесом к потолку, острием к полу. Настала гробовая тишина — в уважение к Клятве Железа и Крови, — и в этой невероятной тишине Анастасия произнесла звонко, решительно, чеканя каждое слово:

— Я, Анастасия, княжна отрогов Улу-Хем, средняя дочь из рода Вторых Секретарей, клянусь железом и кровью, что совершу подвиг, какого прежде не свершал никто. Клянусь достигнуть Закатного Моря, где тонет к ночи Лик Великого Бре. Достигнуть или умереть! Легенды гласят, что вода Закатного Моря солона. Я попробую эту воду!

Равнодушных не было. Даже у врагов глаза стали круглыми от почтительного страха. Сама Анастасия ощущала пьянящую легкость души и тела — ну вот и решилась наконец, теперь сожжены все мосты, отрезаны все пути назад. Отказаться от клятвы — навсегда вычеркнуть себя из рыцарского сословия. Значит, пора. Таково предназначение — странствовать на закат, вслед за клонящимся к горизонту Ликом Великого Бре.

— Что ж, все мы слышали клятву, — задумчиво сказала Сандра. — Возвращайтесь к веселому пиру, рыцари. Желаю удачи, Анастасия, и да хранит тебя Великий Бре.

И все вернулось на круги своя. Потащили на место столы, зажигали светильники — за окном сгущался серый сумрак. Шмыгали слуги, затирая винные пятна, убирая черепки и неся полные кувшины. Зазвенели кубки. И посреди веселого гомона Сандра тихонько шепнула на ухо Анастасии:

— Еще поговорим. Ночью лучше всего. Сегодня не смогу, завтра…

Анастасия недоумевающе вскинула глаза, но Сандра уже уходила, гордо подняв седеющую голову, и перед ней почтительно расступались юные рыцари. Анастасия тоже пошла к выходу — никого не хотелось видеть, даже друзей. Ее уже не было здесь, посреди коловращения бурной, но устоявшейся до пресноты жизни, где любой прибой, любые волны в конце концов разбивались о незыблемые берега, где у всякой бури были границы, те же обрывистые берега, гасившие бурю, как проливной дождь заливает костер. Пусть на душу ляжет несмываемый грех гордыни, но Анастасия больше не могла метаться среди этих берегов, от одного к другому, от правого к левому и обратно, среди этих стен метаться перепуганной птицей, сглупа влетевшей в тесную комнату. Нужно найти распахнутое окно и вылететь в него, иначе…

Она поднималась по лестнице, ножны меча глухо стукали о балясины перил, и лестница казалась ей бесконечной, как тоска. Кончилась наконец лестница. Тоска не кончалась.

Давешний юноша попался навстречу. Анастасия устало улыбнулась, обняла его, притянула и шепнула в зарумянившееся ушко:

— Пойдем, малыш?

…Она выскользнула из постели, натянула джинсы и тихонько прошла в темно-алом лунном свете к распахнутому окну, присела на широкий подоконник.

Сегодня было полнолуние. Луна висела над крышами, багровая, как всегда, огромная — добрая сажень в поперечнике — вся в темных пятнах, бледно-алых кольцах и полосах. Острая крыша соседнего дома черным наконечником копья четко рисовалась на фоне багрового диска. Говорили, что в незапамятные времена Луна была меньше и другого цвета. Говорили, что раньше ее не было вовсе. Говорили, что на ней живут такие же люди, только выше ростом и щуплее. Говорили, что туда улетела на огненном драконе знаменитая Елена, рыцарь Бурого Ястреба, и этим объясняется ее загадочное исчезновение. Говорили, что там живут не люди, а ведьмы, колдуны и чудовища. Говорили, что есть заклятья, позволявшие увидеть Луну вовсе уж огромной. Говорили…

Дедушкины сказки, легенды, потаенные проповеди еретиков — мало, мало! И абсолютно недостоверно! Временами Анастасия готова была продать душу Гологоловому Хру — в обмен на Знания. Потому что в ее мире не было Знания — одни побасенки. Раздобыть бы что-нибудь, что существовало до Мрака! Ведь должно же было что-то существовать до Мрака. Не зря Копатели…

Анастасия поежилась от нахлынувших мыслей, насквозь еретических. И стало страшно — вдруг Гологоловый Хру почует ее мысли и придет? Как он выглядит? И что он сделает с ее душой? А вдруг ее душа уже давно погублена связью с Копателями?

Над крышами показалась Плывущая Звезда, первая из десятка. Проплыла справа налево над багровым диском Луны, на расстоянии не менее двух лунных диаметров от него — ну, конечно, первая из десяти. Пути всех десяти Анастасия знала наизусть и никогда бы не спутала одну с другой. Голубая, яркая звезда, гораздо больше и красивее Неподвижных Звезд, в основном белых и маленьких. Почему десятки и сотни Неподвижных Звезд остаются на своих местах, перемещаясь незначительно и незаметно для глаза, а Десять Плывущих в сравнении с ними прямо-таки мчатся по ночному небосклону? И куда деваются уплывшие за горизонт облака? И если небо в самом деле хрустальное, откуда там берется дождь?

Пора было остановиться. Бесконечные «почему» были форменным падением в бездну, бесконечным падением и оттого еще более грозным. «Ну вот и стала бы ученым», — сердито говорил когда-то дедушка, рассерженный ее бесконечными «почему».

Ученые? Анастасию они от себя в свое время отвратили напрочь. Потому что не знали ровным счетом ничего — ни монахи-ученые, ни светские. Многочасовые споры до хрипоты о значении какого-нибудь третьестепенного понятия; кропотливые расчеты движения звезд, замкнутые на самих себя, гонка по кругу; бесконечные диспуты о том, какую из букв алфавита Великий Бре придумал раньше, какую потом. Б-р-р! Кровь замерзает! А кровь у Анастасии была горячая, что с грустью отмечали учителя, предрекая ей не самое лучшее будущее, сплетенное из одних безумств и безрассудств. И оказались правы, в общем. Золотые шпоры заслужила быстрее других, участвовала в турнирах и междоусобных войнах княжеств, зверей убивала — но все равно, Бре весть почему, осталась несерьезным рыцарем-шалопаем — как в глазах окружающих, так и в собственных. А теперь еще и клятва… Мать женственно промолчит, стиснув зубы, и все поймет. А вот отец — слез будет… И ведь самой страшно до ужаса, но что поделать? Решилась наконец…

Она смотрела на спящий город так, словно там в переплетениях темных улочек таилась сама Истина, правдивое, неподдельное Знание. Но ничего такого, понятно, не было за распахнутым окном — только багровая ночная полутьма, спящие под острыми крышами люди всех сословий да изредка — дремотно пришаркивающие шаги ночного дозора.

Верстовой столб 2. ПРАЗДНЕСТВО ПО ВСЕМ ПРАВИЛАМ

Статуя переживет народ.

Н. Гумилев

Красавчика-слугу Анастасия вежливо выпроводила поутру, сунув в руку два золотых. Верная Ольга хитро и неискусно отводила глаза — значит, и у нее была своя тайна. Анастасия мимоходом щелкнула ее по носу, они быстренько позавтракали, накинули плащи: Анастасия — родовой синий с белым единорогом, Ольга, как и полагалось оруженосцу — фиолетовый без герба; надели на шеи церемониальные золотые цепи с Пятью Звездами, выложенными сапфирами. Прицепили мечи в парадных ножнах со множеством золотых накладок. Анастасия, поставив ногу на табурет, поправляла золотую шпору. Покосилась на Ольгу.

Ольга почему-то жарко покраснела.

Они вышли на улицу. Народу там было — не сосчитать, и все, понятно, принаряженные в праздничное, поспешали в одном направлении — к храму. Засвистала флейта, ударили медные тарелки, и Анастасия оглянулась. Четко печатая шаг, по четыре в ряд посреди мостовой шагали Красные Дьяволята, личная гвардия Серого Кардинала — алые камзолы с черными языками пламени на груди и на рукавах, алые береты с оранжевыми перьями, желтые брюки. Девушки были как на подбор — рослые и женственные. Глаза у Анастасии нехорошо сузились — драться с офицерами гвардии ей приходилось (Ольга, понятно, могла пока что драться только с сержантами и рядовыми, о чем ужасно сожалела.) Гремела древняя боевая песня.

— Ходить-то они умеют, — сказала Анастасия. — А вот… Она охнула, осеклась, вгляделась пристальнее. Нет, никаких сомнений. Рядом с очередной двадцаткой Дьяволят браво маршировала вчерашняя напарница Катерины — в форме на сей раз, с золотыми сержантскими факелами на рукаве. А запястье аккуратно перевязано. Анастасию она не заметила — чересчур уж старалась показать свое искусство маршировки.

Анастасия подтолкнула Ольгу и показала ей глазами:

— Вот эта, я тебе говорила.

— А вторая, Катерина эта самая?

— Ее не видно. Может, уже прошла.

— С сержантами мне драться можно… — мечтательно сказала Ольга.

— Олька!

— А я — ничего. Они ж сплошь и рядом сами, чисто случайно нарываются…

— Тихо! — урезонила Анастасия. — Все-таки сегодня такой день.

К храму, Собору Пяти Звезд, они подошли молча. Собор был выше и огромнее всех прочих зданий города — даже взметнувшиеся справа над крышами зубчатые темно-красные башни были, понятно, пониже. У входа Анастасия, как полагалось, трижды оттолкнула от себя выставленной ладонью что-то невидимое — влево, вправо и вперед (так это со стороны какому-нибудь дикому язычнику показалось бы, а в святой истинной вере означало, что верующий отвергает всех трех главных врагов человечества, побежденных и проклятых Великим Бре).

Несмотря на все свои потаенные сомнения, многие из коих то ли опасно граничили с ересью, то ли ересью чистейшей воды и были, Анастасия ощутила робость и душевную приподнятость — все же это был Собор. Огромный зал, где стены сверху донизу украшены яркой искусной мозаикой, изображавшей свершения и победы Великого Бре. Десятки лампад светились под мозаикой, а впереди, напротив входа, сверкал золотой диск со множеством лучей — Лик Великого Бре. И под ним уже стояли лицами к пастве двенадцать почтенных жрецов — Почетный Президиум — в ниспадающих белых одеждах. Седые волосы перехвачены золотыми обручами с маленькой копией Лика Великого Бре, на груди каждого — Пять Золотых Звезд. Так были одеты одиннадцать. А вот двенадцатый — вернее, третий, если считать слева, и десятый, если считать справа, — выглядел совсем иначе. На нем мешком висел серый балахон с опущенным на глаза капюшоном — только глаза посверкивали в прорезях да кончики пальцев высовывались из широких рукавов. Как повелось с незапамятных времен, так и должен был выглядеть Серый Кардинал — один из двенадцати жрецов, отвечавший за душевную чистоту и незамутненность помыслов паствы.

Анастасии, вместе с другими равньми ей по сословию стоявшей в первом ряду, показалось вдруг, что взгляд Серого Кардинала встретился с ее взглядом, и по ее телу прошла дрожь — но это не страх перед всесильным жрецом, здесь что-то совершенно иное…

Первый Жрец вышла на возвышение перед неподвижной шеренгой остальных одиннадцати и, пытливо всматриваясь в лица паствы, нараспев произнесла ритуальный вопрос:

— Есть ли среди вас те, кто считают, что Почетный Президиум недостоен?

Молчание.

— Есть ли среди вас еретики, диссиденты и вкушавшие кукурузу? Изыдите, таковые!

Молчание. Все стоят неподвижно.

— Тогда разрешите же мне, о приверженцы святой истинной веры, передать вам теплый отеческий привет от Пяти Звезд, Ослепительного Лика, Великого Бре!

Пламя лампад колыхнулось — паства, как полагалось, молотила в ладоши, ожесточенно, самозабвенно, исступленно, вкладывая всю силу (единственной ложкой дегтя Обедни было то, что потом ладони долго побаливали и ныли, даже распухали ощутимо). Гром рукоплесканий шквалом метался по Собору, не находя выхода. И Первый Жрец, и остальные Старейшие тоже старались изо всех сил — кроме, вдруг сообразила Анастасия, Серого Кардинала. Не то чтобы Кардинал не проявляла истовости, нет, но она словно боялась причинить себе боль, словно она… Широкие серые рукава сползли к локтям, и на запястье белеет повязка…

У Анастасии перехватило дыхание. Она узнала руки Серого Кардинала — руки Катерины!

Вот так так! Анастасию угораздило схватиться с самим Серым Кардиналом Тома — вообще-то Кардиналом можно стать в любом возрасте, среди них как раз редки старцы, такая уж должность. Но откуда эта вчерашняя злоба? Что Анастасия ей сделала и чем обидела? Н-да, узелок…

Аплодисменты смолкли, и глас Первого Жреца плыл над паствой, смешиваясь с волнами благовонного ладана:

— Вначале был Мрак, в коем смешались земля и небо, воды и скалы, ничего, кроме Мрака, и владел им недостойный владыка Зловещий Ро. Долго так длилось, дольше, чем под ветром разрушаются скалы, дольше, чем существуют Луна и Неподвижные Звезды. Но вот сквозь Мрак пробилось сияние — дочери и сыны мои, то сияли Пять Звезд, Созвездие Святой Истинной Веры, Великий Бре. И рассеял он Мрак, и Пять Звезд превратились в Лик Великого Бре, каждоутренне встающий из Рассветного Океана и каждовечерне тонущий в Закатном Море, чтобы вновь неисповедимым образом очутиться в Рассветном Океане. И отделил Великий Бре воды от суши, сделав воду мокрой, землю плоской. И была вначале земля малая, а потом стала огромна. И населил Великий Бре в неизреченной милости своей землю людьми и животными, служащими людям. А чтобы не забыли люди о гневе божественном, который может в любой миг излиться на отступников, создал Великий Бре чудовищ и диких зверей людовредительных. И возжег он белые неподвижные звезды, отправил по небу в вечное странствие звезды плывущие, а ночного освещения ради возжег багровую Луну. Велико было стремление сил зла помешать Великому Бре творить скалы и воды, людей и звезды. Но разбил Великий Бре сатанинские полки. И явился черный демон, Стеклянноглазый Тро, смуту несущий, — но поборол его Великий Бре силою мысли. И явилась Блудница Анах, разврат в умах сеющая, — но поставил ей ногу на выю Великий Бре и низверг. И явился самый лютый, таящийся в зарослях кукурузы Гологоловый Хру, ловец душ человеческих — но одолел и его Великий Бре, а затем проклял кукурузу и вкушающих ее. И благодать разлилась тогда под Ликом Великого Бре, и восславил его люд знатный и простого звания в мыслях своих, речах и свершениях. А если еще и таятся среди нас еретики, диссиденты и подлые вкушатели кукурузы, то исключительно потому, чтобы страшной участью своей упредить верующих о кознях Гологолового Хру.

Первый Жрец воздела костлявые старческие руки, и остальные Жрецы тихо, истово запели.

— И царили вначале среди племени людского беспорядок, неразбериха, разброд, безверие, вседозволенность, путаница и шатания, — продолжала Первый Жрец. — Но явились вначале верные слуги Великого Бре, славные основатели многих дворянских родов, опоры Счастливой Империи. И сказал Великий Бре: сей порядок, на смену Хаосу и Мраку пришедший — незыблем! И да расточатся враги его! Аминь! И души тех, кто был верен заветам, перенесутся после смерти в благодатные вечнозеленые края Светлого Завтра, а души отступников сгинут в холоде и сумраке Свалки Истории! Аминь!

И вновь полилось торжественное песнопение.

…Уже закончилась Обедня, уже Анастасия ждала своей очереди у выхода из Собора, где согласно ритуалу жрец сноровисто макала печатку в краску и оттискивала на лбу склонившегося верующего Пять Звезд. А беспокойство все не проходило — ошиблась она, или злые глаза Серого Кардинала не отрывались от нее на протяжении всей Обедни?

Верстовой столб 3. ЗА ПОРОГОМ МРАКА

Мы — забытые следы

чьей-то глубины.

А. Блок

Анастасия открыла дверь на тихий стук — и отступила, склонилась в поклоне:

— Милорд Сандра, такая честь…

Сандра, твердо, но удивительно бесшумно ставя каблуки сапог, прошлась по комнате от двери к окну, и назад, и снова к окну. Анастасия молча поворачивала голову следом. Ждала. Сандра присела у грубого резного стола, глянула на два пустых кубка, подняла забытую юношей застежку для волос, усмехнулась:

— Жизнь продолжается… Садись.

Анастасия села и молчала, почтительно и выжидательно.

— Ну что, девочка моя? — спросила Сандра. — Мечешься, ищешь неизвестно что, выспрашиваешь и выпытываешь. И совсем не думаешь, что где-то на этом пути могут встретиться люди, которые получают плату как раз за пересказ чужих разговоров… Княжна Анастасия, мне доводилось видеть костры, на которых сгорали дворяне и знатнее тебя…

— Но последний из этих костров вспыхивал так давно… — сказала Анастасия, невольно поежившись.

— В том-то все и дело. Кое-кто считает: это плохо, что костров так давно не было… А хуже всего на свете, знаешь ли — попасться на глаза, когда позарез необходим наглядный пример. Улавливаешь, куда ведут мысли старого рыцаря?

— Но я же…

— Вот мне и любопытно знать. — Сандра не сводила с нее глаз. — Насколько далеко ты продвинулась в своей ереси? Нет-нет, — она подняла широкую ладонь в старых шрамах, — только не вздумай уверять меня, что в святой истинной вере ты крепче Первого Жреца. Все равно не поверю. Потому что прожила долгую жизнь. Потому что ты зря думаешь, будто тебя первую стали посещать сомнения и ты первая задумалась над многими вещами, над которыми запрещено думать. Девочка, предшественников у тебя было множество. И каждому в запале юности казалось, что именно он был самым первым… Пойми ты это и не играй в детские тайны. Итак?

Анастасия колебалась. Невозможно было представить, чтобы Сандра, хранитель кодекса рыцарской чести, могла донести. Нужно решаться. И она решилась:

— В Великом Бре я не усомнилась ни разу. Однако мучает вопрос: верно ли жрецы передают Его заветы? Кто дал им право говорить от Его имени? Кто видел подтверждение этого права? Где свидетели? И наконец — не существовало ли и до Мрака нечто, люди и вещи?

Она замолчала и с тревогой вскинула глаза. Сандра смеялась тихонько, почти неслышно, и ее лицо на миг стало совсем добрым. Но только на миг.

— Вот видишь, — сказала Сандра. — Об этом я и говорила. Старые вопросы. Древние. В тысячный раз сегодня прозвучавшие. Когда-то, лет сто назад, даже кипели греческие споры, и с материалами дискуссий можно было при известной настойчивости ознакомиться. Болтают даже, будто некогда за власть боролись три Собора, и все по-разному толковали заветы Великого Бре. Победил один из них… Но потом времена изменились, со спорами и дискуссиями было покончено. Заступы по-прежнему вонзаются в землю, Копателей преследуют все яростнее, и попавшие в руки жрецов исчезают бесследно. Но еретики упрямы, и приходят новые… — Она спросила резко: — У тебя что-нибудь есть? Ну, смелее!

Анастасия открыла дорожную шкатулку, нажала нужный гвоздик и достала из открывшегося потайного ящичка тот самый флакон — пустой, матовый, неимоверно легкий. Вертя его в сильных пальцах, Сандра вслух читала слова, составленные из выпуклых букв, удивительным образом составлявших одно целое с флаконом:

— Шампунь «Ивушка» для мытья волос в воде любой жесткости. г. Свердловск цена 1 р. 15 к. ГОСТ 18-297-76…

— Цена — вещь понятная, — сказала Анастасия. — Хоть и неясно, при чем тут эти «р» и «к». Мытье волос, вода… Разве вода бывает жесткой? Жесткая… ну, постель. И все остальное непонятно напрочь. Что это значит?

— Откуда я знаю? — Сандра небрежно поставила флакон на стол. — Девочка, у многих найдутся за семью замками вещички и загадочнее. Не в них дело. Само их существование, сама их необычность неопровержимо гласят: что-то было до Мрака. Иначе откуда все эти вещи, несомненно сделанные человеческими руками? Ты ведь сама до этого додумалась, иначе не связалась бы с Копателями, верно?

— Да, — сказала Анастасия. — Сначала я хотела стать Жрецом, потом подумала — уйдут годы…

— Прежде чем ты приобщишься к великим тайнам и окажешься в неких подземельях, набитых загадочными вещами, да? Молодец, что вовремя одумалась. Другим это не приходило в голову, и они напрасно теряли долгие годы…

— Напрасно?

— Напрасно. Никаких подземелий нет. Если они и были, о них забыли сами Жрецы. Или давно уничтожили их, что вернее. А странные находки временами лежат прямо на земле, ибо слишком велики, чтобы можно было спрятать или уничтожить их.

— О чем вы? — жадно спросила Анастасия.

— Сама не знаю. Просто припомнила фразу из одной летописи. Сейчас этой летописи, по-моему, уже не существует — у нас ведь потихоньку сжигается все, кроме сказаний о рыцарских подвигах, даже Хроники Империи исчезают, хотя, казалось бы, кому, как не Императорам, сохранять и оберегать память о предках?

— Значит, и легендарная библиотека Императора…

— Сказки, — грустно усмехнулась Сандра. — Поскольку все слухи насчет меня и супруга Императора, скажу тебе откровенно, полностью отвечают истине — я бы знала… Нет и легендарной библиотеки. Ничего нет. А по тому, что есть, невозможно ничего понять. Впрочем… Знаешь, существует одна древняя картина, из которой и можно сделать вывод, что в незапамятные времена Великий Бре иногда появлялся на земле в человеческом облике.

— Картина, написанная до Мрака? — завороженно спросила Анастасия.

— Кто это может определить? — грустно усмехнулась Сандра. — Уверенньм можно быть в одном — в счете времени. Спасибо звездочетам. Их хроники уходят в прошлое на четыреста тридцать лет. Впрочем… Есть ли Год Первый хроник годом конца Мрака, не знает никто.

— Родовые хроники уходят в прошлое самое большее на триста пятьдесят лет, — вставила Анастасия.

— Вот именно.

— Вы столько знаете, милорд Сандра…

— Глупости. Мне как-то пришло в голову — я знаю только то, что ничего не знаю. Знаю, что передо мной — бездна Незнания. Но вот что мне очень хотелось бы знать — откуда в нас это яростное желание, эта бешеная жажда Знания, которая оказывается сильнее всех пыток и костров? Если в нас ее заложил Великий Бре, почему он не наделил вместе с жаждой знаний и способностями ее утолять? Очередное испытание роду человеческому?

— Но все же, все же? — жадно спросила Анастасия. — Что еще вы знаете?

— Великий Бре, перед нами Мрак! — в сердцах сказала Сандра. — Мифов и легенд превеликое множество, но невозможно определить, какие из них — пусть искаженные, но отголоски далекой чужой жизни. Какова величина земли? В одном обрывке старинной книги на это дается ответ — тысячи километров. Но никто не знает, что такое километр — мера длины? Дневной конский переход?

— Старые книги?

— Большей частью вздор, — махнула рукой Сандра. — Уцелевшие страницы, серединки истлевших книг. Они только запутывают. Вообрази себе, каково читать: муж приходит домой пьяный и бьет жену! Муж бьет жену! Написали бы еще, что муж рожает!

Анастасия звонко рассмеялась.

— Самые простые понятия забыты. — Сандра досадливо поморщилась. — Сколько раз я читала, что женщины раньше носили «платье». Она снимала платье. Платье до пола. Платье до колен. Платье выше колен. Это, должно быть, вроде рубашки, но к чему поверх штанов еще и рубашка до пола?

— Мода? — предположила Анастасия.

— Хру его ведает! А исконный рыцарский девиз: «Я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик!» Что-то же это должно означать?! Не могли же наши предки взять с потолка рифмованные строчки? Славные предки, славные Секретари… Что такое Секретари? Почему они были только Первые, Вторые и Третьи, а о Четвертых или Пятых никто и слыхом не слыхивал? Миллион вопросов.

— Значит, вы — в Оппозиции? — затаив дыхание, еле выговорила Анастасия запретное слово.

Самые разные слухи кружили о загадочной Оппозиции — тайном обществе посвященных рыцарей, где вместо Кодекса почитают еретическое учение Уклон, где лелеют запретные знания и знают ответы на все вопросы.

— Болтовня юных оруженосцев после вечерней зари, — отмахнулась Сандра. — Нет никакого Уклона, а все попытки создать Оппозицию кончались крахом — все проекты как-то тихо и незаметно умирают сами по себе, неизвестно почему. Скорее всего — слишком мало знаний, чтобы возвести фундамент серьезного учения или сопротивления. А что за союз инакомыслящих без учения-фундамента?

— А почему бы просто-напросто не поехать к Закатному Морю?

— Вот о твоей клятве мы и поговорим. Ты, надеюсь, не думаешь, что тебе первой это пришло в голову? Были такие смельчаки во все века… Но ни один не вернулся. Во-первых, летописи не врут — в закатной стороне и в самом деле наверняка хватает неизвестных опасностей, загадочных и смертельных. А во-вторых… Ты ведь, скорее всего, собираешься, как и положено рыцарю в такой ситуации, вернуться домой, рассказать все родителям, получить благословение, собрать отряд и снарядить его? Да? Как раз поэтому твой путь может прерваться еще до вступления на Неизвестные Земли, еще в пределах Империи…

— Жрецы? — спросила Анастасия.

— Они. Серые Кардиналы, сколько их ни есть, почему-то не выносят рыцарей, путешествующих к Закатному Морю. Может быть, потому ни один рыцарь и не вернулся…

— Вы хотите сказать, что мне не доехать? Что все предрешено и обречено?

— Как знать… Если выедешь завтра и поскачешь не домой на восход, а прямо на закат, если будешь держаться вдали от Тракта — как знать… Пока спохватятся, пока прикинут и обсудят, пока снарядят погоню… Несколько дней у тебя, во всяком случае, будут. Хочется верить…

— Хочется верить, — повторила Анастасия. — Однако… Милорд Сандра, уверены ли вы, что перед нами — путь обретений, а не утрат?

— То есть?

— Предположим, мы узнаем, докажем неопровержимо, что жизнь до Мрака — не миф, что жили некогда Древние. И погибли. Вероятнее всего, погибли, оставив жалкую горсточку не помнящих родства… Но что, если Знание об их жизни и кончине не обогатит нас, а наполнит ужасом перед познанным? Ведь возможно и такое?

Она остановилась посреди комнаты, в лунном багровом сиянии, замерла, как струнка, готовая отозваться на легкое прикосновение, посторонний звук поблизости. Сандра приглядывалась к ней устало и печально.

— Так как же? — спросила Анастасия.

— Ты умна, — тихонько сказала Сандра. — Ты умеешь смотреть в корень. По пальцам можно пересчитать тех, кто задавался этим вопросом…

— Я знаю, — сказала Анастасия, — Я потому и еду. Впрочем, я уже… когда поклялась…

— Тогда — не мешкай.

— Мешкать не буду, — сказала Анастасия. — Меня, кажется, угораздило повздорить с Серым Кардиналом.

— Что?!

Анастасия рассказала кратко. Потом добавила:

— Вообще-то я могла и ошибиться…

— А если ты не ошиблась, — тебе не показалась странной ее к тебе вражда?

— Еще бы. Все выпады насчет моей мужественности — не более чем предлог?

— Ох, похоже, — сказала Сандра. — Быть может, твои связи с Копателями… Доказать их наверняка еще не доказали, иначе не сидеть бы тебе здесь так беззаботно. Но что-то они пронюхали, какие-то ниточки потянули. А тут еще твоя Ольга…

— Олька-то при чем?

— Так ты не знала? — На сей раз Сандра выглядела нешуточно удивленной. — Понимаешь ли, о твоем оруженосце давно кружат нехорошие слухи. Относительно мужчин… Одно к одному, полешко к полешку — а там и костер. Ты знаешь, сколько нужно сложить поленьев, чтобы «охапка полешек» стала «костром»?

— Нет, — сказала Анастасия, чувствуя сухость во рту.

— Вот видишь… И никто не знает… кроме Серых Кардиналов. Точнее говоря, только они одни могут повелеть считать костром любое количество поленьев, какое сочтут нужным.

— Понятно, — сказала Анастасия. — Значит, выезжать мне не позднее завтрашнего рассвета, я так понимаю…

— Лучше всего так и сделать, — склонила голову Сандра. — Не стоит рисковать. Особенно теперь.

— Но мне…

— Все, что тебе понадобится, уже лежит в твоих вьюках, — сказала Сандра. — Припасы, стрелы, все прочее… Благодарить не нужно. Отблагодаришь тем, что вернешься. Я ухожу. Удачи.

— Подождите! Я… — Анастасия мучительно искала слова, но в голове образовалась жуткая пустота.

— Не нужно. К чему лишние слова, все эти долгие прочувствованные прощания? — Сандра забрала со стола кожаные перчатки с раструбами и встала. — Тебе это ничем не поможет и не вдохновит, а я лишний раз буду терзаться мыслями об упущенном в молодости, о том, на что сама так никогда и не решилась. Удачи…

Она резко повернулась, так, что над полом взметнулся черный плащ с оранжевым мифическим чудищем слоном. Через миг ее уже не было в комнате, дверь затворилась плавно и беззвучно. Показалось, что и не было никакой Сандры — морок, сон, ночное наваждение.

Анастасия стояла в багровом сиянии, опустив руки. Только сейчас она осознала, что все всерьез, все неотвратимо, что завтра она, выезжая из городских ворот, свернет направо, в сторону заката, и ее судьба отныне — скакать за плывущим к горизонту Ликом Великого Бре. Страха она не испытывала — но казалось, что парит над полом, не ощущая его, взмывает, как легкий и горький дым костра.

Верстовой столб 4. БУГОР

А ты проснись на рубеже

какой-то смутной веры…

Н. Тряпкин

Потом она вспомнила про Ольгу и вернула себя, тело и мысли, в реальный мир. Тихонько выскользнула в полутемный коридор, освещенный лишь двумя тусклыми светильниками в противоположных его концах, прокралась к двери Ольги и легонько толкнула ее ладонью. Дверь не поддалась. Прикусив нижнюю губу, Анастасия, не раздумывая долго, вынула из сапожка кинжал, осторожно просунула лезвие в щель, приподняла им кованый крючок, нажала рукой. Дверь отворилась беззвучно — трактирщик не жалела масла на петли. «Грабителем бы тебе быть, княжна», — подумала Анастасия, змейкой проскальзывая внутрь. Накинула крючок.

В комнате — багровое сияние Луны и тишина. На подушке — две головы, чернокудрая и светлая. Анастасия оглянулась, присела в свободное от одежды кресло. Закинула ногу на ногу. Всмотрелась в спящих, покачивая носком сапожка. Обнаженная рука мужчины лежала поверх покрывала — мускулистая, совсем не мужская.

Жаль, что оказался свидетель, но времени нет, выезжать нужно на рассвете, а до рассвета рукой подать. Ничего, Ольку можно для разговора увести в свою комнату. Анастасия встала, бесшумно шагнула вперед и тихо позвала:

— Олька!

Словно она дернула за невидимую ниточку. Светлая голова мгновенно взметнулась с подушки, а рука нырнула под подушку. Багровый лунный блик сверкнул на лезвии ножа. Не успев ничего осознать, Анастасия привычно уклонилась. Нож просвистел рядом и с противным глухим стуком вошел в стену, отнюдь не бумажную. «Ничего себе мужик!» — по инерции подумала Анастасия удивленно и зло, а ее тело опытного бойца само метнулось вперед.

Она приставила кинжал к горлу мужчины и тихонько посоветовала:

— Тихо… Соседей перебудим.

Как ни странно, казалось, именно опасность разбудить соседей и заставила его замереть. Только глаза свидетельствовали, как он жалеет, что не умеет убивать взглядом, испепелять. Наверняка, та еще пташка…

Тем временем проснулась Ольга, вскинулась, зажала ладонью рот, заглушая крик. Глазищи стали в пол-лица, но страх тут же пропал из них — она узнала Анастасию.

— Очень мило, — тихонько сказала Анастасия, не спуская глаз с мужчины и по-прежнему сторожа кинжалом его горло. — Это ж надо — тянуть в постель такое вот сокровище, которое спросонья бросается ножиками… Где ты его выкопала? А если я его сейчас за такие штучки…

— Не смей! — шепотом вскрикнула Ольга. — Иначе я тебя убью!

— Приятно слышать, — сказала Анастасия. — Похоже, я своего оруженосца и не знала… А если я Красных Дьяволят позову? (Мужчина напрягся.) Лежать! Рыцарь шутит. Господа мои, вам не кажется, что ситуация создалась ужасно щекотливая? Как мы из нее будем выпутываться, знает кто-нибудь?

— Я думал… — начал мужчина (Анастасия чуть отвела лезвие от его горла). — Ну, если бы я знал, что это ты, я бы не стал…

— Великолепно, — сказала Анастасия. — Прелестно. Изумительно. Значит, у меня в ваших еретических кругах репутация своего человека?

— Рассказала? — не решаясь повернуть голову, мужчина с упреком скосил на Ольгу глаза.

— Да нет, — ответила за нее Анастасия, отступила на два шага. — Сама догадалась, трудно разве? Ну вот что, вы, оба. Вылезайте-ка из постели, и побеседуем. Право же, самое время.

Она не собиралась отворачиваться — кто знает, что еще может выкинуть этот тип и сколько у него ножей, — но мужчина, к ее удивлению, преспокойно вылез обнаженным из постели и неторопливо оделся на ее глазах без тени обычной мужской стыдливости. «Еще один извращенец, — сердито подумала Анастасия. — Или просто распущен сверх меры».

Из предосторожности она уселась поодаль, рядом с висевшим на стене мечом Ольги. Оглядела их, сидящих напротив, встревоженных, но не выглядевших виноватыми, и сказала, гася напускной бравадой последние сомнения и тоску:

— Дела такие, Олька. Я уезжаю к Закатному Морю. На рассвете. Не откладывая. Принуждать никого не могу…

Она ожидала чего угодно, но не этой вспыхнувшей в глазах Ольги радостной готовности:

— Я с тобой!

— Ты что, всю жизнь мечтала о таком путешествии? — опросила Анастасия.

— Ну, не всю жизнь, с некоторых пор…

— Вот именно, — хмуро сказал мужчина.

— А ты бы помолчал, как тебе и положено, пока идет женский разговор, — не сдержалась Анастасия.

— А если я считаю, что по-другому положено?

— И у тебя, понятно, есть подлинные летописи Древних, где черным по белому записано, что до Мрака мужчины и лежали сверху, и сильным полом были? — медовым голоском спросила Анастасия, и эта невинность тона была похлеще издевки. И мужчина это понял. Он сказал хмуро:

— Нет. Ничего подобного у меня нет.

— В таком случае, на чем твоя нахальная уверенность основана, прости меня?

— На снах и убеждениях.

— Убеждения, конечно, вещь хорошая, — сказала Анастасия. — Но к ним бы еще и доказательства…

— А у тебя есть доказательства, что с Великим Бре все обстояло так, как учат жрецы?

— Нет, — честно призналась Анастасия.

— Вот видишь. У вас свои жрецы, у нас свои.

— Логично, — сказала Анастасия. — Но коли в Соборах прославляют Великого Бре, а не ваши догмы, не следует ли отсюда, что правы наши жрецы?

— Это как посмотреть. Временная победа еще не означает…

— Не надо, — сказала Анастасия. — Не будем. Знаешь ли, я чуточку наслышана об умении еретиков вести длиннейшие дискуссии. Вы в них поднаторели, я знаю. А я — рыцарь. Я человек дела. Да и некогда мне с тобой дискутировать. С рассветом я должна быть в пути. А теперь объясни-ка мне, Олечка, отчего это ты так спокойно и радостно встретила весть о путешествии к Закатному Морю?

Вместо ответа Ольга обернулась к мужчине, и он заговорил — с явственно различимой ноткой снисходительности.

Анастасия готова была вспылить, но превозмогла себя и молча слушала.

— Жрецы вас обманывают, — говорил он. — Гологоловый Хру вовсе не злой дух, а былой сподвижник Великого Бре, его названный брат. Творя мир, они поссорились, и Гологоловый Хру хотел увести веривших ему за Бугор.

— Это куда еще? — скептически усмехнулась Анастасия.

— Далеко, далеко, у Закатного Моря, высится Бугор. А за Бугром есть все, там живут счастливо и богато, там сверкающие повозки силой волшебства ездят без лошадей, а сверкающие ящики поют без спрятанных внутри певцов — стоит только произнести заклинание. Там много невиданной одежды, много невиданных яств и питий. Давным-давно, у Начала Времен, Гологоловый Хру хотел увести преданных ему за Бугор, дабы вкусили они полными горстями из полных чаш, — мужчина говорил с запалом, с жаром, даже снисходительность пропала. — Но коварный Бре послал на землю Мрак, а потом представил все так, будто он и создал землю и скалы, людей и животных. На самом деле все сущее создал Гологоловый Хру из священного кукурузного початка, упавшего с небес — и листья початка стали реками, кочерыжка — землей, а зерна — живыми существами. Но жрецы Великого Бре скрыли от вас и эти истины, и путь за Бугор, растоптали саму память о нем. И многие ушли туда, в землю обетованную, а другие остались, дабы распространять свет святой истинной веры.

Если честно, в голове у Анастасии был полный сумбур и ералаш. В речах мужчины были свой резон и своя логика. Во всем, что касается Великого Бре, полагаться приходится исключительно на жрецов — а где чудеса и откровения с небес, где божественные доказательства? Однако невозможно сразу, с размаху, вдруг изгнать из разума и души с детства привычные истины и заменить их новообретенными. Сознание против такого бунтует, протестуют чувства, страх выплывает из глубин мысли, кружится голова…

Анастасия наклонилась вперед и впилась взглядом в его лицо. Он стойко выдержал взгляд. Зато Анастасия — вот небывальщина! — ощутила тень смущения. И все же спросила твердо:

— А где доказательства?

— Доказательства — за Бугром. И чтобы попасть туда, вовсе не обязательно умирать, как это обстоит со Светлыя Завтра. Если ты дойдешь, все увидишь сама и уверуешь.

— Ну что ж… — сказала Анастасия. — Быть может, у тебя найдутся какие-нибудь описания предстоящего мне пути?

— Нет. Кто попадет туда, уже не возвращается, не в силах он уйти из страны счастья…

— И все же трудно поверить, — сказала Анастасия. — Очень трудно…

— Но ты ведь уже отважилась переступить некоторые запреты. Я о твоих связях с Копателями говорю. Они мне известны.

— Ох, все сложно… — вздохнула Анастасия и сообразила вдруг, что говорит с ним, как с равным — хотя он, судя по одежде, был из рода ремесленников. Более того, говорит с ним серьезно, как женщина с женщиной! Она выпрямилась, досадливо поморщившись: — Послушай, а не замышляешь ли ты к нам присоединиться?

— Увы, нет.

— Что так?

— Долг, — сказал он с неприкрытой тоской. — Понимаешь ли, у меня свое место в этом мире, и старейшины считают, что покидать мне свое место пока что рано…

Анастасия хотела съязвить, но посмотрела на него пристальнее и отвела глаза, смутившись перед этой неприкрытой и нешуточной грустью. Великий Бре, да что с ней сегодня творится, не узнает себя…

— Прелестно, — сказала она. — Говорили же старики — стоит раз связаться с еретиками, так и покатится… Кстати… — Она все же не решилась выпалить это одним духом, помедлила: — Кстати… — Она покосилась на распахнутое окно, багровый диск Луны, закончила деланно бодро и равнодушно: — А душу мою Гологоловый Хру покупать будет?

— Еще одна побасенка. Хру никогда и ни у кого не покупал душ. Зачем они ему? Он царит там, за Бугром. О чем ты еще хочешь спросить?

— Считалось — и мне нелегко расстаться с этой истиной, — что все сущее сотворил Великий Бре. Ты же уверяешь, что творец всего сущего — Гологоловый Хру. Что, если придет кто-то третий, кто уверен, что мир наш и все живое и неживое обязаны существованием… ну, хотя бы Блуднице Анах?

Он дернулся так, что Анастасия невольно положила руку на кинжал. И сказал в полный голос:

— Ересь! Как раз Хру победил и Анах, и Косматого Тро, но Бре украл у него эти победы! А еще…

— Тише, тише, за стеной проснутся, — сказала Анастасия. — Я пошутить хотела.

Но на самом деле эта мысль о третьем, вновь все ставящем с ног на голову, натолкнула ее на новые серьезные размышления. Если несколько истин объявляют себя подлинными, отвергая остальные, где же тогда Истина и в чем она? Нет, чем дальше, тем тверже убеждаешься — верить следует только тому, что увидела своими глазами. Пусть эти мысли считают еретическими те, кто в качестве доказательств пользуются исключительно словами. Пусть. Зато собственные глаза не лгут.

— Но я-то вернусь! — сказала Анастасия. — Ведь если не возвращаться, как оставшиеся узнают, что права я, а не они?

— То, что ты говоришь, — грех гордыни, — мягко попрекнул он.

— А возможна ли жизнь без грехов? — спросила Анастасия.

Он промолчал. Видимо, не имел на сей счет твердого мнения. Или его загадочные старейшины такового не имели.

— То-то, — сказала Анастасия скорее устало, чем злорадно.

Верстовой столб 5. ТАМ ПЕСОК ГОРЮЧ…

Шагай пешком, не чуя ног,

и знай: в грядущем, озорник,

твой след, пролегший поперек

всех троп, тропинок и дорог,

поставит критику в тупик.

Л. де Грейфф

…становилось все очевиднее, что заблудились они основательно. Вообще-то, карта для этой части Счастливой Империи была у них с собой (им еще не один день предстояло ехать по землям, подвластным деснице Императора), но они давно свернули с Тракта. А путешественник, намеренно или случайно свернувший с Тракта, порой вдруг обнаруживал, что старые лесные дороги, по которым он едет, чем дальше, тем гуще зарастают травой, а там и обрываются в порослях молодых сосенок. И наоборот, как-то незаметно возникают новые тропинки, Бре ведает, кем, когда и зачем проложенные. И завести они могут в самые неожиданные места — к жилищу отшельника, городу, разбойничьему лесному притону, купеческому складу, руднику, логову чудовища. Кому как повезет. Или кому как не повезет. Анастасия с Ольгой свернули с Тракта вполне намеренно, опасаясь погони Красных Дьяволят, и потому винить следовало лишь самих себя. Или, в крайнем случае, козни Гологолового Хру, как повелось. Страх перед Хру был, правда, чуточку поколеблен, но сейчас он готов был вновь напомнить о себе и захватить утраченные позиции — вокруг лес, лес, лес, иногда редевший, иногда непролазной чащобой стискивавший, душивший тропу, где два всадника не смогли бы держаться стремя в стремя.

Анастасия давно уже бросила поводья Росинанта, полагаясь на конское чутье. Однако незаметно было, чтобы конь чуял верный путь, — он просто шагал, размеренно и устало, плелись у его передних ног Бой и Горн, притихла Ольга, и два заводных коня понуро тащились на чембурах, отягощенные вьюками. Кавалькаду обуяло уныние. Шлем и кольчуга казались Анастасии непривычно тяжелыми. Лик Великого Бре отстоял от верхушек деревьев на высоту стрелы, не более.

Анастасия чувствовала себя скверно. Самое тяжелое в трудной и опасной дороге — первые шаги, первые переходы, когда ничего еще не ясно, когда опасности зыбки, туманны, не оформились в целое, неизвестны друзья и враги, и не вкусил еще радости первых побед и поучительной горечи первых поражений. Неизвестность. Самое тяжелое в жизни.

Поэтому Анастасия обрадовалась, когда Росинант вдруг поднял голову, шумно понюхал воздух и фыркнул. Вынула лук и наложила стрелу на тетиву. Поводьев не касалась. Ждала. Размеренно постукивали копыта. Насторожились собаки.

Лес редел. Ползли минуты, а все оставалось по-прежнему. Будь впереди звери или люди, иначе вели бы себя боевой рыцарский конь и привыкшие к странствиям псы, встречавшие и разбойников, и хищное зверье. Сейчас же Анастасия не знала, что и думать.

Ну вот, что-то определилось. Тропка, давно уже ставшая едва различимой, сейчас исчезла совсем. Впереди было дикое редколесье — но что-то там виднелось впереди, непонятное. Что-то продолговатое и что-то блестящее. Несомненно, дело рук человеческих. Анастасия обернулась, встретила взгляд оживившейся Ольги и кивнула:

— Вперед!

Она крупной рысью вылетела на опушку и остановила коня. Стремя Ольги звякнуло о ее левое стремя. Натянув луки, они всматривались. Оторопело переглянулись и снова уставились туда.

В несколько рядов стояли странные, удивительные предметы. Больше всего они походили на гигантские колбасы с аккуратньми рядами дырок по бокам — и одни дыры, зиявшие, позволяли разглядеть, что колбасы внутри пустые, а другие дыры закрыты мутным… стеклом? По бокам у колбас — нечто, напоминавшее гигантские плавники, отклоненные назад, и одни плавники отвалились, лежат рядом, помаленьку рассыпаясь в пыль, а другие пока что держатся. Хвосты колбас увенчаны косыми вертикальными плавниками, и на них — еще плавники, горизонтальные, и некоторые отвалились, а другие нет. На хвостах виднеются еще округлые спаренные бочки. Одни предметы стоят на трех подпорках с колесами — две подпорки под плавниками, одна под носом. Другие лежат брюхом на земле, развалились на части — видно, что у них были свои подпорки, но подломились. Все это брошено давным-давно — повсюду запустение, тлен, земля под предметами и далеко вокруг покрыта чем-то, некогда твердым и ровным, а сейчас потрескавшимся, и в трещины буйно проросла высокая сочная трава, а кое-где поднимаются и деревца. Одно выросло прямо сквозь «колбасу». Подальше, слева — серые руины огромного здания. Невозможно уже понять, как оно выглядело, когда было новьм. Вдали — ряд тускло поблескивающих круглых строений без дверей и окон, с плоскими крышами, больше похожих на перевернутые вверх дном исполинские ведра.

— Слушай, это все старое, — тихо сказала Ольга. — Ужасно старое. Гниль и ржавчина. Может, это Древние?

Вместо ответа Анастасия натянула тетиву и выстрелила. Стрела пробила бок ближайшей «колбасы», вылетела с другой стороны и упала наземь далеко позади предмета, на таком расстоянии, которое примерно и пролетит пущенная с таким усилием стрела. Взвились облачка трухи, остались дыры с кулак. Миг тишины, и предмет даже не рухнул — осел, рассыпался на крупные обломки, тут же раскрошившиеся при ударе оземь, словно подрезали невидимую становую жилу, на которой все держалось.

— Гниль, — сказала Анастасия. — Точно.

Опустила лук и затрубила. Хриплый рев боевого рога пронесся над полем и загадочными предметами, утих вдали. Треща крыльями, из серых руин взвилась ворона, унеслась прочь. Бой глухо рычал.

— Быть может, это все от Древних осталось, — сказала Анастасия. — Только что это?

— Такие дома?

— А где к ним лестницы? Где трубы?

— И все равно — ни на что больше это не похоже, только на дома. Может, лестницы они потом убирали внутрь, как залезут, — что мы знаем о Древних?

— Твоя правда, — сказала Анастасия. — Не знаем ничегошеньки. И ничего не узнаем — что тут поймешь? Одна труха.

— А вон там? Те блестящие? Это даже больше похоже на дома.

— Скорее на башни, только низкие какие-то… Поехали?

Всадницы двинулись вперед, далеко объезжая загадочные предметы — казалось, они готовы развалиться от негромкого перестука копыт. Пытались рассмотреть, что же таится внутри — похоже, ряды тесно сдвинутых кресел с низкими спинками.

— Может, это храм? — спросила Анастасия, невольно понижая голос. — Они там садились и молились?

— Тогда там, впереди должны быть алтари? Попробуем?

— А не завалит?

— Осторожненько…

Они слезли с коней, на цыпочках приблизились к предмету с подломившимися подпорками и заглянули внутрь. Мутное стекло едва пропускало свет.

— Ну, вот видишь, — сказала Анастасия. — Там, позади, много кресел, и все рядами, а здесь — только два. Похоже, тут и сидели жрецы. Что-то вроде алтаря. Вот, сплошь кругляшки стеклянные, рогатины какие-то… И написано что-то… Нет, не разобрать. Буквы очень уж мелкие.

— Я залезу внутрь?

— Нет уж, — сказала Анастасия. — Не вздумай. Все-таки храм. Кто там знает насчет богов Древних и их силы…

Она все глубже погружалась в самую откровенную ересь. Точнее, старая вера, не больно-то крепкая, помаленьку таяла, а взамен не приходило ничего — одни загадки и Неизвестность.

Блестящие строения оказались и в самом деле домами без окон, без дверей. Исполинские ведра. Анастасия постучала в выпуклую стену кулаком. Звук получился глухой, как бывает, когда стучишь в наполненную до краев бочку.

— Вот теперь ничегошеньки не понимаю, — сказала она. — Если это дома — где двери? Если башни — где лестницы наверх? И в какой это печи можно выплавить столь огромный лист железа? Великаны тут жили, что ли? Но кресла-то — для обычных людей. И почему железо не заржавело?

— Может быть, в них ведут подземные ходы? И получается абсолютно неприступная башня.

— Может быть. Как, собачки?

Но Бой с Горном шныряли неподалеку, и древние башни их не интересовали. Девушки переглянулись. Узнать больше невозможно, но и уезжать не хочется. Анастасия пошла вдоль выпуклой металлической стены, ведя по ней ладонью, и вдруг остановилась как вкопанная.

— Ольга! — сказала она. — А ведь стены не из цельного листа сделаны. Посмотри, вот тут как бы стык. И вон там… Везде.

— Точно!

— Только как они листы соединяли? Заклепок не видно.

— А вот мы сейчас и посмотрим, — сказала Анастасия. Она отцепила от седла боевой топор с лезвием-полумесяцем, наточенным перед поездкой до того, что над острием, казалось, дрожат и завиваются струйки рассеченного воздуха. Сжала обеими руками древко, размахнулась как следует. Лезвие высекло искры, металлическая стена загудела. Посильнее упершись в землю каблуками, Анастасия рубила и рубила, целя в одно место, и топор вдруг ушел внутрь по самый обух. Анастасия пошатнулась, выдернула топор и отскочила — из дыры хлестнула струя прозрачной жидкости. Резко пахнуло чем-то непонятным, запах был диковинный, но никак не омерзительный. Девушки отступили — лужица прозрачной жидкости растекалась, ширилась. Собаки отбежали еще дальше — запах им не нравился. Лошади всхрапнули, попятились.

— Несет, как в мастерской у алхимика.

— Ты и с алхимиками зналась? — фыркнула Анастасия.

— Там песок горюч и горит вода… — нараспев сказала Ольга. — Есть такая строчка в одном старом химическом трактате «О природе и свойствах легендарных вещей», кажется. Может, и эта вода горит, если поджечь?

Анастасия нагнулась, окунула палец в прозрачную лужицу, осторожно лизнула его.

Отплевывалась она долго и старательно. Вкус мерзейший — хоть отчищай язык песком. Сочувственно наблюдавшая за ней Ольга повторять алхимический опыт не решилась.

— Пакость? — спросила она не без любопытства.

— Не то слово. — Анастасия, высунув язык как можно дальше, что есть силы терла его платком. Скомкала платок и далеко отшвырнула в сердцах. — Фу, погань! Нет, это не могло служить для питья. Врагов таким травить…

— Давай попробуем поджечь? — предложила Ольга. — Вдруг это та самая горючая вода из легенд?

Анастасия задумчиво наматывала на палец прядь золотых волос, стекавших из-под шлема по кольчуге почти до пояса. Ей самой ужасно хотелось посмотреть, как горит вода. Некоторые апокрифы гласят, что Великий Бре каждый год посылал на землю реки огненной воды — правда, неизвестно, зачем он это делал и как это зрелище выглядело. Если в наказание — непонятно, в чем оно заключалось. Если в благодеяния — какая и кому от того польза? Может быть, люди тогда не знали еще огня и грелись у пылающих потоков? Наверное, это было красиво — пылающая во мраке река огненной воды…

— Ну давай! — настаивала Ольга.

— Давай! — азартно махнула рукой Анастасия. — Только осторожнее. — Она задрала голову. — Больно уж много воды в этой башне.

К делу приступили со всеми предосторожностями. Ольга высекла огонь, подожгла намотанную на стрелу сухую ветошь и пустила стрелу шагов с тридцати. И… Моментально взметнулось гудящее пламя, прозрачное, бездымное. Всхрапнули и попятились кони. Крохотные отражения пламени плясали в их огромных глазах. Собаки повизгивали, отбежав подальше.

Пламя притягивает и завораживает, это знают все. В костер, в очаг можно глядеть часами. Анастасия с Ольгой застыли, не в силах отвести глаза. Пылающая струя текла из прорубленной дыры, огонь лизал выпуклую стену. Зрелище было волшебное — горела вода! — но постепенно Анастасия ощутила смутную тревогу, давящее неудобство в сердце и мыслях. Неясную опасность. Словно что-то забытое просыпалось в ней, властно гнало прочь, подальше от этого места. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение. Но оно не проходило. Щеки раскраснелись от жара. Смутная тревога крепла.

— Что-то мне не по себе… — пожаловалась Ольга, и Анастасия с радостью ухватилась за эти слова.

— Отъедем-ка подальше, — сказала она. — Неладно что-то…

Отъехали к самому лесу, где дожидались привязанные к деревьям заводные лошади. Не спешиваясь, ждали — неизвестно ничего. И ускакать хотелось, и удерживало что-то.

— Может, Древние эту воду наливали в лампады, — сказала она. — В этих вот храмах. Нет дыма — значит, нет и копоти, а у нас…

Грохнуло так, словно земля раскололась от страшного удара изнутри. Шлем выпал из рук Анастасии, покатился под копыта. Росинант взмыл на дыбы, истошно заржал, Анастасия всем телом навалилась ему на шею, пригибая вниз, и видела, как там, впереди, на месте круглой башни вспухло черно-багровое облако, пронизанное ярко-желтыми вспышками; что-то мощно прожужжало неподалеку, обрушилось на лес, и совсем рядом, с треском ломая молодой подлесок, повалилась развесистая крона старой ели.

Анастасия наконец справилась с конем. Дрожащими пальцами гладила его теплую шею. Сердце отчаянно колотилось.

На месте башни торчали из пламени и дыма скрученные лохмотья искореженного железа. Дым густыми клубами тянулся под облака. Собаки зло гавкали на него, поджав хвосты.

— Н-ничего с-с-себе водичка, — еле выговорила Ольга, отчаянно пытаясь улыбнуться, но получалось это у нее плохо.

— Представляю, каков же горючий песок, если горючая вода — вот такая… — Анастасия спрыгнула с коня и сердито подобрала шлем. — Если бы мы остались рядом… — Ее прошиб озноб запоздалого ужаса. — Горелые косточки остались бы. Ну ничего, впредь урок — не соваться поджигать что попало.

— А если мы оскорбили древних богов? — спросила Ольга. — Если в башнях — горючая вода для лампад, и боги обиделись, боги остаются богами, даже если храмы — в запустении…

Анастасия вложила ногу в стремя и привычно взмыла в седло. Нахлобучила шлем.

— Как знать, — ответила она тихо. — Если до Мрака что-то было, какая-то жизнь, то должны же были у них быть какие-то боги? — Она оглянулась на дымящиеся остатки башни-чана и истлевшие странные храмы. — Лучше нам отсюда убраться, ночь близится…

Верстовой столб 6. ОСЕННИЙ СНЕГОПАД

Нелепое звено

из рода небылиц -

и все-таки одно

из действующих лиц…

Ю. Левитанский

Сначала это была таинственная белая полоса на горизонте. Чем ближе они подъезжали, тем больше это походило на снег, чистый, пышный, нетронутый. Из снега торчали низкие голые деревья. Снег висел на ветках пышными караваями.

Анастасия натянула поводья. Такого они еще в жизни не видели. Посреди обычной жаркой осени вдруг оказался лоскут, аккуратно вырезанный из зимы волшебными ножницами и уложенный на зеленую траву. Невидимая граница, четкий рубеж, словно прозрачнейшая стеклянная стена разделяет два времени года, которым в жизни не положено существовать, так вот, бок о бок. В вышине — жаркий Лик Великого Бре. Под копытами коней торная дорога, по обочинам в высокой траве надрываются кузнечики, треща погремушками на хвостах. Но стоит сделать шаг вперед — и окажешься в зиме, на белоснежном пушистом снегу.

— Ну уж если это не волшебство, то я не знаю, что волшебством и назвать… — сказала Ольга.

Анастасия нахмурилась:

— Но ведь на карте ничего подобного нет! Мы все еще в Счастливой Империи!

Помолчали, надеясь, что разгадка сама придет в голову, но обе осознавали тщету этих надежд. Объехать заколдованное место невозможно — снежная равнина тянется в обе стороны, насколько достигает взгляд.

— В летописях — ни о чем похожем ни слова, — сказала Ольга. — Сроду о таком не слышала. Может, все из-за храмов? Кого-то мы прогневали…

— Ну а что делать? — сказала Анастасия. — Ехать в объезд? Но где он? Назад поворачивать тоже нельзя…

Все сомнения и страхи разрешил Бой, любивший зиму. Он вдруг рванулся вперед, и вот он уже в зиме, носится вокруг деревьев, взметая снег, радостно гавкая. Горн побежал за братом, и они пустились вперегонки, барахтались, враз разрушив девственную белизну снега.

— Ну, поехали? — сказала Анастасия.

И кавалькада тронулась. Сразу повеяло холодом, и они встревожились поначалу, зимней одежды у них, понятно, не было — кто мог предполагать? Только дорожные плащи лежали во вьюках.

Но холод, в общем, был умеренный, отнюдь не мороз. Они достали плащи, укутались, и стало тепло. Повсюду снег, но мороза нет. Снег, однако, не тает, как ему неминуемо полагалось бы при такой погоде. Зима, которая не зима, — злость берет от этой загадочной несообразности!

Поначалу они ничего тревожного не увидели. Потом стало ясно — вокруг что-то неладно. Подняв взгляд к Лику Великого Бре, Анастасия увидела, что он превратился в молочно-белый диск, не слепящий глаза. Этакая льдинка. Круг замороженного молока, какие лежат зимой в крестьянских дворах.

Ольга отъехала вправо и вдруг стала крохотной, куколкой-всадником на горизонте, словно с непостижимой скоростью вмиг перенеслась шагов на пятьсот отсюда. Анастасия невольно вскрикнула, и Ольга вновь оказалась рядом, глянула испуганно:

— Что такое?! Ты вдруг оказалась так далеко…

— Это ты, а не я!

— Нет, ты. Я отъехала на пару шагов, оборачиваюсь, — ты у горизонта!

— Лошади! — Анастасия резко обернулась. Заводных лошадей сзади не было. Только чистый, нетронутый снежок.

— Я думала, они идут следом, они же приучены… — растерянно начала Ольга и умолкла.

Анастасия приложила палец к губам. Хруст снега. Вскоре лошади, словно возникнув из прозрачного воздуха, преспокойно подошли и остановились рядом.

— Возьми-ка ты их на чембур, — сказала Анастасия. — И держись поближе ко мне. Стой, а собаки?!

Она взяла рог, отогрела в ладонях застывший металл, приложила к губам и затрубила что есть силы.

— А если это примут за вызов на бой? — спросила Ольга.

— Кто?

— Тот, кто здесь, кто все это…

— Ну, тогда будем биться. Мы же рыцари, не забыла, часом? — Анастасия пыталась говорить бодро и решительно, хотя на душе скребли кошки.

Бой и Горн возникли из воздуха. Вновь беззаботно отбежали, вмиг превратившись в крошечные точки.

— Воздух здесь какой-то не такой, что ли? — жалобно сказала Ольга. — Раз — и уменьшает. Я же ясно слышала, как твоя уздечка звякает, конь ступает, отъехала-то на пару шагов…

— Ладно, помолчим, — сквозь зубы сказала Анастасия. — Думаешь, мне все это нравится или что-то мне понятно?

Повалили первые снежинки — сначала вроде бы несмело, потом все гуще. Анастасия охнула — вместо Лика Великого Бре, белого диска, теперь висел в небе белый полумесяц, будто серпик растущей Луны. Но выпуклостью он был обращен вверх, а острыми концами — к земле. Такой Луны Анастасия никогда не видела, ни о чем похожем не слышала. Обернулась к Ольге. Едва ее рассмотрела в снежной пелене — смутный силуэт всадника. Казалось, вперемежку с необычно огромными и снежными хлопьями падают клочья мрака — с каждым шагом коня вокруг становилось все темнее. Вот уже ничего не видно, протяни перед собой руку — и кожаная перчатка исчезает из вида, скрывается в мареве, в коловращении темноты и снегопада. Анастасия крикнула, зовя Ольгу. Ответа не дождалась. Отчаянно затрубила в рог, но проклятый снегопад, похоже, глушил звуки. Словно рог сплошь забит снегом. Анастасия осталась одна посреди темноты, пронизанной беззвучным вихреньем снежинок. Да и снежинки ли это? На шею коня, на плечи Анастасии падали огромные, с блюдце размером, дивной красоты хлопья, и двух одинаковых не было — фестоны, звезды с дюжиной лучей, загадочные украшения… и названий-то не подберешь! Невесомые, они тут же беззвучно разрушались, не оставляя влаги на конской гриве и плаще девушки.

Анастасия уже не сомневалась, что происходит нечто необычное. Снег таким не бывает. Мир человека таким не бывает. Такой не бывает явь. Ловушка? Расплата за какие-то старые грехи? Загробный мир?

Только бы не поддаться ужасу — обволокет, сомнет, лишит разума и воли… Но что делать? Она то трубила в рог, то кричала — ответа не было. Росинант шагал, как ни в чем не бывало, она ведь не останавливала его. Быть может, он давно сбился с прямой дороги и брел неизвестно куда, кружил и петлял. И полумесяца над головой уже не видно, ничего не видно, ни земли под копытами, ни неба. В отчаянии Анастасия выхватила меч, махнула по сторонам. Опомнилась и вложила его в ножны.

Снег, хоть это и казалось невозможным, повалил еще гуще — струями, водопадом, плотным потоком. Окутал, засыпал, стиснул. Конь исчез из-под нее, Анастасия провалилась в рыхлую пустоту и лишилась чувств, не успев вскрикнуть.

…Лица, рук, сомкнутых век коснулось ласковое тепло. Анастасия медленно приоткрыла глаза и тут же зажмурилась вновь от радужного многоцветья вокруг, ярких немигающих огней, колдовской роскоши и невиданных диковин. Неужели это и есть смерть, потустороннее бытие, Светлое Завтра? Или она спит, замерзая в буране, и угасающее сознание рисует картины тепла и уюта?

Во всяком случае, не сон. Это явь — все пять чувств о том свидетельствуют и, возможно, загадочное шестое… Но мир вокруг — иной, незнакомый, подавляющий ослепительной, небывалой роскошью, какой Анастасия не видела и в императорском дворце.

Она украдкой озиралась сквозь опущенные ресницы, притворяясь, что не пришла еще в сознание. Она полулежала в огромном и очень мягком кресле, сделанном из неизвестного материала. Была в своей одежде — но доспехи и меч лежат поодаль. Слева — хрустальный столик, и на нем — прозрачные кубки с разноцветными жидкостями.

Комната огромна — скорее небольшой зал. Под потолком гигантская люстра — несколько ярусов затейливых хрустальных подвесок. Но люстра не горит, свет — ровный, немигающий свет — дают белые шары, вырастающие из стен на затейливых опорах цвета червонного золота (быть может, это золото и есть). Повсюду — ковры, золото, хрусталь, яркие мозаики, драгоценные камни небывалой величины.

Но вся эта роскошь показалась Анастасии вульгарной, аляповатым торжеством дурного вкуса или отсутствия вкуса. Конечно, таинственные здешние хозяева могли иметь свой резон и привычки, но все равно — похоже на ухищрения в одночасье разбогатевшего выскочки, пытающегося поразить воображение, ослепить, бахвалиться. Золотая фигура льва чересчур велика и массивна даже для этого зала, слишком много на ней самоцветов, ничуть меж собой не гармонирующих. Чересчур велик и хрустальный стол в глубине зала, слишком много на нем золота и камней, и уж совсем ни к чему было водружать на него массивные золотые подсвечники — само собой разумеется, усыпанные огромными изумрудами и еще какими-то неизвестными Анастасии камнями. Каждый ковер сам по себе был бы прекрасен, но повешенные в ряд, чуть ли не в два слоя, они резали глаза какофонией красок и узоров. Рыцарские доспехи — из чистого золота, в каменьях. Ковры чересчур густо увешаны оружием — понятно, драгоценным, богато украшенным. Бедна фантазия у хозяина, бедна… Анастасия немного знала толк в искусстве, не раз бывала в мастерских скульпторов и художников, как рыцарю и положено. А этот неслыханно богатый зал был несказанно далек от искусства.

Анастасия взяла со столика горсть ограненных прозрачных камешков с лесной орех величиной, повертела меж пальцами, поцарапала один край стеклянного кубка — бриллиант, понятно, оставляет на стекле след. Вот так, кучкой, числом в два десятка, камни просто не воспринимались, как драгоценности, как огромное богатство. Дурной вкус. Анастасия сердито бросила их на столик, они с сухим стуком раскатились по стеклянной доске, некоторые из камней упали на пол, но пушистый ковер заглушил звук падения.

— Вы пренебрегаете богатством? — раздался сзади вкрадчивый мужской голос.

Собрав всю силу воли и мужество, Анастасия обернулась нарочито медленно. Пришелец остановился перед ней в исполненной достоинства позе.

Он был величав и высок, аккуратная темная бородка обрамляла пухлое лицо. На плечи накинута волочащаяся по земле мантия из белого меха с рассыпанными по нему черными хвостиками. На голове — золотой венок из листьев неизвестного Анастасии дерева или кустарника, усыпанный бриллиантами. На груди — массивная золотая цепь в самоцветах. Опирался он на золотую трость с огромным рубином.

— Что все это значит? — резко спросила Анастасия. — Где я?

— В скромном замке вашего покорного слуги, королева моя. — Он поклонился, прошел несколько шагов, шурша мантией по полу, уселся в кресло напротив.

Анастасия прикусила губу, чтобы не рассмеяться — несмотря на всю грозную неизвестность происходящего. Едва он задвигался, зашагал, враз потерял оказавшееся напускным величие. Он изо всех сил старался выглядеть осанистым властелином — но казался скорее пронырливым слугой, напялившим в отсутствие хозяина его великолепные одежды. «Нет, он хозяин здесь, это видно, это чувствуется, но видно еще, что он… как бы это выразить? — подумала Анастасия. — Словно все это досталось ему не по праву, словно он выскочка, захватчик, вселившийся в брошенный хозяевами дом, неожиданный наследник из глуши, исполняет роль, для которой по ничтожности своей никак не подходит». Такое уж он производит впечатление, и все тут. Холеное ничтожество». Анастасия не видела причин не доверять своей интуиции, тем более сейчас, когда все ее чувства обострили до предела неизвестность и страх. Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Что все это значит? Как я сюда попала? Где мой оруженосец, собаки и кони?

— Я позволил себе пригласить вас в гости, королева моя…

— Я не королева и уж тем более не ваша! — гордо выпрямилась в кресле Анастасия.

— Прошу прощения. Итак, я позволил себе пригласить вас в гости. Быть может, несколько бесцеремонно, но в дальнейшем, надеюсь, вы простите мне эту поспешность, вызванную лишь восхищением вашей красотой… — Он вежливо развел руки, унизанные самоцветными перстнями. — О вашей спутнице, лошадях и собаках не беспокойтесь, все они здесь, в полной безопасности, можете убедиться. — Он плавно повел рукой в сторону хрустального стола в глубине зала.

Анастасия решительно поднялась и быстрыми шагами пошла туда. Остановилась у стола. Охнула, подняв ладонь к губам.

Среди массивных безвкусных безделушек, маслянисто лоснящегося золота и крупных самоцветов стоял стеклянный колпак величиной с человеческую голову, а под ним… Под ним на чем-то зеленом лежала крохотная, как куколка, Ольга, — навзничь, глаза закрыты. Анастасия приблизила лицо к холодному стеклу, всматривалась до рези в глазах. Грудь Ольги размеренно поднималась и опускалась, она спала. Тут же лежали малюсенькие лошади и собаки — крохотулечки.

Вот тут Анастасии стало жутко по-настоящему, до дрожи в коленках и противного вкуса во рту. Но необходимо было держаться, взять себя в кулак и биться до последнего. Иначе… Чутье подсказывало, что иначе — ничего хорошего. Не о свободе или жизни речь, тут, похоже, все сложнее…

Анастасия, мимоходом бросив взгляд на доспехи и убедившись, что меч в ножнах лежит сверху, вернулась к креслу и села.

— Итак, меня пригласили в гости, — сказала она со вкрадчивой насмешкой. — Я не набивалась, но так уж, выходит, получилось… Кто вы?

— Вам страшно, — сказал он, сверля ее взглядом.

— Быть может, — сказала Анастасия. — Все на свете чего-нибудь да боятся. И я, и вы. Кто вы?

— Волшебник, — сказал он. — Король. Маг. Выбирайте, что хотите. Все будет правдой. Я — здешний властелин. Создаю все, что захочу.

— Как интересно, — сказала Анастасия, подняла руку ладонью вниз, невинно продолжила. — Хочу ловчего сокола. Всю жизнь мечтала его иметь, но они так редки, есть только у Императора.

На его полное лицо набежала тень.

— Увы… — сказал он. — Я не бог и не всесилен. Живого я творить не умею. Хотите алмаз?

— Значит, живого вы творить не умеете…

— Зато могу творить с живым что угодно.

— Это, конечно, достоинство, — сказала Анастасия, усмехнулась про себя — кое-что важное она о нем все же выведала, и очень быстро. — Так что вам нужно?

Человек в золотом венке чуть заметно усмехнулся.

— Мне нужны вы, — сказал он небрежно, даже чуточку лениво. — Многое было, но все наскучило. Увидев вас, я понял — мне не хватало как раз такой златовласой синеглазой королевы… Подождите! — Он поднял ладонь, увидев ее порывистый жест. — Я прекрасно знаю глупые обычаи вашей так называемой Счастливой Империи — у вас там с чьей-то легкой руки завели матриархат…

— Что завели?

— Ах да, откуда вам знать… Да вот этот самый порядок, когда женщины все решают и выбирают сами.

— Но ведь так было всегда, — сказала Анастасия. — Мужчины — слабый пол.

— Ну да, сейчас. Раньше все было иначе. До того, что вы называете Мраком… — Он вдруг громко, по-хозяйски, расхохотался и щелкнул пальцами.

Перед Анастасией, заслоняя от нее волшебника, повисло круглое зеркало в массивной золотой раме, и девушка увидела свое отражение — лицо исполнено невыразимого удивления, рот приоткрыт, широко распахнуты глаза. Словно маленькая девочка, которой показали немудреный фокус, потрясший ее до глубины души и принятый ею за чудо.

Анастасия сердито оттолкнула зеркало ладонью, и оно растаяло в воздухе.

— Простите мне этот смех, — сказал волшебник. — Но у вас был несколько смешной вид…

— Откуда вы знаете, что было до Мрака?

— Я до этого вашего Мрака жил, — сказал он совершенно спокойно, как ни в чем не бывало. — И потому, как вы понимаете, могу сравнивать.

— Но такого не может быть?!

— Почему? Только потому, что вы ничего об этом не знали? — Он наклонился вперед. — Я не властен над живым, но властен над временем! Смотрите!

Он взмахнул рукой. Перед Анастасией на высоте ее глаз словно распахнулось окно в иной мир. Перед ней проплывали улицы небывалых, волшебных городов — несчетные этажи высоченных домов из стекла, зеленые сады, сутолока ярко одетых людей — женщины в штанах и без штанов, в диковинных рубашках, с голыми загорелыми ногами, а у иных ноги покрыты какой-то черной паутиной; мужчины сплошь и рядом ничуть не похожи на мужчин — широкоплечие, сильные, а женщины, наоборот, хрупкие, тоненькие. Нигде не видно лошадей и повозок. Во все стороны ездят какие-то разноцветные, поблескивающие экипажи, без лошадей едут, сами по себе, и сквозь стекла видно, что внутри сидят люди. Чуть попозже Анастасия увидела храм вроде тех, на которые они с Ольгой набрели давеча, — но не ветхий, полусгнивший, а ярко раскрашенный, бело-синий! И он не стоял на земле — он ехал по гладкой серой полосе, не потрескавшейся, ровной, а потом оторвался от нее и взлетел в небо, подпорки втянулись внутрь, и храм исчез в синеве!

Анастасия вскрикнула, зажмурилась, вцепилась в подлокотники, но они были слишком большими и круглыми, и пальцы на них не сходились. Услышав довольный смех волшебника, она с усилием открыла глаза.

— Что это было?

— Прошлое, — сказал он. — Пятьсот лет назад.

— Они ездили вот так… И летали…

— Даже на Луну, — сказал он. — И могли еще множество вещей, о которых вы и представления не имеете, потому что потеряли… Вы не понимаете, сколько потеряли и на кого сейчас похожи с этими вашими замками, конными плугами и масляными светильниками. Форменные дикари, право слово… Не сверкайте так на меня глазами, прелестная королева. Это правда, пусть и горькая. По сравнению с вашими далекими предками вы — невероятные дикари. Уж не посетуйте, дорогая Анастасия, но так оно и есть…

Анастасия чувствовала себя мерзко. Кусочек иной, многоцветной и диковинной жизни, пусть и увиденный мельком, убеждал. Как раз потому, что это был беглый взгляд. Если вполглаза удалось увидеть настоящие чудеса, чему же можно стать свидетелем, наблюдая прошлое долго и внимательно? Замки, плуги, светильники — и неугасимый свет, повозки, ездящие сами по себе, летающие корабли, стоэтажные дома, полеты людей на Луну… Но куда все кануло, в какую пропасть? Какие силы могли смести с лица земли столь могущественные страны, не оставив о них и памяти?

Она поняла, что произнесла это вслух.

— Какие силы? — задумчиво повторил волшебник. — Хотел бы я это знать…

— Боги?

— Бросьте. Нет никаких богов. Ни одного.

— А Великий Бре?

Он расхохотался. Он смеялся долго и искренне, хохотал так, что с головы едва не слетел золотой венок. Жирные щеки тряслись, прыгала на груди цепь.

Все еще хохоча, он щелкнул пальцами, и Анастасия вновь заглянула в прошлое. Очень старый человек со странным стеклянным приспособлением на носу, в странной одежде, что-то невнятно говорил, запинаясь и бубня, держа перед собой лист бумаги, — и на груди его золотились пять звезд на красных ленточках! Словно на шпиле Собора. Пять звезд, и еще какие-то золотые кружочки на цветных ленточках — с правой стороны груди. Он стоял на каком-то странном алтаре, а за его спиной сидели в несколько рядов такие же старики со скучными, усталыми и печальными лицами людей, угнетенных несварением желудка и закатом деятельных лет. Казалось, никто и не слушает говорящего непонятные слова человека с пятью звездами на груди. Как ни вслушивалась Анастасия, она никак не могла понять. Язык был ее, родной, но смысл слов ускользал, они никак не складывались в осмысленное целое, да и по отдельности ничего не значили. Заклинания? Молитва?

— Кто это? — спросила она, внезапно ощутив легкую жалость к больному старику, которому лежать бы в постели, а его вытащили на этот странный алтарь и заставили так долго говорить, повторять глупые заклинания.

— Да он и есть, ваш Великий Бре!

— Но как же это… — Анастасия понимала, что этот человек не может быть богом. Никак не может.

— Вот так. Вы просто все забыли, ваши предки все забыли. А из тех крохотных обрывочков памяти, что сохранились, вы, исказив их до полной неузнаваемости, создали настоящую религию. С богами, чудесами, приписываемыми им, храмами. Я понятно говорю?

— В общем, понятно, — сказала Анастасия. — Как же так, как же так могло быть… что же теперь…

Ей казалось, что из-под ног у нее выдернули землю, и она повисла в холодной пустоте среди холодных звезд. Неизвестно было, во что же теперь верить, чем заполнить пустоту, пришедшую на место пусть и подточенной еще раньше еретическими сомнениями веры. Мир перевернулся, исчезали все прежние точки опоры, идеалы, уклад жизни, память, исчезали доблести и грехи — потому что доблести могли оказаться бессмысленными, а грехи — отнюдь не грехами. В голове у Анастасии вихрился неописуемый сумбур. Странное дело, она не ощутила горечи от того, что рушились основы ее мира — скорее, тупую усталость. Быть может, ее прежнее якшанье с еретиками, сомнения, терзания, искания и привели к тому, что она перенесла миг крушения основ довольно спокойно. И признала его мигом крушения основ. Слишком много чудес, слишком много необычного обрушилось на нее. Предстояло либо сорваться в рыдания, либо перенести все стойко, с сухими глазами, как и положено рыцарю. Пусть они были беспамятными дикарями, все забывшими и переиначившими, но они оставались рыцарями! У них был свой мир, и он не перестанет существовать оттого, что оказался бледной тенью, беспамятным наследником иного, более могучего, прекрасного и удивительного. Не исчезли добро и зло, жажда знаний, путешествий и подвигов. Что же, разбить, теперь голову о стену, броситься на меч? Нет! Как раз теперь она обязана жить! Разве не за Знанием она пустилась в опасные странствия? Разве она не чувствовала, что Знание может оказаться трудным и горьким? Все, кто гадал о существовании Древних и верил в них, в глубине души понимали, что давным-давно не обошлось без страшной катастрофы… Она подняла голову, встретила липучий взгляд волшебника.

— Вы хорошо держитесь.

— Я рыцарь, — холодно сказала Анастасия. — Как бы там ни было раньше… Что такое Мрак?

— Не знаю, смогу ли объяснить. Вернее, сможете ли вы понять, Анастасия.

— Я постараюсь. — Ее голос не дрожал.

— Видите ли… Прошлое, конечно, может представляться вам великолепным — эти дома, самолеты… В чем-то, конечно, оно было великолепным — так представлялось людям. Но Природа, похоже, оказалась другого мнения…

— Природа — это Бог? — вырвалось у Анастасии.

— Природа — это все живое, кроме человека. Это сложнейший организм, которым мы пытались управлять и разрушали, не понимая его величия и сложности. И Природа отомстила. Все, что обрушилось на наш мир, могли с вескими основаниями назвать божьей карой даже неверующие. Казалось, взбесилось все вокруг, само пространство и время сошли с ума, законы природы то ли вдруг перестали действовать, то ли сменились новыми, о которых мы до того и не подозревали. В разных концах земного шара происходило то, что хотелось назвать чудесами, это нарастало, как лавина, и целые города проваливались в ничто, звезды плясали на небе, над Эйфелевой башней носились птеродактили, в марсельскую гавань вошел фрегат египетской эскадры Наполеона, у людей вырастали хвосты, дождь изливался с земли в небеса или струился над землей, как река, железо становилось мягким, животные разговаривали… Потом начался подлинный Хаос. И Мрак. Ваши жрецы правы в одном: Хаос и Мрак действительно имели место. Грянуло… Быть Может, у Природы есть какой-то свой стоп-кран, предохранитель, средство, которым она при крайней нужде спасает себя — в том числе и от людей. А мы… Мы познали крохотную часть ее законов, ее устройства, но решили, что знаем все, что можем обходиться с ней, как с покорной служанкой. Это, наверное, самое страшное — что перед нами было не разгневанное божество, которому можно упасть в ноги, взмолиться, что-то объяснить, принести жертву, покаяться… Не божество, а сложнейший и непознанный неразумный механизм, с которым невозможно договориться. Как договориться с бурной рекой? С чумой? Нельзя договориться с атмосферой, чтобы она давала больше кислорода. Можно не рубить деревья, которые этот кислород дают, не загрязнять море. А мы рубили и загрязняли… Ты, наверное, ничегошеньки не поняла?

— Отчего же, — медленно сказала Анастасия. — Я не поняла одного — почему после всего происшедшего ты считаешь нас дикарями. А вы, допустившие такое, — высшие существа, светочи разума… Нет, я действительно многого в твоем рассказе не поняла, но главное ухватила. Вы впали в то, что можно назвать грехом гордыни — по отношению к Природе. И она за то вам отплатила… А объяснение разных непонятных слов, которых в теоем рассказе очень много, меня, право же, не столь уж и волнует. Главное я поняла. Впрочем… Как получилось, что ты стал… тем, что ты есть сейчас? Кем ты был раньше? Или ты и раньше был таким, у вас были волшебники?

— Нет. Волшебников у нас не было. Раньше мое занятие называлось младший научный сотрудник.

— Научный? — спросила Анастасия. — Значит — ученый?

— Ну, не совсем… Сидел, писал бумажки… Для ученых.

— Так бы и говорил — писец при ученых. Их и у нас хватает, хоть мы и дикари. Только у нас писцы называют себя писцами.

— Это совсем другое.

— Какая разница? — сказала Анастасия. — Сидел посреди всех этих летающих и сверкающих чудес и писал бумажки. Для ученых. А потом?

— Это сложно. Я сам все не до конца понимаю, даже сейчас. А многое забыл с перепугу, еще тогда… Когда начался Хаос и мир взбесился, стал дикой фантасмагорией… Ну, словом, так получилось. Так вышло. Я вдруг обнаружил, что могу создавать предметы и управлять ими, и не испугался — решил все это закрепить, удержать, пожелал нового умения, и чтобы оно не исчезало, и чтобы я стал бессмертным… Одним словом, я ухватил в зубы кусочек Хаоса, кусочек чудес и сохранил его, когда минули Хаос с Мраком и остатки человечества начали все заново. Вот так примерно можно объяснить, если совсем коротко.

— Понятно… — сказала Анастасия.

Он рассмеялся:

— Мне самому до конца не понятно… Ну ладно. Не поговорить ли нам о чем-нибудь более приятном? О твоих прекрасных глазах, к примеру. Возьми бокал, не бойся.

Анастасия отпила глоток. Вино и в самом деле было отменное. Она перехватила взгляд волшебника и насторожилась.

Мягкая ладонь легла на ее плечо. Анастасия сбросила его руку.

— А вот так со мной не нужно! — сказала она гневно. — Я…

— Ну да, ты рыцарь, княжна и все такое. Но на мой взгляд, ты просто прелестная дикарочка, которую стоит приручить.

— Я только сейчас подумала… — сказала Анастасия холодно. — Эти слухи об огненном змее, похищающем девушек… Вообще-то многие считают их выдумками, но порой девушки и в самом деле как-то странно исчезали…

— Каюсь, каюсь, — безмятежно сказал волшебник. — Была когда-то у нас до Мрака такая сказочка о змее, я ее и вспомнил случайно в свое время…

— А теперь очередная игрушка тебе надоела, и поблизости оказалась я?

— Ты мне очень нравишься. Знаешь, не хотелось бы делать из тебя очередную запуганную куклу. За пятьсот лет куклы могут прискучить. В тебе чувствуется ум и сила воли. А единственному на планете королю волшебства нужна королева.

— Польщена высокой честью, — насмешливо поклонилась Анастасия.

— Я говорю серьезно. Ты красива и умна. Я дам тебе Знание. Понимаешь? Не груду золота, а Знание. Ты сможешь узнать все, что только захочешь. Попадать в любой уголок этого мира. Все знание, какое у меня есть, будет и твоим. Подумай, королева моя.

Искушение было велико. Огромно. Настолько, что Анастасия какой-то миг всерьез колебалась, прежде чем поняла — королевой она не будет. Станет исправной наложницей, будет платить собой за крохи знания, полученные с ладони капризного хозяина. Знания, которого не она сама добилась, которое не сама обрела, мертвого знания, бесполезного, потому что ни с кем она поделиться не сможет. Птица в золотой клетке. Стоит ли жизнь в клетке, пусть и сложенной из поразительных чудес, радости познания мира, пусть и дикарского, как его этот жалкий волшебник презрительно именует? Стоит ли радости свободы?

На эти мысли наложилась прежняя гордость — как смеет мужчина выбирать и повелевать? Смеет класть руки на плечи, пялиться маслеными глазами? Как бы там ни было раньше, сейчас все идет, как идет вот уже пятьсот лет, он сам сказал, что пятьсот!

Она вновь отбросила с плеча горячую ладонь, выпрямилась:

— Нет!

— Тебя не привлекают знания?

— Меня не привлекаешь ты, — сказала Анастасия и встала.

— Дело поправимое, — усмехнулся он. — Ты мне только скажи — кто тебе нужен?

Человек в мантии исчез. На его месте, поигрывая мускулами, стоял загорелый атлет в узенькой набедренной повязке цвета золота. Анастасия невольно отступила на шаг. Атлет, усмехаясь, подошел к ней вплотную, взял за кисти и, несмотря на сопротивление, играючи притянул к себе. Казалось, ее руки угодили в железные тиски.

— Нет! — вскрикнула Анастасия.

— Ах, прости, — сказал атлет и превратился в тоненького прелестного юношу с пушистыми светлыми кудрями — если честно, вполне во вкусе Анастасии. Руки этого она со своей талии сбросила легко и повторила:

— Нет!

Он тут же принял прежний облик. Только мантии на нем уже не было, он стоял в темном костюме странного, на взгляд Анастасии, покроя. Белая рубашка, пестрая полоска на шее, как у тех стариков. И такие же золотые звезды на красных ленточках, только звезд гораздо больше, чем у любого из печальных стариков. Анастасия насчитала десять, в три ряда. А под ними — огромный, разлапистый знак, то ли крест на звезде, то ли звезда на кресте, весь в цветной эмали, позолоте, бриллиантах, и наверху еще крохотная золотая корона.

— Зачем это? — недоуменно спросила Анастасия.

Он столь же недоуменно пожал плечами:

— Я ведь самый могущественный. Единственный волшебник на всю планету. Могу я себя как-то наградить? Десяти звезд ни у кого не было.

— Знаешь, у тебя глаза нисколечко не меняются, как ты ни превращайся, — сказала Анастасия. — Прежними остаются. А это не те глаза, из-за которых теряешь голову и покой, ты уж прости.

Что-то потянуло ее руки к земле — их сковали тяжеленные золотые кандалы. И тут же исчезли.

— Ну конечно, это ты можешь, — сказала Анастасия. — Я даже не могу себе представить, на что ты способен, взявшись пугать, но наверняка на многое…

— Ты и представить себе не можешь, — подтвердил он с гнусной ухмылкой.

Анастасия ужаснулась, увидев совсем близко его глаза — шальные от желания и пьяные от безнаказанности. «Он же сумасшедший, — подумала девушка панически. Какой-то мелкий писец, сидел с бумажками возле ученых, потом вдруг посреди всеобщего страха и крушения мира получил в полное распоряжение возможность творить любые чудеса и пятьсот лет тешится вседозволенностью, захлебнулся ею, пропитался. В первые минуты она еще могла думать о нем, как о боге, Древнем Божестве — но не теперь, видя эти глаза, эту глупую напыщенность, не изменившуюся за пятьсот лет. Жалкий писец, мелкая душонка, рехнулся от свалившихся на него благ… Но пора как-то спасаться!»

Холодная решимость рыцаря ожила в ней. Рукоять меча сама прыгнула в руку. Анастасия взмахнула им по всем правилам боевого искусства — «крыло ястреба», страшный удар, рассекающий от левого плеча наискось до пояса…

Удар пришелся по пустоте. Волшебник, оказавшийся совсем в другом месте, деланно зевнул, а рукоять меча вдруг превратилась в змею, скользкую и холодную, она разинула пасть, зашипела, подняла ромбовидную голову к лицу девушки… Анастасия, взвизгнув не своим голосом, отшвырнула меч.

Волшебник хохотал.

— Девочка, ты прелесть, — еле выговорил он. — Похоже, ты и в самом деле неплохо владеешь этой железкой…

— Между прочим, мне приходилось ею убивать.

— Тем приятнее мне будет, когда ты перестанешь барахтаться. А ты скоро перестанешь, королева моя…

Анастасия с тоской и отвращением сказала:

— Попался б ты мне на войне, писец…

— Господи, да что ты знаешь о войне? Похоже, у кого-то из вас каким-то чудом завалялся «Айвенго»… Что ты знаешь о войне?

— А ты? — запальчиво крикнула Анастасия.

— У меня есть возможность увидеть любую войну. Насмотрелся. Погляди, что там ваши мечи!

Перед Анастасией неслась желтая земля, сухая, каменистая. Скальные отроги, высокие склоны, над которыми она мчалась — не она, а словно бы ее дух в чьем-то чужом теле, в каком-то странном летающем ящике, над головой стрекочуще гудело, а за прозрачным круглым окном бушевал ужас — с земли прямо к Анастасии тянулись слепяще яркие полосы, вокруг вспыхивали дымы, грохотало, выло, визжало, бухало, чья-то чужая смертная тоска и жажда жизни пронизывали Анастасию с такой мощью, словно это ее убивали непонятным образом и вот-вот должны были прикончить; и кто-то кричал рядом: «Толя, вверх, вверх! Еще спарка слева!» Анастасия увидела совсем рядом лицо смотревшего вниз мужчины, в его глазах было жуткое осознание конца и яростная жажда выжить; Анастасии отчего-то сделалось его неимоверно жаль, и она пожелала, всей добротой своей, рыцарским сочувствием к гибнущему воину пожелала, чтобы он уцелел, выжил, спасся… В ушах еще затухал непонятный крик: «Спарка слева!» — а Анастасия уже стояла на пушистом ковре перед хрустальным столом.

Но волшебник на сей раз вел себя странно — полузакрыв глаза, он то ли всматривался, то ли вслушивался неизвестно во что, бормотал, будто спросонья:

— Неужели спасла? Выдернула? Быть не может, это что ж, можно вот так… как смогла…

Анастасия жадно вслушивалась, ничего толком не понимая. Волшебник дернулся, открыл глаза.

— Я его спасла? — спросила Анастасия.

— Кого? Глупости! — Он отступил на шаг, скрестил руки на груди в своей смешной манере казаться величественным. — Не будем отвлекаться, дикарочка. Быть может, хватит на сегодня разговоров?

Что-то звонко щелкнуло. Анастасия глянула вниз — верхняя застежка ее алой рубашки сама собой отскочила. Анастасия попыталась застегнуть ее, но она не поддавалась, выскальзывала из пальцев, как живая, а там и вторая застежка отскочила, и третья, Анастасия тщетно пыталась справиться с ожившей вдруг, распахивавшейся рубашкой. Снисходительный хохоток волшебника хлынул в уши, как липкая вода; лязгнув, расстегнулась сама собой чеканная пряжка ее пояса, и Анастасия, в охватившем ее злом бессилии, вдруг вспомнила со всей четкостью, как она хотела спасения тому гибнущему в воздухе воину. Еще ничего не соображая, но видя по исказившемуся лицу волшебника, по вспыхнувшему в его глазах страху, что происходит нечто для него неожиданное, и это ей только на пользу, — Анастасия, словно в жарком упоении битвы, пожелала, чтобы рассыпался прахом и исчез навсегда этот нелепый и страшный мирок вместе с его свихнувшимся хозяином. Чтобы она вновь вернулась в свой мир вместе с Ольгой. Чтобы все стало как прежде, до вступления на снег. Невозможно было описать словами, как ее воля, юная, дерзкая и упрямая, ломала, гнула, одолевала другую волю, заросшую жирком самодовольства и покоя; как протекала эта битва в полном безмолвии, посреди непостижимых химер взбудораженного сознания. Что-то поддавалось, что-то напирало, что-то в ужасе отступало шаг за шагом, таяло…

Потом в глаза ударил жаркий Лик Великого Бре, а под ногами оказались земля и трава. И поодаль лежала Ольга, в той же позе, что под стеклянным колпаком, лежали лошади и псы, лежали кольчуга и меч, и ветерок играл расстегнутой рубашкой.

Анастасия слабо улыбнулась и осела в траву, теряя сознание.

Верстовой столб 7. ЧЕЛОВЕК ИЗ ВОЙНЫ

Я — словно меж войной и тишиной

посредник…

Ш. Нишнианидзе

Вода лилась на лоб, на щеки, стекала на обнаженную грудь. Анастасия отфыркнулась, открыла глаза, без усилий приподнялась и села, обхватив руками колени. Ее слегка знобило, но, в общем, она чувствовала себя прекрасно, даже приподнято, и помнила все, от начала до конца.

Ольга, с баклажкой в руке, стояла рядом на коленях и испуганно таращилась на нее, а Бой с Горном прыгали вокруг, норовя лизнуть в ухо. Анастасия отмахнулась от них и улыбнулась верному оруженосцу:

— Олька, все прекрасно!

— Что с нами было? Ничего не помню…

— Ах да, ты же сладко дрыхла без задних ног… — прищурилась Анастасия. — А мы тем временем были в гостях. Пригласили вот… Рассказать?

Чем дальше она забиралась в своем рассказе, тем круглее становились глаза Ольги.

— Быть такого не может! — сердито выдохнула она, когда Анастасия закончила.

— А снегопад посреди осени?

— Пусть снегопад! А вот все остальное… — упрямо мотнула головой Ольга. — Просто наваждение, и все. Кто-то навел на нас чары. Может, здесь место такое, замороченное. Мерещится всякая чушь…

— Но ведь я все помню? О Древних? О волшебнике?

— А откуда ты знаешь, что это правда? Что ты и в самом деле видела прошлое? Может, так бывает со всеми, кто здесь проезжает? Сначала снег, потом метель, потом наваждение… Чем доказать?

Анастасия призадумалась. Доказать, действительно, нечем. То, что доспехи оказались с нее сняты, а рубашка расстегнута, еще ничего не доказывает — кто знает все, о наваждениях и чарах?

Она поднялась, застегнула рубашку, пробормотала сквозь зубы:

— А все-таки жалкий человечишка… Дикая сказка, до того дикая, что поневоле в нее верится…

Ольга подала ей кольчугу. Анастасия надела ее через голову, опоясалась мечом, нахлобучила шлем.

— Есть вещи, из-за которых и хочется верить, что все было сном. Утверждение, будто бы до Мрака слабым полом были женщины, а сильным мужчины. Умом соображаю: до Мрака возможно было все, что угодно, но сердцем принять…

Ольга поглядывала на нее как-то странно. Анастасия вспомнила, усмехнулась:

— Ну да, я и забыла, что тебе-то как раз именно это сказкой не кажется…

Обычно Ольга на сей счет отмалчивалась, но тут глянула упрямо:

— Принято говорить вслед за каким-то древним поэтом, что любовь — изобретение природы. А где ты видела в природе, чтобы кобель валялся снизу, задрав лапки?

Логика была железная. Анастасия помолчала ошеломленно, потом нашлась:

— Но ведь это животные… человек умнее!

— А может, природа всех умнее? — показала ей язык Ольга. — Тем более там, где не ум нужен?

Анастасия вспомнила все, что говорил о Природе волшебник, и не решилась далее продолжать дискуссию. Задумчиво отошла прочь, носком сапожка поддевая крупные камешки. Имеет ли она право записать на счет своих рыцарских триумфов недавнюю победу над злым волшебником, мерзким чудовищем из плоти и крови, или все этой ей примерещилось?

Что-то хлопнуло высоко в небе, словно сказочная громадная птица ударила крылом. Анастасия удивленно задрала голову, заслоняясь ладонью от Лика Великого Бре.

Вниз, к земле плыл круглый белый шатер. А под шатром на пучках тонких веревок раскачивалась человеческая фигура!

Анастасии пришло на ум, что наваждение продолжается. Что волшебник оправился и догоняет ее. Но не похоже что-то. Разъяренный, он пустил бы в ход что-нибудь посерьезнее, не стал бы глупо качаться вот так под странным шатром, он ведь показывался на земле в облике огненного змея, мог превратиться во что-нибудь посолиднее… Нет, если он был, с ним покончено… Но что это?

— Стой на месте! Смотри за лошадьми и собак придержи! — крикнула Анастасия и побежала в ту сторону. Меч колотился о бедро. Анастасия придерживала его рукой.

Шатер уже достиг земли, съежился, опал вздрагивающей кучей белой ткани. Человек освободился из веревок, перекатился в сторону, рослый человек в пятнисто-зеленом, затянутый в какую-то странную амуницию, в диковинной шапочке с алой пятиконечной звездой. Он лег на живот, выставив в сторону Анастасии какую-то короткую несерьезную штуковину, напоминавшую музыкальный инструмент. Крикнул хрипло:

— Дриш!

Анастасия с разбегу сделала еще несколько шагов. На конце той штуковины вспыхнул прерывистый огонь, раздался четкий перестук, словно кто-то бежал вдоль железного частокола, треща по нему железной палкой. У самых ног Анастасии полоской взлетел песок, словно человек с непостижимой быстротой швырнул в нее горсть камешков. Но никаких камешков не видно. Что за чудеса?

Анастасия замерла, безмерно удивленная. Их разделяло шагов тридцать. Он так приник, приложился к своей штуковине, что рассмотреть его лицо не удавалось. Анастасия положила руку на рукоять меча. И вновь хриплый крик:

— Дриш, мать твою!

— При чем тут моя мать? — крикнула в ответ Анастасия.

Звук ее голоса оказал на него странное действие. Его словно подбросило. Он ошалело огляделся вокруг и решился встать. Но свою штуку, прижав ее к животу, по-прежнему наводил на Анастасию.

— Может, его стрелой попотчевать? — донесся голос Ольги. — Он у меня как на ладони!

— Нет! — вскрикнула Анастасия.

У него было лицо человека из той летающей штуки, спасенного ею в недавнем наваждении, — худое, загорелое, со светлыми короткими усиками, словно бы выцветшими. Он самый!

— Олька, не стреляй! — крикнула Анастасия. — Не вздумай!

— Не вздумай! — громко согласился упавший с неба. — Руки подними, живенько!

— Рыцарь руте не поднимает, — с достоинством сказала Анастасия. Понимала, что он испуган — стоит безоружный перед двумя рыцарями в полном вооружении, — и не хотела резкими движениями пугать его еще больше.

— Ни фига себе металлисточка! — сказал он, не отрывая от Анастасии ошеломленного взгляда. Не то рассмеялся, не то всхлипнул. — Серп и молот на шлеме… Девочки, вы не гурии, часом? Что, вот так и выглядит тот свет. А капитану вэдэвэ в нем местечко найдется, или куда пожарче погоните? Хотя куда уж опосля всего…

Глаза у него странно закатывались. «В обморок бы не хлопнулся по извечной мужской привычке, — тревожно подумала Анастасия. — Хотя он же воин. Ну да. Амазонка?»

— Ты из амазонок, Капитан? — спросила она незамедлительно.

— Гос-споди… — Он топнул ногой. — Нет, земля твердая, солнце светит… — И вдруг закричал надрывно: — Девочки, милые, ну где я есть? Я живой хоть? А вертолет где? Долбанули ж нас, горели! Вы откуда такие чудные, да еще здесь, в лютой волости?

Взгляд его перепрыгнул за спину Анастасии, и глаза у него вылезли из орбит. Анастасия тоже обернулась, но ничего страшного или удивительного не усмотрела — к ним подходил Бой, виляя хвостом, дружелюбно скалясь.

— Сколько ног? — заорал Капитан в лицо Анастасии. — Ног сколько, говорю?

— Шесть, — сказала Анастасия. — Как собаке и положено. Ну, понимаешь? Это собака. Такое домашнее животное. У собак шесть ног. Не бойся, все в порядке, мы тебя не обидим…

Он выпустил свою штуковину, глухо стукнувшуюся оземь, и понесся прочь, размахивая руками, вопя:

— На хрен мне тот свет! Нету бога, нету! И аллаха нету! Зачем сюда затащили? Я ж помер! Мертвый я! Вот и лежал бы!

Анастасия понемногу начинала соображать, каким это было для него потрясением — внезапно угодил в чужой мир, к чужим людям. Он погибал на той страшной войне, и вдруг… Стало жаль его, но Анастасия не тронулась с места — пусть побудет наедине с собой. Странно — он молодой, а глаза старыми кажутся…

Уединение Капитана протекало бурно — он рухнул на землю, лупил по ней кулаками и орал, что это нечестно, что это неправильно, что он никогда не верил во все эти загробные штучки, разве что самую малость, что сейчас он сам дернет кольцо (недоуменно подняла брови внимательно слушавшая Анастасия), и пускай его второй раз собирают по кусочкам, коли охота. Еще он ругал всех архангелов, кричал, что готов их всех приложить одной левой, а если его сошлют к чертям, то и там начнется несусветное, отчего выйдет хуже одним чертям. Постепенно он утомился, выкричался и притих. Лежал на земле лицом вниз, сжав кулаки и стиснув ими голову.

Анастасия ждала, жестом удержав на месте Ольгу. Наконец он обмяк, стиснутые кулаки медленно разжались, он накрыл ладонями землю и прижался к ней щекой, словно слушал что-то, происходящее в ее загадочных недрах. Над полем стояла тишина, огромная, как небо. Анастасия ждала.

Потом она не спеша подошла к нему, присела на корточки. Он пошевелился — лежать ему было неудобно из-за его странной сбруи, пояса, лямок, карманов, из которых торчали продолговатые плоские ящички. Анастасия осторожно коснулась его спины меж ремней, и пальцы наткнулись на твердое — словно он носил под одеждой кирасу.

И все же он почувствовал прикосновение, поднял голову, а там и сел, свесив сильные руки меж колен. Анастасия заглянула ему в лицо. Синие глаза, светлее ее собственных, смотрели с угрюмой отрешенностью куда-то сквозь нее и вдаль — Анастасии приходилось видеть такие глаза перед поединками, после боя, в минуты смертельной опасности, и этот взгляд ее не удивил. Они сидели друг против друга, глядя в противоположные стороны, довольно долго сидели так.

— Слушай, где я, в конце концов, есть? — спросил Капитан. — Что-то все это никак на загробный мир не похоже…

Анастасия заговорила — перескакивая с пятого на десятое, — рассказала о Мраке, о Счастливой Империи, о своей клятве, о волшебнике. Послушав о волшебнике, Капитан зло произнес какие-то непонятные слова.

Анастасия рассказывала, а он слушал с застывшим лицом, и невозможно было определить, как он к ее рассказам относится и что вообще думает. Наконец она умолкла, глянула вопросительно.

— Интересно, спасу нет… — сказал Капитан. — И назад никак нельзя?

Анастасия беспомощно пожала плечами. Сама она не сомневалась, что нельзя никак — вряд ли такие чудеса случаются дважды, это не дверь в стене, куда можно невозбранно шастать взад-вперед.

— Да уж, наверное, никак… — ответил он сам себе, и его лицо вновь застыло.

— Ты посиди, — сказала Анастасия, стараясь говорить как можно мягче. — Опомнись, подумай. Потом приходи, ужинать будем.

Поднялась и, не оглядываясь, пошла туда, где Ольга уже разводила костерок под таганом. Ольга встретила ее вопросом:

— А что мы с ним делать будем, с таким бешеным?

— Привыкнет, — так же тихо ответила Анастасия. — Он явно из амазонок. Лишним не будет. Эта его штуковина — определенно оружие. — Она тряхнула головой: — Только подумать, Олька, — это же настоящий Древний! Даже жутко делается…

Вскоре Капитан подошел к ним. Он поднял свою штуковину, принес и положил рядом, снял свои странные доспехи — оказалось, у него под курткой и в самом деле была поддета кираса.

Ольга подала ему миску. Он поблагодарил кивком, взял ложку и жадно стал есть, уткнувшись взглядом в миску. Бой с Горном устроились поблизости, ожидая костей. При взгляде на них Капитана чуточку передернуло, но как-то скорее по инерции. Он начинал привыкать к случившемуся, примиряться с ним, и Анастасия решила поговорить с ним серьезно, не откладывая.

— Послушай, — сказала она, когда Капитан отставил миску, жестом отказавшись от добавки. — Мы не на прогулке, дорога опасная, давай сразу все обговорим. Это, конечно, так удивительно и загадочно — все, что с тобой произошло. И наш мир тебе наверняка кажется… уж не знаю чем. Но жить-то надо? Так что давай сразу определяться, насчет будущего думать. Вообще-то тебе одна дорога — с нами. Ну куда ты один пойдешь? И, главное, зачем?

Капитан достал белую палочку, сунул ее в рот, щелкнул металлической коробочкой, из нее рванулся огонек, и изо рта у Капитана повалил дым. Анастасия отшатнулась было, но тут же взяла себя в руки и приняла надменный вид — как-никак это был человек, не бог, не оборотень и не дракон, и все его загадочные пожитки были вещами человеческими, сделанными людьми для людей.

— А ты умница, девочка, — сказал Капитан грустно и задумчиво. — Сопельки мне утирать не собираешься и плакать не будешь… Так вообще-то и нужно. Значит, зачисляешь в свою маршевую роту? Или что это у тебя — разведвзвод дальнего действия?

— Зачисляю, — сказала Анастасия, не собираясь спрашивать, что означают все эти непонятные слова. — Только не зови меня впредь девочкой. Я — княжна Анастасия из рода Вторых Секретарей. Я — полноправный рыцарь, и будь любезен это запомнить. Княжна Ольга — мой оруженосец.

— Запомню, — пообещал Капитан, в упор глядя на нее почти весело и определенно дерзко. Анастасия ощутила сильную досаду и легкое смущение, от чего рассердилась. Смущаться под мужским взглядом?! Что бы там ни наболтали про порядки Древних, где все было наоборот… Как-никак за нынешним укладом жизни, местом в ней мужчин и женщин стоят пять веков, так изменит ли этот уклад появление одного-единственного женственного мужчины-амазонки?

И все же она опустила глаза. На миг, но смутилась. И, что досаднее, он это, кажется, понял.

— И тебя обязательно всякий раз называть княжной?

— Нет, — сказала Анастасия. — Пожалуй, тебя можно считать полноправным воином. Вот только подчиняться моим приказам обязательно. Возражений нет?

— Нет, — сказал он серьезно. — Я человек военный, малость мерекаю.

— Кстати, какого ты рода? Или у вас, Древних, все было иначе?

— Иначе, — сказал он. — Русского рода, и все тут.

— А с кем ты воевал? — с любопытством спросила Ольга.

От этого простейшего вопроса он явственно помрачнел. Оторвал зубами желтый конец своей дымящейся палочки, выплюнул его под ноги, зло сжал губы. Потом глухо сказал:

— С гадами, княжна, с гадами. С кем воюешь, это всегда знаешь…

Тема для него была не самая приятная, сразу видно. Здесь таилось что-то большое и сложное, горькое для него, и Анастасия, круто уводя разговор в сторону, спросила:

— Значит, никаких богов у вас не было?

— Богов? Да нет, только те, которых сами по глупости склепали неизвестно по чьему образу и подобию…

Теперь помрачнела Анастасия. Получалось, что все обретенные за короткое время путешествия знания только отнимали что-то, отсекали кусок за куском от полного недомолвок и несообразностей, но привычного с детства мира. Ей пришло в голову, что погоня за Знаниями — не столь уж легкое и радостное дело. Впрочем, в голову ей это приходило и раньше. Просто сейчас она неопровержимо в том убедилась. И теперь перед глазами постоянно будет напоминание о прежнем порядке вещей, ничуть не похожем на нынешний…

Она подняла голову и вновь ощутила укол досады — живое напоминание дерзко ее разглядывало. Потом оно спросило:

— А если я скажу, что ты чертовски красивая, это какие-то ваши этикеты не нарушит?

— Нет, — сухо сказала Анастасия. — Хотя я и не знаю, что означает «чертовски».

— Да то же, что и «обалденно».

Анастасия не знала и этого слова, но признаваться в том не стала — похоже, он забавлялся, подбрасывая древние забытые слова. Самоутверждался. Ничего, пусть порезвится, быстрее освоится. А поставить на место никогда не поздно.

— Представить себе не могу, как матриархат в натуре выглядит, — признался Капитан. — К вам уже вроде бы привык, металлисточки, но осознать, что кругом — матриархат… — Он замолчал, осененный какой-то догадкой. У него даже челюсть отвисла. — Черт, надо же!

— Что? — спросила Анастасия без особого любопытства.

— А то, Настенька, что я — единственный член партии посреди этого вашего феодализма! Нет, серьезно! — Он стукнул кулаком по колену. — Надо же! Вот сейчас созову из своей персоны чрезвычайный съезд, и ка-ак выберу из себя генсека! В уставе на сей счет ничего не сказано, то бишь не запрещено. — Он поднял руку. — Итак, кто за, кто против? Воздержавшихся нет, избран единогласно. Мама родная, видел бы комбат…

Анастасия ничегошеньки не поняла, но не мешала ему помирать со смеху и объяснений не требовала. Пусть забавляется, как ему охота. Собаки привыкли и ластились к нему, он уже не шарахался, и видно было, что собак он любит. Но чуть погодя на него снова накатило — он увидел восходящую над верхушками деревьев Луну и оцепенел, задрав голову:

— Эт-то что за иллюминация?

— Это не илл… это Луна, — сказала Анастасия. — У вас ее не было на небе?

— Быть-то была… — Он лихорадочно раскрыл черный ящичек, достал оттуда странное устройство в виде двух толстых черных трубок, соединенных перемычкой, приложил к глазам и навел на Луну.

Устройство это оказалось невероятно занятной игрушкой. Чудо какое-то. Когда Капитан объяснил, как надо в него смотреть, Анастасии визжать хотелось от восторга, забыв о рыцарском достоинстве. Она едва сдержала это недостойное побуждение. Луна придвинулась гораздо ближе, круглые горы, скалы и расселины виднелись совсем явственно! И звезды! Она навела чудесный «бинокль» на Плывущие Звезды, с трудом поймала в поле зрения одну, но на сей раз ничего особенного не увидела — звезда просто увеличилась в размерах, стала словно бы диском с четкими краями. Капитан сам недоумевал, не в силах сообразить, что это такое, немного разочаровав этим Анастасию, жаждавшую теперь объяснения решительно всему на свете. Она с превеликим сожалением отдала бинокль Ольге. А Капитан смотрел на Луну невооруженным глазом и почесывал в затылке:

— Нет, раньше она была гораздо меньше. Крепко же у вас все сдвинулось…

Верстовой столб 8. О ЗЛАТОУСТЕ

На дальнем утесе, тосклив и смешон,

он держит коварную речь…

Н. Гумилев

Кавалькада далеко отклонилась на юг от Тракта. С одной стороны, это было опаснее, с другой — как раз безопаснее, ибо неизвестность сама по себе пугала меньше, чем отряд Красных Дьяволят, быть может скачущих по пятам. Узнав, в чем дело, Капитан такое решение полностью одобрил. Для него освободили от вьюков заводного коня. Правда, ездить верхом он не умел совсем, но героически терпел все неудобства. Да и вьючное седло было гораздо удобнее для новичка, чем обычное.

Анастасия вскоре убедилась, что неожиданно объявившийся сотоварищ лишним никак не будет, а пользу может принести нешуточную. Этот его «автомат» был страшным оружием (действие его Капитан продемонстрировал. Мишенью послужил ствол дерева). Действие «гранат», странных железных штук, Капитан показать отказался, объяснив, что их у него слишком мало, но заверил, что это еще почище автомата. Пришлось поверить ему на слово. Кроме того, у него была коробочка со стрелкой, все время показывавшей на одну из сторон света. И часы на руке — Анастасии с трудом верилось, что эта крохотная коробочка, где мерцают цифры, заменяет огромное башенное устройство с шестернями в человеческий рост. Все эти чудеса ее несказанно восхищали, однако…

Однако они же были источником досады и смутного недовольства. Капитан со своим оружием и прочими восхитительными штуками являл символ некоего превосходства — что из того, что от мира Древних, великого и могущественного, остался он один, и запас боевых припасов у него не вечен? Что из того, что конец мира Древних был ужасен? Капитан был здесь, рядом — удивительная смесь беспомощности и силы. И еще этот его взгляд! «Но я-то ему не женщина Древних!» — в который уж раз повторяла Анастасия про себя раздраженно, однако это заклинание не успокаивало.

А он, неумело покачиваясь в седле, ехал рядом, сильный и загорелый. Молчал. Сначала было Анастасия с Ольгой набросились на него, как охотничьи псы на лесного ящера, требуя подробных рассказов о мире Древних, и он охотно рассказывал. Но потом девушки почувствовали некое пресыщение и усталость — слишком много знания сразу, слишком много вещей, казавшихся чудесными сказками. Рассудок бунтовал, не в силах справиться с этим изобилием. К тому же его рассказы переворачивали с ног на голову буквально все, доселе известное, в том числе и то, что многими, отнюдь не самыми глупыми людьми, испокон веков почиталось в качестве неопровержимых истин. Не признаваясь себе в том, Анастасия мучительно гадала, что же такое выдумать, чтобы как-то исправить положение, вернуть себе прежнюю роль, а Капитана сделать чуточку слабее, растеряннее, зависимее. Самую чуточку… Но в то же время его стоило пожалеть — он утратил свой мир навсегда, и то, что этот мир погиб какое-то время спустя, утешением, понятно, служить не может, совсем наоборот… Целый букет разнообразных чувств, сложнейшее отношение к Капитану… Ольге легче — она как-то не утруждалась самоедством, копанием в себе. К тому же украдкой поглядывала на Капитана так, что Анастасия вспомнила о ее привычках — оказавшихся, как выяснилось, не извращением, а скорее пробудившейся памятью о прежнем порядке вещей. Тьфу, пропасть!

Пейзаж вокруг был омерзительным. Капитан почему-то называл его лунным. Голые холмы, огромные ямы, где уместился бы самый высокий храм — рваные раны в теле земли. Какие-то исполинские протяженные развалины непонятного предназначения. Груды ржавчины, все, что осталось от древних загадочных сооружений. Гигантские металлические обломки чего-то замысловатого, не поддавшегося ржавчине, но все равно не выдержавшего натиска Времени. Покосившиеся ажурные вышки, нескончаемым рядом уходившие за горизонт. Земля, залитая твердым, потрескавшимся. В других местах — мутно-зелено-серые волны вспенились некогда и застыли навсегда, похожие на языки костра, зачарованного волшебником. Копыта коней скользили на этих волнах, дробили их в вонючую пыль. Полурассыпавшиеся основания широченных кирпичных труб, словно кухонные печи подземных злых духов — целехонькие, они, должно быть, достигали громадной высоты. Озера вонючей грязи, где лениво вздувались тяжелые пузыри, долго-долго набухали, лопались с чмокающими хлопками; где что-то клокотало и дымило, перехватывая дыхание волной удушливого смрада. Бесконечные двойные линии, проржавевшие и покривившиеся полосы металла — «рельсы». Остовы «тепловозов» — массивные лобастые громады на толстых колесах, по оси ушедших в землю. И нигде — ни травинки, ни зверюшки. Мертвая земля, человеком убитая. Собаки не отставали ни на шаг, у них и мысли не появилось отбегать вдаль. Лошади устали, но шли рысью, стараясь побыстрее миновать это мертвое царство надругательства над землей — а оно все не кончалось.

— Я этого никак не могу понять, — пожаловалась Анастасия. — Вы были так могущественны, почти боги, но неужели не думали, что делаете? Земля вам отомстила, похоже…

Капитан сказал со злой беспомощностью:

— Если б нас, Настенька, почаще спрашивали…

Анастасия уже как-то привыкла, что он называет ее этим чудным именем, как-то незаметно пошла на маленькие уступки.

— Но вы могли бы возмутиться, что вас не спрашивают?

— Эх, Настасья… — Капитан сунул в рот белую палочку. — Знаешь, когда вокруг сплошной страх, рубят головы на площадях и все такое прочее, даже легче возмутиться, я думаю. А вот когда вместо страха лень, и всем на все чихать… — Он выплюнул палочку, не зажегши. — Сидят люди, жрут водку и с поганым таким любопытством думают: а ну-ка, что будет, когда мы все пропьем да растащим? Интересно даже… А я не герой и не мыслитель, понимаешь? Жил как жил, воевал как воевал. И кто ж знал, что вот так одному за всех отбрехиваться придется…

Боль и тоска звучали в его голосе посреди этого дикого разрушения так, что Анастасии стало пронзительно жаль его, и жаль себя, и жаль чего-то, что она не умела выразить словами. Она обернулась к нему и тихо сказала:

— Прости.

— А, что теперь… Знать бы только, чем все кончилось. Вроде хотели нас выводить…

Взлаял Бой, яростно, заливисто, и тут же подхватил Горн. Анастасия знала своих собак и не сомневалась сейчас, что они лают на опасность. На что-то живое. Немыслимо было представить здесь что-то живое, каких-то обитателей, людей ли, зверей. Но Анастасия выхватила меч. Все раздумья о постороннем мгновенно улетучились. Она стала рыцарем, готовым к смертельной схватке. Капитан изготовил автомат к стрельбе.

В той стороне, куда лаяли собаки, виднелось что-то, удивительно вписывавшееся в пейзаж, но тем не менее инородное. Уродливая хижина на вершине голого холма, сколоченная из досок, нержавеющего железа, непонятных обломков неизвестно чего. Невообразимо нелепая, она тем не менее отнюдь не казалась почему-то заброшенной, нежилой. По сторонам ее вбиты высокие колья, и на них — черепа! Человеческие и звериные!

Ехавшая первой Анастасия остановила коня. Задрав головы, они всматривались со страхом и омерзением, ничего не понимая. Надрывались собаки.

— Дикари? — тихо сказала Анастасия, оглянулась на Капитана. Таким его она еще не видела.

— Черепа, значит… — бормотал он. — На кольях… А других домов не видно… Может, рванем отсюда, а? А то я тут все разнесу вдребезги пополам. Кто бы тут ни жил, живет тут явная сволочь…

— Поздно отступать, — сказала Анастасия. — Собаки всю округу переполошили, мертвого поднимут…

— Слушайте! — раздался звенящий от волнения и испуга голос Ольги, с луком наперевес замыкавшей кавалькаду. — А если это Соловей-Разбойник? В точности, как написано…

— А что у вас про него написано? — спросил Капитан, не оборачиваясь.

— Он владеет Наследием Великого Бре, — невольно понизила голос Анастасия. — А это страшные заклятья, способные пригвоздить к земле любого… Это смерть.

— Какие, к черту, заклятья? — Капитан почти кричал. — Какие могли быть заклятья?

Кусок железа, служивший дверью, откинулся, звонко ударившись о стену хижины.

Оттуда, по-утиному переваливаясь на коротких ножках, вылез уродливый толстяк, блестящий, бело-розовый. Толстыми руками он поддерживал огромное брюхо. Голый, только вокруг бедер обмотана какая-то тряпка. Череп абсолютно лысый. Три подбородка, щеки висят, как флаги в безветренный день. Глаза выпуклые, огромные, черные, без белков и зрачков, сплошные черные шары. И нос, как шарик, до половины вдавленный в тесто. Губы толстенные, рот широкий. Ушей, кажется, нет совсем. Страшным он не казался ничуть — скорее, ужасно смешным. Он стоял и смотрел на всадников, из-под ног его к ним катились мелкие камешки. Собаки залились пуще.

— Белые в деревне есть, папаша? — вдруг крикнул Капитан и добавил быстрым шепотом, не оборачиваясь: — Ольга, ты вокруг, вокруг посматривай, и назад…

Толстяк отозвался неожиданно густым и сильным голосом, лениво, даже равнодушно:

— Людей сколько, скотины сколько… Вон ту черную клячу я сразу съем, мне жрать охота. Потом еще кого-нибудь съем, а синеглазую пока оставлю, с ней и побаловаться можно. Вон тот усатый ни на что не годится, даже воду таскать не сумеет, ишь, как зыркает. Лучше сразу черепушку на кол насадить, красиво будет. Интерьер соблюдется.

— Дяденька, а вам не кажется, что ваше место возле параши? — крикнул Капитан в ответ.

Толстяк, словно не слыша, тянул свое:

— А собак я, может, тоже сразу съем…

— Чучело какое-то, — сказала Анастасия почти весело.

— Я вот его сейчас… — пообещал Капитан.

— Подожди, — сказала Анастасия. — А вдруг это сумасшедший? Откуда нам знать, какие племена здесь живут? На такой земле только сумасшедший жить и станет…

— Настенька, черепа эти мне не нравятся…

— Он их мог насобирать где-нибудь.

— Экономика должна быть экономной! — вдруг прогремел толстяк, и у Анастасии возникло странное ощущение — словно под череп ей, со стороны затылка, входил тупой гвоздь — не больно, но вызывает зудящее неудобство.

Капитан, наоборот, даже повеселел чуточку. Он привстал в седле и крикнул вверх:

— Папаша, только без волюнтаризма! Генсек нынче я, так что исключить могу!

Не обращая на его слова никакого внимания, толстяк очень проворно и ловко спустился до середины склона, уселся там на бревно, скорее всего для этого там и лежавшее, поудобнее упер ноги в землю, уместил брюхо на толстых коленях. Разинул огромный рот, показавшийся черным провалом, окаймленным белыми острыми клыками. Над мертвой землей, над кучами ржавчины и невообразимого хлама, над нежитью и запустением загремело:

— Наша экономическая политика должна обеспечить дальнейшее развитие промышленности, и в особенности ее наиболее прогрессивных отраслей, всестороннюю электрификацию и химизацию народного хозяйства, ускоренное развитие сельского хозяйства и рост его доходов, расширение производства предметов потребления и улучшение всестороннего обслуживания населения…

Вновь под череп Анастасии мягко вошел гвоздь, и от него распространилось дурманящее, парализующее тепло. Невидимые волны подхватили ее, стали баюкать. Росинант вдруг оступился под ней, словно невидимая страшная тяжесть пригибала его к земле. Смолк лай собак, они растопырили ноги, повесили головы, качаясь вправо-влево в такт звукам таинственных заклинаний. Сквозь смыкавшиеся вокруг Анастасии спокойные пологи дремы острым лезвием проник голос Капитана:

— Настенька, ты что? Да очнись ты!

Но Голос набрал силу, громогласный и в то же время бархатный, нежнейше проникавший в каждую клеточку тела:

— Некоторые из этих проблем возникли объективно. Не баловали нас в последние два года и климатические условия. Убытки, которые мы понесли из-за капризов погоды и стихийных бедствий, весьма значительны…

Анастасия разжала ватные, как у куклы, пальцы, и меч воткнулся в землю у копыт коня. Она уже не понимала, Росинант ли это качается, клонится, или ее так шатает в седле. Собаки уже лежали без движения. Лежала и лошадь Капитана, он стоял с ней рядом и лихорадочно тащил что-то из кармана на груди. Сознание мутилось, гасло, последним усилием воли Анастасия разлепила глаза, словно склеенные тягучей патокой. Увидела, как блеснули в решительном оскале зубы Капитана, как он взмахнул рукой крича: «Лови, партайгеноссе!», и граната, железное рубчатое яйцо, вертясь, оставляя тоненькую струйку дыма, летит вверх к Соловью-Разбойнику.

И тут — грохнуло, взлетела земля вперемешку с дымом. И настала невероятная тишь. Липкая пелена дурмана медленно таяла. Анастасия пошевелилась в седле, звякнули стремена. Все тело покалывало, изнутри в кончики пальцев вонзались тонюсенькие иголочки, кровь, казалось, щекочет, проплывая по венам. Анастасия с трудом высвободила из стремени носок сапожка, сползла с седла по теплому конскому боку, прижалась лицом к жесткому чепраку. Резкий, знакомый запах коня возвращал силы.

Капитан повернул ее лицом к себе, беспокойно заглянул в глаза:

— Жива, княжна?

— Жива, — медленно сказала Анастасия. — А он — где?

— А клочки по закоулочкам, — сказал Капитан. — Овация перешла в бурные аплодисменты…

— Послушай, ты не мог бы изъясняться понятнее?

— Охотно, — сказал Капитан. — Ну и прелесть же вы, княжна…

Анастасия от души надеялась, что ее взгляд был достаточно ледяным:

— Между прочим, так ведут себя, заигрывая с женщинами возле кабаков, публичные мужчины…

И злорадно наблюдала, как лицо у него ошеломленно вытянулось. Правда, он тут же опомнился:

— А, ну да. С вашим матриархатом все наоборот, господа рыцари…

Повернулся и отошел к своему поднимавшемуся с земли коню. Преувеличенно бодро насвистывал.

— Послушай! — окликнула его Анастасия, отчего-то не чувствовавшая себя победителем. — А что такое экономика?

— Это такая вещь, которая должна быть, — ответил Капитан через плечо.

Верстовой столб 9. СЕРЫЙ МОСТ

А нам и горе — не беда.

глядим героями.

Из ниоткуда в никуда

однажды строили…

Л. Балаур

…Анастасия увидела их первой и закричала, не оборачиваясь к спутникам:

— В галоп!

Пришпорила Росинанта, и он сорвался в карьер, стелясь над полем. Ветер бил в лицо, разметал волосы из-под шлема, длинная черная грива хлестала по щекам. Анастасия вытянула коня плеткой, оглянулась на скаку. Все в порядке. Капитан, вцепившись обеими руками в узду на щеках коня, высоко подпрыгивая в седле, несся, отставая от Анастасии на два корпуса. Заводной конь, привязанный чембуром к его седлу, едва не обгонял его, вьюки подпрыгивали, гремя и брякая. Ольга замыкала скачку, бросив поводья на шею коня, держа наготове лук. Собаки неслись далеко впереди.

Анастасия покосилась влево. Всадники в ярких халатах азартно нахлестывали коней, их кучка уже рассыпалась неровной линией, над головами качались блестящие наконечники тонких копий, укрепленных в ременных петлях у стремян, развевались пышные перья тюрбанов. Анастасия, немилосердно работая плеткой, прикинула воображаемые линии скачки — своей и всадников в ярких халатах. Линии не пересекались. Те безнадежно отставали. Изо всех сил они пытались опередить, перерезать дорогу, но Анастасия круто забирала влево, к полосе леса на горизонте.

— Настя, пальнуть? — прокричал Капитан сквозь забивавший ему рот тугой ветер.

— Не лезь, обойдется! — крикнула Анастасия в ответ. Оглянулась на преследователей — да, безнадежно отстают. Похоже, они сами это сообразили и уже не выжимают из коней последние силы — всего лишь не сбавляют аллюра, чтобы выйти с честью из проигранной охоты. Тот, что скачет впереди своих людей, молодой и чернобородый, в общем, даже симпатичный. На тюрбане сверкает множество самоцветов — наверняка хан. Он перехватил взгляд Анастасии и закричал с ноткой горестной надежды, забавно выговаривая слова:

— О синьеглазая, тьи была бы любимой женой!

Их разделяло корпусов десять, и это расстояние быстро увеличивалось.

— Благодарю за честь! — весело прокричала Анастасия. — Когда-нибудь в другой раз, прощай!

Тут же раздался голос Капитана, призывавший бородатого вместо погони за девушками сделать со своим конем что-то, оставшееся Анастасии непонятным. Кажется, и хану тоже. Вот и опушка леса. Анастасия галопом неслась меж толстых, поросших зеленым мхом стволов, пригнув голову к шее Росинанта, чтобы не расшибиться о случайный низкий сук. Коня она уже не понукала, но на всякий случай пока что не натягивала поводьев. Нет, все в порядке. В лес они не сунулись. Значит, все, что написано об их существовании в хрониках — чистая правда. Однако от этого не легче, вовсе даже наоборот — выходит, чистой правдой могут оказаться и записи летописцев о других, более жутких вещах…

Разгоряченные лошади понемногу остановились сами, и Капитан сразу же, понятно, спросил:

— Это что за выходка? Султан на охоте?

— Я их вообще-то впервые своими глазами видела, — сказала Анастасия. — Только в хрониках читала. Это люди Земли Ядовитого Золота. Рассказывают, что в незапамятные времена там жил злой хан Раши. Он хотел много золота и послал несметное количество железных птиц, чтобы они осыпали землю ядом. Земля пропиталась ядом, и в ней выросло много золота. Очень много. Но оно тоже стало ядовитым, и тот, кто им завладевал, скоро умирал, — поколебавшись, она замолчала, но Капитан даже не улыбнулся. Тогда она осторожно спросила: — Наверное, все было не так?

— Да нет, пожалуй, можно сказать, что и так, — задумчиво ответил Капитан. — Любопытная все же штука — память человеческая. А от тебя чего они хотели?

— В набег они отправились. За женами, — с досадой объяснила Анастасия. — У них там, как пишут в хрониках, все перевернуто с ног на голову. Их рыцари, ты сам видел, мужчины. А женщины там…

— А женщины там, как ни прискорбно, варят мужьям суп, — догадался Капитан. — И с мечами по лесам не болтаются. — Он широко улыбнулся. — Я вот все пытаюсь представить тебя в платье… Тебе определенно пойдет. С вырезом, в талию, рукава широкие…

— Платье — это одежда из мифов, — сухо сказала Анастасия. — Люди давно забыли, как эта одежда и выглядит.

— Я и говорю, память — штука любопытная, — невозмутимо согласился Капитан. — Я пришел к тебе нах хауз в тертых джинсах Левис Страус…

— Снова какая-то непристойность?

— Ох, да ничуточки, — сказал Капитан. — Просто диву даюсь, как вы фасон джинсов не забыли.

— Говорят, до Мрака джинсы носили исключительно благородные Основатели нынешних дворянских родов.

Капитан фыркнул и молча отъехал.

— А интересно было бы примерить платье, правда? — мечтательно спросила Ольга.

Анастасия вздернула подбородок, отвернулась и крикнула:

— Едем дальше! Скоро у нас кончится вода, нужно найти источник!

Лес оказался небольшим. За ним до горизонта простиралось поле, поросшее пучками редкой фиолетовой травы. Трава как-то странно шелестела под ветерком, словно бы даже вскрикивала, постанывала тихонько, жалобно, протяжно.

Но понемногу стало казаться, что это не трава шумит, что происходит нечто странное. Жалобные стоны идут откуда-то снизу, то ли оханье, то ли всхлипы, они усиливаются, крепнут… Если бы одной Анастасии это мерещилось! Беспокойно вертелся в седле Капитан, выплюнув только что зажженную сигарету. Настороженно озиралась Ольга. Собаки и лошади вели себя все беспокойнее. Кавалькада ехала под нескончаемую череду плачущих стонов. Настал момент, когда тревога достигла предела, и Анастасия резко натянула поводья:

— Стойте! Так дальше нельзя. Нужно разобраться…

Капитан нервно постукивал пальцами по стволу автомата.

— Слышите, стихло? — спросил он.

В самом деле, все стихло. Нет, опять стон — короткий, тут же оборвавшийся. И вновь. Тишина. Росинант переступил — и снова…

— Господи! — осенило Капитана. — Это ж земля! Это она…

— Что? — не поняла Анастасия.

— Земля стонет… Ну-ка! — Он спрыгнул с седла, охнул, скривился — понятно, у него болело там, где всегда болит у неопытного ездока, тем более после столь отчаянной скачки. Он отошел на несколько шагов, твердо ставя сапоги на землю. Жалобные певучие стоны удалились вместе с ним и приблизились вместе с ним, когда он вернулся.

Да, так оно и было. На легкое касание ногой, лапой или копытом земля отвечала печальным стоном. Они направились налево — стоны не утихали. Поехали направо — вопли преследовали их. И ничего тут не поделать, не поворачивать же назад. Затыкать уши бессмысленно — плохо помогает, да и поводья не выпустить из рук, иначе встревоженные кони начинают метаться.

Успокаивая коней поминутно, стиснув зубы, они ехали по рыдающей равнине, и Анастасии скоро стало казаться, что от стонов земли она сойдет с ума. Духу не хватало это терпеть. Судя по лицам, ее спутники чувствовали то же самое. Капитан даже заорал с остервенелым лицом какую-то странную песню:

А мы таких уроков не учили.

Подумаешь — джентльмена тут убили.

Теперь стоим здесь мы,

решимости полны

закончить это дело до зимы…

А зимы здесь нет!

Но и он скоро замолчал — вовсе уж жутко получалось в сочетании с надрывными рыданьями земли. Анастасия извелась от звучавшей над полем печали. Наверное, Древние невыразимо обидели землю, она терпела и терпела, но не выдержала наконец, жестоко наказала, а теперь не выносила и простого прикосновения человека и его слуг-животных… Но мы же не виноваты — кричала про себя Анастасия, смаргивая слезы, а они заползали в уголки губ, и во рту делалось солоно, как в детстве от безутешного плача. Но сейчас безутешно плакала земля, и ей ничего нельзя было объяснить, попросить прощения, утешить…

Потом они увидели впереди, под Ликом Великого Бре (который Капитан запросто называл Солнцем), словно бы трещину в земле, провал, овраг. Вскоре оказалось, что овраг этот уходит в обе стороны, насколько достигает взгляд. Он неимоверно широк и глубок. Наверное, так выглядела бы широкая и глубокая река, высохни она вдруг. Быть может, здесь в незапамятные времена и текла река?

Определенно. Потому что справа виднелся серый мост, соединявший бывшие берега. Очень странный мост — сплошная серая стена, толстенная, мощная, перегородившая сухое русло сверху донизу. Из материала, что пошел на нее, можно было бы возвести целый город, прикинула Анастасия. И город не из маленьких.

На том берегу — серые развалины и серая растрескавшаяся лента уходившей за горизонт дороги.

— Плотина, — сказал Капитан. — Она самая, тварь поганая. Равняется четырем Франциям, как водится…

— Это мост? — спросила Анастасия.

— Это была такая привычка — поганить землю, — зло сказал Капитан. — Удивляюсь, как земля человека вообще под корень не извела, когда у нее терпение лопнуло… Может, шанс исправиться оставила?

— Хроники глухо упоминают про Серые Мосты, но подробного описания не дают, — сказала Анастасия. — Что делать? Нужно как-то переправиться на ту сторону. Кругом не объедешь.

— Это верно. — Капитан поднял бинокль к глазам. — Знать бы, что она под копытами не обрушится. А то слишком долго вниз лететь придется, и, что печально, без парашюта…

— А скоро закат, — сказала Ольга. — Если это и в самом деле Серый Мост — есть одно предание… Говорят, ночью те, кто его строил, из-под него выходят, кровь у прохожих сосут…

— Ну, это вряд ли, — сказал Капитан. — Те, кто ее строил, наверняка подохли на мягкой постельке в окружении гордившихся славным дедушкой потомков… Хотя… В этом вашем перебулгаченном мире все возможно, поди угадай, что там за жуткой сказкой…

— Говорят еще, здесь живут окуни, — сказала Ольга. — Очень опасные звери.

— Ну, окуни — это несерьезно, — чуточку покровительственно отозвался Капитан.

— Говорят…

— Ох, металлисточки вы мои… — сказал Капитан. — Говорят еще насчет глазастых пирогов в славном городе Рязани… Однако нужно как-то переправляться. Что думает так и не ставшая любимой женой хана княжна Анастасия?

Анастасия покосилась на него, но резкая отповедь с языка так и не сорвалась. Странноватые установились у них отношения. Анастасию он признавал предводителем, но сплошь и рядом не упускал случая подпустить колкость. Иногда это получалось прямо-таки по-детски. Анастасии приходилось все время напоминать себе, что все ужасно сложно, что в том, прежнем мире он сам был, перевод на нынешние мерки, сотником, и теперь трудно, тягостно врастает в другой мир, где все, что ей кажется естественным и непреложным, его удивляет, смешит, злит, порой не на шутку. А то, что кажется непреложным ему, удивляет и злит Анастасию, и она тоже не всегда сдерживается. Вдобавок еще ответственность за него чувствуешь, как за младшего — как-никак это она его выхватила из боя, из смерти, из его времени, спасла… Ситуация — голова пухнет! А тут еще усердно притворяешься перед собой что не замечаешь, как нравишься ему. И все остальное… А вообще-то он не знал, что собаки приучены еще и служить разведчиками. В таких вот случаях. Анастасия промолчала. Она только свистнула особенным образом, медленно вытянула руку вперед (не без побуждений сделать это эффектнее, честно говоря) — и собаки, склонив лобастые головы, принюхиваясь, медленно двинулись по широченному гребню гигантской серой стены, перегородившей некогда высохшую ныне реку. Иногда они останавливались — просто ждали дальнейших приказов, и Анастасия громким свистом посылала их вперед. Они шли настороженно, как и следовало ожидать, но спокойно. Один только раз Бой замер на миг и покосился куда-то в сторону, но тут же пошел дальше. Вот они уже на той стороне, где серый гребень моста переходит в серую растрескавшуюся полосу, косо сворачивающую влево к горизонту, серую дорогу посреди сухой земли, покрытой странными буграми. Вот они возвращаются назад — гораздо быстрее и совершенно спокойно. И все же, все же… Чего-то в их поведении Анастасия не поняла, а рассказать они, понятно, не могли.

— Ну что, собачки? — спросила Анастасия, наклонилась с седла и протянула руку. Собаки подпрыгивали, тыкались холодными мокрьми носами в ее ладонь. — А впрочем, ничего нам не остается, друзья мои. Поедем быстро, держаться строго гуськом, строя не нарушать, то есть не обгонять. Собак на ремни. Расстояние меж конями — два корпуса. Вперед!

Она подхлестнула Росинанта концом повода, и конь размашистой рысью понес ее по серому гребню. Гребень выглядел крепким, его серая поверхность не крошилась под копытами, подковы гулко стучали по ней, как по хорошо обожженому кирпичу. «Строить Древние умели хорошо, — подумала Анастасия. — Река высохла, а Серый Мост остался. Но если они так хорошо умели строить, зачем возводили поперек рек эти глупые стены, о которых Капитан отозвался так зло? Стоп!»

Строй смешался, всадники остановились бок о бок. Из серых развалин на том берегу, из-под странных бугров выныривали темно-зеленые, юркие, гибкие, прижавшиеся к земле силуэты, сливаясь в поток, бесшумно и грозно скользили к Серому Мосту, живой пробкой, стеной закупорили тот его конец, куда стремились всадники. Зеленые звери величиной с крупную кошку — чешуйчатое, сильно сплющенное с боков тело, четыре лапы, узкие головы, огромные пасти. Больше всего похожи на щуку, которая обзавелась лягушачьими лапами, вылезла на берег и стала там жить, приобретя еще скверную привычку приставать к проезжающим. Так подумала Анастасия, хотя ей было не до смеха — зеленых тварей наберется не менее сотни, они стоят стеной — слишком уверенно стоят, слишком спокойно. Быть может, это оттого, что они никогда не видели человека. А может, все наоборот, гораздо хуже — видели не раз, и встречи эти оканчивались так, что зеленые исполнились уверенности в себе… Вот первые ряды колыхнулись, двинулись вперед…

— Ни хрена себе окуньки, — сказал Капитан. Спокойно поднял автомат, застучала очередь и ближайшие щуки-ящерицы покатились по гребню, одни так и остались лежать, Другие беззвучно корчились, и по ним, прямо по ним с тупым упорством надвигались задние ряды. Они же не боятся, поняла Анастасия. Не испугались автомата. Никак не связывают этот железный перестук с гибелью своих сородичей, с ними нужно совсем иначе…

Кони попятились, храпя. О бок Анастасии промелькнула желто-палевая спина — один из псов вырвал ремень из рук Ольги и, яростно лая в боевом восторге от такого изобилия врагов, врубился в зеленые шеренги, как топор в кашу. Капитан опустил автомат. Пес исчез — по гребню катался шипящий клубок, сплетение зеленых тел, в нем на миг промелькивало желто-палевое, отлетала в сторону мертвая ящерица, но со всех сторон бросались новые. Клубок закатайся далеко в боевые порядки ящериц — но основные их силы упорно надвигались на всадников, и Анастасия поняла обостренным чутьем рыцаря — еще миг, и переломный миг схватки будет безвозвратно упущен, начнется свалка, дикая неразбериха, враг окажется со всех сторон…

— Держите второго пса! — крикнула она. — Держите коней!

И спрыгнула с седла, бросилась вперед. Длинное узкое лезвие меча зеркально сверкнуло и тут же утратило блеск, замутилось бледно-розовой кровью, воздух, весь мир вокруг стал плотным, зеленым, состоящим из одних глубоких пастей, щерившихся со всех сторон, — они подпрыгивали, целя в лицо, вгрызались в сапоги. Скрежетали по кольчуге зубы. Длинный узкий клинок бешено метался в этом зеленом, оскаленном, холодноглазом воздухе, с усилием рассекая — его. Бой был не на жизнь, а на смерть. Анастасии пришлось нелегко, но она приказала себе стать молнией — быстрой, как молния, нерассуждающей, как молния, не дающей промаха смертью. Шпорой! Концом клинка с разворота! Сапогом! Кинжалом! Боль ниже колена — кинжалом! Твари понимают только ярость и наглядную смерть!

Время от времени коротко хлопал автомат, свистела стрела — Капитан с Ольгой били на выбор, осторожно, боясь зацепить Анастасию. А она стала Смертью. Для любых других чувств и ощущений не было ни места, ни времени.

Клубок укатился влево, к краю пропасти, полетел с гребня, далеко внизу угас испуганный собачий визг, и, подхлестнутая яростной болью этой утраты, Анастасия колола и рубила, пока не сообразила, что впустую рубит воздух. Уцелевшие ящерицы разбегались, вот последние мелькнули меж бугорков, у развалин, и больше живых не видно. Серый гребень усыпан зелеными трупами, сапоги скользят в белесо-розовых лужах.

Анастасия, как слепая, медленно побрела вперед, к тому берегу. Сердце бешено колотилось о кольчугу, болела спина, мурашки бегали по всему телу — ныли, отходили от напряжения мускулы. Окровавленный меч, ставший ужасно тяжелым, оттягивал руку, бороздил концом сухую землю. Анастасия до рукояти вогнала его в бугорок, очищая от крови, выдернула, со стуком бросила в ножны. Безвольно стояла, чуть покачиваясь. Ужасно жалко Боя — теперь она видела, что рядом с Ольгой, рыча и щеря зубы на мертвых ящериц, бежит как раз Горн, оглядывается, ищет брата, а брата-то и нет… Подошел Капитан, взял за плечи, заглянул в глаза:

— Дела… Мне ты, грешным делом, все чуточку казалась актриской с Довженко, для фильма наряженной. А тут такая мясорубка… Уважать тебя начинаешь, Настя, всерьез принимать…

Анастасия вяло стряхнула его руки, потом поборола вспыхнувшее на миг нелепое желание прижаться к его груди. Отошла и присела на бугорок, устало вытянув ноги. Под коленом пекло и саднило все ощутимей — клок джинсов вырван, царапины сочатся кровью.

— Перевязать надо, — сказал Капитан. Он сидел рядом, перекатывал во рту незажженную сигарету.

— Успеется. — Анастасия не смотрела на него. — Чепуха.

— Княжна, а ты ведь и убить можешь…

Анастасия бледно усмехнулась:

— А ты думаешь, мне не приходилось?

— Ну да, как же, — сказал Капитан. — Кардинал Ришелье особым эдиктом запретил дуэли, но в каждом переулке звенели шпаги… — он скомкал сигарету и швырнул под ноги. — Господи, что за мир идиотский…

— А тебе не приходило в голову, что этот мир — наследник того, что осталось после твоего? Это ведь не мы, а вы, Древние, доигрались до Мрака…

— Тоже верно, — не сразу согласился он. — И все же есть у меня надежда… Вдруг это — не тот мир, не мой? Вдруг это — параллельный?

— Как это?

— Потом как-нибудь объясню. Другой, в общем. Не мой мир до всего этого доигрался, а другой.

— Но ты же все узнаёшь? — спросила Анастасия. — И Серый Мост, и сказка о Ядовитом Золоте, оказывается, чистая правда… Твой мир не мог кончить вот так? — она обвела рукой вокруг.

— Самое скверное, княжна, что мог. И похуже кончить мог…

— Вот видишь, — сказала Анастасия. — И еще… Лично Для тебя меняется что-нибудь, окажись вдруг, что ты не в твоем мире, а в другом, похожем?

— Да ничего, пожалуй.

— То-то. Слушай, как же тебя все-таки зовут?

— Капитан, — сказал он. — И точка. Понимаешь, такое впечатление, будто имя там, вместе с вертолетом сгорело…

Верстовой столб 10. РУБЕЖ

Перестаньте, черти, клясться на крови…

Б. Окуджава

Анастасия подняла всех еще до зари — предстояло, круто забирая вправо, одолеть немаленький кусок пути и выбраться на Тракт, и по нему еще долго ехать до Тюма — форпоста цивилизации в закатной стороне, последнего города Счастливой Империи. Они минуют его, и дальше… Быть может, до сих пор были только цветочки. За рекой Тюм начинались места, куда по неизвестно кем заведенному порядку отчего-то мало кто выбирался в путешествие. По пальцам можно было пересчитать рыцарей, отправившихся на закат. А уж вернувшихся… Их почти что и нет.

— Что ты? — спросила бесшумно подошедшая Ольга.

Анастасия подняла ладонь, приказывая ей замолчать, вслушивалась. Ничего. Досадливо махнула рукой:

— Показалось, стучали копыта и трубил рог.

— Показалось. До Тюма далековато.

— Может, кто-то охотится.

— Может, — пожала плечами Ольга. — Слушай, надо подумать, как нам Капитана явить в Тюме, В натуральном виде нельзя — выйдет одно общее недоумение. Объявить амазонкой — куча лишних вопросов. Пора думать…

— Пора, — согласилась Анастасия.

Оглянулась — Капитана не было поблизости, удалился за деревья, к ручью, для своих утренних дел. Тем лучше. Анастасия глянула в глаза верному оруженосцу, усмехнулась:

— Странно даже, Олька, зная твои привычки, смотреть, как ты и не пытаешься с нашим спутником теснее подружиться.

Вопреки ее ожиданиям, Ольга не смутилась, а улыбнулась еще более язвительно:

— А я думаю о тебе, госпожа моя. Не решаюсь вставал на пути, читая в сердце твоем.

— Что?! — Анастасия широко раскрыла глаза в гневе. — Чтобы я?! Первая?! Как бы там ни обстояли дела до Мрака, сейчас все иначе!

— А в глазах у тебя — совсем другое.

Анастасия хотела отвернуться, уйти, но подумала, что наверняка Ольга это расценит как победу, и осталась стоять. Смерила взглядом верного оруженосца от серег до шпор и отчеканила:

— Я бы тебя попросила такие глупости держать при себе. Жалко мне тебя. Ты не забывай, пожалуйста, что мы не на Луну улетели, — сказала Анастасия. — Рано или поздно нам предстоит вернуться в наши княжества, в прежнюю жизнь. А ты относишься ко всему так, словно Счастливой Империи уже не существует, и возвращаться нам некуда. Что-то захмелела ты от путешествия и от Знаний…

— А ты — нет?

Анастасия прикусила губу. Подумала и призналась честно:

— Я, кажется, тоже. Как-то по-другому все раньше представлялось. И теперь слишком многое тревожит — я не об опасностях дороги…

— Поворачивать назад не собираешься?

— Вот уж нет, — твердо сказала Анастасия. — Ни в коем случае. Я иду до конца. Или я своими глазами увижу пресловутый Бугор и уверюсь, что за ним лежат прекрасные страны вечного счастья, или… В общем, назад не поверну, пока передо мной будет лежать дорога. И ни о чем не жалею.

От ручья шел Капитан — умытый и веселый, в своей странной облегающей полосатой рубашке, бело-голубой. Увидев их, он издал нелюдской вопль и от избытка переполнявшего и о безоблачного утреннего настроения исполнил несколько молниеносных выпадов этой великолепной борьбы Древних. Анастасия нахмурилась. Как-то они шутки ради сошлись в единоборстве, и Анастасия очень скоро убедилась, что во многом Капитану уступает, хотя и обучалась у лучших мастеров рукопашного боя. Во многом — еще чересчур мягко сказано. Так что появился лишний повод для тайного недовольства собой, возникшего вскоре после чудесного появления Капитана с ясного неба, и, увы, не угасшего — наоборот, княжна, наоборот…

— О чем ты не жалеешь, княжна? — спросил Капитан, слышавший последние фразы разговора. Горн примчался от кустов и восторженно прыгал вокруг него — еще капелька недовольства, чересчур легко признал его и принял в друзья пес, а ведь Анастасия своих псов щенками взяла, натаскивала сама…

— О многом я не жалею, — ответила она суховато.

— А я вот жалею, что у меня осталось только четыре магазина. И три гранаты. — Он тоже стал серьезен. — Кончится мой арсенал, и придется срочно меч осваивать. Вот тогда ты возрадуешься — ибо упаду я сразу с горных высей мощи обладателя огнедышащей палки, подмастерьем у тебя буду. Ведь хотел же когда-то фехтованием заняться, знать бы дураку…

— Меня такая перспектива немножко радует, — сказала Анастасия, увидела, что глаза у него стали грустными, но слово — не воробей. — А вообще — как знать. Может, за Бугром ты найдешь кучу этих самых твоих магазинов.

— Эх, Настя… — сказал он невесело. — Слышали уж мы эти сказки про бугор, за которым рай земной…

— И вы тоже? — изумилась Анастасия.

— Ну, по другому, конечно, а в общем — плохо я что-то верю в ваш Бугор, за которым — реки молочные… Ну, поживем — увидим. Что, собираться пора?

Они ехали к Тракту, оставляя по левую руку встающее над лесом Солнце — что-то в последнее время Анастасия и в мыслях не именовала его уже Ликом Великого Бре. Два дня, вплоть до сегодняшнего утра, они ехали в этом направлении, далеко удалились от Ничьих Земель и явно находились сейчас в пределах Счастливой Империи — все чаще попадались пни лесосек, затесы на деревьях с выжженными на них клеймами бортников, дворянские охотничьи избушки, торные тропы, проложенные и исхоженные людьми. По одной такой они сейчас и двигались не спеша, в тающем, нежном, молочно-сизом утреннем тумане, делавшем лес вокруг чуточку нереальным. Они проехали меж гниющими сплетениями высоких поваленных деревьев (когда-то здесь, скорее всего, пронеслась буря), следуя за тропой, поднялись на вершину пригорка. И Анастасия натянула поводья так резко, что они больно врезались в ладони. Там, впереди, внизу, развернувшись в шеренгу, стоял конный отряд.

Всадник впереди и десять за его спиной. Обычные доспехи Счастливой Империи, золотые серпы-и-молоты на шишаках шлемов. Облачены встречные для битвы — на них, кроме кольчуг, еще и кольчужные штаны, перчатки, налокотники и наголенники, лица закрыты стальными сетками с прорезями для глаз, кони вместо чепраков покрыты такими же сетками, головы их прикрыты железными налобниками, придающими им вид мифологических чудищ. Но ни один уважающий себя воин не отправится на битву со щитом без герба и в плаще без родового знака!

Воцарилась полная тишина, только изредка чей-нибудь конь переступал с ноги на ногу, мотал головой, позвякивала сбруя, и звуки эти, такие обычные, казались зловещими.

— Если вы не разбойники, скажите, почему стыдитесь своих гербов настолько, что укрыли их! — крикнула Анастасия.

Передний всадник молча поднял с лица кольчужную сетку. Туг же она упала вновь, скрывая злобную усмешку Серого Кардинала города Тюма. И Катерина крикнула в ответ:

— Княжна Анастасия! Вынуждена тебя огорчить — твоя увеселительная поездка завершена!

— Бабоньки-голубоньки! — заорал весело Капитан. — Ударницы мадам Бочкаревой, шановно прошу дать дорогу!

Он ничего еще не понимал, не знал, насколько все серьезно. И уж никак не ожидал язвительной реплики Катерины:

— Княжна, твой мальчик для удовольствия плохо воспитан, если вмешивается в женский разговор! Где ты такого выкопала?

Несмотря на смертельную угрозу, Анастасия фыркнула, увидев лицо Капитана, выражавшее крайнюю степень ошеломления и обиды. Он закричал уже по-настоящему зло:

— Тетенька, а вы этой сеткой не от летающих ли вафель прикрылись?

Повелительный жест Катерины — и длинная тяжелая стрела ударила в грудь Капитана, но тут же отлетела, расщепившись о поддетую под куртку кирасу (которую Капитан почему-то именовал бронетюфяком). Шутки кончились. Их будущее предсказать было нетрудно. Анастасия все же крикнула:

— Вызываю тебя на честный поединок!

— С еретиками не дерусь, — спокойно ответила Катерина. — Я их больше привыкла лишать зубов и ноготков. Бросайте оружие. Если сдадитесь, могу и одарить легкой смертью.

— Требую беспристрастного суда в присутствии Жрецов Тюма! — с умыслом крикнула Анастасия.

— Обойдешься! Бросайте оружие!

— Настенька, это что, так серьезно? — тихо спросил Капитан.

— Это смерть, ты что, не понял? — тихо ответила Анастасия. — Никакик сомнений. Никуда они нас не повезут, это ясно. Нас всех тут и положат…

— А вы двое с такой оравой не справитесь, они же по уши в броне. Настенька, но я не могу, это ж бабы…

— Это воины, которые еще и умелые палачи, — сказала Анастасия. Не было времени уламывать его, что-то доказывать. Она вынула меч. — Ну что же… Ольга, умирать придется!

Внезапно конь Капитана галопом рванулся вперед, с пригорка, остановился перед шеренгой закованных в железо Красных Дьяволят. Те враз, без приказа, выхватили мечи. Анастасия пришпорила Росинанта и поскакала вниз, выкрикивая родовой клич, но Капитан уже поднял автомат. Он стрелял почти в упор, ведя стволом справа налево, дико храпящие кони взмывали на дыбы, с тяжелым стуком рушились на землю всадники, кто-то завопил и тут же умолк. Лошадь Катерины — без всадника, с налитыми кровью глазами — едва не сшиблась грудь в грудь с Росинантом, и Анастасия натянула поводья — все и так было кончено.

Все. Она содрогнулась, едва сдержала тошноту, представив себе поля сражений Древних.

Кони без седоков носились взад-вперед вдоль опушки, только один, раненый, катался по траве.

Стояла тишина, несло кровавой сыростью. Капитан сидел на земле, лицо у него было мертвое, пальцы бессознательно сжимались, разжимались, мяли ремень автомата, не в силах его разорвать.

Анастасия осторожно опустилась на колени рядом с ним.

— Господи… Бабы же… — сказал он хрипло.

— Они бы нас убили, — мягко сказала Анастасия.

— Сам знаю. Ничего нового — или мы их, или они нас. Ну а жить-то каково? Не думал, что опять… — Он бешено уткнулся в нее затуманенным взглядом. — Господи, ну и выпало загробное житье, не знаешь, где и хуже… — он ухватил Анастасию за запястья. — Но ведь нельзя было иначе, правда, ну, нельзя?

— Нельзя, — сказала Анастасия. — Успокойся, пожалуйста. Никак нельзя было иначе.

Капитан притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы, прижав к себе так, словно через минуту должно было грянуть светопреставление. Анастасия не сопротивлялась, поняла, что для него это сейчас — символ поддержки и дружбы. Стояла на коленях, уронив руки, замкнутая в мертвую хватку его ладоней, и в голове у нее был полный сумбур, который она ни за что в жизни не смогла бы рассудочно разложить на отдельные чувства и мысли. Но что-то с ней определенно происходило, что-то умирало, что-то рождалось. Решительная и бестрепетная княжна Анастасия, герой доброго десятка междоусобных войн и доброй сотни поединков, была сейчас маленькой девочкой в стране диковинных снов. Но никогда в жизни никому не призналась бы в этом.

Потом Капитан отпустил ее. Анастасия посмотрела на него растерянно и грустно. Хотелось что-то сказать, но не было нужных слов.

Могилу они рыли мечами, все трое, не сговариваясь, — заставило что-то.

Верстовой столб 11. СЛАВНЫЙ ГОРОД ТЮМ, ФОРПОСТ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Ты женщина — а это ветер вольности,

рассеянный в печали и любви…

Ю. Кузнецов

Явление Капитана славному городу Тюму оказалось задачей нешуточной и хитромудрой. Объявить его амазонкой не было возможности — точнее, не было для него доспехов. В своем обычном наряде он показаться бы не смог — уверенно можно предсказать, что был бы принят то ли за подозрительного бродягу, которому не место в компании рыцаря с оруженосцем и в приличном трактире, то ли… (когда Капитан узнал, что мог быть сочтен мужчиной легкого поведения, прибившимся к странствующему рыцарю, выражение его лица описанию не поддавалось). В любом случае — обильная пища для пересудов и сплетен. Пришлось изрядно поломать головы. Выход в конце концов нашелся — Капитана обрядили в подходящие по размеру брюки, найденные на поле боя в одном из вьюков, и там же отысканную великолепную алую рубашку с золотыми застежками. В том же вьюке отыскалось драгоценное ожерелье. Украшение Капитан было никак не хотел надевать, но Анастасия с Ольгой растолковали ему в конце концов, что это и есть знак несомненной принадлежности к сильному полу. На пояс ему повесили два кинжала, через плечо — перевязь с рогом. Критически обозрели труды рук своих и остались довольны. То, что нужно. С точки зрения горожан — сильный женоподобный слуга, то ли ловчий, то ли псарь. Такие иногда попадаются среди мужчин. Решили, что псарь. Капитан не протестовал. Его вещи тщательно укрыли во вьюке.

— Теперь — как себя вести, — наставляла Ольга (Анастасия стояла тут же и посмеивалась). — На мужчин нужно смотреть немножко свысока.

— Это-то я смогу, — пообещал Капитан. — На ваших-то хомяков…

— С женщинами держись на равных. Ухаживать за собой не позволяй. Разные вольности не позволяй тоже.

— Это какие же? — поинтересовался он.

— Ну, хлопнет тебя какая-нибудь по заду и скажет, как ты ей нравишься, — они звонко расхохотались. Капитана снова перекосило. — В этом случае держаться без тени смущения.

— Боюсь, это у меня прекрасно получится, — заверил Капитан. — А мне ей ответить такой же любезностью можно?

Они переглянулись, и Ольга кивнула:

— Вообще-то можно. Только чур, не перегибать палку! Ты во многом, согласно роли, равен женщинам, но ты все-таки не женщина, так что держись соответственно. А лучше всего — пореже нос из комнаты высовывай.

Ольга без нужды поправила ему ожерелье и, не сдержавшись, одарила столь откровенным взглядом, что Анастасия ощутила легкий сердечный укол. Но Капитан большого внимания на этот взгляд не обратил — слишком возбужден был и раздосадован процедурой подыскивания ему должной роли. У Анастасии отлегло от сердца.

— Девочки, — сказал Капитан чуть ли не жалобно, — а нельзя ли нам будет побыстрее из города убраться?

— Конечно, постараемся, — сказала Анастасия. — Закупим припасы — и больше нам там делать нечего.

В Тюм въехали спокойно, без всяких недоразумений, выполнив в воротах традиционный ритуал вопросов и ответов — теперь Анастасии он казался невыносимо глупым.

Капитана в городе занимало решительно все. Он пялился на окружающих так, что Анастасия тихонько попрекнула — его могут принять за деревенщину, в жизни не видевшего города, а для рыцаря иметь такого слугу не очень-то почетно. Капитан сказал, что в этом городе ему тоже не больно-то хочется выглядеть деревенщиной, и стал держать себя сдержаннее. Зато подмигнул смазливой пекарю, стоявшей перед своей лавкой. Заметив неудовольствие на лице Анастасии, поинтересовался, не роняет ли и сей поступок достоинства псаря странствующего рыцаря и самого рыцаря. Анастасия сухо ответила, что ничуть. Капитан принялся насвистывать с непроницаемым выражением лица. Правда, оно заметно изменилось, когда он узрел пять звезд, сиявшие над Храмом Великого Бре — Капитан выразился кратко неизвестными Анастасии словами. Судя по тону, эти слова не были украшением языка Древних.

Остановились в «Голубом Драконе», где каждый, понятно, получил комнату соответственно положению. Комнаты Ольги и Капитана были рядом, а лучшие покои для рыцарей оказались в другом крыле, чему Анастасия не очень обрадовалась — предпочла бы иметь Капитана на глазах.

Что и как ему предстоит врать насчет своей службы, места жительства и всего прочего, они с Ольгой дотошно объяснили. Вопреки ожиданиям Анастасии, Капитан вел себя совершенно по-свойски — сразу после обустройства и завтрака преспокойно замешался в толпу незнатных постояльцев, оруженосцев, конюхов и ловчих, бивших баклуши во дворе в ожидании приказов своих рыцарей. Там он оказался, как легко было предположить, единственным мужчиной, но ничуть этим не смущался. Анастасия не усидела в своей комнате и вскоре стояла на галерее, притворяясь, что не обращает никакого внимания на шумный двор. Она видела, как Капитан быстренько обыграл в орлянку двух конюших, а выигрыш, ко всеобщему восторгу, тут же употребил на пиво для честной компании. Притащили несколько пенившихся кувшинов, появились глиняные кружки. Капитан устроился на низком бочонке у распахнутых настежь ворот (Анастасия поджала губы, видя, что Ольга уселась рядом), взял у кого-то гитару и затянул странную песенку:

Вдоль обрыва, по-над пропастью,

по самому по краю,

я коней своих нагайкою стегаю-погоняю, —

что-то воздуху мне мало, ветер пью,

туман глотаю.

Чую с гибельным восторгом — пропадаю!

Пропадаю!

Видно было, что играть он умеет. И голос у Капитана был хороший. Ольга завороженно слушала, подперев подбородок сжатыми кулаками. Окружавшие их притихли, а Капитан, склонив голову набок, с грустным и отрешенным лицом перебирал струны:

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть…

У Анастасии странно защипало в глазах, она ощутила непонятное стеснение в груди и невольно шагнула было назад, в глубь галереи, но тут же придвинулась к перилам, внимательно слушала. Отвлеклась на стук копыт.

По улице проезжала шагом блестящая кавалькада — яркие рубашки, синие с красным, желтые с белым, зеленые, розовые. Анастасия фыркнула и поморщилась. Княжна Тюма Ирина имела среди рыцарства самую скверную репутацию — смесь насмешки и тихого презрения. Прежде всего она имела прямо-таки вызывающие мужские черты — хрупкая фигурка, руки, не способные удержать даже шпагу, не говоря уж о боевом мече. И потому она в жизни не помышляла о рыцарских шпорах, что постоянно подчеркивала. И свиту подобрала себе под стать — вечно окружена тоненькими красавицами из знатных семей. Пальчики девушек унизаны перстнями с огромными самоцветами, руки, головы увешаны золотыми цепочками, браслетами, даже на головы присобачили («Точнее не скажешь», — подумала Анастасия) золотые обручи. Зато слуги, доезжачие, ловчие — мужчины, как на подбор, крепкие и сильные. Об этом странном княжеском дворе, где мужчины и женщины противоестественно поменялись ролями, сплетничали столько, что пересуды в конце концов наскучили и сошли на нет. (Одно время болтали даже, что Ирина раздобыла где-то единственный уцелевший манускрипт с рисунками древних платьев, велела их сшить и устраивает ночные оргии, где в этих платьях щеголяет). И это — пограничное княжество, рубеж, и оплот, которому сам Великий Бре велел вести жизнь еще более строгую и суровую, чем в серединных!

Естественно, рыцарство в княжестве Тюм переживало упадок — чего иного ожидать при такой княжне? Поговаривали, что и в императорском дворце положением дел в Тюме весьма недовольны. Втихомолку ждали громов и молний, именного Постановления — указа о немилости с большой императорской печатью. Счастье еще, что Серый Кардинал Тюма была женщиной властной и энергичной. На ней, похоже, княжество и держалось, ее хлопотами карающий гром Постановления пока что не грянул.

Сейчас вся эта попиравшая законы естества компания медленно приближалась к распахнутым настежь тяжелым воротам «Голубого Дракона». Ярко одетые, увешанные драгоценностями женщины. Мужчины — под стать Капитану (впрочем, они тоже не пренебрегали драгоценностями и пышными одеждами). Даже собаки у них были не такие, как принято, вместо крупных боевых псов — поджарые изящные борзые в золотых ошейниках. «Скорее всего, и насчет платьев не врут», — подумала Анастасия. Она, конечно презирала Ирину, но интересно все же — какие они, платья? Просто любопытно. Женщин на улицах древних городов, которые показал волшебник-ничтожество, она не успела рассмотреть толком.

Ирина остановила своего чалого напротив ворот. Собравшаяся вокруг Капитана компания особой почтительности по отношению к ней не проявила — поклонились небрежно и то не все. Подлинного рыцаря это привело бы в справедливую ярость, и он не преминул бы отхлестать их плеткой, но мыслимо ли ожидать такого От белокурой «притчи во языцех»? Конечно же, Ирина даже не почувствовала себя уязвленной. Сидела на коне, поигрывала тройной цепочкой на груди и бесстыдно пялилась на Капитана, а тот, сердито отметила Анастасия, разглядывал ее вполне благожелательно. Анастасия невольно сжала рукоять меча. Впрочем, этой белобрысой кошке — и глаза-то зеленые, кошачьи! — хватило бы доброй оплеухи…

— Это новый менестрель? — промурлыкала Ирина. — Почему же я не слышала? Любезный, ты, скорее всего, не знал, что при нашем дворе умеют ценить искусство?

Капитан прижал струны ладонью и учтиво поклонился:

— Простите невежду, ваше великолепие. Мы люди темные, право, не слыхали про ваши вернисажи…

Будь на месте Ирины кто-то другой, столь наглый ответ, да еще с непонятными словами, мог бы обойтись Капитану дорого (Анастасия подумала, что менестрелем его сразу и следовало объявить! Тогда любая промашка сойдет за чудачество: у менестрелей это дело вполне обычное и потому прощавшееся). Рослый усач двинул было коня к Капитану, но Ирина воспрещающе подняла звеневшую браслетами, сверкавшую перстнями руку:

— Назад! Милый мой, менестрели — народ не от мира сего, и относиться к ним нужно снисходительно, — вновь обернулась к Капитану. — Ты как-то странно изъясняешься, менестрель. Кто ты и откуда?

Капитан блеснул великолепными зубами:

— А и есть я, княгинюшка светлая, менестрель Майкл Джексон прозвищем, а бреду-то я из Больших Дерунов. Не доводилось бывать в тех краях?

— Эти местности мне неизвестны, — сказала Ирина. — Но они должны быть весьма привлекательны, если рождают столь даровитых и красноречивых менестрелей. Хочешь поступить ко мне на службу? Могу тебя заверить, меня не зря называют ценителем и покровителем искусств.

— Обмозгуем, светлая княгинюшка, — поклонился Капитан. — В искусствах мы обучены, бывало, какой малый ребятенок произрастет, из люльки едва выскочит, сразу канючит — мамка, отдай искусствам обучаться…

Капитан был человеком осторожным, и то, что он сейчас балагурил столь рискованно, означало одно: успел уже наслушаться от своей компании сплетен о княжне Тюма. Не перегнул бы палку, встревожилась Анастасия. На счастье, Ирина, похоже, куда-то спешила. Она благосклонно улыбнулась Капитану:

— Когда надумаешь, приходи в мой дом. Башни его видны отовсюду, всякий покажет.

И тронула коня. Кавалькада потянулась мимо ворот — девушки по примеру хозяйки одаряли Капитана ослепительными улыбками, мужчины поглядывали дружелюбно, как на своего. Только тот усач нахохлился. Проводив их взглядом, Капитан ударил по струнам:

За окошком свету мало,

белый снег кругом валит,

а мне мама, а мне мама

целоваться не велит…

— Ольга! — крикнула Анастасия, перегнувшись через перила. — А ну-ка быстренько сюда, оба!

Капитан с Ольгой неохотно пошли к крыльцу. Толпа проводила их разочарованным гулом и занялась кувшинами с пивом.

Анастасия молча прошла впереди них в свою комнату, обернулась резко:

— Дорогие мои, вы не забыли, что нам здесь засиживаться нельзя? Капитан, не ты ли жаждал побыстрее отсюда убраться? А оба будто нарочно внимание привлекаете…

Они посерьезнели.

— Знаешь, развеяться захотелось, — сказал Капитан. — Дорожка, чтоб ей… А во дворце я ни разу под гитару не пел, жутко интересно было бы…

— Я понимаю, — сказала Анастасия. — Самой развеяться хочется. Но… Серый Кардинал здесь, между прочим, та еще. И хозяйка в княжестве, строго говоря, она, а не эта кошка белобрысая. А парочка соглядатаев на любом постоялом дворе всегда болтается. Пока что за нас еще не брались, однако как знать? Лучше не рисковать лишний раз. Поэтому, Олька, отправляйтесь-ка вы на рынок, и немедленно. Что покупать, сама знаешь.

Когда за ними захлопнулась дверь, Анастасия присела у стола и показала язык своему отражению в зеркале. Она ничуть не кривила душой, говоря о возможных опасностях. Тюм в самом деле следовало покинуть как можно быстрее, и все же, положа руку на сердце… Кошка белобрысая, пялится, как на купленное!

Точить меч Анастасии входило в обязанности Ольги. Но Анастасия тем не менее сама спустилась в оружейную, имевшуюся при каждом постоялом дворе, и принялась за дело, чтобы занять чем-то руки, не сидеть наедине со своими мыслями. Возившиеся с оружием и доспехами своих хозяев оруженосцы косились на нее удивленно, но спрашивать, почему она сама точит меч, понятно, не посмели — этикет не позволяет. Да и мало ли какие обеты налагают на себя рыцари…

Ольга и Капитан вернулись, нагруженные всем необходимым, стали увязывать вьюки. Анастасия ушла к себе, ждала, когда они управятся и придут. За окном помаленьку смеркалось, огромная багровая Луна выползала из-за крыш. Анастасия пожалела, что бинокль упрятан далеко — можно было бы налюбоваться Луной, делавшейся столь близкой. Почему Капитан иногда как-то странно поглядывает на Луну? Словно бы со смутной тревогой пытается что-то вспомнить.

Дверь распахнулась. Ольга выкрикнула с порога:

— Капитан пропал!

Анастасия встрепенулась:

— Как?!

— Пошел напиться в трапезную. Сказал, что тут же вернется. И не вернулся. Нет его нигде…

Это известие встревожило Анастасию не на шутку. Капитан ни за что не отправился бы один в город — просто так, на ночь глядя, не предупредив.

— А если они начали нас брать по одному? — спросила Ольга тревожно.

— Случается вообще-то, — сказала Анастасия. — Но что-то не похоже. Людей знатнее нас хватали открыто, средь бела дня, тем более мы здесь чужаки.

Они переглянулись.

— Кошка белобрысая… — сказала Анастасия зло.

— Думаешь? Даже от нее трудно ожидать…

— Пошли, — Анастасия решительно поднялась. — Все-таки здесь не лес, всегда есть кто-то, кто видел…

Они вышли в полутемный двор, где никого уже не было. Ольга показала на боковое крыльцо в трапезную:

— Он вошел туда. Оттуда мог выйти в жилое крыло или вернуться той же дорогой. Но в комнаты он не проходил, я спрашивала. Выходит, вернулся во двор…

Анастасию осторожно потянули за рукав. Она обернулась так порывисто, что рослая девица-конюх испуганно отскочила в сторону. Оглянулась по сторонам:

— Да простит мне мою дерзость светлая княжна… Но не ищет ли она какой пропажи?

— Ищу, — пытаясь рассмотреть в полумраке ее лицо, ответила Анастасия. — Своего псаря.

— Того, что так складно и красиво пел?

— Того.

— Боюсь, ему неожиданно предложили лучшее место…

— Говори!

— Тс-с! — девица с широкой и конопатой плутовской рожей приложила палец к губам. — Вы уедете, светлая княжна, а я здешняя…

Анастасия достала из кармана кожаный тяжелый мешочек, дернула завязку. Не раздумывая, высыпала все золото в ладонь и сунула в руку конопатой:

— Говори!

Конопатая попробовала одну монету на зуб, довольно хмыкнула и почти беззвучно ссыпала золото в карман.

— Я стояла вон там, светлая княжна. Там темно, от ворот меня не видно было. Твой псарь вышел из трапезной, и тут появляется этот усатый. Из тех, здоровенных, будто бабы, которые у… Поняла?

— Дальше?

— Попросил твоего псаря выйти к воротам. Что-то по секрету обещал сказать. Он и пошел. Ну, тут подскочили сзади еще двое и накинули на него мешок. Узкий такой, раз — и сразу до пят запаковали. В таком мешке не побрыкаешься, человек как связанный…

— Знаю, — сказала Анастасия. — Так снимают часовых. Дальше!

— И все. Мешок поперек седла — и только подковы замелькали.

— Все?

— Все, клянусь улыбкой Великого Бре!

Анастасия молча выхватила у Ольги кошелек и, не развязывая, запихала в карман конопатой. Та поколебалась:

— Страшно, ну ладно уж… Во дворец к ней его бы не повезли, там она опасается… Кардинал рядом. А есть у нее охотничий домик — на седьмой версте свернуть в лес, влево, и тропа приведет прямиком… Бывало уж так…

— Ему что-нибудь грозит?

Конопатая прыснула:

— Жизни его, точно, ничего не грозит. А вот добродетели… Тут ручаться никак нельзя, — даже в темноте можно было разглядеть ее ухмылочку. Анастасия в ярости махнула рукой:

— Иди!

Девица шмыгнула в темноту, к дверям конюшни.

— Седлай коней! — Анастасия схватила Ольгу за рукав.

— А может, подождем до утра? Смотришь, сам объявится…

— Седлай коней, говорю! И нечего зубы скалить!

— Слушаю, госпожа моя, — сказала Ольга с непонятной интонацией, повернулась на каблуках и побежала к конюшне.

Через несколько минут они понеслись вскачь по мощеным и немощеным улочкам, по пятнам падавшего из окон бледного света.

На выезде пришлось остановиться. Ворота были заперты на огромный засов, брус, вытесанный из цельного ствола большого дерева, замки наглухо соединяли брус с оковкой ворот. Да еще цепь, протянутая чуть пониже бруса, была продета в четыре ушка на створках и схвачена на концах замками. Окошко караульной избы, прилепившейся к стене, было темным. Анастасия подъехала и постучала в него рукоятью меча. Стучала долго. Наконец в темноте за мутным стеклом показалось лицо.

— Кого там носит?

— Рыцари, — сказала Анастасия. — Нам нужно…

— Приказ, — сказали за окном, отчаянно зевая. — До первых петухов ворота заперты.

Анастасия позвенела золотом, потом пыталась помочь делу бессвязными угрозами — все безрезультатно. За стеклом пообещали поднять тревогу.

Спорить Анастасия не пыталась. Повесив голову, отъехала прочь. На постоялый двор возвращались шагом. Анастасия цыкнула на Ольгу, собравшуюся лезть с увещеваниями, сухо приказала держать коней в стойлах, не расседлывая, и ушла к себе.

Сначала она металась по комнате, потом немного угомонилась, села, поставив меч меж колен. На душе скребли кошки. Она злилась из-за случившегося, то взвинчивая себя, то впадая в тупое безразличие. Распутала крепко зашнурованный вьюк, расшвыряла по комнате вещи, достала бинокль, яростно дунула на светильник и с ногами устроилась на подоконнике. Смотрела на Луну долго-долго, и вдруг Луна стала туманной, расплылась перед глазами. Анастасия недоумевающе осмотрела бинокль. С ним все в порядке. И небо ясное.

Оказалось, что это глаза у нее мокрые — событие небывалое для рыцаря. Слеза ползла по щеке, Анастасия слизнула ее, и тут вдруг случилось вовсе уж невообразимо позорное — Анастасия упала на постель и заревела в подушку, изо всех сил прижимаясь к ней лицом, чтобы кто-то, страдавший бессонницей, не услышал эти звуки, способные навсегда опозорить ее в глазах рыцарства, если разойдется молва. И плакала долго.

К ее несказанному удивлению, обнаружилось, что после этого стало легче, определенно легче.

…Небо уже посерело, звезды были едва заметны, когда они подъехали к воротам вновь. Снова застучали в дребезжащее стекло рукоятками мечей. Снова после долгого молчания за стеклом появилась заспанная физиономия и стала бубнить, что до первых петухов еще далеко, а до казарм гораздо ближе… К радости Анастасии, на ближнем подворье заорал петух — самоуверенно, звонко. Довод был неопровержимый, а золото его подкрепляло. Стражник, зевая, выбралась на крыльцо и поплелась отмыкать цепь. Анастасия взбежала по шатким ступенькам в караульню и с размаху швырнула внутрь горсть монет, что было лучшей побудкой. И уже вскоре восемь зевавших и потягивавшихся стражников выталкивали брус из огромных скоб. Упираясь обеими руками, налегли на правую створку ворот, и она с тягучим скрипом распахнулась наружу.

Анастасия пустила Росинанта галопом. Она была без кольчуги и шлема, волосы разметались, рассветный холодок выстудил рубашку, заползал в рукава и в распахнутый ворот. Меч колотил по бедру. Кони, разозленные проведенной под седлом ночью, в понуканиях не нуждались — они едва не проскочили нужный поворот.

Двуэтажный охотничий домик из толстых бревен стоял посреди большой поляны. Все окна плотно закрыты ставнями. В конюшне, чуя чужих коней, забеспокоились лошади. Забрехала собака, из конюшни выскочила заспанная сторож, но Анастасия так прикрикнула на нее, что та быстро захлопнула дверь. Анастасия привстала на стременах и что есть силы затрубила в рог. Хриплый тревожный рев разнесся далеко по лесу. Анастасия трубила и трубила, пока не заскрипела дверь. На галерею вышел тот самый рослый усач. Держась за перила, моргая, стал разглядывать Анастасию.

— Подойди сюда! — сказала Анастасия властно.

Он лениво подошел, почесывая в затылке. Тут же Анастасия, перевесившись с седла, одной рукой схватила его за волосы, а другой приложила к подбородку кинжал. Медленно, внятно, чеканя слова, сказала:

— Я — княжна Анастасия. Не слышал? Если ко мне сейчас же не выйдет мой псарь… Вас тут много, но вы все — барахло, лоботрясы свиты, потешники. Я войду в дом, и вы будете в окна прыгать, вынося на себе ставни…

— Ну понял, понял, — пробурчал усач. — Так и передам.

— Ты уж постарайся, — грозно-ласково попросила Анастасия.

Он удалился внутрь. Какое-то время в доме было тихо, потом в щелях заблестел колышущийся свет, забубнили мужские и женские голоса. Кто-то возмущался, кто-то уныло уговаривал, гомона и света становилось все больше. Анастасия вновь затрубила. Наконец из дверей появился Капитан. К тому времени уже рассвело, и на его лице были заметны одновременно смущение, облегчение и попытка сохранить невозмутимость. За спиной Анастасии фыркнула Ольга.

— Залезай на коня, — хмуро бросила ему Анастасия, подъезжая вплотную к крыльцу.

Он одним прыжком оказался на крупе Росинанта за ее спиной, и Анастасия, не дожидаясь, пока он устроится поудобнее, пришпорила коня. Капитан пошатнулся, схватил ее за талию. От него крепко попахивало вином и ненавистными духами.

— Руки, — сухо сказала Анастасия.

— А за что ж тогда… Ага, вот, — он ухватился за седло. — Слушай, ну чистенько они меня упаковали…

— Вояка, — хмыкнула Анастасия.

— Но кто же думал, что прямо в городе?… Ну, компания, я тебе скажу…

— Подробности меня не интересуют, — сказала Анастасия, чуя щекой его горячее дыхание, и тут ее прорвало: — Нет, я не понимаю! Ну ладно, сунули в мешок, спутали, но потом-то, потом?! Здоровенный, умелый, может голыми руками толпу разбросать, жерди он рукой рубит, топор усатый… Мог их по стенам размазать и уйти, так нет, приглянулась компания… И кто?! Кошка белобрысая…

Капитан смущенно покряхтывал за ее спиной, подпрыгивая не в такт размашистой рыси Росинанта. Анастасия уже чувствовала себя победителем, а его стертым в порошок и сгоревшим со стыда, когда он наклонился и шепнул ей на ухо:

— Настенька, а у вас пословица про собаку на сене в ходу?

Пословица была в ходу. Весь оставшийся до города путь Анастасия молчала.

Верстовой столб 12. НА ЗАКАТ

Полон воздух забытой отравы…

Ю. Кузнецов

Лошади осторожно перебирали ногами, входя на крашеные темной краской (чтобы не так пугались норовистые кони) доски парома. Старшина перевозчиков протяжно крикнула, перевозчики вцепились в канат, уперлись ногами в настил, и паром поплыл в сизой дымке утреннего тумана, заскользил поперек реки Тюм, отделявшей Счастливую Империю от ничьих земель. Анастасия стояла у перил и смотрела в мутную воду. Временами из нее высовывали хищные зубастые пасти караси, вцеплялись в толстые бревна, откусывая щепки, пытались вцепиться когтистыми передними лапами, вскарабкаться, но срывались и плюхались назад в реку.

— Эх, де-ти-ну-шка, ухнем! — протяжно вскрикивали перевозчики на старинный манер. — Эх, зе-ле-ная, сама пойдет!

— Мириться будем, Настя? — бесшумно подошел Капитан, уже в своей обычной одежде и кирасе. Перевозчики с любопытством косились на него, но в расспросы пускаться не осмелились.

— Мы и не ссорились, — ответила Анастасия, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее. Ольга держалась поодаль, присматривая за конями: — Я эту белобрысую кошку слишком презираю, чтобы…

— Ну, затащили. Ну, не сдержался. Заменим смертную казнь испытательным сроком? — его веселость, как и ее равнодушие, была чуточку наигранной. — Настя…

— Хватит, — сказала Анастасия и отвернулась. — Я тебе не нянька. А если тебе взбрели в голову какие-то глупости, то советую помнить, что это и есть глупости. Я рыцарь, а не кошка в перстнях. Все. Мы снова в дороге.

Капитан пожал плечами и отошел, напевая:

Как на черный ерик,

как на черный ерик

бросили казаки сорок тысяч лошадей…

Приближался берег — точно такой, как покинутый ими, та же трава, те же деревья, то же солнце. Но берег был чужой. Раньше они всего лишь отклонялись от Тракта и могли в любой момент свернуть к наезженной дороге. Теперь же впереди была полная неизвестность. Если хоть одна десятая страшных рассказов хронистов правдива…

— Господи, — сказал Капитан. — Пивка бы выпить, хорошую книжку в руки взять, видик бы посмотреть…

— Видик я смотрела, — не удержалась Анастасия.

— Что? — он сразу забыл о размолвке и о их взглядах, старательно избегавших пересечения. — Как так?

— У нас эта церемония тоже есть, — сказала Анастасия.

— Не может быть! — он заинтересованно придвинулся.

— Достигших совершеннолетия, тех, кто готовится стать рыцарем, ведут в подвал. Там старший в роду снимает покрывало, и открывает стеклянный шар. В него смотришь. Предание гласит, что тот, кто отмечен богами, увидит в нем диковинные картины. — Анастасия грустно вздохнула. — Я не видела, жаль. И не слышала, чтобы кто-нибудь видел. У вас было так же?

Капитан вместо ответа захохотал так, что кони встрепенулись и грохнули подковами по доскам. Ольга повисла на уздечках. Анастасия сердито отвернулась. Ясно, она попала впросак. У Древних эта церемония проходила, надо думать, совсем иначе.

Смешно было бы думать, что чудовища и воины, неизвестных народов набросятся на них, едва они окажутся на чужом берегу, ничейной земле. Ничего не случилось. Они ехали, минуя перелески, без дорог, потому что дорог не было. Капитан при помощи своего «компаса», коробочки со стрелкой, выверял направление, ворчал, громко недоумевал, пытаясь понять, как ухитрялась без компаса и карты находить дорогу вся эта компания — Квентин Дорвард, Айвенго и остальные. Анастасия поинтересовалась, знакомые это его или известные своими подвигами славные рыцари Древних. На этот раз он сдержался, но Анастасия все же поняла, что снова сказала глупость, и решила молчать.

Вскоре Горн повел себя странно. Он метался, внюхиваясь в землю, рычал, скалил зубы и наконец стал жаться к ногам коней, из-за чего чудом только не угодил под копыта. Капитан, давно уже посерьезневший, перевесил автомат на грудь и спросил:

— Понимаете что-нибудь?

— Как бы не звери, — сказала Анастасия, и обе они наложили стрелы на тетиву.

Горн повизгивал, держась у ног лошадей. Капитан навел бинокль на близкую рощицу, довольно-таки густую, сплюнул и сообщил:

— А ведь там, ребята, что-то виднеется. И надо нам эту зеленку проверить…

Они пустили коней шагом. Те прядали ушами, всхрапывали. Горн переместился в арьергард и поскуливал жалобно. Дома, в Империи, он не боялся лесных ящеров…

— Вот оно! — вскрикнул Капитан и прицелился. Тут же опустил автомат, чуть растерянно оглянулся, пожал плечами: — Что-то это как бы…

Ольга завизжала. Кони попятились.

Хрустя ветками, на открытое место выбралось огромное двуногое существо, выше самого высокого человека, все заросшее редким курчавым волосом, сквозь который просвечивала розовая кожа. Бедра обмотаны куском грубого полотна. Шагало оно довольно косолапо, когти на босых ступнях были длинные, а в передних, столь же когтистых лапах, оно удерживало на плече дубину, кончавшуюся огромным комлем. Физиономия — неописуемая смесь человеческого лица со звериной мордой — вытянута вперед, торчат клыки, но взгляд, как ни странно, осмысленный. Оно стояло, покачиваясь, глухо взрыкивая. Горн залился истерическим лаем.

— Стрелять? — спросил Капитан то ли Анастасию, то ли самого себя. — Что-то тут… На кого ж это похоже?

Страха Анастасия не почувствовала. Она просто смотрела, поглаживая по шее пятившегося Росинанта.

— Слышали у вас о таких? — спросил Капитан, сторожа движения чудища стволом автомата.

— Нет, подожди, — сказала Анастасия.

Воцарилось странное, неуклюжее замешательство. Для боя необходим был повод, какой-то крик, толчок, жест угрозы, но ничего подобного они не дождались. Чудище стояло, как вкопанное. Наконен Капитан не выдержал и крикнул:

— Эй, дядя, ты тут шлагбаумом работаешь или как?

Чудовище разинуло пасть и хрипло спросило:

— Сахар есть?

Вот тут Анастасия от неожиданности едва не спустила гетиву. Капитан тоже готов был выстрелить, но сдержался и ответил, как ни в чем не бывало:

— Сахар есть.

— Сахар давать — не драться, драться — сахар не давать.

— Логично, — сказал Капитан. — Моя драться не хочет, моя твоя сахар давать. Идет?

Чудище небрежно сронило дубину с мохнатого плеча — она грохнулась оземь так, что гул пошел, — и безбоязненно двинулось к путешественникам. Самое поразительное — лошади храпели и приплясывали, но вели себя, в общем, мирно. А чудовище вытянуло лапу и прохрипело:

— Сахар давать.

Капитан протянул назад левую руку. Торопливо распутав ремни переметной сумы с едой, Анастасия вытащила угловатый кулек с сахаром и сунула Капитану в ладонь. Два больших куска перекочевали к чудовищу. Оно сунуло сахар в пасть и смачно захрустело. Потом плюхнулось в траву так неожиданно, словно ему подрубили ноги, уселось и похлопало лапой по земле:

— И вы сидеть.

Анастасия колебалась, но Капитан спокойно спросил:

— Кто на карауле останется?

— Знаете, мне на коне спокойнее, — сказала Ольга.

— Вот и сиди, да по сторонам гляди, — сам он спрыгнул с седла, устроился не так уж близко, но и не так уж далеко от чудовища, зажег сигарету и спросил:

— Сторожишь тут, Финогеныч?

— Мой тут жить, — сообщило чудище. — Баба жить, детка жить. Хлебца сеять, мясо ловить.

Анастасия тоже решилась — подошла и остановилась поодаль.

— Хитрый, — сказало чудище Капитану. — Мой один баба жить, твой за собой таскать один баба и один баба.

— Девочки, можно я ему не буду объяснять сложные вещи?

— Да ладно уж, — сказала Анастасия. — Вы… ты… — она решительно не знала, как обращаться к странному встречному. — Кто ты такой?

— Мой человек, — с интонацией, которую можно было считать и гордостью, сообщило чудище. — Мой умный.

Из дальнейшей беседы выяснилось (с домыслением) следующее. Давным-давно прадедушки чудовища были глупые и ходили на четырех лапах, но потом с неба стал сыпаться горящий воздух, и прадедушки до того испугались, что стали ходить на задних лапах. И стали умные.

— Тьфу, черт! — сплюнул Капитан. — То-то ты мне, Финогеныч, кого-то напоминаешь… Мишка ты косолапый, вот кто.

— А это кто? — спросила Анастасия.

— У вас что, медведей нет?

— Медведь — это такой мифологический зверь, — сказала Анастасия. — Крылатый и двухголовый.

— Вот он, медведь, — сказал Капитан. — На дыбки встал и поумнел, надо же…

— Мой умный, — подтвердило чудище. — И сосед умный, и еще сосед, и еще сосед. Все умный.

Местность эту, как выяснилось, заселяли сородичи чудища. Правда, путешественников больше интересовали похожие на них самих существа. Здесь чудище мало чем могло помочь. Оно четко выделяло две разновидности живших где-то в отдалении «безволосые люди» — одни не дерутся и делятся сахаром, даже научили хлеб сажать, зато другие охотятся на «человеков», и «человеки» после этого бесследно исчезают. Особо подчеркивалось, что ролями эти две разновидности никогда не меняются.

Но никаких полезных для дальнейшего странствия выводов сделать из этого нельзя. Те, кто давал сахар, могли без зазрения совести прикончить трех путников, а те, кто на «человеков» охотился, могли оказаться хлебосольнейшими гостеприимцами. Поэтому разговор особенно не затягивали. Оставили чудищу сахара и поехали дальше. Ехали без опаски — «человек» заверял, что его соплеменники, если их не трогать, первыми не бросаются. Капитан неожиданно стал грустен и насвистывал что-то печальное.

— Да грустно все это, Настасья, — неохотно сказал он в ответ на ее мимолетный вопрос. — С людьми все более-менее ясно, а вот чем мишки виноваты, что и по ним грохнуло?

Они ехали долго, пока не наткнулись посреди густого леса, перемежавшегося густым малинником, на великолепное озеро. Отличное место для привала. Капитан сначала твердил, что настоящая малина совсем другая, красная, а не голубая, не такая большая, и вид у нее другой. Однако Анастасии с Ольгой именно такая малина была знакома с детства, они принялись уписывать ее горстями, и Капитан присоединился после короткого колебания.

После обеда решили искупаться. С соблюдением всех предосторожностей, понятно. В озеро долго швыряли камни и коряги, палками промерили глубину у берега, Капитан выпустил в воду короткую очередь, но никакого чудовища на поверхности не появилось. Впрочем, большие чудовища в таких озерах и не живут, подохли бы с голоду. Просто сторона чужая, кто ее знает…

— Уж если ты так боишься, то сидел бы на бережку с автоматом и стерег, — сказала Анастасия. — Это ведь женщинам неприлично глядеть на голых мужчин, а не наоборот.

Капитан хотел что-то сказать, но промолчал. В его глазах вновь появилась та смесь дерзости и смущения, которая и притягивала Анастасию, и мучила неразгаданностью — то ли Капитан являл собой образец типичного мужского характера Древних, то ли это только он один такой. Почему-то очень хотелось эту загадку раскрыть, а спрашивать прямо было как-то неловко.

Анастасия думала об этом, сбрасывая одежду на крупный желтый песок, по которому просто замечательно было идти босиком, думала, плывя в прогретой солнцем воде. Ей вдруг захотелось увидеть на дне клад, сияющие золотые чаши и груду сверкающих самоцветов, а то и сокровище из старых легенд — Валюту, о которой летописцы отзывались восторженно, но не объясняли, как это сокровище выглядит (Анастасия подозревала, что летописцы сами этого не знали). Увы, вода мутноватая, на расстоянии четырех-пяти локтей уже ничего не видно.

Невидимые за кустами спутники позвали ее для проверки, она звонко откликнулась и поплыла на середину. Ужасно не хотелось вылезать из воды — когда еще подвернется такой случай?

И тут она увидела сокровище. Самое настоящее. На том берегу в песке у самых кустов сверкали огромные, с лесной орех самоцветы — синий, желтый, красный. Анастасия моргнула, тряхнула головой. Самоцветы не исчезли, они сияли, переливались, дразнили и манили. Размашисто загребая, Анастасия подплыла к самому берегу, встала на дно. Прислушалась. Полная тишина, на том берегу слышен спокойный разговор Капитана и Ольги — звуки над водой далеко разносятся. Она вышла на берег, сделала три шага, нагнулась к самоцветам, отводя с лица мокрые волосы. Выпрямилась, держа их на ладони. Словно бы светятся изнутри. Значит, не все легенды врут. Бывают клады. Вот только куда голому человеку спрятать камни? Плыть, загребая одной рукой, не столь уж удобно. Не обходить же озеро кругом?

Поразмыслив, Анастасия сунула их в рот, под язык. Довольная своей смекалкой, обернулась к воде.

В тот же миг что-то тяжелое, жесткое упало сверху на голову, заслоняя солнечный свет, молниеносно скользнуло по бокам, сковав руки. Мгновенно Анастасия оказалась спеленутой в плотном мешке, ее сбили с ног ударом под коленки, подхватили и очень быстро, почти бегом понесли сквозь кусты — она ощущала, как по мешку хлещут ветки.

Она отчаянно забилась, но мешок держали умело, цепко, и за колени, и за плечи, так что ничего не вышло. Проклятые камни все еще были во рту, мешая подать голос. Анастасия вытолкнула их языком и попыталась крикнуть. Тут же чья-то рука перехватила шею, заглушая крик. Бег продолжался. Ее явно похищали люди, а не чудовища, но это-то, быть может, и было самым опасным… Анастасия извивалась, пробуя кричать, уже из чистого упрямства, зная, что не удастся, что друзья на том берегу спохватятся слишком поздно, пока разберутся, пока пустят вокруг озера Горна искать следы… Куда ни кинь, выходило, что положение ее — хуже некуда. От злости она не могла даже толком испугаться. На бегу ей опутывали лодыжки колючей веревкой, которая немилосердно впивалась в тело.

Мешок взлетел вверх — его взвалили на что-то дернувшееся, живое, теплое, пахнущее лошадью. Зазвенела сбруя, кто-то прыгнул в седло, прижал мешок коленками к лошадиной шее, и тут же затопотали копыта, судя по стуку — пяти-шести коней.

Скачка была бешеная. Анастасию подбрасывало, колотило о лошадиный хребет и шею, она задыхалась, жадно хватала ртом воздух и никак не могла вдохнуть полной грудью. Мокрые волосы лезли в рот и в глаза. Всадники свистели, орали, гикали, видимо, чуя уже себя в безопасности, и по быстроте конского аллюра Анастасия поняла, что они несутся по открытому пространству — в густом лесу так не разгонишься.

Всякое ощущение времени исчезло. Перед глазами вспыхивали цветные пятна, сознание мутилось, тошнота подступала к горлу. Пугаться было некогда — лишь бы не задохнуться. Шалая скачка сменилась размеренным аллюром, всадники целеустремленно ехали куда-то, и Анастасия в редкие проблески более-менее сносного самочувствия пыталась сообразить, что ее ждет. В голову, понятно, ничего дельного не приходило — все мысли вытрясла скачка.

Наконец кони пошли медленно, остановились совсем. Веревку на лодыжках распутали, Анастасию поставили на землю и потянули мешок вверх. Она яростно извивалась, помогая сдернуть его быстрее. Зажмурилась от света, всплеском ударившего в глаза. Вокруг хохотали. Она медленно открыла глаза, стояла, обнаженная и взъерошенная, в кругу смеющихся крепких мужчин в черной одежде с какими-то затейливыми золотыми знаками на левой стороне груди. Ее пошатывало и мутило. Она зло сверкнула глазами из-под спутавшихся волос, и хохот грянул с новой силой.

— Клянусь Предначертанием, охота того стоила! — сказал кто-то. — Какая кобылка!

Ему дружно поддакнули. Анастасия прикинула, сможет ли она в броске выхватить меч изчножен у того, кто выглядел главным. Нет, тело пока что плохо слушается. Она потрясла руками, разминая их. Огляделась внимательно. Вокруг — голые холмы, под ногами сухой горячий песок, серая пыль. Ни деревца, ни кустика.

Кони — обычные кони, шестиногие, люди — обычные люди, разве что их штаны и рубахи иного, диковинного покроя, а золотые знаки больше всего напоминают какое-то шестиногое насекомое. Только вот взгляды их настолько не нравились Анастасии, что она даже не чувствовала стыда за свою наготу. Странная пустота была в их глазах, и смотрели они так, словно Анастасия была не женщиной, не вообще человеком — глаза лошадиных барышников, довольных красивой и выгодной покупкой. И ничего кроме этого. Анастасия не стала заслоняться руками, выпрямилась с видом гордым и презрительным, сглатывая тошноту. Судя по выражению лиц, они поняли оскорбление: сообразили, что их считают низшими существами, которых и стыдиться-то нельзя.

Вокруг дыбились голые желтые холмы, и ветер, посвистывая, по-змеиному шипя, сдувал с них песок, гнал его тонкими невесомыми струйками неизвестно куда.

— Какая кобылка! — повторил главный. — Тряпки ей бросьте.

К ногам Анастасии упали рубаха и штаны из той же черной ткани, но гораздо более поношенные. Она накинула рубаху через голову и не сразу справилась с непривычной застежкой штанов.

— А ты уверен, что Китеж мы себе на голову не посадим? — спросил один Главного.

— Абсолютно. Я за ними долго смотрел. Совсем ничего похожего.

— Поверим… Как с ней толковать?

— Как обычно.

Все снова заржали. Один протянул ей железную гребенку, и Анастасия не удержалась, взяла. Долго расчесывала спутавшиеся волосы, дергаясь от боли и тихонечко ругаясь под нос. Швырнула гребенку под ноги хозяину.

— Ого!

— Да уж это не про нашу честь. Закон Законом, а Хранители Кнута и Лопаты…

Все разом примолкли. Казалось, им хочется оглянуться друг на друга, но они боятся.

— Вы, скоты, что все это значит? — спросила Анастасия.

— Ого. Говорит по-человечески. Меньше будет возни. Ну, так!

Анастасия покрепче уперлась левой ногой в землю, прикинула расстояние, оценила и выбрала.

И метнулась. Крутнулась. Влепила.

И почти тут же ей досталось меж шеей и плечом чем-то твердым, да так, что она кубарем полетела в песок. Сразу же навалились, вывернули руки, скрутили ремнем за спиной, спутали ноги. Грубо подняли и держали за локти.

Главный, которому она угодила босой пяткой под массивную пряжку пояса, еще сидел, схватившись за ушибленное место, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, охал и шипел. Его люди, когда он прикрывал глаза, косились на него скорее злорадно, чем сочувственно. Наконец он встал, разогнулся, проковылял к Анастасии и влепил ей оглушительную пощечину.

— Ну, стерва! — выдохнул он. — Я ж тебя до места не доведу, не посмотрю на Хранителей…

Анастасия облизнула нижнюю губу — нет, не разбил, но все равно больно.

— Развяжи руки и дай меч, — сказала она. — А там посмотрим, скотина.

— Я тебе сейчас на песочке такой меч устрою…

— Хранители, — небрежно и равнодушно обронил самый неприметный из его людей, и главарь тут же сник. Выругался, сплюнул. — Ладно, пошли.

Анастасию повели к холмам. Идти было трудно, она то и дело спотыкалась. Ее тут же подхватывали, но при этом старались как бы нечаянно щупать, тайком, но грубо и нахально, и она старалась идти осторожнее, крохотными шажками, медленно. Черных это раздражало, и в конце концов после короткой перебранки ей разрезали веревку на ногах. «Что-то не похоже, чтобы женщины тут были сильным полом», — подумала Анастасия, ежась от тоскливой безнадежности. И впервые пожалела, что пустилась в путешествие.

Чем ближе они подходили к холмам, тем диковиннее и явственнее становились долетавшие оттуда звуки — мощное шипенье, гул, пыхтенье, многоголосые выкрики. Звуки, похожие на шум большого города.

Они оказались на вершине холма, и Анастасия попятилась.

Внизу кипела невообразимая суета, казавшаяся непривычному глазу сплошной мешаниной людей, животных, повозок, железа и дерева, канатов и лестниц.

Справа от горизонта тянулась гигантская канава, шириной и глубиной не уступавшая той высохшей реке у Серого Моста, даже превосходившая ее. Но это русло было вырыто человеческими руками — идеально прямое, с отлогими краями, валом выброшенной земли на том берегу. Какие-то исполинские железные животные, членистые, испускающие жирный дым, свистящие, то и дело выпускающие клубы густого белого пара, слепленные, казалось, кое-как из бочкообразных, кругло-вертящихся, криворастопыренных, косо-дырчатых кусков. Железные гиганты вгрызались гигантскими зазубренными ковшами на длинных шеях в отвесную стену земли. Многие тысячи людей копошились в русле, выравнивая его дно, увозя тачками землю и сваливая ее в бесконечный вал, уходивший за горизонт обок русла. Другие распоряжались, вопя, хлеща бичами замешкавшихся, суетясь на площадках, спуская вниз какие-то бочки, связки дров. Поминутно раздавались истошные вопли придавленных и раненых, на которых, казалось, не обращали внимания. Марево пыли стояло над исполинским руслом. Казалось, это горе повисло невесомым облаком. Зрелище жуткое. Анастасии показалось даже, что она умерла и попала в потусторонний мир, на зловещую Свалку Истории, которой пугали грешников жрецы. Они, правда, уверяли, что там царит холод и сумрак, но все равно это похоже…

— Что это? — спросила Анастасия, чувствуя себя крохотной пылинкой посреди смерча.

— Великий Канал! — ответил кто-то. — Творение Божественного Жука!

— А… зачем все это? — спросила Анастасия недоуменно. Как раз из-за грандиозности Канала не верилось, что здесь скрыта естественная, разумная, человеческая цель. Людей здесь собрано многие тысячи, но все, что они делали, было нечеловеческим.

В ответ — удар по спине:

— Заткнись, дикарка!

Анастасия посмотрела влево — там стоял целый город, но город на колесах. Огромные повозки, крытые грубой тканью, и настоящие домики — но на высоких колесах, с оглоблями и дышлами, уткнувшимися в землю, с окнами и дверями, крылечками и латаными жестяными трубами. Тысячи повозок, тысячи домиков, образовавших неисчислимые улицы и тупики жуткого лабиринта. Там дымили печи, взлетали снопы искр над трубами кузниц, бегали дети, ревел скот, под навесами в стойлах из жердей стояли кони, висело на веревках белье. В любой момент этот город мог сняться с места и тронуться в путь. А над городом на высоченном столбе, обитом жарко блестевшими золотыми пластинами, сидел на человеческом черепе (слишком большом, чтобы быть делом рук природы), вцепившись в него, шестью растопыренными лапами, гигантский золотой паук с черными матовыми глазами. Чуть пониже развевались по ветру то ли длиннющие лошадиные хвосты, то ли пучки черных веревок.

Один из пленивших Анастасию поскакал в город — видимо, предупредить кого-то.

Анастасию грубо схватили за плечо и повернули, толкнули в спину костистым кулаком:

— Пошла!

— Я… не умерла? — спросила она неуверенно.

Тычок кулаком в поясницу:

— Скоро убедишься, что тут живые…

Они вошли в город, зашагали меж повозок и домиков. Анастасия поразилась, что никто не обращает на них внимания. Взглядывали мельком и тут же равнодушно отводили глаза, уступали дорогу без страха, без любопытства, без единого человеческого чувства. Только у детей, и то совсем крохотных, Анастасия увидела в глазах живой блеск. Те, что постарше, уже пугали безразличными пустыми глазами.

Они подошли к столбу с черепом и жуком. Вблизи оказалось, что столб воистину громаден. Черные веревки шуршали в налетевшем ветерке, Анастасия отметила, что дом под столбом был больше и наряднее остальных.

Захватчики на глазах переменились. Теперь они приняли вид раболепный и предупредительный, хотя пока что не видно никого, перед кем следует эти чувства проявлять. Они стояли в ряд, смирнехонько, вытянув руки по швам.

Скрипнула дверь, и сверху позвали:

— Входите!

Старший толкнул Анастасию в спину, и она пошла вверх по приставному крыльцу с перилами. Следом на цыпочках взбирался старший. Казалось, он и не дышит.

Прихожая, где застыли двое воинов с секирами. Дверь медленно распахнулась. Старший уже не толкал — упер в спину Анастасии палец и направил в проем, бесшумно ступая следом. Дверь неслышно захлопнулась за ней.

— Подойди ближе, — произнес лишенный человеческих чувств мужской голос, словно сам воздух, насыщенный запахом железа и песка, складывался в слова под ударами невидимого кнута.

Анастасия сделала два шага вперед.

— Развяжи ее.

Руки Анастасии оказались свободными. Она встряхнула ими, разгоняя кровь, огляделась.

В темном высоком кресле сидел человек в черном. Узкое длинное лицо, крючковатый нос, острый подбородок. Совершенно голый череп перехвачен над глазами обручем с золотым жуком. Казалось, жук впился ему в лоб всеми шестью лапами. Такой же жук, только побольше, восседал на спинке кресла над головой человека. По обе стороны кресла стояли люди в черном, только у этих жуки висели на груди на золотых цепочках.

— Убирайся.

— Великий Мастер, она строптива…

— Великие истины усмиряют строптивых, — сказал человек в черном. — Иди.

Дверь мягко затворилась. Полтора десятка взглядов скрестилось на Анастасии. Она стояла, гордо подняв голову и делая вид, что не замечает этих взглядов — шарящих, холодных. И совершенно пустых.

— Ну что же, — сказал ют, кого назвали Великим Мастером. — Она слишком красива, чтобы продолжать род рабочего быдла, а следовательно, достойна продолжать род кого-то из вас, Хранители Кнута и Лопаты.

— Сначала следовало бы меня спросить, согласна ли я продолжать чей-то там род, — сказала Анастасия. — И стоит ли вообще его продолжать.

На нее уставились даже не возмущенно — с безмерным удивлением.

— Участь женщины — неустанно продолжать род, — сказал Великий Мастер. — А участь рожденных женщиной — вести вперед Великий Канал. Ты, должно быть, издалека, и разум твой темен, если ты не знаешь очевидных вещей.

— Я — княжна Анастасия из рода Вторых Секретарей.

— Придуманные дикарями звания нелепы перед делом создания Великого Канала.

— Прекрасно, — сказала Анастасия. — Похоже, меня собираются сделать чьей-то женой, не спрашивая, как я к этому отношусь?

— Какое это имеет значение? — сказал Великий Мастер. — Хранители, вы видите, что, как ни удивительно, дикарка способна связно выражать свои мысли, пусть и примитивные. Это лишний раз доказывает, что получить ее должен кто-то из вас.

— Кто вы? — спросила Анастасия, решив пока что не ввязываться в споры.

— Мы — слуги Великого Канала, — сказал Великий Мастер. Он встал с кресла, подошел к Анастасии, положил ей на плечо холодную жесткую руку и подтолкнул к окну. Из окна виднелись за скопищем передвижных домиков пыльное марево и облака пара над Каналом. Тысячеустый шум, грохот железных зверей, бадей и тачечных колес долетали и сюда.

— Но зачем все это? — удивленно спросила Анастасия.

— Мы — лишь скромные слуги Канала, — сказал Великий Мастер. — Его голос словно пытался вопреки своей природе стать мягким. — В незапамятные времена мир был дик и бессмыслен. Жалкие дикари ковыряли землю и строили хижины, без пользы расточая труды и мысли на сотни неразумных дел, прибавляя хаоса. И тогда пришел Великий Тро, чьи волосы распростерлись над миром семицветной, жизнетворящей радугой, вещающей о наступлении Эры Порядка и Труда. Тро протянул руку, и на ладонь ему сел, дабы вкусить крохи великой премудрости, Божественный Жук, и мыслчь Тро оплодотворила Жука озарением Великого Канала. И откладывал Жук яйца, и Тро дул на них, и из его божественного дуновения рождались Славные Предтечи, родоначальники Хранителей Кнута и Лопаты — Яго, Бер, Фир, Ког, Фре. И труды Родоначальников озарили светом божественной мудрости Великого Тро толпы дикарей. И первые комья земли взлетели, и Великий Канал пролег по земле. Мы, Хранители, смертны, но бессмертен Великий Канал. Сотни лет он неотвратимо растет.

— Сотни лет? — шепотом переспросила Анастасия, боясь поднять на него глаза, столкнуться с бездонной пустотой его взгляда.

— Сотни лет, — твердые крючки его пальцев сжимали плечо Анастасии, и от них растекался холод. — Бессмертен Великий Канал. И волосы Великого Тро семицветной радугой веют над миром.

— Но… что потом?

— Ты красива, но разум твой темен, — сказал Мастер. — «Потом»- бессмысленное слово. Есть великое слово — вечность. Великий Тро — это Вечность. Канал — это Вечность. У него было начало, но нет конца.

— Так не бывает, — сказала Анастасия. — Людям надоест…

— Для того, чтобы им не надоело, и существуют Хранители Кнута и Лопаты.

— Сломаются ваши железные…

— Люди будут рыть руками.

— А если Канал упрется в море?

— Мы идем вперед, в направлении, указанном Великим Тро, как сотни лет назад. Великий Канал не может свернуть и остановиться. Довольно, — он сжал плечо Анастасии. — Сейчас тебе прощаются эти дикарские глупости. Но завтра они будут считаться ересью, и советую об этом не забывать. В тебе, мне кажется, есть проблески разума. А потому постарайся понять — у тебя нет иной судьбы, кроме как стать продолжательницей рода Хранителя Кнута и Лопаты, а не рабочего быдла. Единственным твоим чувством должна стать благодарность за оказанную тебе милость.

— Благодарю, — сказала Анастасия. — Надеюсь, меня не заставят продолжать род вот прямо сейчас, тут же?

— Рад, что ты быстро усваиваешь священные истины, — он начисто не заметил иронии. — Разумеется, состоится брачная церемония. Она начнется вечером и будет краткой. Тебя подготовят. Нынче же ночью ты должна будешь дать начало жизни будущим Хранителям Кнута и Лопаты.

— Благодарю за высокое доверие, — сказала Анастасия.

Она почувствовала себя, гораздо спокойнее и увереннее. Вряд ли этот сумасшедший и его пустоглазая банда будут торчать вокруг брачного ложа, духовно сопутствуя трудам по продолжению рода. Тех, кто ее похитил, давно отослали прочь, и они не смогут рассказать, что ценный трофей не так уж смиренен и слаб, когда у него свободны руки и ноги — так что ее «нареченного» ожидают неприятные сюрпризы, весьма нетипичная брачная ночь… А там посмотрим. Ускользнуть отсюда нелегко, обратную дорогу к друзьям отыскать еще труднее, но лучше уж рискнуть, чем превратиться в продолжательницу рода этих безумцев…

Поэтому Анастасия смиренно склонила голову и сказала:

— Твоя мудрость потрясает меня, о Великий Мастер, — и окинула угрюмую шеренгу таким взглядом, что в их глазах зажглось слабое подобие чего-то человеческого. — Я с трепетом жду достойнейшего из вас.

Оказалось, что достойнейшего они избирают примитивнейшим жребием — тянули шарики из золотого сосуда, и вскоре обнаружился счастливчик, ничем, правда, свою радость не выказывавший. «Болван с пустыми глазами, неотличимый от прочих», — подумала Анастасия.

Слуги в черном — новые, незнакомые — вывели ее на крыльцо. Смеркалось, солнце давно скрылось за горизонтом, а по левую руку от заката собирались черные тучи, предвещавшие скорый ливень. «Тем лучше», — подумала Анастасия, ощущая пьянящую опасность предстоящего дела, отрешенную легкость.

Ее привели в домик с занавешенными окнами и сдали с рук на руки служанкам в черно-сером. Они усердно вымыли Анастасию в жестяной ванне, обрядили в голубые штаны и белую рубашку с синим узором. Повесили на шею золотую цепочку с золотым жуком и пучком черных нитей. Зеркала не оказалось — то ли они бились при переездах и от них отказались, то ли потомки богов до зеркал попросту не додумались. Анастасия об этом чуточку пожалела — хотелось все же посмотреть, как она выглядит в брачном наряде этих сумасшедших.

Потом ее отвели в домик, явно принадлежащий счастливчику, которому выпал удачный (по его мнению) жребий. С точки зрения Анастасии, жребий Хранителю выпал малоутешительный.

Служанки зажгли золотой семисвечник в углу, скупо объяснили, что вскоре сюда явится для свершения брачной церемонии какой-то там их жрец, приведет с собой счастливого жениха.

Анастасия слушала их вполуха. Едва за ними захлопнулась дверь, она обернулась к стене. Там, под выкатившим черные бельма неизменным жуком, висел меч в богато украшенных ножнах, с драгоценной рукоятью. Меч был короче и шире тех, к которым Анастасия привыкла, но выглядел внушительно.

Косясь на дверь, Анастасия обошла низкое ложе («жди, как же!»), осторожно вытащила меч, придерживая ножны, чтобы не брякнули. Попробовала пальцем лезвие и удовлетворенно хмыкнула — отточено на совесть. Бедный нареченный. Тихонько вложила меч назад. Улыбнулась. «Просьба пожаловать, невеста ждет с трепетом…»

Она присела на краешек ложа и попыталась принять вид трепетной невинности.

За окном накрапывал дождь, потянуло приятным запахом влажного чистого песка, и вдруг посреди этого мокрого полумрака раздался страшный грохот. Пламя семисвечника качнулось, едва не погаснув, и тут же вылетело стекло. Анастасия подскочила от неожиданности, сорвалась с ложа и подбежала к окну, топча обломки стекла. Для грома и молнии слишком уж оглушительно, а главное — рано, настоящая буря еще вроде бы не подступала к городу.

Анастасия высунулась наружу, рискуя порезаться о торчащие в раме острые осколки. Слева, довольно далеко, все выше и шире разрасталось багровое зарево — колышущееся, огромное, идущее как бы из-под земли. «Канал, — сообразила Анастасия. — Что-то там загорелось. Весьма кстати!»

Сразу в нескольких местах, в разных концах города хрипло и страшно заревели трубы. По улочкам, озаренным пляшущими багровыми отсветами, бежали люди — все в одном направлении, к пожару. Никакой сумятицы. Анастасия разглядела — их гонят, как стадо, слышно, как свистят плети, немилосердно полосуя спины, головы. Один за другим прогрохотали еще два взрыва, зарево разрасталось.

Анастасия осторожно отпрянула в комнату. Самое время. Улочка опустела, направление она помнит, коней тут много, меч есть…

И тут в прихожей затоптались, нашаривая ручку. «Ну, долой трепетную невинность», — сказала себе Анастасия. Выдернула меч из ножен, дунула на семисвечник и прижалась к стене. Багровые отсветы проникали внутрь, и вошедший сразу бы ее увидел, но это не меняло дела — до двери один бросок, и жить вошедшему всего ничего…

Дверь рывком распахнулась, но никто не вошел. Анастасия напрягла глаза, всматриваясь в темную прихожую. Отвела руку с мечом, изготовясь к удару. Оттуда, из темноты, сказали напряженно-радостно:

— Настя, брось железку, порежешься!

Ноги у нее подкосились. Она выпустила меч и бросилась на шею Капитану. Тот обхватил ее так, что ребра хрустнули.

— Задавишь, — выдохнула Анастасия, счастливо смеясь. — Откуда ты такой? Ну говори же!

На нем была эта омерзительная черная одежда с золотым жуком на груди, но под ней чувствовалась кираса. И автомат висел на плече.

— Да подарил тут один одежонку, — сказал Капитан. — Разговорчивый такой попался, гнида, все растолковал — что к чему, где что лежит… Ну, я там неосторожно обошелся с огнем. Горючка, Настенька, потому так и названа, что горит…

— Так это ты? — она обернулась к окну.

— Мой грех, — он отпустил Анастасию, выглянул наружу. — Обормоты, кто ж так горючку держит — неогороженной, с одним вертухаем… Ну, пошли!

Они выскочили под дождь. Вдали, вокруг пожарища, стоял страшный шум, но улочка была пуста. Они бежали меж рядов темных повозок, темных домиков. Капитан схватил ее за руку и тащил за собой, указывая дорогу. Меч Анастасия все-таки прихватила с собой, но второпях оставила ножны. Бежать с мечом в руке было неудобно.

— Да брось ты его! — крикнул Капитан.

Анастасия послушалась. Кто-то шарахнулся из проулка им наперерез, ничего еще не сообразив, выставил секиру. Капитан выпустил руку Анастасии и отшвырнул нападающего короткой очередью в упор. Они побежали в противоположном от пожара направлении. Вдруг Капитан застыл, прислушался:

— Стоп!

Толкнул Анастасию к ближайшей повозке:

— Быстро туда!

Сам запрыгнул следом, опустил полог. Беглецы оказались на каких-то жестких тюках. Тут же совсем рядом промчались всадники, протопало множество человеческих ног. Анастасия перевела дух и, вглядываясь в его неразличимое почти во тьме лицо, спросила:

— Как ты меня нашел?

— А ты думала, так тебя и бросили? — он нащупал в темноте плечо Анастасии. — Десант своих не бросает, княжна… Горна благодари. Пустили его по следу, быстренько на хвост им сели, потом я издали в бинокль увидел, как ты с ними мило беседуешь. Засели на холмах… Вечером все было гораздо проще. Пошел в становище, притормозил там одного с топориком, а он болтун оказался жуткий… — Капитан осторожно коснулся ее щеки: — Чего они от тебя хотели?

— Детей им, дуракам, рожать, — сердито сказала Анастасия. — Таких же дураков, землекопов свихнувшихся…

— Действительно… — он помолчал и решительно шепнул ей на ухо: — Я бы тебе этого не простил.

Анастасия улыбнулась, стоя на коленях на жестком тюке. Почувствовала на губах его губы, медленно подняла руки и положила ему на плечи. Зажмурилась в темноте и долго не открывала глаз.

— Чудо ты, Настя, — защекотал ей ухо голос Капитана. — Чудо несусветное, в кольчуге…

Анастасия улыбнулась в темноте, к глазам подступили слезы. Но почему? Загадочная это вещь — слезы, большая и сложная тайна, пока что ей непонятная.

— Пошли отсюда, — сказала она тихо, коснулась его щеки, провела ладонью. — Тут так страшно…

Вокруг снова не было ни души. Они спрыгнули на землю и, держась за руки, спокойно пошли быстрым шагом к окраине. Никто не бросался наперерез, никто не гнался — все сгрудились вокруг пожара. Ливень усиливался. Время от времени, уже отойдя от страшного города на большое расстояние, оглядывались на пожарище — оно заметно пригасло, багровые отсветы словно уходили в землю, погружались на дно канала.

— Тушат помаленьку, — сказал Капитан. — Тушат-тушат — не потушат, заливают — не зальют…

Анастасия улыбнулась ему. Она промокла насквозь, одежда облепила тело, но холода Анастасия не чувствовала — она была на свободе, и безумцы, рывшие столетиями свою исполинскую канаву, хочется верить, навсегда уходили из ее жизни.

— Разобраться бы с ними как следует, — сказал Капитан. — Черт, и ничем тебя не укутать, сам мокрехонек…

Анастасия зажала в кулаке золотого жука, рванула цепочку и зашвырнула ее подальше. Раскинула руки и закружилась под дождем, зажмурясь, закинула голову, подставила лицо косым струям, крикнула:

— А жизнь — прекрасна!

— Точно. Сам начинаю верить, — Капитан поймал ее в охапку и сказал, словно бросаясь в воду: — Настенька, я ведь не шучу…

— Я знаю, — тихо сказала Анастасия. — Я тоже. Только я… ты… как-то… если…

Она безнадежно запуталась и замолчала в полной растерянности. Что-то старое рушилось, уходило, исчезало, что-то новое никак не могло заступить его место, и Анастасия замерла в его объятиях, уткнулась в плечо, чуточку жалобно попросила:

— Ну не надо так быстро, я…

— Настя, я понимаю, — Капитан погладил ее по мокрым волосам. — Только я серьезно и насовсем…

— Я тоже, кажется, — сказала Анастасия так тихо, что он, быть может, и не расслышал.

Вскоре они добрались до места, где ждала Ольга с лошадьми. Горн, радостно гавкая, прыгал вокруг, а Ольга бросилась ей на шею. Дождь на ее лице или слезы — разобраться под этим ливнем было невозможно.

— Что там было? — спросила Ольга наконец.

— Да пустяки, — сказала Анастасия и впервые зябко передернулась: и от пережитого, и от прохлады дождя. — Чуть замуж не выдали, только и всего.

Верстовой столб 13. СОН О РЖАНЫХ АПОСТОЛАХ

Так полуострова дрейфуют к океану от

торжествующих земных кавардаков.

А. Рембо

Анастасия ехала во главе своего маленького отряда хмурая, как туча. Даже Росинанту передавалось настроение хозяйки, не говоря уж об Ольге с Капитаном — они и не пробовали завязать разговор, и в глазах у них Анастасия видела неприкрытое недоумение. Но никак не находила нужных слов и подходящего случая, хранила угрюмое молчание, отчего злилась еще больше. И получался замкнутый круг.

Если честно, ей больше всето хотелось оказаться вдвоем с Капитаном в каком-нибудь уединенном месте, взяться за руки и выговориться начистоту. О том, что они все же люди из разных миров и нужно долго ломать голову над тем, как же им все-таки подогнать, притереть, совместить эти миры, чтобы родилось что-то новое, не ранившее ничьей гордости, самолюбия и устоявшихся взглядов на жизнь. Временами ей казалось, что и Капитан ломает голову над тем же самым. Наверняка.

Леса кончились, путники третий день ехали по равнинам, перемежавшимся редкими невысокими холмами. И эти равнины были самым неподходящим местом для серьезного разговора. Так иногда бывает — позарез необходима удобная, располагающая обстановка — деревья над водой, лесная поляна, комната, галерея; старая стена… А вот как — взяться за руки и уйти подальше от разбитого на равнине лагеря — не получается… Больше всего Анастасию мучила мысль, что Капитан подумает, будто она бросалась ему тогда на шею из одной лишь благодарности за спасение. Чтобы покончить хотя бы с этим недоразумением, Анастасия придержала коня, подождала, когда поравняется с ней чалый конь Капитана, и тихо спросила:

— Не сердишься?

— За что, господи? — какая-то нотка грусти в его голосе все же была. — Все нормально…

— Вот уж нет, — сказала Анастасия, не глядя на него. — Только не сердись… Я думаю, и мне тяжело.

— Странное совпадение, — сказал Капитан уже веселее. — Я тоже думаю, и не над самыми простыми вещами. Не подумать ли нам вместе и вслух?

— Подождем, — сказала Анастасия. — Только не сердись, хорошо? Подождем…

И отъехала. Словно камень с души свалился. Она погнала Росинанта легким галопом, волосы развевались из-под шлема, увенчанного золотым серпом-и-молотом. Где те времена, когда жизнь казалась ей не лишенной тягостных загадок, но довольно простой и без крупных неожиданностей? Где времена, когда она и подумать не могла, что потрясение основ — столь мучительная штука? Анастасия, светлая княжна из рода Вторых Секретарей, храбрый рыцарь, пустившаяся в поход за Знаниями — ах, каким легким и прекрасным виделся тот поход…

Она остановила коня — вокруг были возделанные поля! Пшеница стояла золотой, чуть колыхавшейся, упругой стеной. Анастасия спрыгнула с седла, сорвала колос, размяла в пальцах, попробовала зерна. Самая настоящая пшеница — и на вид, и на вкус.

Подъехали Капитан с Ольгой. Анастасия молча обвела рукой золотящиеся до горизонта поля.

— Ну, по крайней мере, не Канал… — сказал Капитан.

Все прекрасно понимали, что означают эти золотые колосья. Обширные поля без конца и края — это государство. Вот только чье? И как здесь относятся к путникам?

Оставалось набраться терпения и ехать вперед, что они и сделали. Скоро обнаружили торную дорогу и двинулись по ней. И прошло не так уж много времени, прежде чем Капитан, случайно оглянувшись, вскрикнул:

— Черт!

Анастасия ничего не спросила. Все и так было ясно. Далеко позади, неподалеку от дороги, по которой они проехали, поднималась черная струйка дыма. Прервалась. Вновь потянулась к небу. Прервалась. Возникла снова.

— Поздравляю, — сказал Капитан. — Мы в мешке. Может быть, те, впереди, уже знают, сколько нас тут есть.

— Приятная весть, — сказала Анастасия. — Что ж, деваться некуда…

— Давно мы ни с кем не дрались, — добавила Ольга не без азарта.

— Нашла о чем горевать… — фыркнул Капитан. — Ну вот, радуйся! Едут!

Над дорогой стояла туча пыли — навстречу скакал конный отряд, человек двадцать. Анастасия положила руку на рукоять меча.

Они стояли в ряд посреди дороги и молча ждали. Клубилась пыль, вот уже можно различить красные щиты, разноцветные плащи…

Всадники осаживали разогнавшихся коней. Все они были мужчинами, голубоглазыми и русобородыми, но во всем остальном чрезвычайно походили на Анастасию — кольчуги, остроконечные шлемы (только без символов на шишаках), мечи, копья. Разве что щиты чуточку иной формы — красные, без гербов, да у нескольких воинов — булавы, в Империи почти не употреблявшиеся. Анастасия не знала, радоваться такому сходству или оно сулит новые хлопоты, а посему на всякий случай вытащила меч из ножен — чуть-чуть, на ладонь.

Они разглядывали друг друга настороженно и с любопытством, потом Анастасия выехала немного вперед, так, чтобы оказаться на корпус впереди спутников, и сказала:

— Я — Анастасия, княжна отрогов Улу-Хем, из рода Вторых Секретарей. А кто вы?

Точно так же, как она, вперед выдвинулся на корпус всадник в алом плаще, с золотой цепью на шее и ответил:

— Я — воевода Бобрец, порубежной стражи. С чем идете? Почему единственный мужик — в столь паскудном облике, а девицы в доспехах?

— Так уж у нас заведено, — сказала Анастасия не без вызова.

И он этот вызов понял, сказал дерзко-увещевающе:

— Такого быть не может, синеглазая. А если бы и было — стоило бы вас ремешком отходить по нежным сиденьям.

— А ты попробуй, — сказала Анастасия, вытаскивая меч до середины.

— Настя, не заводись, — тихо посоветовал Капитан. — Монастырь тут чужой, треба оглядеться.

Воевода Бобрец, играя плеткой с резной ручкой, разглядывал Анастасию насмешливо и хвататься за меч не торопился. От него исходила спокойная уверенность, вполне понятная для человека с двумя десятками всадников за спиной, к тому же стоявшего на своей зешле.

— Ну? — сказала Анастасия, чувствуя себя все же не очень уверенно.

— Ты откуда такая прыткая? — спросил Бобрец с интересом.

— Оттуда, где все такие, — сказала Анастасия.

— Положим, ты этой железкой владеешь хорошо, — сказал Бобрец. — Положим, кого-нибудь да поцарапаешь. А долго ли продержишься? К святому Деру мы тебя, конечно, не отправим, а вот ремешком как следует поучим, на коняшку долго не полезешь…

— Погранец, ты уж тоже не заводись, — сказал Капитан. — Давай-ка поговорим ладком. Девушки у нас молодые, горячие, привыкли за ножики хвататься — не наигрались, лиха не хлебали… Ты это учитывай. Мужик ты, я вижу, серьезный. А потому объясни мне сразу: у вас проезжающих резать принято или как?

— Режем мы, если уж приходится, лазутчиков да сволоту с Канала, — сказал Бобрец с достоинством. — А если ты честный проезжающий, вреда тебе не будет. Ты-то сам кто такой?

— Да как тебе сказать… В нынешнем положении — странник. Глядят нахмуренные хаты, и вот ни бедный, ни богатый к себе не пустят на ночлег…

Бобрец вытаращил на него глаза:

— Откуда знаешь? — и продолжал торжественно:

Не все ль равно — там человек

иль тень от облака, куда-то

проплывшая в туман густой, —

ой, посошок мой суковатый,

обвитый свежей берестой,

родней ты мне и ближе брата…

Теперь Капитан таращился на него, а во всадниках что-то переменилось — они сбили строй, копья опустились, взгляды потеряли зоркую подозрительность. Ощущение предстоящего боя растаяло без следа. Анастасия невольно разжала пальцы, и меч скользнул в ножны, крестовина глухо стукнула о серебряную оковку.

— Так бы сразу и говорил, — сказал Бобрец. — И коли вы уж с той стороны едете — не слыхали, что за переполох был нынче ночью на Канале? Полыхало там здорово.

— Я старался, — скромно сказал Капитан.

— Ну? Ты? А что там?

— Да нахамили, как последняя сволочь, — сказал Капитан. — Нашу Настасью к себе принялись «в гости» тащить, не попросив честью. Вот и пришлось… А вас они не трогают?

— Нас они, братец, давно не трогают, — объяснил Бобрец значительно. — Моего дедушку спросишь, он тебе обскажет, как они канальщиков отучали добрых людей обижать…

Капитан перекинул ногу через седло, спрыгнул на землю и предложил воеводе:

— Пошли поговорим?

Бобрец, ничуть не удивившись, тоже спешился, они отошли от дороги и оживленно о чем-то заговорили — то один размахивал руками для вящей убедительности, то другой, но выглядело это вполне мирно и длилось довольно долго. Раза два Бобрец оглянулся на Анастасию, то ли с удивлением, то ли уважительно. Потом разговор, должно быть, зашел об автомате — потому что Капитан выстрелил в землю. Конники встрепенулись, но Бобрец махнул им рукой и остался спокоен, хотя это далось ему не так уж легко.

Возвращались они с видом людей, довольных друг другом и успешно завершивших трудное дело. Бобрец махнул своим рукой:

— Сполох напрасный. Люди свои, — и весело глянул снизу вверх на Анастасию. — И все же не верю я, синеглазая, что ты искуснее меня на мечах.

— Потом попробуем, — сказала Анастасия мирно. — Если хочешь.

Они тронулись в путь. Бобрец ехал меж Анастасией и Капитаном и рассказывал, продолжая начатый с Капитаном разговор:

— И понимаешь, бумаг вообще-то мало осталось, от самого начала, я говорю, от мрака кромешного, но известно доподлинно, что святой Дер по земле этой ходил. И учил, что безобразий против нас наворочено изрядно, а потому следует ни на кого особо не глядеть, чужих укладов не хватать, а жить себе своим умом, и жить с земли, потому как баловство проходит, словно дым и облако, а земля вечна. А сочинения Многопечальников, апостолов ржаных, он сам же и записал по памяти в те начальные времена, и мы тех апостолов чтим, как людей душевных и пробирающих до сердца. — Лицо Бобреца стало отрешенно-важным, и он нараспев продекламировал:

Прощайте, не помните лихом,

дубы осыпаются тихо

под низкою ржавой луной.

Лишь вереск да терн узловатый,

репейник да леший косматый

буянит под рог ветровой.

И Капитан свободно, без запинки подхватил:

Лопух не помянет и лошадь.

Дубового хвороста ношу

оплачет золой камелек…

Краем уха Анастасия слышала, как Ольга за ее спиной что-то отвечает, смеется. Все было в порядке, и уже как-то не удивляло, что рядом с ней едут мужчины в рыцарской броне. Мир был огромен и многолик, а ее прежняя жизнь — лишь бусинкой в пестром ожерелье многоцветья укладов и обычаев, законов и установлений. Трудно было, понятно, отрешиться от сознания, будто единственно верное и правильное лишь то, что ты знала с детства, принять и согласиться с правом других жить по тем законам, что заложили их предки. Но путешествие продолжалось, и старые предрассудки выпадали, как молочные зубы. Анастасия чувствовала себя старше, словно не дни проходили в седле, а годы.

Впереди вырастал город — прямые чистые улицы, высокие терема, деревянные и каменные, под яркими веселыми крышами, разноцветными, как ярмарочные леденцы, сверкающие радужным многоцветьем оконных стекол. Такие витражи Анастасия видела только в императорском дворце, а здесь они были чуть не в каждом доме.

— Китеж, — с гордостью обронил Бобрец.

Город был без стен — и это о многом сказало Анастасии, знакомой не понаслышке с усобицами, стычками на границах княжеств, осадами, массивными стенами городов Счастливой Империи, окованными железом воротами. Только сильный, уверенный в своем могуществе город может заменить стены гордой славой своих рыцарей.

— Жить будете у меня, — сказал Бобрец. — Не стесните, чай. Между прочим, братишка младший у меня холостякует, так что если надумаешь, синеглазая, принять сватов…

Капитан ничего не сказал, только зубы блеснули из-под выгоревших усов. Анастасия со смешанным чувством смущения и гордости опустила глаза, а Бобрец почесал в затылке.

— Понял. Считай, пошутили.

Дом у него был большой, с просторным чистым подворьем, широкое крыльцо вело на поднятую на резных столбах крытую галерею. Такие же собаки, немного настороженно принявшие Горна, такие же куры, даже осанистый петух совершенно так же расхаживал, кося хозяйским спесивым глазом. Вот только вышедшая навстречу хозяйка, сероглазая и русоволосая, Анастасию изумила (хотя гостья и постаралась этого не выказать).

Впервые в жизни Анастасия видела женщину, одетую так необычно. На хозяйке была белая рубашка до колен, перехваченная на талии вышитым поясом. И широкие рукава, и открывавший стройную шею ворот, и подол вышиты красным, синим, желтым шелком. Надо признать, это выглядело красиво, и женщина двигалась легко, свободно, грациозно, ничуть не стесняясь открытых до колен загорелых ног.

Анастасия ни о чем не спросила, вспомнив, как не единожды попадала впросак, да вдобавок ее называли дикаркой.

Впрочем, хозяйка тоже смотрела на них удивленно — именно на них с Ольгой, а не на Капитана. Это лишний раз подтверждало, что здесь как раз они выглядят странновато, и Анастасия по дурной привычке сердито прикусила губу.

— Баню, мать, баню! Сейчас мы гостей в баню пригласим! — весело гремел Бобрец, обхватив жену за плечи и улыбаясь гостям открытой и слегка хвастливой улыбкой вольного человека. Анастасия ощутила легкий укол зависти. Наверное, впервые что-то в прежней жизни показалось неправильной игрой.

— А что такое баня? — все же не удержалась она, снимая шлем.

Бобрец захохотал — не обидно, но так громко, что петух, враз растеряв спесь, припустил прочь.

— Не знаешь? Ну, синеглазая, а еще княжна, а еще с мечом! Алена, уяснила, что тебе сделать надлежит? А покажи-ка ты гостям, что такое баня, чтоб до старости не забыли!

Очень скоро Анастасия с Ольгой убедились, что баня — и в самом деле вещь, которую забыть уже невозможно. И описать трудно. Жаркий пар, ведро ледяной воды, коварно опрокинутое на голову Аленой, испуганно-довольный визг, шипение кваса на раскаленных камнях, ощущение прозрачности отмытой кожи, беспощадное избиение веником, чудодейственным образом снимавшее усталость и дурное настроение. Одним словом, когда Анастасия вывалилась в предбанник и попыталась отдышаться, она ощутила себя обновленной. Казалось, родилась заново. С этим не могли сравниться ни ванны Империи, ни купанье в водоемах. Она приняла из рук Алены кувшин пахучего кваса и жадно пила, проливая на грудь. Передала кувшин Ольге и отфыркнулась:

— Легенда.

— У вас, значит, бани нет? — покачала головой Алена не без сочувствия. — Грустно… А не надеть ли вам, девушки, платья? Я сразу подумала и принесла, — она кивнула на скамью с одеждой.

— Так это и есть платье? Черт меня подери! — вспомнила Анастасия от изумления старое богохульство.

Вспомнила и картины прежней жизни, что показывал волшебник. Волшебник был жалкий, но картины — настоящие. Это платья и есть, и в нем можно выйти во двор?

— А обязательно? — спросила она едва ли не жалобно.

— Ну отчего же, — Алена улыбалась. — Просто в штанах у вас, девушки, вид, прямо вам скажу… Оглядываться на улицах, может, и не будут, но уж про себя посмеются вдоволь…

Неизвестно, как повела бы себя Анастасия, оказавшись одна, без Ольги, но той предложение пришлось по вкусу, даже глаза загорелись, и она моментально сделала умоляющее лицо.

— Анастасия, любопытства ради?

Если совсем честно, это же самое любопытство искушало Анастасию ничуть не меньше.

А Ольга уже надевала через голову белое платье с вышивкой, Алена помогала ей — стянула ворот шелковым крученым шнурком, завязала пояс. Отступила на шаг, оглядела и осталась Довольна:

— Ну вот. Просто прелесть.

— А зеркало? — нетерпеливо спросила Ольга.

— Зеркало в доме. Пойдешь?

— Пойду.

Анастасия колебалась. С одной стороны, до ужаса непривычно. С другой, до ужаса красиво, и все здесь так ходят. С одной стороны, никогда прежде с рыцарем такого не случалось. С другой — нигде не сказано и не записано, что ношение такой вот одежды противоречит рыцарскому кодексу. Все законы и заповеди об этом молчат. Очевидно, такого случая они не предусматривают. Согласно строгой логике отсюда вытекает: где нет запрета, нет и нарушения…

Анастасия азартно взмахнула рукой:

— Ну-ка!

И оказалась в платье. Одернула подол, поправила пояс и с нарочитым безразличием поинтересовалась:

— Надеюсь, я не очень смешно выгляжу?

— Прекрасно ты выглядишь, — сказала Алена тоном старшей и умудренной. — Клянусь апостолами, лучше и ждать не стоит.

И все-таки пришлось собрать в кулак все самообладание и смелость, чтобы выйти за порог бани, как ни в чем не бывало пройти по двору в дом. Сначала Алена отвела их в комнату с большим зеркалом. Увидев себя во весь рост. Анастасия не могла бы описать свои чувства, являвшие причудливую мешанину, но утешилась все той же мыслью: где нет запрета… И все-таки — красиво. Что до Ольги, ее, похоже, такие сложности не волновали.

Анастасия отрешилась от своих последних колебаний, когда едва не покраснела под восхищенным взглядом Капитана. Он только и выдохнул:

— Настасья, нет слов…

Сам он вернулся из бани безмерно довольный, в белой вышитой рубахе, в синих штанах в узкую алую полоску, остроносых сапогах. И крутился перед зеркалом даже дольше, чем Анастасия, а поймав ее взгляд, без всякого смущения объяснил:

— Всегда хотелось, знаешь, этак вот по городу пройтись… Бобрец, у тебя мурмолки, случайно, не найдется? Чтобы набекрень ее на буйну голову надеть, и — гоголем…

— Найдем, Иваныч, — Бобрец водрузил на стол жбан, содержимое коего назвал медовухой. — А пока что, как заведено после баньки и не нами…

Стол, признаться, был побогаче, чем те, за которыми Анастасия сиживала в Счастливой Империи. Медовуха сначала показалась ей подслащенной водичкой, но вскоре в голове зашумело, и Анастасия оценила коварство напитка. Платье ее уже ничуть не стесняло и не казалось неуместным. Она частенько ловила на себе взгляды Капитана, вспомнила в эти минуты жесткие тюки в фургоне, треск пожарища, потом дождь, все слова, что были тогда сказаны. Опустила глаза. Неожиданно для себя сказала Бобрецу:

— Хорошо живете, признаться. Бани, платья, стен вокруг города нет…

Бобрец переглянулся с женой, они улыбнулись друг другу, потом воевода сказал:

— Знаешь, Настасья, жизнь вообще-то не так чтобы уж полностью безоблачная… Хорошо б, понятно, если бы землю населяли одни праведники, да до этого много воды утечет. Словом, бывает всякое. И люди бывают всякие. Однако стараемся…

— Вы мне вот что объясните, — сказала захмелевшая Анастасия громко и решительно: — Кто из нас, Империя или вы, ближе к Древним, а значит, счастливее? Вот такой вопрос меня гнетет…

Бобрец развел руками:

— Тут уж я судить не могу. Древний — вот он сидит.

Капитан молчал. Сосредоточенно думал. Лицо у него напряглось, потеряло всякую беззаботность.

— Ох уж эта Настасья, — сказал он наконец. — Иногда бьет в самое яблочко… По-моему, вопрос нужно совсем по-другому ставить. Как мне это ни больно говорить, но счастье, кажется, совсем не в том, чтобы быть похожими на Древних… на нас, то есть. Одним словом, жить бы мне хотелось не в вашей Империи, а тут. А тебе?

— Там моя родина, — сказала Анастасия. — Там…

— Гости мои дорогие! — сказал Бобрец. — Я, признаться, к ученым разговорам не приучен. Простой порубежник, чего уж там. А вот придет братишка — он у меня, ученым и звездочетом будучи, к ученым мыслям имеет прямое касательство. С ним и стоит такой разговор заводить. А мы уж давайте-ка, как после честной баньки, идет?

Он подпер широкой ладонью щеку и запел:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым…

Он пел чистым и звонким голосом, и все сидящие за столом замерли, а песня лилась, и река, спокойная, могучая, подхватившая Анастасию, уносила ее куда-то к иным берегам, где догадки становились истинами, а истины стоили того, чтобы служить им всю оставшуюся жизнь. Она пригорюнилась, подумав со щемящей тоской, что еще не сделала в жизни ничего такого, чем бы могла похвалиться, чем стоило гордиться. Украдкой посмотрела по сторонам — Капитан сидел нахмуренный и серьезный, на реснице у Ольги блестела слеза.

— А ну! — Бобрец хлопнул по столу ладонями. Подпрыгнули кубки. — Огорчил я вас, гости дорогие! Пора и повеселить!

Он выбрался из-за стола и пошел в пляс по горнице, с притопом и прихлопом, гремя каблуками о струганые доски пола, закинув кучерявую голову, то разбрасывая руки, то подбоченясь одной и закинув другую на русый затылок. Капитан не выдержал. Встал. У него получалось гораздо хуже, но он старался, как мог, и пол гудел под их сапогами…

Дверь распахнулась, и кто-то весело закричал с порога:

— Воевода, врагов проспишь!

— Одно ухо спит, другое службу несет! — Бобрец остановился, отдувался нарочито тяжело. — Поплясали… Ну, Иваныч, молодцом. Не умеешь, но стараешься. А вот это и есть ученый братишка, который скоро дыру в небе проглядит, все звезды сочтет и в книжицу запишет, как какой прозвище.

Младший брат был очень похож на старшего — статный, плечистый, только лицо тоньше, и глаза выдают человека, привыкшего читать долго и много — в них отражение той глубины, что порождают, тысячекратно отразившись в глазах, рукописные строки. Анастасия знала такие глаза — у книжников в Империи. Правда, те были грустнее — быть может, оттого, что книг в Империи было мало, настолько, что это толкало некоторых, как шептались, к запретному желанию самим писать книги.

— Звездочет Елизар, — сказал Бобрец-младший. — Как вас зовут, знаю уже. Что глаза таращишь, Родя? Твои конники друзей и жен имеют, а жены — соседок. За пять улиц от вашего дома рассказывают, что княжна Анастасия одолела дракона, а на соседней — уже прошел слух, что она всех хранителей загнала в Канал, да так и велела там сидеть, пока не поумнеют… Что народ, прямо скажем, принимает с одобрением. Правда, верю я этому мало — с Каналом так просто не справишься, тут потрудиться предстоит… Так, княжна?

— Так, — сказала Анастасия, открыто глядя ему в глаза. — С ними повозиться пришлось бы…

Елизар глянул мимо нее на Ольгу, а та на него, и у них словно сразу возникла некая перекличка взглядов.

— Ну, к столу! — засуетился Бобрец-старший. Анастасии показалось, что к младшему ученому брату он относится с большим уважением. Видимо, были основания.

— А не надоело ли за столом? — спросил Елизар негромко и уверенно. — Провел бы гостей по городу, показал бы. Как, гости?

— В самом деле, пойдемте! — это Ольга, опередив всех, успела ответить, шагнула вперед.

Вшестером они шли по широким улицам и переулкам, фонари на столбах горели неярким, но чистым пламенем без копоти и дыма, и было довольно светло. То там, то здесь слышались песни — веселые и грустные. Анастасия вспомнила настороженно-угрюмые вечерние улицы имперских городов, где могли разорвать тишину то визгливый скандал пьяных ремесленников, то сдержанно-приглушенная перебранка публики почище, то лязг мечей очередного поединка, свистящее дыхание и проклятья сквозь зубы. «Нечего и сравнивать, — подумала Анастасия. — Здесь гораздо покойнее себя чувствуешь».

Она искоса оглянулась через плечо — Ольга с Елизаром, приотстав, о чем-то тихо разговаривали, уже как старые добрые знакомые. Анастасия, в облачке неразвеявшегося хмеля, хотела громко бросить им что-то озорное, но ладонь Капитана сжала ее пальцы. Анастасия притихла, опустила голову, сразу вспомнила, что сложностей в жизни осталось немало. А главная сложность шагает рядом и держит за руку.

Открылась широкая площадь, залитая багровым светом полной Луны. Четыре каменные фигуры, высеченные довольно мастерски, стояли на ней. Одна фигура, которая изображала человека, выбросившего руку в жесте отрицания и решимости, была повыше других. Остальные стояли, опустив руки, в позах спокойных и мирных, словно бы отдыхая от тяжкой усталости, но лица их, как рассмотрела Анастасия, были скорее грустны. Венки из ржаных колосьев — не каменных, а живых — покрывали их головы. И перед ними на каменной плите горел огонь.

— Тот, кто выше, — святой Дер, — сказал Елизар. — Имя в тумане времени затерялось, но слова и дела, заложившие основу, дошли до нас. Все, понятно, сложнее и дольше надо рассказывать. После него остались книги, но главное легко укладывается в слова — быть собой и жить памятью, — он помолчал. — Может, память оставила нам не все, может, мы в чем-то и напутали, но сохранившееся ошибкой быть не может. А это — ржаные апостолы, мученики земли. Святой Сергей, святой Сергей Другой, святой Григорий. И потому помолимся за их честную жизнь и злую гибель. Супруги мы… В живых веках заколосится наше семя, и вспомнит нас младое племя на песнетворческих пирах…

Ладонь, сжимавшая пальцы Анастасии, разжалась. Она подняла глаза на Капитана и шепотом спросила:

— А как с ними было на самом деле?

Он не ответил. Прошел к толстой квадратной плите, к алому пламени, наклонился и положил что-то недалеко от огня. Анастасия подалась вперед и рассмотрела — кусок хлеба. Капитан вернулся, вновь встал рядом с ней и сказал тихо:

— При жизни бы им хлебушка…

Анастасии показалось, что на нее пахнуло сырым холодом, и она поежилась, зябко подняла плечи. Что-то за всем этим стояло. Какая-то трагедия — как водится, сложнее, страшнее и непонятнее отрывочных воспоминаний о ней. «Что за память сохранится о нас, если мы неожиданно исчезнем с лица земли?» — подумала Анастасия. И ответа не нашла.

Возвращались в молчании. Даже Ольга с Елизаром притихли. Что до Анастасии, ее не покидало ощущение, будто подошла к какому-то рубежу, и предстоит решительно шагнуть вперед, оставляя на будущее сложные коловращения мысли, рассуждения и метания. Какое-то время она внушала себе, что не понимает, в чем заключается рубеж, в последний раз пыталась отодвинуть неизбежное. А потом подошла и приоткрыла дверь на миг раньше, чем в нее собрались тихонько постучать.

Закинула руки Капитану за шею, закрыла глаза и прильнула к его губам.

Верстовой столб 14. ПОД НИЗКОЮ, РЖАВОЙ ЛУНОЙ…

…багровела луна, как смертельная рана.

Н. Гумилев

Анастасия сидела у окна, равнодушно наблюдала за яркоперым спесивым петухом и злилась. Вернее, пыталась разозлиться. Если честно, не вполне получалось.

Жизнь текла спокойно (ночи, правда, были — сплошное нежное сумасшествие). А наутро все куда-то исчезали. Ольга с Елизаром исчезали так неизменно, что по ним можно было проверять время. Потом Ольга при редких встречах с Анастасией смотрела невыносимо поглупевшими от счастья шалыми глазищами, а ученый звездочет постоянно смущался. Капитан исчезал сразу после завтрака. Беседовал с учеными людьми и ездившими в дальние путешествия купцами, а возвращаясь поздно вечером, долго извинялся и говорил, что больно уж серьезные дела решаются с глазу на глаз, и со временем он обязательно посвятит Анастасию во все подробности, но пока — не время. Она терпела, но начинала сердиться. Получалось, что она оказалась в каком-то дурацком состоянии — никто вроде бы не принимал ее всерьез, не делился важными знаниями. На исходе третьего дня она украдкой позлорадствовала, когда на подворье явился осанистый старик и стал потихоньку отчитывать молодого звездочета за полное забвение своих обязанностей.

Один Бобрец-старший скрашивал ей скуку. Анастасия вскоре поняла, что душа это простая и бесхитростная, что он — человек, хорошо знающий свое дело. И, что очень важно, он не злился на тех, кто был способен на большее — отсюда уважение к младшему брату. Вспомнив их первую встречу, Анастасия как-то переоделась в прежнюю одежду и предложила воеводе помериться силой на мечах. Бобрец охотно согласился. Победителей не оказалось — это они оба признали. После этого воевода стал относиться к Анастасии гораздо серьезнее. Рассказал, что в незапамятные времена были и женщины-богатыри, именовавшиеся поляницами.

А там и Бобрец уехал в очередной порубежный объезд. От скуки Анастасия взялась было помогать Алене по дому, но кончилось это сплошным конфузом. Готовить Анастасия умела лишь на костерке, по-походному, кое-как. Попытка приобщиться к загадочному искусству шитья закончилась неудачно — только пальцы исколола.

Анастасия не без оснований подозревала, что жена воеводы относится к ней с жалостью, поскольку здесь рыцарство и женщины выглядели вещами несовместимыми. Анастасия сначала редко, потом все чаще стала задумываться о своих будущих детях, но это оказалось столь сложной и мучительной темой, что в голове воцарялся полный сумбур.

Однажды Капитан появился, когда она пребывала не в самом добром расположении духа. Она встала ему навстречу от окна, улыбнулась радостно, и радость эта была искренней, но он все же почувствовал холодок, глянул испытующе.

— Настенька, случилось что-нибудь?

— Не женское это дело — устраивать скандал, а то бы я устроила, — сказала Анастасия, стараясь не заводиться. — Я так не могу, понимаешь? И нельзя со мной так. Если уж я и отступила от каких-то правил, не думай, пожалуйста, что стала существом слабого пола. Никогда я им не стану. Вот так…

Капитан сграбастал ее и шепнул на ухо:

— Чем же я тебя прогневил?

Не пробуя высвободиться, Анастасия сказала:

— Похоже ты, попав сюда, ужасно возрадовался, что нашел наконец место, где все устроено по твоему вкусу…

— Святая правда. Не без этого, Настенька. А ты бы на моем месте не радовалась? — он отстранил ее и заглянул в глаза. — В глаза смотрите, княжна! И отвечайте честно.

— Еще чего! — Анастасия гибко уклонилась, уперлась ему в грудь ладонями, вырвалась, но раздражение пропало — он умел шутливо гасить вспыхивавшие порой искорки размолвки, прежде чем они становились огнем.

— Ее голубые глаза явственно доказывали, что она сейчас или скажет дерзость, или будет плакать… — сказал Капитан. — Плакать ты не собираешься, не та закваска, — он присел на подлокотник тяжелого кресла. — Давай тогда, говори дерзости.

— Пока что наша жизнь — сплошное путешествие, — сказала Анастасия. — Но ведь когда-нибудь путешествие кончится? И нужно будет что-то выбирать, как-то определяться?

— Я не сомневался, что ты умница, — сказал Капитан без улыбки. — И частенько зришь в корень. Определяться надо. И я тебе сразу скажу, что место мое вот здесь. Что-то меня ваша Счастливая Империя отнюдь не прельщает, и вовсе не из-за поменявшихся местами мужчин и женщин. Здесь… Здесь, по крайней мере, многое забывши, кое-что важное сохранили.

— А по-моему, здесь очень скучно.

— Ну да, со шпагами в переулках не бегают… — он подошел, присел рядом на нагретый солнцем подоконник и обнял Анастасию за плечи. — Но здесь не так уж скучно. Это поначалу кажется, будто все недвусмысленно благостно — пряничные терема, опрятные мужички на золотых полях с песнею хлеба сгребают… Я сам сначала купился — думал, пастораль… Но вскоре, Настенька, оказалось, что есть и здесь свое потаенное кипение, — он вздохнул. — Ты ведь тоже поехала из своей мушкетерской глубинки за знаниями, так что быстро все поймешь… Слушай внимательно. Здесь начинаются серьезные дела. Видишь ли, не может человек пятьсот лет смирнехонько ходить по кругу, бесконечно повторять дедов-прадедов. Когда-нибудь обязательно надоест, хлеб — это еще не все… И тогда начинаются раздумья. Даже у вас, судя по твоим рассказам, задумавшихся над бытием хватает. А здесь — тем более, особенно если учесть, что им не грозит костер. Словом, здесь пока что спокойно, но грядут жаркие споры насчет основ. Кто-то по кузням и горницам новое изобретает, кому-то хочется дойти до края света и сплавать за море, а кому-то пуще всего дороже прадедовская старина. Это крайние точки, а сколько между ними оттенков и мнений… Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Анастасия. — Не так уж это и сложно. Лучше расскажи, где ты пропадаешь.

— Там и пропадаю. Споры-разговоры до одури. Отсюда ведь ходит много торговых караванов. Так что — есть книги, есть люди…

— А я? — спросила Анастасия, подняв к нему лицо. — Ты не забывай, пожалуйста, — я ведь не за одними приключениями поехала. За Знаниями.

— А знания, дорогая, — это такая нелегкая вещь… — он смотрел ей в глаза угрюмо и печально, и Анастасия отчего-то почувствовала смутную тревогу.

— Я уже взрослая, — сказала она.

— Я вот тоже взрослый, — сказал Капитан. — И повидал побольше твоего. А все равно страшно, до ужаса…

— Ты о чем?

— Ох… Пошли, ждут нас, — он спрыгнул с подоконника, подхватил ее, прижал, шепнул на ухо: — Настька… Ну что за поганая штука жизнь — едва уверишься, как все хорошо, новая пакость в затылок дышит…

В его голосе звучала такая тоска, непонятная и надрывная, что Анастасия невольно отстранилась, захваченная его тревогой:

— Что случилось?

— Ничего пока. Пока… Ладно, пошли. Смеркается уже, нас ждут.

Анастасия давно уже приметила эту башню, стоявшую особняком на окраине Китежа, поодаль от крайних домов. Высокая, этажей в десять, со странной крышей — полукруглый купол из множества стекол. Оказалось, что это и есть башня звездочетов.

Внутри было чисто и тихо. Поднимаясь по широкой лестнице, Анастасия мельком успевала разглядеть в дверных проемах на этажах ряды полок с толстыми книгами, какие-то громоздкие загадочные устройства, столы, заставленные диковинной стеклянной посудой, чучела известных ей и незнакомых зверей и птиц.

— Алхимики тут работают? — спросила она понимающе.

— Бери выше, — сказал Капитан. — Это, конечно, не академия наук, но единственное серьезное научное заведение на ба-альшом пространстве… Нет, нам выше, на последний.

Они поднялись под самый купол. У Анастасии разбежались глаза — на кованых треножниках стояли несколько огромных труб, напоминавших бинокль Капитана, уставленных вверх, в свободные от стекол квадраты медного каркаса купола. На столах лежали странные приспособления, загадочные цветные рисунки — раскрашенные в несколько красок круги и полумесяцы, черные диски с лохматой золотой бахромой, россыпь золотых точек на черном. В некоторых Анастасия узнала знакомые созвездия, были и очень точные изображения хвостатых звезд, изредка появлявшихся в небе и наводивших ужас на людей.

— Я посмотрю. Можно? — не вытерпев, Анастасия рванулась к ближайшей трубе, соблазнительно посверкивавшей фиолетовой линзой.

— Потом, — деликатно, но твердо отстранил ее Капитан. — Сейчас соберутся люди для серьезного разговора. Тебе тоже придется участвовать, так что держись соответственно. Потом насмотришься.

Люди входили один за другим, приветствовали их поклонами и степенно рассаживались у стен меж труб и столов — старые и молодые, иные с обветренными в странствиях лицами, то ли купцы, то ли рыцари. Их набралось около тридцати. Молчание казалось Анастасии тягостным, напряженным. Она невольно выпрямилась в кресле с высокой спинкой, положила руки на колени.

— Приступим, — сказал старик, приходивший тогда к Елизару. — Друзья, перед нами — княжна Анастасия. Не могу сказать, что она искушена в науках, но тянется к знаниям, а это говорит само за себя. Потому мы и решили ее пригласить. Должен предупредить, княжна: знание — вещь тяжелая.

— Я взрослый человек, — сказала Анастасия. — И жизнь немножко повидала, смею вас уверить. В моей стране женщины занимают несколько иное положение…

— Права на знания у женщин никто не отнимает и здесь, — мягко сказал старик. — Перейдем к делу. У ваших звездочетов есть что-нибудь подобное? — он показал на зрительные трубы.

— Нет, — сказала Анастасия, вдруг ощутив прилив жгучего стыда за тот мир, что остался далеко отсюда и временами казался уже чуточку ненастоящим — то ли сказочным, то ли приснившимся. — Честно говоря, звездочеты наши имеют дело в основном со смутными легендами…

— А нет ли среди этих легенд рассказов о цвете и величине Луны?

Анастасия старательно подумала и ответила:

— Вроде бы в незапамятные времена Луна была другого цвета и гораздо меньше… Это все, что я знаю. Вряд ли у нас есть человек, который знает больше.

— Все сходится, — сказал кто-то.

— Все сходится, — поддержал его старик. — Елизар, будь добр…

Елизар встал, развернул шелестящий свиток и укрепил его на подставке так, чтобы видно было всем. На белом листе — восемь или девять концентрических кругов. Старик медленно вышел вперед, остановился рядом с подставкой, держа в худых опущенных руках длинную указку.

— Самые первые наши небесные хроники описывают Луну такой вот величины, белого или желтоватого цвета, — он указал на внутренний, самый маленький круг. — Примерно такой она была до того времени, которое в Счастливой Империи называют Мраком, а у нас Хаосом. Поскольку к нам чудесным образом угодил человек, живший до Хаоса, это можно утверждать совершенно точно. Однако с течением столетий Луна увеличивается в размерах и постепенно меняет цвет, — он прикоснулся указкой к нескольким кружкам, что были один больше другого. — И принимает наконец облик, с детства знакомый и мне, и вам… Как явствует из бесед с нашим гостем, это может означать только одно: Луна все более приближается к Земле, — он выпрямился, обвел всех суровым взглядом. — Наука наша в таком состоянии, что мы, увы, могли лишь осознавать происходящее, не в силах дать тому объяснения и предсказать последствия. Теперь же… Говори.

Капитан выступил вперед, и Анастасия увидела, как он бледен.

— Я не специалист, — сказал наконец Капитан. — Помню только то, что читал в детстве. Есть какой-то предел отдаленности Луны от Земли. Да, у него даже есть название. Но я не помню… Не все помню. За этим пределом, независимо от того, упадет Луна на Землю или нет — Землю ожидает катастрофа. Везде начнутся землетрясения, море бросится на сушу, пылища поднимется до небес. А если Луна упадет, будет совсем плохо… Даже говорить не хочется, как плохо. Конец всему. Когда это произойдет, я не знаю. Можно как-то рассчитать, но я не умею… Завтра? Лет через сто? Не знаю. Но это неизбежно.

Анастасия подавила вскрик (кажется, так было и с другими). Перед ее глазами пронеслись страшные, неоформившиеся и оттого еще более пугающие картины неких исполинских несчастий — земля вздымается к небу тяжелыми тучами перемешанных с обломками домов и деревьев, чернозема и песка. Стены рушатся, кладбища разверзаются, камни взмывают ввысь вслед за водой рек, и высоченная мутная волна смешивает все в одну неописуемую грязь… Она ахнула, ища взглядом помощи и поддержки.

Но все лица были так же напряжены, как ее собственное. Анастасии казалось, что она смотрится в зеркало. Жуткое зеркало, беспощадное, как все зеркала, не умеющие лгать.

До сих пор все известные ей опасности приносила Земля (Хвостатых Звезд боялись как-то по привычке, идущей неизвестно от каких времен. Никто не знал в точности, чего бояться, и это обесценивало, обезличивало страх). Теперь опасностью стало само небо, и укрыться от него было негде.

— Но ведь может пройти лет сто, ты сам сказал… — жалобно сказала она, не в силах взглянуть на Капитана.

— Все равно над детьми и внуками нависнет неизбежная гибель, — ответил кто-то. Анастасия не рассмотрела лица говорившего — перед ней все плыло. Она с ненавистью подняла глаза к Луне — та сияла над куполом, огромная, багровая, вдруг ставшая напоминанием о неотвратимой гибели.

Кто-то громко и невнятно задал вопрос, кто-то вскочил, несколько человек заговорили разом, и ничего толкового нельзя было разобрать в этом гомоне. «Вот так начинается паника, — невероятным усилием воли превозмогая животный страх, подумала Анастасия, — паника нарастает, разгорается, и приходит миг, когда ничего уже не поправить и ничем больше нельзя управлять».

— Хватит!

Ей показалось, что это крикнул Капитан. Нет. Старик. Он вновь стоял у рисунка. Сорвал его с подставки — бумага сама собой свернулась в трубку — и швырнул свиток в угол.

— Хватит, — повторил он чеканно, резко. — Смерть приходит тогда, когда нет сил бороться за жизнь. Нужно искать. Нужно отправить наших людей туда, где они пока что не бывали. Во все края до пределов Мира. Быть может, найдутся те, кто знает больше. Легенды о таких людях кружат давно, но никто не удосужился их проверить. Нужно проверить. Я всегда говорил, вы помните, что глупо считать вершиной творения самих себя. Будем искать. Кто смеет говорить, что все потеряно, не шевельнув и пальцем ради установления истины? Кто посмеет? Молчите? И правильно. Ответить нечего. Нужно искать выход.

Наверное, его очень уважали — никто не возразил этим словам. Анастасия видела, как тревога и страх, уйдя глубже, тем не менее растворяются и слабеют, не достигнув того рубежа, за которым все сминает паника. Даже Капитан выглядел так, словно сбросил с плеч тяжелую ношу. Ей самой стало чуточку легче. Старцк не дал передышки, он, как догадывалась Анастасия, стремился раз и навсегда взять инициативу, указать цель и уже не сворачивать с избранного пути. «Железный человек», — подумала она с уважением и прямо-таки детской радостью.

— Кто желает что-нибудь предложить? — говорил тем временем старик. — Прежде всего пусть говорят те, кто ездил к Янтарному Берегу, на север, на закат.

Что-то переменилось, и настрой стал деловым.

— Ходят упорные слухи, что где-то живет очень могущественный народ, — сказал тот, кого называли Станом, человек средних лет с обветренным лицом путешественника. — Чем ближе к Янтарному Берегу, тем сильнее слухи. Сейчас приходится сожалеть, что мы мало заботились о собирании слухов и отделении правды от вымысла. Говорят, что те, неизвестные, умеют летать по воздуху. Говорят о каком-то холодном огне, странных звуках и запретных местах. Бережане в основном говорят, а бережане, сами знаете, трудный народ… У них подмечали странные вещички, какие им самим нипочем не сделать.

— Вот это уже интереснее, — сказал Капитан. — Лично у меня большой интерес вызывают те штуки, что у вас зовутся Бродячей Десяткой, или Плывущими Звездами. Я за ними долго наблюдал. И пришел к выводу, что никакие это не звезды. Вокруг Земли существует некое изделие рук человеческих. В наше время туда, в небо, умели забрасывать разные штуки, иные с людьми внутри. Но, как я понимаю, они слишком огромны. Что-то тут не вяжется, никак не могу догадаться…

— Ты можешь говорить понятнее? — почти крикнула Анастасия.

— Не могу пока. Очень долго объяснять, что я имею в виду. И ничего это сейчас не прояснит. Мне бы простенькое радио, послушать эфир, хотел же, когда вылетали, транзистор прихватить…

— Довольно, — сказал старик. — Боюсь, здесь уже начинаются вещи, о которых ты нам должен будешь рассказывать до утра. А это ничему не поможет и ничего не изменит. Лучше собирайся в дорогу. Ты ведь не откажешься поехать на разведку? А ты, Анастасия?

— Хоть сейчас, — сказала Анастасия.

— Рано. Еще предстоит покопаться в книгах, поискать упоминания, разобраться с легендами… Осторожно поговорить с людьми, со всеми, кто ездил с торговыми караванами. И побыстрее готовить обоз. Придется еще выдумать убедительную причину, почему этот обоз отправляется раньше обычного. Подберите самых надежных в сопровождение. И чтобы ни одна живая душа… — он обвел всех таким взглядом, что у Анастасии похолодело внутри. — Пока что мы не имеем права взваливать на людей такую ношу. Или кто-то думает по-другому?

Но все молчали.

— Тогда — совет окончен. Сейчас распределим, кто чем займется.

Пока он называл незнакомые Анастасии имена и раздавал поручения, она сидела, не шевелясь. По правде говоря, ей больше всего хотелось проснуться. Вот и поехала за Знаниями. Вот и обрела. Вот и повзрослела в одночасье. Как же ей, оказывается, легко жилось до сих пор, какими кукольными были горести и беды, какими смешными опасности…

И все же не верилось, не могла проникнуться. Умом понимала, и сердце заходилось в тревоге, смертной тоске, но в сознание все равно не вмещалось, что существует такая вещь, как гибель всего мира, оказавшегося не плоским, а круглым и таким огромным, что она и поверить не могла. Необозримые расстояния, исполинские глыбы, гигантские огненные шары, чудовищные дали. Нет твердой опоры, единственной точки, на которой держится мир, земля уходит из-под ног, падает в бездну…

Голова закружилась от всей этой необозримой сложности, шалых миражей, и Анастасия вцепилась в резные подлокотники, чтобы не соскользнуть в черную пропасть…

— Настенька! Плохо?

Она медленно открыла глаза, слабо улыбнулась, глядя на него снизу вверх с детской надеждой.

— Фу ты, черт! — Капитан облегченно вздохнул, погладил ее по щеке. — А бледная, как стенка…

— Ты тоже, — сказала она тихо.

— Что?

— Тоже бледный.

Капитан сел на подлокотник кресла, прижал ее голову к груди.

— Ну конечно, — сказал он глухо. — Побелеешь тут. Это надо же — атланты держат небо. Я всегда считал, что это невыносимо тяжкая работа…

Самое странное, что она почти сразу успокоилась. Говорят, так бывает с очень большим горем — за некой чертой оно вдруг разрастается настолько, что уходит из тебя, заполняя весь мир, а ты впадаешь в понурое безразличие. Когда они вернулись домой из башни звездочетов, то нашли успокоение в какой-то шалой, исступленной нежности. Но потом Анастасии приснился кошмар — Луна, багровая и чисто-прозрачная, словно отлитая из стекла и вымытая с мылом, величаво и беззвучно плыла над самыми крышами, над яркими флюгерами, угрюмыми зубцами башен, коньками теремов — и крыши отрывались, взмывали в небо, но не рассыпались, а вереницей, углом плыли вслед Луне. «Как журавлиный клин в чужие рубежи», — то ли это сама Анастасия сказала во сне, то ли это звучало вокруг нее. «Как журавлиный клин», — повторила она во сне, попробовала на вкус эти странные, непонятные слова, глядя вслед веренице крыш, ставшей уже бесконечной, почувствовала, что ей невыносимо страшно и пора просыпаться, иначе сердце не выдержит.

Анастасия проснулась. Медленно осознала, что это был сон, а за окном близится рассвет. Слова еще стояли в памяти, и, чтобы они не забылись, не растаяли с пробуждением, Анастасия почти беззвучно пошевелила губами:

— Как журавлиный клин в чужие рубежи…

Рядом, не поднимая головы от подушки, метался Капитан, и с его губ срывались тихие бессвязные выкрики — он кого-то остерегал, кому-то приказывал, звал каких-то шмелей, то и дело вспоминал цветок — черный тюльпан. Анастасия в жизни не видела черных тюльпанов — только синие и красные, в оранжерее Императора.

— Ну тихо, тихо, — шепотом сказала она, отвела с лица рассыпавшиеся волосы, наклонилась над ним и осторожно поцеловала в лоб, едва прикоснувшись губами, чтобы не разбудить. — Все тихо, все спят…

Он тяжело задышал, потом тело расслабилось, дыхание понемногу стало ровным, он повернулся к стене и засопел ровно и спокойно. Анастасия, не глядя, протянула руку, нащупала зашуршавшее платье и выскользнула из-под одеяла. Подошла к окну. Стояла та неуловимая утренняя пора, когда темнота уже не ночь, а рассвет еще не день, и розовая полоска на восходе не шире лезвия меча…

— Княжна Анастасия, — шепотом сказала она своему отражению, едва различимому в темном стекле.

Отражение молчало, как ему и полагается. Замки, узкие улочки и звон мечей показались такими далекими, словно их и не было вовсе. Никогда. И Луна, к счастью, уже опустилась за горизонт. Анастасия ее теперь ненавидела.

— Взрослеем? — сказала она отражению. — А дела-то крутые…

Отражение промолчало.

Верстовой столб 15. АТЛАНТЫ ДЕРЖАТ НЕБО

Так страшно исказить в поспешности горячей

единственную суть земного естества.

Но даже если вдруг я окажусь незрячей,

я все ж посмею БЫТЬ — поскольку я жива.

Е. Жабик

Анастасия чуточку раздраженно постукивала о пол каблуком и слушала звон шпоры. Ольга задерживалась. Капитан уже нетерпеливо насвистывал во дворе что-то бодрое, держа под уздцы заседланных коней, а Ольги все не было.

Появилась наконец. Но не в прежней одежде, как Анастасия, — в белом платье, бледная. Упорно отворачивала от Анастасии глаза — взгляд метался, как птица над разоренным гнездом.

— И как это понимать? — спросила Анастасия даже не удивленно-вяло. Что-то такое она начинала подозревать, но до конца не верила. — Остаешься здесь, что ли?

— Анастасия, пойми, я… Можешь считать меня дрянью, предательницей, но я… — лицо Ольги вдруг переменилось, она дерзко и решительно подняла голову. — Да, можешь считать кем угодно, если ты так глупа! Вся наша Счастливая Империя, все наши рыцари, уклад, беспамятье, пять дурацких звезд — да пропади пропадом этот вздор! Я выхожу замуж, и я хочу жить здесь. И вам обоим бы советовала…

Ольга замолчала, удивленная спокойствием Анастасии, неуверенно моргнула. Анастасия задумчиво кивала. Пожалуй, она не сердилась. Не было времени и желания на такие глупости. Нависшая над землей беда была столь огромной и тяжкой, что все прежние счеты-обеты, все прежние наставления и сложности больше не казались важными, безвозвратно уплывали в прошлое. Правда, Ольга об этом ничегошеньки не знала — Анастасия, посоветовавшись с Капитаном, хотела рассказать ей все в пути, а теперь, понятно, не расскажет. Что ж, одной заботой меньше, только и всего…

— Я не сержусь, — сказала Анастасия, уносясь мыслями в тягостную неизвестность. — Правда, не сержусь. У каждого своя дорога, и глупо насильно тащить кого-то на чужую. Так что желаю счастья. Прощай.

— Вам тоже лучше было бы…

— Прощай, — повторила Анастасия мягко. Чтобы избежать лишних слов, затяжных прощаний (которых она и так-то не терпела), повернулась и вышла, сбежала с высокого крыльца, и ножны меча стучали по ступенькам. Молча вскочила в седло, и застоявшийся вороной гигант, храпя, легко вынес хозяйку за ворота. Горн бежал следом, радостно повизгивая. Анастасия оглянулась все же, увидела в окне Алену, по обычаю махавшую платком, махнула в ответ ей и Ольга. На душе было скверно. Словно куска живого тела лишилась.

На выезде из Китежа они нагнали обоз, с которым предстояло ехать к Янтарному Берегу — десяток четверо-конных повозок, доверху нагруженных мешками с провиантом. Повозки были накрыты грубой мешковиной, туго пришнурованной к бортам. Еще четыре телеги нагружены шатрами, котлами и съестными припасами для самих путешественников. Вокруг — человек двадцать в кольчугах, не ведающие потаенной цели этой неурочной поездки, и среди них — Стан, с позолоченными бляхами колонтаря, в алом плаще, все прекрасно знающий и оттого хмурый.

Анастасия пригнулась к шее коня, понеслась бешеным галопом — благо дорога простиралась прямая, как полет стрелы. Синий плащ с белым единорогом хлопал и трещал за спиной, жесткая грива Росинанта хлестала по лицу, скачка переполняла душу возбуждением и сладкой тревогой — попади конь ногой в выбоину, оба сломают шеи… Анастасия не взялась бы описать свои ощущения. К прошлому не было возврата, но на ней была прежняя одежда и меч у пояса, и она вновь стала путешественником, рыцарем важной миссии, равноправным бойцом в нелегкой борьбе, в которой и первого-то шага не сделано, а посему невозможно предсказать, чей меч вырвет победу. Быть может, это будет ее меч.

Нет, не стоит возноситься гордыней к облакам. Рано. И примета дурная. Что ж, эти мысли — от внезапной свободы, привычной тяжести меча на боку, верного коня, вновь обретенной дороги. Трудно отпускает прошлое…

Анастасия остановила коня, оглянулась. Обоз едва виднелся на горизонте, единственно благодаря алым плащам всадников. Она вздохнула и стала поджидать спутников.

Сначала путешествие тянулось скучновато. Они ночевали то в деревнях, то под открытым небом на обочине дороги, дважды останавливались в небольших городах. К Анастасии спутники относились с любопытством, но без особого удивления. Гораздо больше внимания привлекал Капитан, переодевшийся в свою прежнюю одежду. Правда, Стан как-то ухитрялся устроить так, что любопытные с дотошными расспросами не лезли. Видно было, что на Дороге Стана хорошо знают и уважают. Везде к нему приходили самые разные люди и долго беседовали с глазу на глаз. Увы, как выяснялось потом на военном совете, состоящем из Стана, Капитана и Анастасии, ничего нового узнать не удалось — пересказы прежних слухов, старые легенды.

На седьмые сутки конники посерьезнели. Анастасии и Капитану настрого наказали не отъезжать далеко — кончились подвластные Китежу земли, начинались ничейные, тревожное порубежье. Очень скоро оно дало о себе знать. Совершенно неожиданно слева вдруг заревел рог — как-то странно, со злорадной насмешкой, вызывающе.

Никакой паники не возникло — люди ехали бывалые. Повозки плотно сгрудились в три ряда, конники окружили их, выхватив мечи и взведя самострелы. Анастасия смотрела следом за другими в ту сторону, но различала лишь смутную шевелящуюся полосу. Полоса быстро приближалась, распадаясь на отдельные фигурки, странные силуэты. Они остановились довольно далеко, и снова загудел рог.

Стан поднял к глазам бинокль из медных трубок, сработанный погрубее, чем у Капитана, но в дальнозоркости не уступавший. Капитан подал Анастасии свой. Она с приобретенной уже сноровкой покрутила колесико и ахнула. Такого она еще не видела.

Ломаной шеренгой вытянулись странные животные — с бочкообразными туловищами, неимоверно раздутыми в суставах ногами, длинными тонкими шеями и головами, похожими на кувшины. Чем-то напоминают лошадей, но неописуемо уродливых, злую карикатуру на благородных животных. Глаз только один — огромный, посреди лба. Даже копыта есть. И гривы, похожие скорее на щетки для сапог.

И на них сидели… двухголовые. Низенькие, длиннорукие и двухголовые человечки с широкими злыми лицами. Топоры непривычного вида, копья с трезубыми наконечниками, мечи с зазубренными кривыми лезвиями, медные шлемы. Анастасия моргнула, приникла к биноклю. В самом деле двухголовые.

— Будем биться? — спросила она, вернув бинокль.

— Авось обойдется, — сказал Стан. — Не хотелось бы. К чему лишняя драка? Эгей, двинулись потихоньку!

Повозки, скрипя, тронулись. Всадники ехали, не пряча оружия в ножны, стрелы лежали на тетивах. Проревел рог, но странные встречные не шелохнулись, только прокричали что-то злое, ехидное, потрясая топорами и копьями.

— Вроде пронесло, — облегченно вздохнул Стан.

— Кто это? — спросила Анастасия, на миг опередив Капитана.

— Племя такое, — хмуро объяснил Стан. — Не знаю, как они там жили до Мрака, но говорят, им больше всех досталось. Вроде бы на их землю упали звезды под грохот и трубный вой и все отравили своим ядовитым пламенем — источники, траву, небо и поля. Вроде бы с тех пор они такими и стали. Мы с ними, случается, тоже поторговываем. А иногда на них находит, срываются в набег, как ошалелые, и уж тут только держись. Мне, правда, с ними драться не приходилось, но дело бывает крутое… — он вздохнул. — Вырасти у меня две головы, я бы, может, тоже, как дурак, на проезжающих бросался…

Анастасия привычно обернулась к Капитану, чтобы он рассказал, как это связать со знакомым ему прошлым, но он лишь выругался, уставясь в землю:

— Хватало в старину, то есть у нас, всякой пакости собственного производства. Временами удивляюсь, как шарик вообще на кусочки не разлетелся. Ведь мог…

И когда вечером в их маленьком шатре Анастасия вновь заговорила о двухголовых, Капитан с угрюмым видом отмахнулся:

— Настя, легче тебе будет, если расскажу еще об одной мерзости, которую человек учинял над природой? Ну вот. Замнем для ясности…

Перед своими людьми Стан выдавал Анастасию с Капитаном за мужа с женой, ученых людей из далеких краев. Шатер им ставили чуточку поодаль от остальных. Люди Стана считали, что это делается исключительно с целью обеспечить молодым супругам должное уединение, ибо жизнь есть жизнь, а молодость есть молодости. Но была и другая, потаенная причина — Стан не хотел, чтобы кто-нибудь ненароком услышал, о чем они говорят, собравшись втроем.

Обычно Стан предупреждал о своем приходе заранее, и вдобавок постукивал ножнами по колу у входа. Вот и сейчас, услышав шаги и стук, легонько колыхнувший идущие от кола растяжки шатра, Анастасия подняла полог.

Стан, пригнувшись, вошел, уселся на войлочный пол.

— Ну, значит, так, — сказал он. — Завтра будем на месте. Бережане — народ тихий, без особых хитростей. И нас не задевают — без хлебушка нашего остаться не хотят. Живут себе под землей и потому…

— Под землей?

— Сама увидишь. Живут под землей, залезли туда в незапамятные времена, что-то им наверху не глянулось. И мастерят разные поделки из янтаря — видели в Китеже? А пока будет идти торг, пока ярмарка не кончится, надо нам всем троиц их осторожненько так порасспросить, — он повернулся к Капитану: — Ты им покажи что-нибудь из твоих хитромудрых вещичек, вдруг и клюнут. А вот Анастасии лучше всего упрятать подальше все оружие и одеться понаряднее. Так и будем выдавать за ученую жену. Ну! — он поднял ладонь, останавливая недовольно вскинувшегося Капитана. — Целоваться с ними не заставим. Народ они не то чтобы дикий, это не канальщики, красть не станут и обхождение понимают. Кто-нибудь обязательно свататься полезет, язычок распустит… Ты не против? Поиграть глазками-зубками ради дела?

— Я-то не против, — сказала Анастасия. — Только я, честно говоря, совсем не умею играть глазками-зубками. У нас ведь все было наоборот, у нас это мужчины умеют…

— Больше улыбайся, и все тут. Можно еще этак вот глазки потупить, да на него. — Стан добросовестно попытался изобразить эти ужимки на своей обветренной загорелой физиономии, и Анастасия фыркнула. — Смекнула? Ну, а если полезет с руками, то можно его легонько… — он кашлянул в кулак, вспомнив, как Анастасия показала ему недавно приемы рукопашного боя. — Только легонько, Настя. Чтобы встал и на своих ногах ушел.

— А не рискованно? — спросил Капитан.

— Отчего ж рискованно? Про Луну ребятам рассказывать не станем. А про неизвестных людей, весьма могущественных, слухи кружат давно, и ярмарка для сбора таких слухов — место самое подходящее, — он ухмыльнулся. — Одним словом, сеть забросим густую, глядишь, чего и вытянем… — он осторожно выпрямился. — Ну, доброй ночи.

Полог опустился за ним.

Поутру тронулись в путь и к середине дня достигли возвышенности, откуда открылась ярмарка. Она как раз Анастасию не поразила. Ей пришлось бывать на больших ярмарках в княжестве Чи, куда стекались и желтолицые торговцы яшмой и узорчатыми тканями, приходящие от Моря Восхода, и загадочные бритоголовые горцы с далеких снежных вершин, где якобы бродят мохнатые дикце страшилища, и много другого народа из самых отдаленных земель. Издали ярмарка выглядела вполне привычно — море повозок с выпряженными лошадьми, море разноцветных шатров, великая толчея и неописуемый гомон.

Куда интереснее было то, что простиралось слева от ярмарки — уходящие за горизонт правильные шеренги, бесчисленные ряды краснокирпичных труб, (и многие дымят вовсю), а меж ними столь же правильными рядами — прямоугольники и квадраты толстого мутноватого стекла. Анастасия навела бинокль. Прямоугольники величиной с крыши домов, а квадраты больше похожи на окна. Сквозь стекла вроде бы виднеется некое шевеление.

— Ну да, так и есть, — кивнул Стан, когда она спросила. — Только окна эти — в потолке, в крыше, а стекла, что побольше, над улицами положены. Там и улицы внизу, по ним ходят и ездят. Город как город, только под землей. Зачем-то они туда залезли в незапамятные времена.

Их прибытие прошло абсолютно незамеченным. Ярмарка суетилась и шумела, и каждый мог преспокойно влиться в эту суматоху и растаять.

Человек шесть из людей Стана занялись торговлей. Остальные, принарядившись и заранее приятно улыбаясь, подкручивая усы и расчесывая бороды, отправились к знакомым девицам. Стан тоже исчез. Капитан оглядел Анастасию — она надела лучшую рубашку, алую с золотым шитьем, волосы расчесала так, что они падали до пояса. На джинсах посверкивали золотые заклепки и золотой родовой герб на заднем кармане. А за голенище красного сапожка она сунула кинжал в ножнах, специально для таких случаев изготовленный — рукоятка без крестовины, с шаром на конце, чтобы легче выхватить.

— Ну как? — спросила она, старательно потупив глаза. — Я очаровательна, правда?

— Даже слишком. Мата Хари…

— Глупости, — Анастасия положила ему руку на грудь. — Ты же слышал, опасности никакой.

— Ты уж сама опасностей не создавай.

— Постараюсь. Ну, я пошла.

Она не спеша шла вдоль лотков, наскоро сколоченных прилавков и разостланных прямо на земле грубых покрывал, на которых громоздились самые разнообразные товары, ничуть ее не поразившие — все то же самое, только выглядит по-иному. Стан дал ей горсть китежских монет, но покупать что-то основательное показалось нелепым. Анастасия только, не удержавшись, купила большой розовый леденец на палочке — согласно этикету она не могла бы себе этого позволить в Империи, где леденцы считались лакомством простолюдинов — и, с удовольствием его полизывая, отправилась дальше. По описанию Стана она сразу узнавала бережан — белобрысых и светлоглазых, с янтарными ожерельями на шеях. Ломала голову, как бы с ними заговорить и познакомиться. Это выглядело задачей более трудной, чем представлялось — в толпе шныряли женщины, чье занятие Анастасия определила сразу, хотя до сих пор в этой роли видела только мужчин.

Попытавшись заговорить с мужчиной первой, она неизбежно будет принята за одну из этих… интересно, как же они здесь называются? А на это Анастасия не пошла бы и в интересах дела.

Первое приключение ее поджидало у гончарных палаток. Анастасия задержалась у витрины, чтобы взглянуть на диковинные кувшины в желто-черных узорах, и торговец, низенький такой, черный, кучерявый, в красной тунике и с золотыми кольцами в ушах, оживился неимоверно. Сначала он, все время употребляя загадочное слово «синьорина», добросовестно пытался всучить Анастасии кувшины. Она, улыбаясь, отрицательно качала головой. Убедившись, что кувшины ей не нужны, торговец поманил ее к откинутому пологу палатки — с такой загадочной миной, что охваченная любопытством Анастасия шагнула туда, в полумрак. Торговец забренчал золотыми, пересыпая их из ладони в ладонь звенящей струйкой, что-то шептал, таинственно пучил глаза и улыбался. Анастасия никак не могла сообразить, в чем тут дело, сделала недоуменную гримаску. Когда он, скалясь, положил ей на талию горячую руку, все стало ясно.

Она хотела разозлиться, но сдержалась. Переложила леденец в левую руку, улыбнулась обворожительно и двумя сжатыми выпрямленными пальцами ударила его меж нижней челюстью и шеей.

Торговец издал неописуемый звук и повалился, как сноп. На всякий случай Анастасия постояла над ним, беззлобно наблюдая, как он охает, закрывая голову руками и опасаясь новых ударов. Убедившись, что с торговцем все в порядке и умирать он не собирается, вежливо попрощалась и пошла дальше.

Ноги сами принесли ее в длинные конские ряды. Здесь все было знакомо и привычно — запахи и звуки, гвалт, шумная купля-продажа. Кого-то уговаривали, кого-то в чем-то уличили и собираются бить, а он отчаянно оправдывается, призывая в свидетели своих неизвестных богов. Пыль стоит столбом, ругань — до небес, звенят уздечки, стучат копыта…

— Вы любите лошадей? — раздался за ее спиной мягкий голос.

Анастасия обернулась. Перед ней стоял бережанин, молодой, но явно не из простых — одежда шелковая, в ожерелье на груди янтарные шарики перемежаются с золотыми, и на пальцах поблескивают золотые перстни, а вокруг неуловимым облачком витает запах духов. В Империи его с первого взгляда определили бы в публичные мужчины, но Анастасия уже успела привыкнуть к укладу закатных земель, где всё наоборот. И подумала: «Зверь бежит прямиком на ловца…»

— Лошадей я люблю, — сказала она медленно, спохватилась и потупилась, как учил Стан. Вновь подняла на него озорные глаза и убедилась, что произвела должное впечатление.

— Могу ли я осведомиться, как вас зовут? — он выговаривал слова ее родного языка странно и смешно, но понятно.

Анастасия миг раздумывала.

— Княжна Анастасия, — сказала она наконец.

— Судя по этому титулу и вашей одежде, вы из Счастливой Империи?

Вот тут Анастасия воззрилась на него с неподдельным изумлением:

— Ты о ней слышал?

— Конечно. Такое смешное государство, где женщины дерутся на мечах…

— Между прочим, меч и у меня есть, — сказала Анастасия.

— Я понял. Я спешу вас заверить, что вовсе не принимаю вас за одну из тех женщин, которые…

— Ну, те самые, — закончила за него Анастасия. — Что ж, приятно слышать. Только не обращайся ко мне так, словно меня здесь несколько. У нас это не в обычае.

— Охотно, княжна. Тем более охотно, что по нашим обычаям обращение на «ты» является обращением к близким друзьям, и я поистине рад употреблять его в твой адрес, Анастасия.

«Быстрый, — подумала Анастасия, одарив его в меру застенчивым взглядом. — Тем лучше. Сейчас начнет в гости звать, я полагаю. А немножко придушить его при необходимости не будет столь уж трудно…»

Бережанин вынул круглый золотой предмет на цепочке, всмотрелся в него. Анастасия видела, что делает он это с целью единственно произвести на нее впечатление. Она увидела цифры, золотые стрелки и сообразила, что это часы. У Капитана, правда, были интереснее — там цифры сами сменяли друг друга и мелькали, отмеряя мгновения. Но девушке из смешного захолустья таких вещей знать, понятно, было неоткуда. А посему она удивленно и широко открыла глаза, взмахнула ресницами (Анастасия уже заметила, что на мужчин это хорошо действует):

— Это и есть знаменитые часы? Я о них столько слышала…

Бережанин охотно, с оттенком гордости продемонстрировал часы:

— Я бы с удовольствием преподнес их тебе, но меня останавливают этикеты учтивости, ибо ты сама в первую очередь можешь рассердиться, ибо мы знакомы только что…

— Ну да, я даже имени твоего не знаю.

Он произнес имя, которое Анастасия при всем желании не смогла бы выговорить. Впрочем, он великодушно заметил:

— Но ты можешь называть меня просто Ярл. Это то же, что и князь. Говорят, наши ярлы некогда завоевали земли на восход, до океана и правили там, неся культуру и знание диким племенам.

— Признаться, я об этом как-то не слышала, хотя сама из тех мест, — сказала Анастасия. — Ну ладно. Ты тоже любишь лошадей?

— Нет. Меня заинтересовала единственная девушка среди такого множества лошадников.

— А откуда ты знаешь про Империю?

— Мы многое знаем, — сказал он загадочно. — В знаниях и искусных ремеслах мы преуспели, как ты можешь убедиться.

Анастасия в душе возликовала — теперь самым естественным делом было задать ему вопрос, который она и задала миг спустя:

— А часы — это самое интересное, что у вас есть?

— Могу тебя заверить, что нет, — сказал Ярл. — Позволено ли мне будет набраться смелости и пригласить тебя в гости для лицезрения других гораздо более удивительных вещей, и не будет ли это принято за чрезмерную дерзость с моей стороны?

— Не будет, — весело заверила Анастасия, которой двигали не один деловой расчет, но и откровенное любопытство. — Лишь бы ты только не забыл, что я — княжна Империи.

— Обещаю об этом помнить, Анастасия, — сказал Ярл.

Неподалеку, за спиной Ярла, неведомо откуда возник один из людей Стана, привалился спиной к столбу коновязи и, улучив момент, подмигнул Анастасии. Затем с полнейшим равнодушием отвернулся и стал глазеть на назревавшую в двух шагах драку. Анастасия облегченно вздохнула про себя — теперь ее спутники будут знать, что дела у нее пошли удачно.

Вскоре они с Ярлом подошли к спуску в город. Городскими воротами это место никак нельзя было назвать, входом тоже — квадратная яма, куда уходит широкая каменная лестница, освещенная какими-то странными фонарями — язычок синего пламени без дыма и копоти в стеклянном шаре.

— Это газовое освещение, — важно сказал Ярл.

— А что это такое?

— Ну… это такой воздух, который горит.

— Занятно, — сказала Анастасия, чтобы не терять достоинства.

Они стали спускаться. В конце лестницы Анастасия увидела кованые ворота, распахнутые настежь. Несколько стражников в доспехах, с мечами и секирами — весьма знакомая картина. Стражники поклонились Ярлу и пропустили их без расспросов.

Странно выглядела улица — казалось, что, убрав с домов крыши, город накрыли наглухо колоссальной железной крышкой, как кастрюлю. Ну, а кроме этого — ничего удивительного. Мощенная брусчаткой мостовая, вывески лавок почти те же — калачи у пекарей, башмаки у сапожников, ключи у ремесленников и прочая всячина, легко позволяющая угадать занятие хозяина. Только шума в трактирах почти не слышно, пьют чинно. И уличная толпа потише. Сквозь огромные прямоугольники мутноватого стекла над головой льется слабый свет, и повсюду горят те же стеклянные фонари. Никаких особенных чудес Анастасия не увидела, о чем и сказала Ярлу. Он в ответ осведомился, не хочет ли Анастасия приобрести себе часы. Понятно, она хотела, тем более что деньги, которые были у нее, имели, как оказалось, хождение и здесь.

Правда, хозяин вполне обыкновенной на вид ювелирной лавки сначала не хотел продавать ей часы, которых в витрине не было, употреблял загадочное выражение «местная прописка», говорил о какой-то загадочной штуке, которой у Анастасии не было. Ярл, сдвигая брови и делая значительное лицо, пошептался с ним, и хозяин принес часы откуда-то из задней комнаты. Ярл порывался заплатить сам, но Анастасия не позволила.

— И не скучно жить под землей? — спросила она, когда они вышли на улицу под неодобрительным взглядом хозяина.

— Наоборот, — сказал Ярл.

— А хлеб? Пашни?

— Хлеб всегда можно купить. Наши деньги не хуже других. Сравни со своими — чьи отчеканены лучше?

— Меняемся на память?

— Возьми так.

— Нет уж, меняемся.

— Ну хорошо, — Ярл отдал ей монету и со снисходительной усмешкой спрятал в карман китежскую. — Вот мы и пришли.

Тяжелая портьера сомкнулась за спиной Анастасии. Она уселась в кресло, огляделась. Ярл взял со стола синий стеклянный графин, налил в бокал рубиновую жидкость:

— Ты не против?

Анастасия осторожно отпила. Похоже на легкое вино, но в этом напитке чувствуется крепость. Она осмотрелась и пожала плечами:

— Признаться, что-то я не вижу здесь особенных чудес, разве что фонари…

— Присмотрись. Это не такие фонари, как на улице.

Анастасия присмотрелась. В самом деле, фонари другие. В них словно сам воздух пылает — невыносимо ровным, без малейшего шевеления пламенем.

— Я не стану объяснять тебе, что это такое. Прости, но ты сразу не поймешь.

— Ну да, я ведь дикарка, — засмеялась Анастасия. Вино самую чуточку ударило в голову.

— Ты прекрасная дикарка, — сказал Ярл, глядя на нее с какой-то непонятной грустью. — Тебе не приходило в голову, что ты достойна лучшей участи?

Анастасия насторожилась, но на ее улыбке это не отразилось ничуть:

— Смотря что будут предлагать. Эти вот фонари?

Ярл встал и отдернул занавеску. Там стоял странный ящик — металлический, блестящий, с передней стенкой из непрозрачного стекла. На нем еще один, поменьше. Оба в каких-то украшениях, цветных буквах и эмблемах, стеклянных окошечках со стрелками.

У Анастасии возникло странное чувство.

Ящик был не такой.

Дело не в том, что он непонятный и загадочный. Совсем не в том.

Он словно бы чужд этой комнате. Комната вполне обычная — те же столы и кресла, те же ковры и гобелены, та же утварь. А вот ящики и фонари — другие. Не совмещаются с комнатой, с домом, с городом. Словно сделаны не здесь, а в другом времени, людьми с другими возможностями…

Но додумать она не успела — Ярл что-то сделал, и стеклянная стенка ящика загорелась изнутри. Там, в ящике, пела женщина.

Анастасия не особенно и удивилась. Те картины, что показывал Жалкий Волшебник, были гораздо удивительнее — яркие, объемные, подлинное окно в другой мир. А здесь — пусть и цветное, но плоское зрелище, ожившая картина.

Она спохватилась и сделала ужасно изумленное лицо. Краешком глаза наблюдала за Ярлом — нет, все в порядке, он усмехался покровительственно, важно. «А мы-то при свечах и факелах, как дикари», — сердито подумала Анастасия, допивая бокал.

Музыка была резкая, негармоничная, какофония какая-то. Женщина пела на незнакомом языке. Одежды на ней почти не было — так, несколько бахромчатых лоскутков, соединенных нитками бус, и она двигалась так, чтобы еще больше это подчеркнуть.

— Великолепное развлечение для мужчин, я понимаю, — сказала Анастасия язвительно. — Если нет рядом живой женщины, — сиди и пялься…

— Тебе не нравится? — удивился Ярл, подходя ближе.

— Довольно убого, — сказала Анастасия.

Услышав над собой его хриплое дыхание, подняла голову и глянула ему в глаза с дерзкой насмешкой. Наверное, он понял. Не шелохнулся. Сказал грустно:

— Действительно — княжна… Извини, пожалуйста, я отлучусь на некоторое время.

И ушел. Женщина продолжала выплясывать, изгибая холеное тело. Решившись, Анастасия поднялась, на цыпочках подошла к портьере, отодвинула ее указательным пальцем, приникла одним глазом к щелочке.

Ярл стоял спиной к ней и тихо с кем-то разговаривал. Прижимал к щеке странный предмет на длинной белой веревке и говорил в него, словно там, внутри, сидел невидимый собеседник, говорил на незнакомом языке, но вдруг явственно прозвучало ее имя. «Ничего не понимаю, — растерянно подумала Анастасия. — Что он делает? Молится?»

Ярл положил незнакомый предмет, Анастасия быстро опустила портьеру и бегом вернулась на место. Заинтересованно уставилась в ящик, где плясало уже несколько женщин.

— Послушай, а как это делается? — спросила она вернувшегося Ярла.

— Очень долго объяснять. Как ты смотришь, если мы с тобой сейчас отправимся в гости?

— Давай отправимся, — сказала Анастасия.

Она была удивлена не на шутку. По всем канонам он должен был сейчас добиваться ее благосклонности. Видно же, что ему этого ужасно хочется. Полное впечатление, что после того разговора его собственные планы резко переменились. Может, он с самого начала поступал вопреки своим желаниям? Пожалуй, именно такой у него вид. Сплошные загадки. Что ж, идти нужно до конца…

Дом, куда они пришли, был полон людей. Фонари горели не белые, а какие-то странные, все время менявшие цвет — синий, красный, желтый, розовый… И музыка играла похожая на ту, из ящика. И никто ее не слушал — люди пили, беседовали, танцевали как-то странно, медленно кружили, обнявшись.

Ярл усадил ее на мягкий длинный диван у стены, дал бокал и пропал куда-то. Анастасия украдкой оглядывалась, присматривалась к платьям женщин — и короткие, и длинные, с разрезами… Она фыркнула про себя.

— Ты откуда, прелестное дитя? — с тем же странным выговором спросила ее сидевшая рядом женщина.

— Издалека, — осторожно ответила Анастасия.

— Да, я смотрю — из этих феодальных принцесс… Ты молодец. Умница, — женщина обняла Анастасию за шею и чмокнула в ухо влажными губами. — Совсем не боишься, глазенки спокойные. Это редкость. Обычно дикарям ровным счетом ничего не объяснишь… Прошла уже выучку, а?

Анастасия оставила эмоции при себе и спросила:

— А вы давно в этом городе?

— Я родилась здесь, — сказала женщина. — Или ты имеешь в виду мои знания, опыт? Давно, — она жарко прошептала Анастасии в ухо: — Так давно, что никаких секретов для меня уже не осталось. Ну никаких. Сказать?

— Скажи, — тоже шепотом ответили Анастасия.

— Глупости все это насчет веков. Остались считанные недели. Видела прибой? Нет. Что ж ты так, неужели не интересно? Ну, все равно. Совсем немного осталось, знаю совершенно точно. Жуткое будет зрелище, как подумаешь, что пришлось бы его с земли наблюдать…

Она бормотала еще что-то, непонятное уже, бессмысленное. Анастасия не слушала. Кажется, достаточно и того, что услышала. Странное дело — удивительно легко, без малейших усилий и натяжек эта пьяная болтовня сочетается с тем, что уже известно. Совпадение? Чересчур зловещее совпадение…

Ее мягко тронули за плечо. Ярл стоял над ней:

— Пойдем.

Анастасия поднялась.

Они прошли еще через несколько комнат, где никто не обращал на них внимания, остановились перед закрытой дверью.

— Сюда, — сказал Ярл.

Но сам остался снаружи. Анастасия помедлила, однако в распахнувшейся двери увидела самую обычную комнату и человека в кресле. На ловушку это никак не походило, и Анастасия решительно переступила через низкий порог. Дверь тихо закрылась за ее спиной.

— Садись, — сказал человек.

Анастасия села напротив него, положила ногу на ногу, покачивая носком сапожка, переплела пальцы на колене и откровенно разглядывала хозяина.

Человек тоже был не такой.

В одежде бережан, но не похож на них. И волосы, короткие, с редкой сединой, подстрижены чуточку не так, и цвет лица иной, не такое бледное лицо, как у бережан, редко выходивших на солнце. И выражение лица другое, и разные мелочи — поза, форма носа, ногти на руках как-то не так обрезаны, и часы на руке очень похожи на часы Капитана… Обострившимся, почти звериным чутьем Анастасия понимала- этот другой. Он не отсюда. На миг ее даже покинула уверенность в себе. На миг, не более.

— Неплохо для девочки, еще вчера игравшей с мечами и гербами, — усмехнулся он.

И выговор у него другой.

— Ты о чем? — спросила Анастасия.

Он улыбнулся и протянул ей бокал с рубиновой жидкостью.

— Ты хорошо держишься. Или уже знаешь кое-что?

— Ничего я не знаю, — Анастасия приняла бокал. — Просто я не падаю в обморок при виде чудес. Я их насмотрелась по дороге, когда ехала сюда.

— Из Империи?

— Да.

— Серьезное путешествие. Хочешь о чем-нибудь спросить?

— Я и так знаю, что услышу, — сказала Анастасия. — Все почему-то называют меня прекрасной дикаркой.

— Но ты и в самом деле прекрасна. И в самом деле дикарка по сравнению с теми, кто жил до… неважно, как это называть…

— Я глупее? Более жестока, зла? Или у вас человек считается дикарем только потому, что с детства не видел этих вот штук? — она указала в угол, где стояло что-то блестящее, непонятное, все в прозрачных цветных колпачках и стеклянных окошечках.

— Не сердись.

— Я и не сержусь, — сказала Анастасия сердито. — Просто слишком многие хотят мной играть, как вещью.

— Прекрасной вещью, — мягко поправил он. — И умной. А это — нечто иное. Такую вещь берегут… Прости. Я просто неудачно пошутил. Не умею шутить.

— Это сразу заметно.

— Девочка, у меня не было намерений тебя оскорблять. Я не стал бы тебя приглашать только за этим.

— Понятно, — сказала Анастасия.

— Да нет, не совсем, прелестная Анастасия. Я в самом деле, услышав, что в наши края прибыла некая прекрасная синеглазая княжна, велел привести тебя сюда. И мысли у меня были самые недвусмысленные. Признаюсь, они такими и остались. Но я вижу, что ты умница, больше, чем красивая игрушка. И это меня ничуть не удручает. Наоборот, радует. Глупенькие игрушки скоро надоедают, их слишком много. А умная подруга — вещь ценная.

— Все-таки вещь?

— Прости, оговорился. Знаешь, когда из этого кресла можешь управлять судьбами мира и его обитателей, начинаешь чувствовать под собой Олимп, что ли. Ты знаешь, что такое Олимп?

— Не знаю, — сказала Анастасия.

— Неважно. Узнаешь потом. Как видишь, я хочу быть с тобой предельно откровенным. Ты мне понравилась. Сразу. А когда оказалось, что ты еще и неглупа… — он упругим кошачьим движением встал, сделал два шага и остановился над ней, положил ей руки на плечи. Анастасия напряглась. — Силой я от тебя ничего не буду добиваться. Ты достойна лучшего отношения.

— Это и есть предложение руки и сердца?

— Вот именно. Руку и сердце бога.

Анастасия подняла голову, посмотрела в его массивное властное лицо, усмехнулась:

— Везет мне на сумасшедших богов…

— Что?

— Так, шутка, — сказала она с улыбкой.

— Я не сумасшедший. И не бог. Но мощью располагаю большой. И знаниями тоже. И вдобавок, мне очень не хочется, чтобы ты погибла со всем этим миром. Может быть, ты не поверишь или не поймешь, но на этот мир надвигается страшная катастрофа.

— Я знаю. Луна падает, — сказала Анастасия.

— Ого! Какие-нибудь местные звездочеты?

— Да.

— И многие об этом знают?

— Очень немногие, — сказала Анастасия. — Это жреческие тайны. Из тех, кто со мной приехал, обо всем знаю одна я.

— А ты представляешь, как это будет выглядеть?

— Это будет что-то жуткое, — сказала Анастасия.

— Не то слово. Из жалких обломков того, что останется, нормальной жизни построить уже не удастся. И произойдет это очень скоро. Через несколько недель. Ты же не хочешь остаться на Земле, когда здесь начнется ад кромешный?

— А где же я могу спастись?

— В небесах. Это долго объяснять, но в небе тоже живут люди. В таких… летающих городах. Люди, которых не коснулось то, что именуется Хаосом и Мраком. И живут они так, как ты себе представить не можешь. Владеют знаниями, о которых ты и понятия не имеешь. Но тоже можешь ими овладеть.

«Плывущие Звезды?» — чуть не выпалила Анастасия, но вовремя опомнилась. Не стоит выглядеть чересчур уж умной. Хороший игрок никогда не выложит все козыри сразу, нужно приберечь что-то для себя, на потом… В этом человеке чувствовалась недюжинная сила ума, соединенная с неизвестными ей знаниями, и Анастасия не решилась выкладывать козыри, затевать какую-либо рискованную игру. Самое разумное, что можно и нужно сделать, — выбраться отсюда и посоветоваться с Капитаном. Вот если бы взять этого типа в плен… Но если даже она его благополучно оглушит, как доставит в шатер, как минует стражников у выхода из подземного города? Как по улицам протащит? Нелепо. Принудить? Не тот человек, он у себя дома…

— Прекрасно, — сказала Анастасия. — Значит, ты меня покупаешь. Только не золотом — спасением. А все остальные люди, на этой земле живущие?

— Всем не хватит места там, у нас. И большинство из них — тупое стадо. А менять решение и все же отбрасывать Луну… — он резко оборвал речь. — Не говори глупостей. Вовсе я тебя не покупаю. Неужели ты думаешь, что, если откажешься, я тебя брошу здесь? Ну уж нет. Ты мне нужна. Я тебя спасу, хочешь ты того или нет, — он усмехнулся. — Потому что второй такой можно и не встретить, и не стоит рисковать… Но мне почему-то кажется, что ты будешь умницей. То, что ты увидела здесь, — мелочи. Есть чудеса, которых ты и представить не можешь.

— Как тебя зовут? — спросила Анастасия.

— Называй меня Тор.

— Что это означает?

— У неких дикарей так назывался в древности бог грома, — его сильные пальцы небрежно играли золотой цепью на шее Анастасии. — Я как-то подумал, что имею полное право носить это имя.

— А ты не сумасшедший, часом?

— Ничуть, — ответил он серьезно. — Сумасшедший — это тот, который приписывает себе могущество, каким не обладает. А когда от одного-единственного человека зависит, рухнет Луна на Землю или останется на небе, по-моему, такому человеку вовсе не грешно именоваться Тором. Как ты думаешь?

— Звучит-то внушительно, — усмехнулась Анастасия. — Если бы еще доказательства…

Он взял ее за руки у самых плеч, приподнял с кресла. Анастасия открыто смотрела ему в глаза и пыталась отгадать, что в его словах от самомнения, а что от правды. Одно ясно: человек сильный и очень уверенный в себе — вон как Ярл ходит перед ним на задних лапках, хотя на вид гордец изрядный… Или за спасение жизни всецело продался?

Видимо, он понял ее взгляд иначе — притянул, обхватил ее затылок сильной ладонью, поцеловал. Отстранился, прежде чем она успела решить, что ей делать, окинул разгоряченным взглядом:

— Доказательства? Хочешь прямо сейчас? Полетим из этой норы ко мне в дом, это недалеко. Хочешь полететь по воздуху?

— Со мной так нельзя, — сказала Анастасия. Кажется, она нащупала единственно верную линию поведения. — Может быть, ты и равен богу, но я не привыкла вот так… Я ужасно гордая, — она очаровательно улыбнулась. — И чуточку капризная, ты уж прости. Вспомни, что я княжна Империи, и не особенно удивляйся. Я приезжаю, когда захочу сама, а не когда меня схватят за локоть на улице, как этих… ярмарочных… Ты же упорно повторяешь, что тебе не игрушка нужна?

Она неизвестно кому и чему молилась в душе, чтобы ее улыбка и взгляд создали должный образ — неглупая, но капризная княжна, слегка ошеломленная чудесами и предстоящей гибелью мира, но не кидающаяся сломя голову в сильные руки будущего хозяина. Собственно, до недавнего времени она и была такой — чуточку капризным и чуточку спесивым рыцарем, так что ей не пришлось изображать нечто вовсе уж противоположное ее характеру.

Должно быть, она сыграла хорошо. Очень уж Тор был уверен в себе, чтобы вдумчиво и подозрительно изучать ее. Конечно, он не сумасшедший, но опьянен каким-то стоящим за ним серьезным могуществом. К тому же свято верит, что перед ним стоит дикарка, имперская княжна. А о Капитане понятия не имеет.

— Ну что же, — сказал Тор, — приглашаю тебя, княжна Анастасия, быть завтра моей гостьей.

— Принимаю твое приглашение, благородный Тор, — Анастасия склонилась в придворном поклоне, волосы золотой волной упали на плечо. — Соблаговоли объяснить дорогу, — она села, чуть приподняла бокал и отпила крохотный глоток. — Рыцарю подобает отправляться в гости не в экипаже хозяина, пусть даже летучем, а на своем боевом коне.

Тор откровенно любовался ею. Анастасия лукаво глянула на него поверх бокала:

— Надеюсь, коновязь в твоем доме найдется, а слуги не будут путаться под ногами?

— Я позабочусь, — пообещал Тор. — Ты видела дорогу, уходящую от города на запад?

— Куда уходящую?

— На закат.

— Видела.

— Ты поедешь по ней. Если ехать рысью, это будет часа полтора (Анастасия, давно уже уяснившая по часам Капитана систему отсчета времени, тем не менее вовремя спохватилась и сделала удивленно-вопросительную гримасу). Полтора часа означает, что стрелки опишут вот такие круги, — он показал на часах Анастасии. — Слева покажутся два невысоких холма, и на вершине одного из них — круглая белая башенка. Свернешь с дороги и поедешь прямо меж холмами, — он усмехнулся. — И очень скоро увидишь чудовищ. Не бойся их. Это всего лишь мираж, имитация, пугало для дикарей. Поезжай дальше, не сворачивая. Увидишь на земле полосу из металлической сетки. Защитная ограда. Это смерть, если у тебя нет вот этого, — он достал из ящика маленькую, круглую металлическую коробочку на цепочке. Сам надел ее Анастасии на шею, не упустив случая легонько провести по ключицам кончиками пальцев. — Помни, без этой вещи — смерть, с ней — пояс из сетки совершенно не опасен. Ну, а дальше езжай вдоль голубых шляпок. Там будут разные строения, ну, нечто вроде служб. А я живу в белом доме с большими окнами. Ошибиться невозможно, он там один.

— Похоже на дорогу в замок людоеда из сказки, — сказала Анастасия.

— Это мое временное пристанище.

— Но со мной будет оруженосец, — сказала Анастасия. Начинался самый важный, пожалуй, миг игры. — Во-первых, я не собираюсь изменять своим привычкам — рыцарь не может ехать один. Во-вторых, мой оруженосец — в своем роде редкость. Он изобретатель. Все время выдумывает разные удивительные вещи.

Вот теперь в глазах у Тора блеснула настороженность. Но только на мгновение. Должно быть, сразу вспомнил, что имеет дело с дикарями.

— Изобретатель? — спросил Тор с интересом.

— Да. Он придумал такую стрелку, которая концом все время указывает на одну и ту же сторону горизонта.

— Быть не может!

— Уверяю тебя, — сказала Анастасия. — Я им горжусь, ни у кого такого нет. Быть может, он и тебе пригодится?

— Представляю себе этот дикарский компас… — усмехнулся Тор. — Ты знаешь, привози своего умельца. Кто знает, что из него получится у нас, вы ведь все-таки не дикари, а потерявшие память осколки прежнего мира…

— А коробочка? — Анастасия коснулась цепочки. — Для него?

— Хватит одной. Надеюсь, ты сумеешь ему преподнести подходящую полуправду? Чтобы с перепугу с ним не случился конфуз?

«Ну, мы еще посмотрим, с кем может выйти конфуз», — весело подумала Анастасия. И сказала:

— Мне пора.

— Я буду ждать. Ты ни о чем не пожалеешь.

«Надеюсь, пожалеешь ты», — подумала Анастасия, глядя, как он идет к ней с самоуверенной хозяйской улыбкой, в самом прекрасном расположении духа. Когда руки Тора сомкнулись у нее на талии, она не противилась и даже, превозмогая себя, ответила на поцелуй, но постаралась прервать его побыстрее.

— До завтра, благородный Тор, — сказала она, закрывая за собой дверь.

Лицо словно судорогой свело — идя сквозь комнату с цветными огнями, странной музыкой и танцующими, Анастасия чувствовала, что обаятельнейшая улыбка никак не исчезает с губ, словно налипла на кожу. Видимо, страшное напряжение сказалось. В жизни еще не было такого поединка. Анастасия присела на краешек упругого дивана в углу потемнее, закрыла лицо руками и тяжко вздохнула. Душа, все тело медленно отходили от этой нечеловеческой игры. Ее прошиб озноб. Хорошо еще, никто не обращал на нее внимания в сутолоке и гаме.

Рядом с ней кто-то остановился. Анастасия подняла голову и узнала Ярла. Подумала о нем с неприязнью. Потом властно и резко сказала:

— Проводи меня к выходу.

Позванивая шпорами, Анастасия шла в толпе следом за Ярлом по ярко освещенным улицам-норам этого странного города. Что происходит вокруг, она воспринимала плохо, голова чуточку шумела, и словно бы туман стоял вокруг. Но она была довольна собой.

У подножия лестницы, отвернувшись от Ярла, чтобы намеренно оскорбить, сунула ему в руку монету и быстро поднялась по широким ступеням под открытое небо, покрывшееся уже звездами. С огромным облегчением вдохнула прохладный вечерний воздух и быстро пошла к шатрам ярмарки, светившимся изнутри зыбкими огоньками светильников. Начиналась ночная жизнь — смеялись женщины, позванивали кубки, неслись отовсюду песни и хохот, бродили пьяные (одного, нетвердой походкой посунувшегося наперерез, Анастасия, не вдаваясь в разговоры, отшвырнула точным ударом).

Чуточку поплутав, она отыскала китежские шатры. Тихонько откликнулась на крик караульного. Подняла полог. Капитан со Станом сидели у пузатого кувшина, но явно еще не притрагивались к нему. Глаза Капитана полыхнули такой радостью, что Анастасию охватила гордость.

— Вот и я, милорды, — сказала она. — Спешу вас обрадовать — отразила все покушения на мою добродетель. Что было не самым легким делом.

Ощутив, что ноги ее не держат, блаженно вытянулась на застланной полосатым покрывалом постели, закинула руки за голову, закрыла глаза. Попросила Капитана:

— Сними сапожки, пожалуйста.

— Подай ножку, княже, я тя разую, — Капитан вздохнул с громадным облегчением, стащил сапожки. — Ну, Настасья, сидели мы, как на штыке… И кое-что узнали… Что это ты вся в каких-то цепочках?

— Боюсь, начать придется мне, — сказала Анастасия, приподнялась на локте. — Что бы вы там ни узнали, я была в самом сердце, сдается… Итак…

Времени ее рассказ занял много — Капитан требовал напрячь память изо всех сил и передать речь Тора дословно, а все странные вещи, которые она там видела, описывать как можно подробнее. Потом он долго изучал в слабом мерцании светильника часы и монету.

— Ну что? — спросила Анастасия.

— Что… Никаких сомнений — не в этом городе вещички сделаны. И часы, и монета. Не тот уровень техники.

— Я не знаю, что такое уровень техники, но я тоже подумала, что вещи нездешние, — сказала Анастасия. — Город мало чем отличается от наших… Но как же можно жить на небесах? Плывущие Звезды?

— Они, похоже, — сказал Капитан. — Прямо в небе жить, конечно, нельзя. Но там могут летать такие… ну, проще всего сказать, агромадные бочки. Летающие города. В каждой бочке — город. Это, признаться, странно — твой Тор говорил, что они пережили Мрак, а при мне таких орбитальных станций не было… Похоже, все-таки параллельный мир… Да, но что это меняет?

— Ничего это не меняет, — сказала Анастасия, вновь ровным счетом ничего не понявшая, но не желавшая лишних загадок. — А может, все же не в небе? Может, они преспокойно живут себе где-то далеко отсюда?

— А как же Луна, которая уничтожит жизнь на Земле? У тебя ведь не создалось впечатление, что он шутил?

— По-моему, он был ужасно искренним и серьезным, — сказала Анастасия. — Даже проговорился: мог бы сделать так, что Луна не упадет, но не хочет…

— Вот это меня то ли смущает, то ли злит. Больно уж сволочной подход, Настенька. Ох, как мне этот тип не нравится, я таких ненавижу… — он повертел часы, держа их за конец цепочки, вернул Анастасии. — Ну, Настя, предстоит нам завтра такая передряга, что честно тебе скажу…

— А мне что же, не ехать? — хмуро спросил Стан, ничуть не довольный тем, что избежит опасности.

— Насчет тебя уговору не было, воевода, — сказал Капитан. — Ты сам слышал — в гости приглашены только рыцарь с оруженосцем. Тебе выпадает роль потруднее — если мы не вернемся, брать за шкирку этих, в городе, и продолжать дело…

— Думаешь, выйдет у меня?

— Не в том дело, — сказал Капитан, глядя сквозь них на что-то видимое ему одному. — Пока стоишь на ногах, дерись. Такая на этой грешной земле философия, и другой не дано…

— Да, а что вы узнали? — вмешалась Анастасия.

Но все, что узнали люди Стана, лишь дополняло ставшее известным ей. В городе шептались, что власть давно перешла к неким загадочным и могущественным то ли людям, то ли богам, то ли дьяволам, подмявшим под себя Ратушу Ярлов. О целях этого потайного завоевания из-за недостатка точных знаний кружили, понятно, самые невероятные домыслы, но большинство сходилось в одном — грядет нечто страшное, и спасутся лишь избранные. Примерно на тот район, куда завтра предстояло ехать Анастасии, молва давно указывала как на место жуткое, заколдованное и проклятое, куда сунуться может только безумец. Что-то там вспыхивало, озаряя всю округу, иногда громыхало, по ночам в воздухе вились загадочные тени, а днем разгуливали чудовища. Словом, город был на грани то ли поголовного бегства непосвященных, куда глаза глядят, то ли бунта — вот только никто не знал, с чего начать и как…

…Они рысью скакали по дороге — уже около часа. Анастасия была в жутком душевном разладе. То вспоминала сегодняшнюю ночь, полную радости и нежности, то впадала в понурое безразличие, то с ненормальным воодушевлением пришпоривала коня, стараясь поскорее достичь цели, а там — будь что будет…

Капитан вдруг натянул поводья. Их кони остановились бок о бок.

— Что? — спросила Анастасия.

— Нельзя так, Настенька. С таким настроением в бой идти — самое поганое дело. Ну, соберись. Он же ничего такого не ожидает, он двух дикарей пригласил, милую девочку предвкушает, один наверняка сидит, челядь повыгнал… Ну, соберись.

Он взял в ладони ее лицо, поцеловал в губы. Анастасия закрыла глаза, сжала его плечи. Позвякивали уздечки, наплывал горьковатый запах травы, и вдали раздавался какой-то странный глухой шум, ритмичный грохот.

— Как я сразу не сообразил! — ударил себя по лбу Капитан. — Это же море шумит!

Все горести и тревоги отлетели разом. Анастасия широко раскрыла глаза:

— Море?!

Дернула повод и поскакала в ту сторону. Море!

Зрелище было жуткое и величественное. Волны, волны, водная гладь — до самого горизонта. Солнце сверкало на темно-синей воде мириадами крохотных бликов. Прибой грохотал, волны в два человеческих роста безостановочно катились к берегу, обрушивались на гладкий влажный песок, растекались, уползали назад, вновь вставали белопенными громадами, неслись к берегу, и все повторялось — эта безостановочная коловерть, влажный грохот, мощь заворожили Анастасию, она застыла в седле, выпустила поводья, по-детски округлившимися глазами всматриваясь вдаль, стараясь запомнить навсегда этот миг, этот берег.

Тучи белых птиц с пронзительными скрипучими криками метались в воздухе. Анастасия спрыгнула с седла и побежала навстречу волнам, проваливаясь каблуками в мокрый песок. Остановилась поодаль: подняла ковшиком ладонь, ловя долетавшие брызги. Осторожно попробовала на язык. Соленая горечь. Вот и исполнен данный в запальчивости обет. Сколько веков прошло с тех пор, как она поклялась попробовать воду Закатного Моря? И каким же смешным теперь кажется все — прежняя жизнь, прежние страхи и радости, стремления и неудачи…

Капитан подошел, обнял ее за плечи, Анастасия прижалась к нему, и они долго смотрели на море.

— Какой прибой… — тихо сказал он.

— Раньше его не было?

— Раньше он был во-от такой, низенький… Это все из-за Луны.

— Но ее же сейчас, днем, на небе нет?

— Ох, Настя… — Капитан, грустно смеясь, обнял ее покрепче. — Чудо ты мое княжеское… Найти бы сейчас какой-нибудь там рубильник, дернуть — и прощай, этот чертов параллельный балаган… В книгах всегда был какой-нибудь рубильник. Загнали бы твой золотой брегет, сели на поезд — и домой. А там уже войска выведены, пироги пекут… Эх, Настенька… Нету рубильника. Может, и есть, да не тот…

Анастасия вскрикнула и показала вытянутой рукой в ту сторону. Капитан всмотрелся, почесал в затылке:

— Давай-ка на всякий пожарный обеспечим отход…

Они сели на коней, отъехали и вновь осмотрелись. Черный предмет, становясь буро-серым, приобретая правильные очертания, быстро увеличивался в размерах и приближался к берегу. Капитан взялся было за бинокль, но в этом уже не было нужды.

Присвистнул:

— Вот это да, корабль!

— Корабль? — изумилась Анастасия. — Это скорее дом какой-то, крепость взбесилась и поплыла…

— Корабль, Настенька. Вот только что-то с ним не то…

Анастасии корабль показался ящиком великанских размеров. На корме — целый дом в несколько этажей, только стекла почти все выбиты. Борта грязные, в рыжих громадных пятнах ржавчины, потеках грязи и жирных черных полосах. Он плыл к берегу целеустремленно, но все равно отчего-то казался мертвым, брошенным, нежилым.

— Может, там эти… Призраки? — шепотом спросила Анастасия.

— Глупости. Хотя Летучий Голландец, конечно, классный…

Корабль слепо надвигался, возвышаясь над прибоем, нелепый и ненужный. Внезапно он начал сбавлять ход, остановился совсем. Что-то отчаянно заскрипело, завизжало, массивные якоря с лязгом и скрежетом натужно поползли вниз на ржавых цепях, но остановились на полдороге, не коснувшись воды. Правый пополз вверх, и его цепь почти скрылась, а левый так и повис. Душераздирающий протяжный вой, железный стон пронесся над берегом. Тучи птиц шарахнулись во все стороны.

Анастасия зажала уши. Кони беспокойно приплясывали. Вой оборвался. Левый якорь двумя рывками поднялся выше, но на прежнее место не встал. Корабль развернулся, показав левый борт во всю длину. Разбитые круглые окна белого некогда здания, окруженного лесенками с погнутыми перилами, зияющими дырами выпавших пролетов, какие-то проржавевшие устройства на крыше, болтающиеся обрывки тросов, косо висящая лодка.

От букв на борту остались частички, которые невозможно распознать.

— Где же люди? — недоуменно спросила Анастасия. — Так и не показались.

Снова короткий вой, надсадный, скрипучий. Корабль уходил к горизонту и вскоре исчез из виду.

— Да нет там наверняка людей. Ни одного. Видела, какой он неприкаянный?

— Как призрак, — согласилась Анастасия. — Но разве бывают призраки вещей?

— Бывают даже призраки идей, Настенька… Может, он еще до вашего Мрака вышел в Море. Автоматика… Кажется, такие уже появились, когда я…

— Знать бы, плохая это примета или хорошая?

— А никакая, — сердито сказал Капитан. — И вовсе это не примета. Просто старая рухлядь, которая гуляет сама по себе… Ну, поехали?

Вскоре на дороге впереди заклубилось облачко пыли. Капитан на всякий случай плотнее запахнулся в плащ, под которым скрывал автомат и гранаты. Посмотрел в бинокль:

— Господи, еще один металлист на мою голову…

Навстречу им неспешной рысью ехал самый настоящий рыцарь. Мужчина. Кольчуга почти такая же, над головой качается наконечник копья, щит зеленый, с диковинным серебряным зверем, а на шишаке — золотой петушок задорного облика.

Увидев их, он остановил коня. Совсем мальчишка, едва усики пробились. На Анастасию он смотрел без всякого удивления — видимо, принимал ее как должное. По привычке Анастасия положила было руку на рукоять меча, но покосилась на Капитана и опомнилась — не до того сейчас…

Рыцарь неуверенно потряс копьем и крикнул ломающимся баском:

— Вив ле имперьер де Голль!

Признаться, Анастасия с удовольствием показала бы этому юнцу, кто есть кто. Так, немножко, легкая трепка… Но Капитан, погрозив ей пальцем, крикнул что-то на незнакомом Анастасии языке. Рыцарь, к ее удивлению, откликнулся, и сам при этом выглядел изумленным.

После короткого разговора мужчины сошли с коней, причем Капитан тут же закурил, что произвело на чужеземного рыцаря сильное впечатление. Анастасия осталась в седле и терпеливо ждала, пока они оживленно толковали, помогая себе жестами, тыча пальцами в разные стороны. Расстались они совершенно по-приятельски. Рыцарь взобрался на коня, вежливо поклонился Анастасии, но, улучив момент, когда Капитан отвернулся, сделал ей гримасу, выражавшую неприкрытое сожаление оттого, что их встреча протекала так не по-рыцарски. Анастасия показала ему язык, сожалея в душе, что не пришлось помериться силами. Надувшись, он принял горделивый вид и поскакал в ту сторону, где по-прежнему шумела ярмарка.

— Кто это? — спросила Анастасия.

— Француз, — ответил Капитан. — Самый настоящий. По-моему, из Марселя едет, если я правильно понял.

— Это где?

— Это едва ли не у самого края суши. Месяц ехать. И там все точно так же, как у вас, — замки-герцоги… Я его послал на ярмарку, там-то уж сыщет приключений в честь своей прекрасной Жанны. Прыткий салажонок. Только надают ему там, чует мое сердце…

— Значит, за Бугром нет никакой счастливой страны?

— Уж это точно. Самое интересное, Настенька, что наш друг ухитрился подобраться к самому логову твоего Тора. Очень обижался, что чудовища ведут себя так хамски — в бой с доблестным благородным рыцарем не ввязываются, а потом и вовсе обнаруживается, что никаких чудовищ нет, одно наваждение. Он даже до сетки добрался. До этого заграждения. И хватило у него ума кинуть на сетку кинжал. Представляю, какой был разряд…

— Смотри, холмы, — сказала Анастасия. — И башенка белеет.

Они свернули влево, подъехали к холму с белой круглой башенкой на вершине.

— Похоже на колпак радара, — сказал Капитан. — А может, и не радар…

— Плащ запахни, всезнайка, автомат видно…

Кони шарахнулись, и было от чего — впереди, неизвестно откуда взявшись, вырос паук — черный, красноглазый, мохнатый, с башню высотой, со страшными зазубренными челюстями, способными одним движением перекусить пополам всадника вместе с лошадью.

Встреться такое чудище Анастасии до начала ее странствия на закат, она наверняка карьером припустила бы прочь, ничуть того не стыдясь. Но теперь… Она хорошенько присмотрелась и сообразила, что паук абсолютно неподвижен, ноги не шелохнутся ни на волосок. Мираж, наваждение. Все же жутковато было проезжать прямо сквозь него, кони уперлись, и пришлось объехать стороной.

Точно так же они миновали исполинского дракона-призрака и трех монстров, которым не подобрать названий. Страшилки, в общем, рассчитаны были на пугливых окрестных жителей, горожан, не имевших своего рыцарства. А чужие, должно быть, заезжали сюда не часто — для серьезных рыцарей потребовалось бы что-нибудь более основательное, чем неподвижные миражи.

И вот, наконец, полоса металлической сетки шириной сажени в три.

— Чисто сработано, — сказал Капитан. — Заизолировано. А ступи ноженькой…

Он бросил перед собой кинжал. С кинжалом ничего не случилось, лежал себе на сетке.

— Можно ехать? — спросила Анастасия.

— Можно. Видимо, эта коробочка дистанционно отключает ток.

— Ох… — жалобно вздохнула Анастасия. — Смогу ли я когда-нибудь усвоить эти премудрости?

Свесившись с седла, Капитан подхватил кинжал. Стараясь держаться как можно ближе друг к другу, они проехали по сетке — копыта не причинили ей никакого вреда. Осмотрелись. Линия как бы выраставших из земли голубых прозрачных шляпок с какими-то штуками внутри вела вдаль.

— Видимо, фонари, — сказал Капитан. — Ориентир для ночной посадки. Очень похоже. А интересно, что это вон там… Глянем?

Зеленое поле было покрыто странными черными крышками — высотой по колено, шириной в пять-шесть саженей. Анастасия насчитала их двадцать четыре, сбилась и махнула рукой.

— А он нас не увидит? — спросила опасливо. — На расстоянии, из дома, увидит, что мы свернули с дороги…

— Ну не волшебник же он. Смысла нет понатыкать тут телекамер. Они ж себя здесь в полной безопасности чувствуют, — Капитан не отрывал взгляда от крышек. — Это, знаешь ли, попахивает баллистическими… — он покосился на Анастасию, раскрывшую было рот. — Долго объяснять, Настенька. Поехали лучше в гости…

На приличном расстоянии от крышек стоял низкий серый купол с узенькими горизонтальными щелями вместо окон, огромными, фиолетово отсвечивающими окулярами, какими-то сетчатыми плетенками.

— Ты что-нибудь понимаешь? — тихо спросила Анастасия.

— Больше всего это похоже на ракетную базу. Даже версия у меня появилась, так все складно… А вот и спецдача показалась. Твой предводитель команчей, я вижу, обосновался в пошлой роскоши…

Белое одноэтажное здание с высокими окнами стояло посреди зеленого сада. Неподалеку от крыльца — овальный огромный бассейн, вокруг расставлены легкие кресла из натянутой на металлические палки пестрой ткани. Кажется, в доме играет негромкая приятная музыка. Ну да, так и есть.

— Устроился неплохо, — сказал Капитан. — Вряд ли он тут один, где-то должны стоять другие дома, но хорошо, что они в отдалении…

— Что будем делать? — спросила Анастасия.

Теперь она полностью признавала его главенство, но никаких сожалений и амбиций не возникло — в этот миг ее такие мелочи уже не заботили.

— Мы преспокойно войдем, — сказал Капитан. — Дачка небольшая, он наверняка обитает тут один. И вряд ли вокруг полно охраны — кого им тут бояться? Вокруг базы защитный пояс, а в городе они хозяева. Если и есть у него оружие, оно мирно покоится где-нибудь в шкафчике. Он же в себе уверен по-ненормальному, он же прелестную девушку в гости ждет, у него сейчас мысли одним заняты — как бы меня побыстрее куда-нибудь на кухню отправить и снаружи запереть…

— Это на него похоже, — сказала Анастасия.

— Ну вот. Мы аккуратненько входим, гоняем чаи и ведем светскую беседу — то есть ты ведешь. Если увидим, что момент подходящий… Вот и все. Кто знает, как у них выглядит оружие, поэтому не позволяй ему хватать какой бы то ни было предмет… Усекла?

— Усекла, — сказала Анастасия.

— И если вмешается какая челядь…

— Я поняла, — сказала Анастасия. Улыбнулась ему. — Все в порядке.

Она лгала, понятно, ведь всё тело было напряжено, ощущения испытывала такие, что и слов не подберешь. Но колебания, страх, замешательство — ничего подобного не было. Холодное, рассудочное предчувствие перед схваткой с сумасшедшим богом.

— Все в порядке, — повторила Анастасия.

— Ты в бога… ах, да. Я тоже не верю. Но помоги ты нам, господи, какой ты ни есть и какие ни есть мы…

Они тронули коней и поехали по белой твердой дорожке меж ярких клумб, прямо к крыльцу. Дом Анастасии понравился. Тихие вечера, неопасная Луна, детский смех в бассейне… Да провались он пропадом, этот несчастный дом, лишь бы все удалось!

Тор появился из стеклянных дверей и остановился на третьей, верхней ступеньке в исполненной достоинства позе. Анастасия почему-то решила, что он, как и Жалкий Волшебник, появится в чем-то пышно-триумфальном. Но нет, ничего подобного, — обычная одежда, в какой он был тогда. И никаких отличий. То ли у него их не было, то ли там, на небесах, регалий не было вообще.

— Приветствую тебя, Тор, — сказала Анастасия с ослепительной улыбкой. — Я приехала.

Капитан проворно соскочил с седла и бросился поддерживать ей стремя. Анастасия, понятно, и кивком его не поблагодарила, как и подобает высокородной. Протянула руку спустившемуся ей навстречу Тору, встряхнула головой, отбрасывая назад волосы, окинула хозяина многозначительным взглядом:

— Надо сказать, довольно омерзительные чудища стерегут дорогу к твоему замку…

— Зато на дикарей прекрасно действует, — усмехнулся Тор, целуя кончики ее пальцев.

— А куда же привязать коней?

Тор после короткого замешательства пожал плечами:

— В самом деле, я забыл… Конные сюда никогда не приезжали, ты первая. Можно вот сюда, пожалуй.

Капитан привязал коней к спинке ажурной металлической скамейки. Больше всего Анастасия боялась, что из-под плаща у него выглянет автомат — Тору он несомненно покажется вещью, которой ну просто неоткуда взяться у дикарей, и трудно предсказать, как все дальше закрутится. Нет, обошлось. У самого Тора Анастасия не заметила ничего, что походило бы на оружие.

— Это и есть твой умелец… — Тор разглядывал низко склонившегося Капитана. — Ну что ж, любезный. Можешь считать, что тебе крупно повезло. Если окажется, что голова у тебя светлая, кое-чего достигнешь. И прежде всего жив останешься.

— Благодарю, господин мой. — Капитан не поднял глаз.

— Знаешь, он жутко перепугался — и чудовищ, и твоего поместья, — беззаботно улыбаясь, сказала Анастасия Тору, отвлекая его внимание на себя. — Едва успокоила. Он в полном ошеломлении. Не будем обращать на него внимания — скорее опомнится. Я готова вступить в твой замок.

— Готова? — со значением переспросил Тор.

— Полностью готова, — ответила Анастасия, подала ему руку. — Веди в свой замок.

— В твой замок, — поправил Тор. — Прошу тебя. И ты иди, — бросил он через плечо Капитану.

Распахнул стеклянную дверь и пропустил ее вперед. Отодвинул белое кресло от низкого стола, где в роскошной вазе стояли розы, усадил. Небрежно махнул Капитану на другое кресло, поодаль. Сам сел рядом с Анастасией. Тихая приятная музыка, казалось, льется со всех сторон.

— Можешь снять меч, — сказал он. — Меч тебе больше никогда не понадобится.

Анастасия отстегнула ножны, поставила меч, оперев на кресло. Облизнула губы:

— Я бы чего-нибудь выпила. На дороге пылища, в горле пересохло. Прикажи твоим слугам…

— Здесь никого нет, — сказал он. — Извини, я накрыл стол не тут. Сейчас чего-нибудь принесу.

Едва он скрылся, Анастасия обменялась с Капитаном быстрым взглядом. И ощутила легкое разочарование — в большой светлой комнате не было ничего диковинного. Стены разрисованы бело-голубым узором и словно бы покрыты лаком. Причудливый светильник под потолком, стол и кресла. И все.

— Когда окажетесь в спальне, начнем, — быстрым шепотом сказал Капитан.

Тор вернулся, катя перед собой тележку из сверкающих трубок со стеклянной столешницей, заставленную графинами и какими-то яствами. У Анастасии и в самом деле пересохло в горле, и она с удовольствием выпила какой-то странной, но вкусной воды, шипевшей пузырьками. Поверх стакана бросила лукавый взгляд на Тора.

— Твой замок не кажется мне удивительным, — сказала Анастасия. — Я ожидала увидеть что-то такое… такое… А здесь все вполне обычное.

— Это только прихожая, — Тор не сводил с нее глаз. — Показать тебе дом?

— Охотно, — поднялась она из кресла.

— Твой оруженосец будет сидеть смирнехонько?

— Мы дикари, дорогой Тор, — сказала Анастасия. — Но наши слуги воспитаны хорошо. — Она обернулась к Капитану и приказала невыносимо надменным тоном: — Сколько бы я ни отсутствовала, сиди здесь и не трогайся с места.

— Да, светлая княжна.

— Это все для тебя, — Тор указал на столик.

Шторы в спальне были задернуты наглухо, и помещение освещал ажурный сиреневый фонарь. Анастасия прошла мимо широкой низкой постели, даже на вид ужасно мягкой и уютной, мимо стеклянного столика, накрытого гораздо богаче, чем тот, что оставили Капитану. Остановилась перед высоким зеркалом, досадливо оглядела свое запылившееся лицо и спутавшиеся волосы. Тор протянул почти невесомый прозрачный гребень, и она принялась расчесывать волосы. Закончив, встряхнула ими, обернулась к Тору:

— Если бы еще и умыться…

— Вон там — ванная, — Тор указал на дверь, почти сливавшуюся со светло-голубой стеной. — Такой ты еще не видела. Пойдем, я тебе объясню, как что включать, — он подошел, взял ее за локти и глянул с такой самодовольно-хозяйской улыбкой, что Анастасия потеряла всякую охоту к игре. Посмотрела ему в глаза:

— А правда, что в той белой башенке на холме — радар?

— Что-о?! — Тор взял ее за подбородок. В его улыбке изумление мешалось с растерянностью. — Откуда ты знаешь, что такое радар?

— Я понятия не имею, что это такое, — безмятежно сказала Анастасия. — Просто…

Дверь распахнулась, Капитан кошкой скользнул внутрь, аккуратно прикрыл за собой дверь, приятно улыбнулся Тору, как ни в чем не бывало, словно так и надо себя вести. Блеснули зубы из-под выгоревших усов:

— Аллах акбар, начальник…

Он был уже без плаща. В своей зелено-пятнистой одежде, с гранатами, ножом и свернутой веревкой у пояса, с автоматом на плече, он являл собой настолько несовместимое с роскошной спальней зрелище, что Анастасия ничуть не удивилась выражению лица Тора. И звонко, весело рассмеялась.

Оцепенение хозяина длилось миг. Тор напрямик, прямо по постели бросился к вычурному шкафчику, бежевому с золотом. Автомат Капитана брызнул коротким грохотом ему наперерез, и дверцы шкафчика треснули, полетели щепки. Тор мгновенно отскочил к стене, прижался к ней спиной, пригнулся. Несомненно, он знал, что такое автомат. Его лицо стоило бы запечатлеть на холсте — сложная смесь ярости, страха и недоумения.

— Ляг на пол, — ласково, будто непослушному малому ребенку, сказал ему Капитан и улыбнулся совсем неласково. — На животик ляг. А рученьки блудливые за спиной сложи. Ну?

В мертвой тишине Тор выполнил приказ. Анастасия связала его добросовестно, присела на постель. Капитан перевернул Тора на спину, подтащил к стене и усадил. Сам сел рядом с Анастасией, зажав автомат меж колен. Достал сигарету.

— Предпоследняя, — сказал он грустно. — А там — хоть повторяй подвиг Колумба ради табачку… Как самочувствие, курбаши?

— Что все это значит? — спросил Тор сквозь стиснутые зубы. — Что это вообще такое?

— Да я сам удивляюсь, — сказал Капитан. — Ну, офицер. Ну, из прошлого. Бывает раз в жизни. Думаешь, я понимаю, что и как?

— А эта? — Тор метнул в Анастасию бешеный взгляд. — Господи, ну, стерва, надо же…

— Одну минуту, — сказал Капитан. — Хоть ты и пленный, сучий потрох, но если еще раз оскорбишь мою любимую женщину… Извинений не слышу!

— Извините, — сказал Тор с величайшим усилием.

— Молодец. Цивилизуешься на глазах. Надеюсь, ты уже понял, что с эротическими планами покончено? А посему отвечай, как на духу: может сюда кто-нибудь заявиться непрошенно? Между прочим, для тебя это вопрос принципиальный: если нас тут обложат, я тебя первого…

— Сюда никто не придет, если я не вызову, — хмуро сказал Тор. — Я предупредил, что…

— Что принимаешь плату за спасение жизни?

— Послушайте? — Тор по привычке хотел гордо выпрямиться, но в его положении это оказалось невозможным. — В конце концов я ее действительно спас бы. И сделал человеком.

— А сейчас она кто, по-твоему?

— Музейный экспонат.

— Ну и дурак же ты, курбаши, — сказал Капитан. — Ладно, давай оставим Настю в покое, ей и так досталось… Поговорим лучше о высоких материях.

— Интересно, почему вы так уверены, что я буду с вами разговаривать? — оскорбительная вежливость осталась единственным оружием. Тора.

— А почему ты так уверен, что я с тобой буду церемониться?

Несколько мгновений длился немой поединок взглядов. Анастасия устало откинулась на подушки. Вмешиваться она не собиралась — понимала, что от этого не будет никакой пользы.

— Я не с самой веселой войны сюда угодил, — сказал Капитан тоном, от которого даже Анастасии стало неуютно. Притоптал подошвой окурок на полу. — И все, что мне о тебе известно, позволяет заключить, что сволочь ты изрядная. А со сволочами у меня особый счет. И за людей я их не считаю. Так что отвечай на вопросы и не пыжься. Ясно?

— Ясно, — сказал Тор. — Но позвольте тогда и мне задать несколько вопросов. Вы в самом деле из прошлого?

— В самом деле. У вас тут полно самых дурацких чудес. Однажды одно из них не так сработало.

— А она?

— А она — княжна Анастасия. Хороший человек, между прочим. Доволен? Тогда продолжим наш КВН. Значит, орбитальных станций ровно десять? Не надо лишний раз изумляться. Отвечай на вопрос. Десять?

— Десять. Общая численность населения около сорока тысяч человек.

— Так и крутитесь пятьсот лет вокруг шарика?

— Так и крутимся, — сказал Тор. — Собственно, это даже не станции, это целые города…

— Неважно. И не надоело вертеться на орбите?

— Надоело, — сказал Тор. — Потому и решили переселиться наконец на Землю.

— Теперь поговорим о ракетах. Это ведь ракетные шахты неподалеку отсюда? Что-то, я смотрю, вы недалеко продвинулись за пятьсот лет. Впрочем, это и понятно — куда и ради чего? Живете себе в своих банках… Значит, ракеты. С какой-нибудь серьезной начинкой, а? Прекрасно. Отсюда вопрос: воевать с кем-нибудь собрались? Имеется Луна, которая либо упадет на Землю, либо пройдет в опасной близости. Есть стартовая площадка ракет с серьезной начинкой. Как это меж собой увязывается? Не вытекает ли отсюда, что именно эти ракеты должны, грохнув по Луне, перевести ее на безопасную орбиту?

На этот раз молчание длилось дольше. Наконец Тор с трудом выдавил:

— Не могу не признать, что голова у тебя работает…

— Да что там, — сказал Капитан. — В мое время о таких вещах писали в популярных журналах для юношества. Теперь переходим к главному: почему ты уверял, что падение Луны неизбежно, имея под рукой все средства для того, чтобы это падение предотвратить? — он рванулся с постели, Тор от неожиданности шарахнулся, треснулся затылком об стену. — Отвечать быстро! Почему!?

— Потому что такого эксперимента никак нельзя было упускать, — сказал Тор быстро. — Еще миллион лет может такого не случиться. Падение Луны на Землю или ее опасный проход у самой планеты, возможность наблюдать это своими глазами — да за это можно отдать душу черту! А станции можно увести на безопасную орбиту. И мы решили…

— То есть ты хочешь сказать, что тебе поручили отбросить Луну, а ты решил этого не делать? Ну и сволочь же ты…

— Бранные слова — это категория, для данного случая бессмысленная, — сказал Тор. — Речь идет о таком количестве бесценной информации, которое оправдывает все издержки.

— Люди тоже в издержках числятся?

— Господи, как вы не понимаете… — сказал Тор. Анастасия видела, что он не — сердился — совершенно искренне пытался объяснить собеседнику некую высшую истину. — Какие люди? Эти болваны, что поклоняются пяти звездам? Те идиоты, что копают бесконечный канал? Другие дикари? Да все они, вместе взятые, не стоят Эксперимента! Не смотрите на меня так. Здесь, на станции, есть люди, которые мои убеждения разделяют полностью. Есть такие люди и там, — он задрал голову к потолку. — К тому же часть этих дикарей уцелеет. Луна, по расчетам, должна упасть в Индийский океан, в глубине континентов могут сохраниться отдельные племена, хотя им какое-то время будет неуютно… А мы получим бесценную информацию. Правда, придется отложить переселение на Землю на какое-то время, пока все стабилизируется…

— А голову тебе не оторвут потом?

— В любом случае наука получит бесценную информацию. Одно изучение гравитационных полей при взаимодействии…

— Хватит! — Капитан присел над ним на корточки. — Не вижу смысла продолжать диспут. Займемся делом. Сейчас мы с тобой пойдем на капе, соберем дежурную смену и сыграем старт. Усек?

— Вы с ума сошли? Вы хоть представляете, какое это сложное дело?

— Старина, женщине ты бы запудрил мозги, — сказал Капитан с улыбкой. — А вот мне — черта с два. Падение Луны ожидается через считанные недели, ты сам говорил. Ракеты были размещены здесь исключительно для удара по ней. Значит, все давно рассчитано-просчитано на шесть ходов вперед, и пакет соответствующих программ давно в компьютерах. Не столь уж сложные манипуляции потребуются — всего лишь сыграть старт в неурочное время. Небольшая коррекция, и… Я предпочитаю думать о людях хорошо. Вряд ли у тебя, фанатика, здесь столько единомышленников, чтобы захватить контроль буквально над всем. Я правильно излагаю?

Тор молчал — кажется, силился порвать веревки. Мускулы напряглись, лоб покрылся испариной.

— Все правильно, — удовлетворенно сказал Капитан. — Если я и ошибаюсь, то в мелких деталях — вон как тебя корежит… А потому мы с тобой сейчас пойдем в бункер и поговорим с народом.

— Никогда, — сказал Тор хрипло.

— Прямо сейчас. У меня нет времени взывать к твоей сознательности и читать тебе мораль. Поэтому расклад простой. Или ты все сделаешь, как миленький, или… — он шепнул что-то Тору на ухо.

Анастасия видела, как страшно побледнел Тор, но ей ничуть не было его жаль.

— Да вы… вы… — прошептал Тор бледными губами.

— На темы морали мы поговорим потом, — сказал Капитан. — А сейчас встанем-ка на ножки… — он поднял Тора. — И пойдем делать фейерверк.

— Должен вас предупредить, — сказал Тор. — Не все со мной, вы правы. Слюнявый гуманизм наличествует… Но там есть люди, которые во всем со мной согласны. И они вооружены. Предугадать ход событий невозможно…

— А мы попробуем. Что у тебя там? — Капитан распахнул исковерканную дверцу, заглянул в шкафчик. — Довольно паршивый люгер. Я-то думал, бластер какой-нибудь… Оно и понятно: к чему вам совершенствовать оружие? Постой пока у стеночки, как двоечник в углу.

Он взял Анастасию за руку и вывел в прихожую. Заглянул в глаза:

— Все поняла?

— Самое главное, — сказала Анастасия. — Я с тобой пойду.

— Не смеши меня, Настенька, милая, вспомни одно — я в тебе не сомневаюсь, но для такого боя у тебя нет опыта. Абсолютно. Только помешаешь. Надо мне одному. Ну? Ты же рыцарь, ты же все понимаешь, так что не будем спорить, ладно?

В ней взвихрилось негодование, она собралась было сердиться и спорить. Но посмотрела Капитану в глаза и опустила голову.

Он был прав.

— Хорошо, — сказала она тихо.

— Умница, забери вот пистолет на всякий случай, пригодится. И если что, уходи в Китеж. У них не будет времени переиграть что-то с защитой, ты со своей пищалкой пройдешь. А лучше всего уходи сразу.

— Нет, — сказала Анастасия, глядя ему в глаза.

— Ну… Эх, времени нет, этот сукин кот расслабиться не должен… — Капитан притянул ее к себе, поцеловал, заглянул в глаза. — Между прочим, меня зовут Алексей.

Анастасия стояла у дома, смотрела, как уходят к низкому серому куполу две фигурки. Та, что впереди, — со связанными руками. Вот раскрылась выпуклая изогнутая дверь, вот они исчезли внутри, и дверь захлопнулась за ними. Минуты ползли медленно, как облака в безветренный день.

Анастасия уже разуверилась полностью в существовании богов, но сейчас молилась — земле и ветру, огню и воде, молилась истово, чтобы все удалось, чтобы остался жив ее любимый, чтобы мир был спасен. То ли слухом, то ли сердцем она почуяла в тягостной тишине короткую автоматную очередь. И еще одну. И какие-то хлесткие хлопки. Потом все стихло, вновь ползли нескончаемые минуты и всхрапывали за спиной кони, ползли в небе белые облака.

И наконец в спокойном воздухе, насыщенном ароматом неизвестных Анастасии цветов, загремел, уносясь к горизонту, железный, нечеловеческий голос:

— Стартовая готовность! Всем покинуть зону! Отсчет! Восемнадцать, семнадцать, шестнадцать…

Победа это или конец всех надежд, Анастасия не знала. Не сводя глаз с купола, она завороженно слушала железный голос, называвший все меньшие и меньшие числа и завершивший отсчет непонятным криком:

— Зеро!

И — загремело. Грохот раздался где-то внизу, в недрах земли, словно рвались из неволи к солнцу и свету неведомые исполины. Грохот накатывался тяжелыми упругими волнами, наплывал, заливая все вокруг, и вот уже весь мир стал грохотом, громом, и это было настолько страшно, что Анастасия даже не могла испугаться. Она застыла, как вкопанная, в лицо дунул порыв горячего ветра, и там, далеко впереди, в грохоте, в пульсирующем гуле, в растущем облаке тяжелого густого дыма поднялись над землей черные высокие башни. Они взлетали все выше и выше, оставляя за собой широкие, белые, пушистые полосы — словно диковинный лес деревьев-великанов вдруг умчался в небеса, волоча за собой свои хрупкие корни.

Слезы катились по щекам Анастасии. А башни взмывали все выше и выше, белые полосы становились бесконечно длинными, будто кто-то великанскими стежками сшивал небо и землю, соединяя их в одно целое. Вот уже совсем не видно башен, не разглядеть, вот и грохот стих, белые полосы все тоньше и тоньше, и Анастасия поняла, что это — победа, что мир остался тем же, но никогда уже не будет прежним.

В тишине, показавшейся сначала похожей на гром, Анастасия услышала, как за ее спиной бьются и храпят кони. Не обернулась к ним. Вся обратилась в слух. Кажется, в куполе вновь стреляли. Да, похоже.

Она ничего еще не знала точно, но верила, что они победили. А потому не столь уж бесполезным было ее стремление вмешаться в бой. Потому что бой не кончается и после победы.

С непросохшими на щеках слезами, с мечом в руке, с яростной надеждой в сердце она решительно шла к куполу.

Анастасия…

Июнь 1989 г.

Василий Карпов

У КАМНЯ НА РАСПУТЬЕ

НЫНЕШНЯЯ МОЛОДЕЖЬ ПРИВЫКЛА К

РОСКОШИ. ОНА ОТЛИЧАЕТСЯ ДУРНЫМИ

МАНЕРАМИ, ПРЕЗИРАЕТ АВТОРИТЕТЫ,

НЕ УВАЖАЕТ СТАРШИХ.

Сократ, V век до н. э.

У КОГО БОЛИТ ЗАТЫЛОК,

ТОТ УЖ ПЯТОК НЕ ЧЕШИ.

К. Прутков (из басни

«Пятки некстати»)

1

Григорию, молодому автору-фантасту, тактично намекнули в литературном объединении, что он не умеет придумывать. Намекнули раз, намекнули два, и Григорий сам засомневался в своих возможностях.

Вообще-то фантазировать он умел! В щекотливые моменты семейной жизни, спасая свое доброе имя, такие сказки рассказывал жене, что потом, осторожно косясь на умиротворенную Тоню, удивленно хмыкал и крутил головой — с такими способностями романы бы писать… Так и случилось — он и в самом деле подался в сочинители. Правда, «сказки для жены» не были первым шагом на тернистом пути словотворца. Все началось еще в школьные годы, классе в пятом, когда, как и положено мальчишке, Григорий играл с друзьями-сорванцами в солдатики. Нет, не в оловянные. Вместо них имелась многочисленная деревянная армия, состоящая из десятков шахматных комплектов. Без шахматных досок — их выбрасывали за ненадобностью. А фигуры выстраивали на диване, на полу или, если постоянное воинственное буханье надоедало родителям, прямо в пыли на дворе.

Шахматы выстраивали длинными белыми и черными рядами. Вели строй на строй, стреляли по ним из рогаток, швыряли увесистые «копья» с толстыми иголками или гвоздиками на конце, иногда рубили перочинными ножиками и даже поджигали вместе с какой-нибудь «крепостью». Из-за такого варварского обращения деревянные фигурки частенько выбывали из строя. Тогда проводилась «мобилизация» — шахматы и поодиночке, и целыми комплектами уходили на войну из родительских квартир, из школ и из других, порою самых неожиданных мест. Как и на любой войне, тут были герои — фигурки, которые прошли невредимыми через множество жестоких побоищ. Мальчишки к ним привязывались, как к живым, одушевляли — это были Чапаевы, Спартаки, Д'Артаньяны, бароны Мюнхгаузены и Незнайки…

Однажды Гришка нашел на свалке ржавый армейский штык. И вот этим-то штыком, очистив его от ржавчины и наточив, провел вместе со своим дружком Сашкой Мозгуновым грандиозное сражение.

Черная и белая армии, выстроенные друг против друга, смотрелись внушительно. Главнокомандующим черных был Сашка, белых — Гришка. На генеральную битву, которую они раньше никогда не проводили, армии вышли в полном составе — в каждой до полутысячи «воинов». Накануне битвы друзья очень удачно провели «мобилизацию» в шахматном клубе, и списочный состав воинства был грандиозным — деревянные взводы, роты, полки занимали почти всю лесную поляну полезной площадью метров в двадцать, И вот войска, используя «складки местности», двинулись друг на друга…

Рубили по очереди и поначалу осторожно, стараясь не очень уродовать фигурки — доставались они не просто и, понятное дело, не без риска. Но есть упоение в бою — и «полководцы» не заметили, как вместо того, чтобы просто сбить вражеского солдата с ног, стали пытаться оставить на нем заметную зарубину. Дальше — больше. Появились разломанные пополам пешки, кони с отсеченными носами и даже расколотые, как полено, страшным ударом сверху ладьи. Часа через три черные, то бишь Сашка, стали заметно теснить противника. На поле брани «убитые» лежали уже целыми полками, а Гришка отступал со своими уцелевшими полками и никак не мог сдержать не в меру развоевавшегося Сашку. Вот тогда-то это и произошло — в азарте Сашка сам не заметил, как надколол, словно топором, всеми любимого и всеми оберегаемого бесстрашного Незнайку, а вторым ударом разрубил его на четыре части.

Мальчики схватились, Гришка по-быстрому обратил Сашку в бегство, а сам бережно собрал обломки изуродованной пешки и немножко поплакал над ними, в чем не стыдится признаваться и спустя много лет… Впрочем, признавался не каждому — сейчас его сын Валерка тоже пятиклассник, а ему рассказать об этом как-то неудобно. Валерка и книжек не любит. Если сам Григорий к пятому классу читал уже все подряд, то Валерка к тому же возрасту одолел, кроме учебников, только «Пленников Барсова ущелья», и никакими силами родители не могли заставить его прочитать еще что-либо. Но, видимо, есть какая-то исключительная тайна, раз сынишка, презрев телевизор, смог одолеть объемистую книгу, да еще и дружку Гоше порекомендовал.

Телевизор заменяет Валерке все. Правда, и книг отцовского детства у него нет. Григорий мечтает, чтобы те замечательные книги, которые он сам читал в эпоху отсутствия телевизоров, в том числе и книги про Незнайку, сын мог свободно взять в библиотеке или купить в магазине, и прочитать их именно сейчас, когда они ему необходимы, а не в следующей пятилетке. Потом будет поздно, Валерке понадобятся другие книги. Вместо них он смотрит телевизор или играет в «войну». Кстати, играет тоже шахматными фигурами, что Григория не перестает удивлять, ведь он о тех своих шахматных «баталиях» ничего не говорил сыну. Более того, за такие игры нещадно его гоняет и будет совсем антипедагогично, если сынок узнает, какие битвы устраивал в таком же возрасте его строгий папаша. Но Григорий ничем не рискует: если Валерка и прочитает когда-нибудь эту повесть, то очень нескоро…

С Сашкой, изрубившим в куски пешку, Григорий помирился после обеда. И они решили увековечить память геройски погибшего Незнайки — написать о нем роман.

Идею романа подал Гришка. Несколько неожиданный замысел объяснялся просто — в то время он безнадежно влюбился в Лину Грибачевскую из соседнего класса и даже писал ей стихи.

Правда, Лина по молодости лет творческого порыва не оценила, но мальчишки от стихов были в восторге, и Григорий в своих способностях был уверен. Сашка стихов не писал, но тем не менее за роман взялся без колебаний.

Они вооружились ручками, чернильницами и — к изумлению родителей — в самый разгар летних каникул начали ежедневно исписывать лист заглистом ученические тетрадки. Ревниво следили друг за другом, оценивали качество работы. Радовались количеству написанного, не очень интересуясь содержанием. Они играли, сами того не подозревая, в престижную взрослую игру. Игра эта им, понятное дело, через неделю наскучила. «Роман» остался незавершенным…

Кстати, в том романе полет авторской фантазии занес Незнайку аж на Луну. За давностью лет автор совершенно не помнит, чем его герой там занимался, но не в этом суть. Сейчас Григория утешает мысль, что он отобрал приоритет у Николая Носова — знаменитый «Незнайка на Луне» появился позже.

Следующие шаги «в писатели» Григорий сделал спустя много лет в литературном объединении, где за два года написал десятка три научно-фантастических рассказов — больших и маленьких. В литобъединении их разобрали по косточкам. Действуя методом кнута и пряника, новоявленного автора наставили на путь истинный. В результате ему даже удалось опубликовать несколько рассказов в газетах и журналах. Но оказалось, что Григорию все же не хватает фантазии, что он не умеет выдумывать. Не то, чтобы совсем уж не умеет — вспомните его Незнайку, улетевшего на Луну раньше носовского, но вот придуманные рассказы у него не получаются. В них или «нет человека», или он «прошибает лбом пространство», или вообще скатывается на научно-популярную лекцию…

Григорий приуныл. Его утешали — когда ты пишешь о том, что видел сам, у тебя неплохо получается. Он помалкивал, не спорил. Но в душе был не согласен. Очень уж не хотелось не уметь придумывать — Григорий твердо был уверен, что если не умеешь фантазировать, то какой из тебя, к черту, писатель, если даже и можешь изобразить какую-то местность так, что другой, прочитав, ощутит себя так, словно и сам там побывал. Но вот этого-то он — увы! — и не умел, в чем все больше убеждался. И все больше отчаивался, И было от чего: у него масса фантастических задумок, идей. Он знает, о чем писать, но не может написать — в лучшем случае из-под пера выходят серенькие рассказы, написанные сухим до невозможности языком. Но если он спускал своих героев из космоса на грешную землю, то местами (где не очень врал, точнее, не очень выдумывал) получалось неплохо. К примеру, в одном рассказе Григорий просто описал нескольких знакомых. И хотя поместил он их в фантастическую ситуацию и изменил фамилии, они немедленно узнали себя в этом рассказе. Точнее, узнал один, а второму — человеку, который часто заглядывал в стакан, газету с опубликованным рассказом услужливо принесли соседи — сам он прессы не читал. Из принципа — как уверял. И если перед первым пришлось долго извиняться, то второй, наоборот, возгордился и даже поставил Григорию бутылку — благодарствую, мол, за павшую на меня славу…

А ведь он прав…

Проснулся Борис Борисович Мазуров поздно: жена уже гремела на кухне посудой. Мазуров вспомнил, что вчера, в последний день старого года, они крепко поругались. Настроение сразу испортилось. Жена, видите ли, захотела ребенка на тридцать пятом году жизни… Жаль, конечно, что в свое время они так и не успели родить сына или дочь. Сперва оба учились, потом копили деньги на кооперативную квартиру, затем — на машину.

Для ребенка места не оставалось. А теперь поздно, не молодые уже…

Мазуров прошел на кухню, покосился на жену, удивился счастливому выражению ее лица (вроде и не ругались!) и, желая испортить настроение и ей, демонстративно отгородился газетой. Жена, хорошо изучившая его нрав, молча подала Мазурову завтрак и ушла в комнату. Он поверх газеты проводил ее взглядом: что-то странное показалось ему в облике жены…

Газеты Мазуров начинал читать с критики. Критику он любил, даже сам писал в газету. Совсем недавно собирал подписи под жалобой о том, что в подъезде их дома дверь сорвана с петель, а ЖЭКу до этого нет никакого дела. Но свежий номер городской газеты был праздничным — никого не критиковали, никто не оправдывался, никто не говорил со всей ответственностью о чужих недостатках. Читать было нечего, за исключением небольшой заметки о том, что сроки одачи строящегося напротив многоквартирного дома опять перенесли на месяц.

— Тоже мне строители… — пробурчал Мазуров и положил газету на стол. И тут ему бросилась в глаза крупная надпись на первой странице — ПОЗДРАВЛЯЕМ С НОВЫМ 1986 ГОДОМ!

— Поздравить и то толком не умеют, — опять заворчал Мазуров, — после 1984-го у них сразу 1986 год идет. Тоже мне редакторы…

Некоторое время он скучал, глядя в окно на недостроенный многоквартирный дом. Потом взял брошенную газету и внимательно просмотрел в ней программу телевидения. Она почему-то отличалась от той, которую он слышал вчера по телевизору («тоже мне работнички…»), но фильм «Ирония судьбы, или С легким паром» был на месте, и Мазуров пошел смотреть телевизор. Возле телевизора, подремывая в кресле, он так и просидел весь день.

На работу Мазуров ушел рано, жена еще спала. Уже несколько лет он работал старшим специалистом в планово-экономическом отделе, очень дорожил своей должностью. До обеда он старательно трудился: писал краткий отчет о проделанной за год работе. После перерыва понес его на подпись начальнику. Тот внимательно просмотрел отчет и, к удивлению Мазурова, не нашел в нем никаких ошибок.

— Вы, как старший специалист, растете, — сказал начальник польщенному Мазурову, — на этот раз мне пришлось исправить всего одну цифру.

Мазуров посмотрел, какую именно, и ужаснулся. В заголовке «ОТЧЕТ ЗА 1984 ГОД» красным карандашом четверка была исправлена на пятерку…

— Извините, но…

— Ничего, Борис Борисыч, бывает. У меня тоже после вчерашнего голова побаливает, — доверительно сообщил начальник.

Мазуров хотел что-то возразить, но лишь глупо улыбнулся и кивнул головой.

Ш Работать он больше не мог. Из головы не выходила странная история с пропавшим 1985 годом. К тому же в беспрерывных разговорах сотрудников отдела то и дело упоминался старый 1985 и новый 1986 годы… «На розыгрыш не похоже…», — мучительно размышлял Мазуров, обхватив голову руками. Так ни до чего и не додумавшись, он опять пошел к начальнику. Тот понимающе улыбнулся и разрешил, уйти с работы пораньше.

Идя домой, Мазуров внимательно смотрел по сторонам, Но никаких признаков того, что пролетел лишний год, он не видел. Даже дверь в его подъезде так и висит на одной петле…

Из подъезда, пошатываясь, вышел Женька Малютенок, местный пьянчужка. Мазуров торопливо подошел к нему, спросил шепотом:

— Слушай, какой у нас сейчас год?

Малютенок посмотрел непонимающе красными глазками, осторожно сказал, дыхнув перегаром:

— Это, как сказать… текущий год…

Потом в глазах его засветилась надежда:

— Что, тоже «трубы горят»? — и уже деловито добавил: — В соседний магазин только что машину «Агдама» завезли…

Отмахнувшись от Малютенка, Мазуров вбежал на свой этаж, утопал кнопку звонка и держал до тех пор, пока жена не открыла дверь.

— Ты что это трезвонишь? — спросила она. И вдруг всплеснула руками: — Да на тебе лица нет… Что случилось?!

— Какой у нас сейчас… — торопливо начал Мазуров и запнулся, внимательно посмотрел на жену, обошел ее, спросил дрогнувшим голосом: — Что с тобой?

— Борис, да ты никак пьян! Я беременна, на восьмом месяце…

Очнулся Мазуров на полу. Жена стояла на коленях и прикладывала к его лбу холодное, мокрое полотенце. Лицо у жены было испуганным, Мазуров с трудом сел и сбивчиво рассказал о пропавшем годе.

— Ты что, совсем ничего не помнишь из прошлого года? Ну, из 1985-го…

— Ничего. После 1984 года сразу наступил 1986-й…

— Но ведь ты никуда не исчезал. Накануне 1985 года, то есть год назад, я помню, мы с тобой поругались из-за ребенка…

— Мы поругались вчера!

— Нет, год назад… На следующий день ты был очень странный. Попросил у меня прощения…

— Не помню, — буркнул он.

— Попросил у меня прощения, и с этого дня тебя словно подменили…

— Подменили?… — Мазуров подозрительно покосился на живот жены.

— Удивительно, но ты стал умнее и добрее. И вообще больше внимания мне стал уделять… — жена стыдливо посмотрела на живот.

Мазуров крякнул. Некоторое время они молчали. Потом жена сказала:

— Сходи к Вадиму Петровичу, к очкарику этому, он все знает. К тому же вы вроде друзьями стали в том… в пропавшем году.

Мазуров недолюбливал соседа за острый язык, но его эрудиции отдавал должное, поэтому послушался совета жены.

Вадим Петрович сидел за столом, ел кильку прямо из банки и читал растрепанный научный журнал на иностранном языке.

— А, милейший Борис Борисович! С Новым годом вас! — поприветствовал он Мазурова. — С чем пожаловали?

Взгляд у соседа был лукавый, словно он что-то знал, но не хотел говорить. Мазуров осторожно присел на краешек обшарпанного стула и подробно рассказал случившуюся с ним странную историю.

— Охотно верю, что передо мной сидит Борис Борисович образца позапрошлого, 1984 года, — сказал сосед, — и сейчас популярно объясню, почему с вами случилась такая неприятная история. Время не есть что-то непрерывное, оно дискретное, состоит из кусков. Эти куски существуют каждый сам по себе. То есть та железобетонная панель, что уже несколько лет валяется у нас зо дворе и проваляется, очевидно, еще долго, существует одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Во всех этих временных кусках панель одинаковая, нет различия, за которое можно зацепиться. Что-то там в природе не так сработало, панель на стыке временных кусков перекочевала из прошлого в настоящее и сейчас, в 1986 году, во дворе лежит панель образца 1984 года. Попробуйте докажите, что это не так…

— При чем тут панель, какое отношение имеет она к целому году из моей жизни, — Мазуров обиделся и встал, очень сожалея, что пришел сюда и выложил этому язвительному человеку свою беду.

— А я вот не вижу разницы, с научной точки зрения, разумеется, между этой неподвижной панелью и тем неподвижным обывательским мнрком, в котором замкнулись вы. Дни ваши столь же серы, сколь серы грани этой панели. И я не удивлюсь, если в следующий раз вы недосчитаетесь десяти лет, а не года…

— Сам ты… — вспылил Мазуров и вышел, хлопнув дверью.

Но на лестничной площадке он немного остыл и неожиданно подумал: «А ведь сосед, кажется, прав…»

Вечером Мазуров, привинтив два шурупа, отремонтировал дверь в подъезде. Потом, смущаясь, пошел к соседу извиняться. Вадим Петрович встретил его улыбкой, так как знал нового Мазурова образца 1985 года, с которым в этом году и подружился.

Самому Григорию рассказ нравился. Может быть, потому, что был он одним из первых. Но все-таки это фантастический рассказ. А вот о том, как писать реалистические рассказы, Григорий толком не знал и не написал еще ни одного.

От подобных сомнений у Григория наступил творческий кризис, и он не мог писать два года.

Но это Григория не огорчило, он утешался тем, что кризисы случаются даже у крупных писателей.

Один хороший товарищ Григория, его коллега Сергей, с которым пять лет вместе бродили по дальневосточной тайге, сказал как-то еще там, в тайге:

— Ты знаешь, я пишу стихи, но когда понял, что не обо всем можно говорить громко, у меня сразу возник творческий кризис…

У Григория не было еще и намека на какие-либо кризисы, а Сергей заявил это совсем по иному поводу.

Как-то под осень из-за дождей они недели две не ходили в маршруты, совсем закисли от безделья в насквозь промокших палатках.

На вертолете их — две маршрутные пары — забросили на самый дальний участок. Тут и работы-то было всего недели на полторы. Но на третий день зарядил нудный нескончаемый дождь. Тайга буквально набухла водой, о маршрутах не могло быть и речи! Да и по технике безопасности не положено. Первую неделю пересидели спокойно. Учили операторш, студенток из старооскольского геологоразведочного техникума, играть в преферанс. Надоело. Попытались приударить за операторшами — каждый за своей. Не получилось. Попробовали наоборот, опять не получилось. К тому же девчонки здорово разобиделись на такое непостоянство и долго не показывались, из своей палатки, целыми днями вели бесконечные девичьи разговоры. Судя по хихиканью, доносившемуся от их палатки, там было даже весело. Григорий же с Сергеем откровенно скучали. Оно и понятно — представьте себе двух молодых здоровых парней, буквально запертых в крошечной двухместной палатке, где и посидеть-то толком нельзя, не то что встать. Выходить под дождь в сырую мрачную тайгу — еще хуже. Вынужденно разве вылезешь или разведешь под кедром, где посуше, костерок. Разогреешь что из консервов, чаю сваришь — и опять в палатку, как в тюремную камеру. Почитать нечего — «выброс» обещал быть коротким, и книгами не запаслись. А тут еще девчонки объявили бойкот. Короче, тоска зеленая.

На исходе второй недели девчонки простили ловеласов, и Сергей взял у них почитать поэтический сборник. Книжка начиналась почему-то с тридцатой страницы. Читали по очереди. Григорий прочел самым внимательным образом все стихотворения, хотя тут же и забывал о прочитанном. Впрочем, стихи были правильные, но такие гладенькие, что мысли и зацепиться не за ито. А вот Сергей не осилил и половины. Читал, ругался, снова читал. Потом со злостью захлопнул сборник.

Сергей неплохо уживался со своим кризисом. Жил легко, весело. Непревзойденный острослов, он всегда был душой любой компании. Говоря проще, ему было наплевать и на творческий кризис, и на мировую славу — у Сергея напрочь отсутствовало честолюбие.

А вот Григорий не безгрешен, он и не скрывал никогда — ему далеко не плевать на все это. И тогда, отсыревая в набухшей палатке, искренне сожалел, что они не успели провести геологическую съемку, на дальнем «выбросе». Даже намекнул Сергею, мол, давай работать в дождь. Девчонок пожалеем, пусть отсиживаются в палатках, создадим «офицерскую» маршрутную пару. Глядишь, и качество съемки не очень пострадает — одна инженерная башка в маршруте хорошо, а две — лучше. Зато вовремя будет выполнено задание! Сергей ответил не сразу, долго дымил самокруткой.

— Знаешь, я тебе завидую, — сказал он наконец. — У тебя отлично развито чувство карьеризма в хорошем смысле этого слова…

За «чувство», пусть и в хорошем смысле, Григорий обиделся, хотя понимал, что по существу Сергей прав. Главный геолог назначил Григория, молодого специалиста, старшим в отряде, и ему хотелось оправдать доверие, отличиться, не сорвать задания. Ничего плохого в этом он не видел, но Сергей хоть и тактично, а все-таки дал понять, что Григорий хочет выслужиться перед главным…

— Я пойду, приказывай! Не бойся, не подведу. А если что — вместе ответим. Но в добровольцы я не записываюсь. Пойми меня правильно, — заявил Сергей.

Григорий понял правильно и приказывать не стал, о чем потом они сожалели вместе. Им не хватило нескольких маршрутов, чтобы закрыть участок. Мужественно голодали несколько дней, безуспешно палили из оружия по рябчикам, торопливо гнали маршруты и молили, чтобы вертолет задергался еще на пару дней. Но вертолет прилетел.

В следующий раз в аналогичной ситуации Григорий, наверное, проявил бы твердость. Потому что тот дальний участок пришлось дорабатывать глубокой осенью. Добирался туда с тем же Сергеем и двумя парнями-студентами два дня пешком по сырой тайге, так как экспедиция давно исчерпала все лимиты на вертолетные часы.

Да, Григорий проявил бы твердость. Но теперь Сергей может спать спокойно — «карьерист» уже не был старшим! Но если тогда Григорий не обратил особого внимания на слова о кризисе, то через несколько лет вспомнил о них, узнав еще одно мнение о таинственном этом явлении.

Услышал на юбилейной встрече выпускников геологоразведочного факультета.

2

Григорий не смог вовремя прибыть на юбилей, опоздал на два дня. Почти все уже разъехались, кроме тех немногих, кто после окончания института остался работать при кафедрах. Из их группы, которую называли группой «редкачей», таким был Славка до прозвищу Хромой.

Кафедра руд редких и радиоактивных элементов находилась у Лагерного сада, в самом дальнем корпусе — седьмом. Григорий хладнокровно миновал и главный корпус, и родной геологический — первый, где в основном и прошли все пять лет учебы. Отдав дань вежливости, провел в разговорах с работниками кафедры около часа и, выдернув оттуда Славку, пошел с ним обратно — в геологический корпус. Стремительность его действий насторожила, а потом и развеселила Хромого. Он насмешливо посматривал на целеустремленного и ставшего вдруг молчаливым Григория.

— Ты что, в нашем корпусе еще не был?

— Нет, — кратко ответствовал тот.

— Так, понятно, — протянул Хромой. Зашел с другого боку, заговорил вкрадчиво: — Ты знаешь, та турмалиновая «роза» из кристаллов исчезла, ее нынешние студенты раскололи и растащили по частям…

Григррий оставался непроницаемым.

— Что-то нет в тебе должного лирического настроя, — вздохнув, сделал вывод Хромой, косясь на Григория, никак не отреагировавшего на запущенное пробным шаром сообщение о расколотой «розе». Григорий молча улыбался, слушая его разглагольствования.

Они вошли в первый корпус. Тишина — идут занятия. Григорий с интересом осмотрел фойе — вроде ничего не изменилось. Разве что теперь сидит вахтер, подозрительно посматривающий на входящих. Григорий подошел к стенгазете «Геолог». Надо же, висит на том же месте, что и много лет назад. И такого же размаха — на всю стену.

Никогда больше Григорий не видел подобных стенгазет. Один вид ее вызывал уважение. В годы их учебы газета славилась не только размерами, но и остротой, юмором, разнообразием материалов и неоднократно занимала призовые места на институтские конкурсах. Оно и понятно — студенты геологоразведочного факультета после каждого курса разъезжались буквально по всей стране и привозили массу впечатлений, кучу интереснейших материалов. Все самое любопытное шло в стенгазету.

В нынешнем номере — и это Григорий заметил сразу, даже возгордился немного — одну его фантастическую юмореску поместили! Наверное, специально к юбилейной встрече где-то нашли. Юмореска, конечно, не то, чтобы очень… Так, пародия на космогонию. Но все равно приятно. И Григорий остановился у газеты, стал перечитывать свое произведение, затем с интересом просмотрел всю газету. Отметил с некоторой досадой — нет, не то. Немного не то. Неплохо, конечно, даже талантливо, черт возьми, но чего-то не хватает. «Зубастости», что ли…

— Пойдем на второй этаж, я коллекцию минералов посмотрю. Что там интересного привозили ребята? — спросил Григорий.

— Да так, по мелочам. Интересное, конечно, привозили. Но сейчас ведь как — первокурсник и тот свою собственную коллекцию заводит. Дипломники одного разыграли. Накрошили пирит и подсунули — мол, золотоносный песок. Отвалил им коллекционер два кристалла мориона…

— Ну, тогда ладно. А кафедра разведчиков там же?

— Ага, не вытерпел-таки…

«Разведчиками» называли «чистых» геологов, специалистов по поискам и разведке. Собственно, «редкачи» являлись теми же «разведчиками», еще одной параллельной группой этой специальности, но с дополнительным спецкурсом. Поэтому нагрузка у студентов-редкачей была побольше. Впрочем, они и стипендию на десятку больше получали.

Кафедра находилась теперь в подвале. Спустились туда, где раньше были склады. Сейчас вместо них — новые просторные кабинеты. Из одного вышла молодая невысокая женщина в строгом светлом костюме. Увидев их, удивленно подняла тонкие черные брови. Хромой деликатно прошел далыце, кивнув ей на ходу. Григорий остановился.

Хромой не без оснований подшучивал над ним. Нет, он не украдет эту женщину, которую не видел много лет и о которой думал по дороге сюда. Но в душе хотел бы это сделать. Пройдясь по местам своей молодости, Григорий смотрел сейчас глазами парня из далекой студенческой жизни. Забыв о жене — о мужское непостоянство! — он смотрел на Катю, стоящую перед ним. Стоял и вспоминал.

Сперва ему не хватало смелости. Вообще-то он вел себя с девушками по-мальчишески дерзко, даже грубо. И, скорее всего, именно по причине робости перед ними. Но свое чувство к Кате Григорий пронес через все годы учебы, повзрослел за это время, но так и не сделал предложения. Да что там предложение! Они никогда не гуляли по уснувшим аллеям, не целовались на лестничных площадках общежития, как все порядочные студенты. Годы учебы проходили, а в их отношениях ничего не менялось. Григорий на других девушек не засматривался. Катя тоже, как говорят в подобных случаях, оставалась ему верной.

Над Григорием посмеивались. Тот же Хромой, близкий его дружок, ехидничал:

— Долго ты будешь так ходить?

«Редкачи», привыкшие в своей чисто мужской компании к «красноречию», только хмыкали удивленно.

Увы, Григорий так и не сделал предложения. Отчасти, наверное, потому, что Катя была красивой, прилежной и аккуратной девушкой. Совсем не чета ему. А в отношении самого себя Григорий никогда, надо отдать ему должное, иллюзий не строил. Ко всему прочему Катя была круглой отличницей. Правда, Григорий в одном из семестров тоже умудрился стать отличником, и его фотографию повесили на Доску почета. И, словно в насмешку, рядом с Катиной. К неописуемому веселью Хромого:

— Кому доска, а кому и тоска почета…

Григорий недолго ходил в отличниках. В следующем семестре он вообще завалил сессию, получив «неуд» по научному коммунизму. Пересдать экзамен смог лишь на следующем курсе. Фотографию сняли. Отличница Катя была брюнеткой, а брюнеток Григорий почему-то опасался. Женился он, как и следовало ожидать, на симпатичной и тихой блондинке. Правда, потом с ним произошла странная метаморфоза — совсем перестал опасаться брюнеток, даже самых жгучих, но стал отчаянно бояться блондинок…

Сейчас же, остановившись перед Катей, Григорий заглянул в ее карие лучистые глаза, и к нему сразу же вернулся весь его прежний страх. Все чувства в нем перемешались, и он робко сказал:

— Здравствуй, Катя.

Она опустила густые ресницы, тихо ответила:

— Здравствуй, здравствуй. — Помолчала секунду. И добавила так же тихо: — Наслышаны мы тут о твоих подвигах…

Григория не удивили эти слова — ему не раз говорили о «подвигах». Главный из них заключался в том, что полтора года назад ему чудом удалось остаться в живых. Собственно, говорить следует о подвиге хирургов, сумевших вернуть его к жизни. Юркий геологический «газик» влетел под колеса мощного самосвала, и товарищи Григория погибли, как обычно и бывает при лобовых столкновениях на скоростных шоссе. Досталесь, конечно, и Григорию.

После кратковременной «командировки» на тот свет, после долгих больничных страданий и последующей инвалидности, поставившей крест на профессии геолога, Григорий взглянул на мир несколько иными глазами. Ничего вокруг вроде не изменилось, а вот даже солнышко и то по-другому светит… Сам он стал чуть сентиментальнее, стал тоньше чувствовать людей.

Первое время Григорий постоянно ощущал какой-то непонятный интерес окружающих к своей персоне. В любопытных взглядах так и читалось — все-таки что-то тут не то, что-то тут от нечистого. Все погибли, а он, видите ли, живой… Григорий и сам удивлялся, даже попытался как-то объяснить это в небольшом рассказе, но так как не умел писать реалистическую прозу, то, понятное дело, нафантазировал. Даже в мистику какую-то ударился — под влиянием любопытствующих. В общем, еще больше напустил туману. И, не подумав, дал почитать свой рассказ знакомым. К их удивлению теперь примешивалось сомнение — а тот ли это Григорий…

Борьба

Человек умирал. Он не знал этого, как не знал и того, что троих его товарищей уже вынесли в узкий коридор поселковой больницы и накрыли простынями. Не знал, где находится, не видел людей в белых халатах, склонившихся над ним. Не слышал, как седовласый хирург с умным усталым лицом тихо сказал:

— Надежды нет… положите его в одиночную под наблюдение сестры.

Человек не чувствовал, как его сняли с операционного стола, переложили на каталку и тихо покатили по коридору мимо мертвых его друзей, мимо замерших Неподвижно больных, с острым любопытством смотревших на его неподвижное, заострившееся лицо. Оставшийся ничего не чувствовал, он был уже почти мертв. Изломанное, изорванное тело ни на что не реагировало, отключенный от внешних раздражителей, парализованный мозг бездействовал. И все-таки в нем теплилась искорка сознания, которая затерялась в глубине мозга, как звезда в бездне вселенной. Она то затухала, то разгоралась, захватывая близлежащие нейроны. Сознание странным образом было оторвано от неподвижно лежащего человека, от его мозга, в котором оно билось в поисках выхода. Это продолжалось долго, но не могло продолжаться вечно. Медсестра взяла его запястье — пульс почти не прощупывался…

Искорка сознания уже не скользила в лабиринтах мозга, она металась, билась в сплошную стену отключенных нейронов вокруг жизненно важных центров мозга, проносясь, как яркий метеор, в пугающей черноте небытия. И в этой черноте медленно разгорался свет. К сознанию подключались новые и новые нейроны, и оно уже не было оторвано от мозга, вливалось в него, постепенно набирая силу. И человек почувствовал себя. На него огромной тяжестью навалилась боль. Она рвала на части пробудившееся сознание, мозг не выдерживал эту боль. Человек застонал, и медсестра, уронив стул, побежала из палаты за врачом…

Мозг, еще ничего не чувствовал, кроме боли. И когда боль стала нестерпимой, сознание отключилось, ушло в спасительное небытие. Напуганное, подавленное огромной болью сознание затерялось в глубине мозга, затаилось.

В палату стремительно вошел седовласый врач со шприцем наготове. Наклонился над телом, некоторое время слушал сердце. Лицо его стало строгим, он протянул шприц медсестре:

— Унесите, не нужен…

Но мозг еще не умер. Незатухающая искорка опять пробудила его, и сознание шагнуло навстречу боли. И опять боль буквально разрывала мозг, подавляла сознание, но вопреки всему оно подключало новые центры мозга, принимая еще большую нагрузку, принимая новую боль. Мозг взял на себя управление всеми органами тела. И человек почувствовал себя всего. Почувствовал не только свое тело, руки и ноги, но и внутренние органы и теперь мог контролировать их деятельность, жизненные функции. Потребовался мощный импульс, чтобы резко сократилось и вновь забилось остановившееся было сердце. Прекратилось кровотечение в легких, медленно восстанавливали жизнедеятельность и другие органы…

Врач, уже собравшийся накрыть тело простыней, с удивлением увидел, что у человека порозовели щеки. Откинул простыню, приник ухом к груди.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал врач через некоторое время.

К лежавшему человеку вернулась память. Первое, что он вспомнил, — визг тормозов, огромный, занимающий всю дорогу ярко-красный самосвал, нависший над их маленьким «газиком». И страшный удар, невыносимая боль. Острое, рваное железо вонзилось в тело…

Человек напрягся, опять потерял сознание. Врач, державший руку на его пульсе, вздрогнул — сердце опять остановилось.

— Шприц! — резко бросил он медсестре. Взял протянутый шприц, колеблясь, приподнял, веки умирающего — зрачки не реагировали на свет. Вздохнув, врач поднес шприц к груди, собираясь сделать укол прямо в сердце — в надежде дать ему толчок, заставить сокращаться. Но что-то остановило врача…

В мозгу умирающего не угасла искорка, и что-то опять властно повело его из спасительного небытия навстречу невыносимым страданиям, навстречу жизни. Сознание терялось во всепоглощающей бол и ускользало, но что-то вновь и вновь возвращало его к жизни, заставляя держать на себе свинцовую тяжесть боли. Держать ниточки жизни каждого органа, каждой клеточки организма…

Врач отложил шприц в сторону, тихо сказал собравшимся вокруг коллегам:

— Ему сейчас ничего не требуется, мы только помешаем, — помолчав, он добавил: — Я никогда ничего подобного не видел… Организм сам мобилизовал все свои силы на борьбу со смертью. Что вся наша медицина в сравнении с этими силами…

Пройдет немного времени, и человек полностью придет в себя. Но ни врачи, ни он сам так никогда и не узнают, что именно властно вело разум на нелегкую борьбу. И лишь в памяти вернувшегося к жизни останется смутное воспоминание о какой-то космической бездне, о ком-то, затерявшемся в этой бездне.

Слухи об аварии проникли и на юбилейную встречу — однокашники живо интересовались этим событием.

— Ах, — вздыхали однокурсницы. — Неужели это все, правда?

Рассказанное противоречило всем законам медицины, и Григорий даже пожалел, что не захватил с собой ни одного экземпляра «Борьбы», где он подробно описал состояние человека, оказавшегося в критической ситуации. Любопытным сообщил, что просто провалялся десять дней в реанимации…

У Кати было «окно» в аанятиях. В кабинете, сплошь заставленном высокими плоскими шкафами с рудными образцами, угостила индийским чаем, и они втроем долго сидели и вспоминали студенческие годы. Потом Катя принесла стенгазету, выпущенную специально к юбилею по результатам анкеты, предварительно разосланной всем выпускникам.

В анкете «редкачи» были по-мужски откровенны и с гордостью заявили, что и в волнующем вопросе «Первая любовь, вторая…» они распахнули свои сердца и назвали имена тогдашних своих симпатий. Многих вспомнил, например, Рома — его имя как-то терялось, превращалось в незаметную точку среди длиннющего списка женских имен. А вот рядом с именем Григория стояло лишь одно — Катя…

Григорий осторожно покосился на Катю, с сожалением думая о том, что Слон, который оформлял все это, в данную минуту находится в далеком Норильске, а значит, и в полной безопасности. А он сидит здесь, краснеет и вроде как признается в любви, признается спустя столько лет.

Катя не отвела взгляд, в ее глазах Григорий прочитал немой укор и смутился еще больше. От полного конфуза спас Хромой, который всегда отлично понимал своего дружка. Он со смехом зачитал, какие побочные специальности по причине совмещения профессий приобрели геологи-редкачи. Тут фигурировали и начальники с промывальщиками, и кристаллометристы с водителями кобылы, и даже таинственный плавильщик с каким-то зловещим проберером.

Закончилась очередная «пара» — студенческий термин, обозначающий сдвоенные лекции, звучал теперь непривычно — и к ним присоединился Евгений Беляев, муж Кати. Евгений, как и Катя, «разведчик». Учились они в одной группе. Евгений — неплохой парень, но прагматик. Это в общем-то даже хорошо, если в меру. У Евгения было в меру. Но из-за своего прагматизма он «своим в доску» для студенческой раскованной братии до конца не был. И все-таки чужим его в группе не считали. Не омрачал жизнь ни себе, ни другим поисками места повыше да потеплее. Амбиции у Евгения не проявлялись, что, наверное, и позволяло ему жить продуктивно и интересно. И именно он, а не кто-то другой с их курса первым защитил кандидатскую диссертацию. Неудивительно, что Катя выбрала его — женщин подсознательно тянет к таким вот мужчинам, практичным и несуетливым. Григорий с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что у него испортилось бы настроение, если бы Катиным мужем оказался человек иного склада. Ведь сам Григорий — именно этого иного склада. Типичный «гусар», недисциплинированный и абсолютно непрактичный.

Дисциплины и практичности с годами, конечно, прибавилось, но и сейчас он с точки зрения геологического начальства — «трудноуправляемый» человек. Способный, трудолюбивый и надежный в работе специалист и все-таки — трудноуправляемый. В том смысле, что чересчур самостоятелен в мыслях и поступках. К счастью, прямо об этом не говорят, иначе еще до творческого кризиса у Григория появился бы другой — профессиональный, производственный. Такой уж характер…

3

Евгений долго тряс Григорию руку. Пусть не дружили они в студенчестве, но теперь, спустя годы, все сокурсники стали друзьями. Это как в далекой загранице, когда двое совершенно незнакомых земляка при случайной встрече чувствуют себя едва ли не кровными братьями.

Снова заговорили о прошедшем юбилее. Долго смеялись, слушая рассказ Хромого о том, как проходил прощальный вечер у «редкачей». Повзрослевшие и умудренные жизненным опытом, они не удержались и тряхнули, так сказать, молодостью, растеряли за столом всю свою солидность. И вечеринка прошла по давнему сценарию. Все мальчишники у «редкачей» начинались и кончались примерно одинаково. Первым, как правило, «притомлялся» Витя Пушка. Он и трезвый-то спал так, что из пушки не разбудишь, за что и получил свое прозвище. Редкостной сонливостью и ленью Пушка прославился на весь курс.

Монотонный голос лектора клонил вечно невысыпающихся студентов в дремоту. Они крепились, старательно конспектировали — по чужим конспектам не очень-то приготовишься. Минут через двадцать в лекторские многозначительные паузы, делаемые с профессиональным умыслом для усиления восприятия, начинали врываться легкие похрапывания. Студенты оживлялись, оборачивались, искали глазами Витю Пушку. Тот сидел невозмутимо и спал, подперев кулаком голову. Не один он засыпал на лекциях. Дремали даже самые прилежные девчонки, мило приоткрывая нацелованные накануне губы. Но они обычно мгновенно просыпались. А вот с Пушкой ничего подобного не случалось. Он сидел непоколебимо, ручку держал твердо и даже время от времени бессознательно, но явно в целях конспирации водил он вслепую по тетради, рисуя немыслимые синусоиды. Более того, когда лектор в ответ на оживление в аудитории повышал голос или, меняя интонацию, призывал к порядку, следовала немедленная реакция на изменение шумового фона. Пушка приоткрывал веки и смотрел на лектора осовевшими, ничего не видящими глазами. Студенты не выдерживали, и аудиторию заплескивал хохот, разбегаясь волнами от «места засыпания». Пушка вздрагивал, окончательно просыпался, некоторое время что-то конспектировал для отвода глаз. Но вскоре все повторялось сначала…

На юбилей Витя Пушка прибыл ничуть не изменившимся. Как говорится, каким он был, таким он и остался. Геолог из него, несмотря на светлую голову, получился никудышный. Оно и понятно — ох как нелегка эта гордая, но жестокая профессия!.. Семейная жизнь у Пушки, конечно, не удалась. В общем, не везло в жизни не приспособленному к ней Пушке. Но он остался прежним. И с такими вот людьми как-то легче жить в неустроенном нашем мире. Придают они ей некоторый тонус, скрашивают ее, ничего не требуя взамен. Глядишь на такого битого-перебитого, но неунывающего человека, не озлобившегося на всех и вся, и словно сам очищаешься от скверны…

На юбилее Пушка, к всеобщему восторгу, всюду забывал свой портфель. Где только не носило сокашников — им непременно хотелось посмотреть все памятные места, с которыми связаны воспоминания их молодости. То и дело приходилось искать портфель Пушки и возвращаться за ним. Может быть, портфель даже специально прятали, чтоб потом веселой и шумной толпой вернуться обратно. А провожая Пушку, портфель уже не нарочно забыли, в камере хранения, и недавно Хромой получил от товарища телеграмму с просьбой забрать портфель оттуда и посылкой отправить хозяину.

В портфеле были рукописи со стихами. Пушка стал поэтом.

На прощальной вечеринке он долго читал свои лирические стихи однокашникам, никогда не проявлявшим особой чувствительности. А тут притихли суровые «редкачи», удивляясь самим себе, — надо же, внимаем! И они долго бы слушали и удивлялись, но Виктор, следуя давней традиции, «притомился». Будить его не стали.

4

Слушай, а ты ведь тоже наловчился бумагу марать, — сказал вдруг Евгений, когда они отсмеялись. — Но почему пишешь фантастику?

Григорий всячески избегал подобных разговоров, так как по причине своего «творческого кризиса» давно ничего не писал и не был уверен, что напишет. Но на юбилее пронеслась легенда о новоявленном писателе — кое-кто из сокурсников читал его рассказы, опубликованные в периодике. Случайно, конечно. Но почему-то очень уж престижно в наш век быть хоть чуточку писателем. Даже Григорий уже вроде бы и подвиг совершил. Дома же, на своей улице он вообще стал популярной личностью. На него показывали пальцем, стоило ему выйти за калитку. Вообще-то тыкать пальцем можно по всякому поводу, но Григорию, на которого только-только пала «слава», казалось, что тыкают именно поэтому. К тому же самая зловредная на улице старуха вдруг стала здороваться при встречах первой. А потом произошел случай, крайне удививший Григория и надолго повергший его в смущение и нелегкие раздумья.

Пришел к нему сосед дядя Петя, пожилой уже человек. Он сидел на краешке стула, положив на колени черные руки, и торопливо рассказывал о своей жизни. Трудно она у него сложилась, ох как трудно!

— Написать бы об этом, — тихо говорил дядя Петя, — ну, чтобы знали, как трудна нам было…

Григорий в полной растерянности смотрел на седого человека, сложно, но честно прожившего нелегкий свой век, смотрел и не знал, что ответить. Правду сказать, мол, никакой я не писатель, не под силу мне написать все, что вы рассказали? Не поверит. Ведь печатал что-то там, значит — можешь, значит — шибко грамотный и напишешь. И не объяснить ведь никак, что не в грамоте дело.

— Вы знаете, — сказал наконец Григорий, — я пока не могу сказать ничего определенного…

— Понимаю, понимаю, — засуетился дядя Петя, — я зайду, потом зайду…

И зашел, дав Григорию на обдумывание почти месяц, хотя можно понять, какое нетерпение снедало его. Что ответит ему писатель, не откажет ли?

Потом дядя Петя приходил еще через месяц, Григорию не хватило мужества сказать «нет». Но и выполнить просьбу он не мог, конечно. И с болью думал о том, сколь много значит для людей писательское слово и как часто писатели не оправдывают надежд, выдавая желаемое за действительное…

— Почему ты пишешь фантастику? — снова спросил Евгений у задумавшегося Григория. — Почему уходишь от действительности?

— А почему ты в детстве любил сказки? — задал Григорий встречный вопрос. И сам же ответил: — Набегался ты за день, кучу шишек и обид с улицы принес. А мамочка тебе сказочку расскажет на сон грядущий, и про все обиды ты забудешь, и уснешь — как миленький…

Три горошины

Спи, мой мальчик, спи… Хочешь, я расскажу тебе сказку. Старую-старую сказку… Это было очень давно. Тогда не было ни тебя, ни меня. Даже бабушки с дедушкой еще не было… В сказочном царстве Микромир жили три частицы, три электрона. Они были очень веселыми, танцевали, кружились вместе со своим другом Протоном. Протон их очень любил и ласково называл Горошинами.

Долго они так жили, хорошо им было вместе. Прочная у них сложилась дружба. Все привыкли, что они всегда вместе, и называли их союз химическим элементом. Но однажды пришла к ним строгая госпожа Радиоактивность и сказала:

— Настало время вам расстаться!

Горько заплакали Горошины, но ослушаться госпожу не посмели. Каждой Горошине разрешили самой выбирать дорогу. Первая Горошина поплакала, поплакала и сказала:

— Я полечу далеко-далеко, через много-много миров. И все будут видеть, какая я блестящая и красивая…

Исполнили желание первой Горошины, и она полетела. Бедная, маленькая Горошина… Никто теперь не знает, где она. Ведь одну ее совсем, совсем не видно…

Второй Горошине очень не хотелось покидать любимого Протона. Она думала, что доброму милому Протону будет очень плохо без нее. И она все плакала и плакала:

— Ах, оставьте меня…

И ее оставили. Еще быстрее закружилась счастливая Горошина вокруг Протона, делясь с ним радостью. До сих пор живет она со своим Протоном и нет в Микромире более счастливой и более стабильной семьи среди химических элементов.

Третья Горошина поплакала, поплакала и сказала:

— Разгоните меня до скорости света!

Никто не может выдержать такой скорости, но желание Горошины исполнили. Разогнали ее до скорости света. Вес у Горошины стал бесконечно большим, и она погибла. Но из ее бесконечно большой массы образовалась Вселенная, в которой живет много других Горошин. В ней живем и мы с тобой, сынок… Спи, мой мальчик, спи…

Мальчик спит. Ему снится третья Горошина…

Конечно, дети и такой вот простенькой сказочкой обойдутся. А сказки для взрослых — это уже научная фантастика. Ведь и взрослому дяде нужно что-то там забыть, отдохнуть от дум тяжких. Можно, конечно, отгородиться от суровой действительности спасительной стеной опьянения. Многие так и делают, к сожалению…

— А чо делать, — заметил Хромой, — если, допустим, даже в кино некуда сходить. Наши нефтяники, кто в Нижневартовск распределился, рассказывали на юбилее, что у них нет ни одного кинотеатра!

— Ну, это не показательно, — возразил Евгений, — и винить нужно самих себя. Ведь у нас в геологии как — оседаем возле рудишки на три-четыре года, а поселок успеваем отгрохать. И клуб — чтоб кино крутить. А как же иначе? Да в противном случае наши бабы глаза начальству выцарапают!

— Это потому, что дотянуться могут, — сказал Хромой. — Мэр поселка, то бишь начальник экспедиции, живет среди нас, ходит с нами и на работу, и в столовую. А город — это вам не поселок. И тамошний мэр ходил, видимо, этажом выше…

— Или вообще по крыше, — усмехнулся Григорий. — Звезды считал. Не уточняю, какие… Но вернемся к дяде. Скучает он — звездочеты о нем и забыли, «кина» не построили, книг хороших не напечатали, к водке у него аллергия после Указа. Фантастика — та вообще в опале. Так вот. Кстати, о фантастике…

Григория понесло. Он огорошил однокашников торжественным заявлением. Мол, фантастика — это литература огромной социальной силы. Запахло официальщинсй, и Хромой с Евгением весело переглянулись.

— …вы всего Булгакова читали? — витийствовал Григорий. — Ну, в самиздате что ходит… Вы многое потеряли! А антиутопии Замятина, Хаксли, Оруэлла? Этими именами нас пугают, но они ходят по стране огромными тиражами, в ксерокопиях. Это, братцы, социальная фантастика, романы-предупреждения, написанные еще в 20-40-х годах и оказавшиеся, к сожалению, пророческими. По их следам идут Рей Брэдбери, Ефремов с его «Часом быка», сегодняшние Стругацкие. Нет, фантастов не упрекнешь в уходе от действительности…

— Ну ладно, ладно… Убедил, — не вытерпел Хромой. — Заканчивай лекцию, аудитория устала. А вообще ты прав. Уж если кто и уходит от действительности, так это современные реалисты. Почитываю я их, почитываю, даже интересно бывает. Но — не то. Некоторые книжки у них какие-то кастрированные.

Он осекся, покосился на Катю. Та погрозила пальцем.

— Понимаешь, Григорий, — продолжал Хромой, — вольно или невольно печатным словом действительность как-то лакируется, приглаживается…

— Нет, ты не сторонник социалистического реализма, — рассмеялся Григорий, — но продолжай, продолжай.

— В общем, в жизни меня посылают подальше, а в реализме твоем печатном вежливо просят, хотя и туда же… — куда именно, Хромой, опять покосившись на Катю, уточнять не стал, — ну да ладно.

— Все печатают и печатают. Ну, прямо не Союз писателей, а Союз печателей! Словно кастрюли штампуют или там галоши, — продолжал Хромой. И сделал мрачный вывод: — В общем, и тут план по валу…

— Мальчики, вы посидите тут, я пойду фотографии с юбилея принесу, — сказала Катя.

Григорию было неприятно, что Катя ушла, и он потерял было всякий интерес к разговору. Но ненадолго — однокашники продолжали спор.

— Григорий ловко вывернулся со своей фантастикой, — в запальчивости сказал Евгений. — А по-моему, некоторые занимаются этим жанром только потому, что боятся писать обо всем прямо. Вот и маскируются под фантастов, да еще и пыжатся потом.

Евгений сердито махнул рукой, помолчал немного, после чего и заявил о кризисном, как он выразился, болоте в творческой среде.

Григорий невольно вспомнил дальневосточную тайгу и слова давнего своего товарища о папином ремне, который якобы помешал ему стать поэтом. Но одно дело, когда кто-то сам иронизирует над собой, и совсем другое, когда огульно смеются и обвиняют примерно в том же тех, кому ни кризисы, ни папин ремень не помешали.

«А все-таки во многом он прав, — думал Григорий. Особенно в отношении начинающих, кто еще не успел кем-то там стать, но очень того хочет».

— Как бы Григорий ни облагораживал фантастику, — сердито продолжал Евгений, — она как была брехней, так брехней и останется. Не о том надо писать. Я как преподаватель каждый год встречаюсь с новым курсом и каждый раз удивляюсь. Знаете, какое-то отчуждение выросло постепенно между нынешними студентами и преподавателями. Сперва я как-то терпел это, свою вину чувствовал, пытался разглядеть и понять то новое, что появилось в студентах. А курс уже ушел, уже следующий прет. И тоже приносит что-то свое. Даже мировоззрение у них не такое, как у нас. Но они и по отношению друг к другу такие же чужие. Зайди к ним в комнату. Поднимут головы, глянут равнодушно и опять уткнутся — кто в книгу, кто в стакан. Они ведь и напиваются как-то не так, как мы в свое время. Если уж кто из нас напивался, так мы всем общежитием или оберегали его от всякой дури, или напивались вместе с ним. А эти… — Евгений опять махнул рукой. — Спроси-ка, Григорий, у Славы про нынешних «редкачей».

«Вот так, не у Хромого, а у Славы. Значит, и у тебя до сих пор проявляется какое-то отчуждение. Сам не обзавелся кличкой и других стесняешься ею окликать. А вот негодуешь на эту самую отчужденность. И очень хорошо, что негодуешь. Да, был ты в студентах немного не таким, правильным чересчур. Но все-таки был своим».

А о «редкачах» сегодняшних Григорий уже слыхивал. Про то, что пьют они зверски. Еще бы — чисто мужская компания. Они и в былые времена выделялись по той же части. Но не до такой же степени! Один сопляк до того налакался, что умер. Своей мерзкой смертью парень словно плюнул всем в душу.

Случались трагедии и в их время. У «разведчиков» на первом курсе погиб Жора Ляльков, приехавший в Томск из Баку. Жора был на редкость красивым парнем, но как-то не придавал этому значения. Не в пример Сашке Стрелку, «редкачу» с их же курса. Стрелок, этакий черноброво-белолицый, Аполлон, прибыл в Томский институт словно для того, чтобы обучать вчерашних школьниц искусству разврата. И преуспевал в этом, пока его не попросили из института со второго курса…

Жора Ляльков готовился к танцам, гладил брюки. Налегая на утюг, оперся другой рукой о металлическую спинку кровати. И рухнул на пол. Бездыханный. Где-то там коротило на корпус утюга, и когда парень ухватился свободной рукой за кровать, притиснутую к батарее, то электрический ток побежал на свободу. Через сердце, сразу же остановившееся…

Что только ни делали врачи примчавшейся скорой, все тщетно. Самое обидное, что Жору можно было спасти, но его товарищи просто не знали, что делать в подобных случаях. Вообще-то знали, конечно, про массаж сердца, но очень уж неожиданно и как-то буднично все произошло. Просто взял да упал парень. Его даже не затрясло, как обычно бывает при поражении электротоком. Он и вскрикнуть не успел. Пока соображали, что к чему, драгоценное время ушло.

Случайная, непостижимо внезапная и обидная смерть…

И вот еще одна, уже далеко не случайная, но тоже обидная — самим своим фактом обидевшая других…

5

Преподаватель общей геологии Георгий Алексеевич слыл среди студентов наиболее справедливым наставником, а «редкачи» вообще были от него в восторге — он по традиции каждый год руководил их учебной геологической практикой.

После второго курса весь курс уехал в Хакасию на полигон геологоразведочного факультета. Там, недалеко от станции Туим, на берегу озера с не очень звучным названием Собачье стояли полуразвалившиеся дома брошенной деревеньки. Студенты селились не в сгнивших домах, а в палатках на склоне небольшой сопки.

Днем ходили в учебные маршруты. Тут, в степях Хакасии, геологу есть на что посмотреть. Место для полигона выбрали отнюдь не случайно — здесь в свое время прошли многие именитые геологи. А фамилию одного знаменитого исследователя, собственноручно вырезанную на стволе старой засохшей лиственницы, и теперь еще можно прочитать, хотя за многие годы буквы поистерлись, расплылись.

Во многих местах сохранились старинные горные выработки, когда-то вскрывавшие самые разнообразные рудопроявления. Иногда студенты находили красивейшие кристаллы. И даже самоцветы. И в известняках, выстилавших берега озера Иткуль, встречалось множество окаменелостей палеозойской фауны и флоры. В общем, геологический музей да и только. Студенты с огромным интересом бродили по громадному природному музею.

Георгий Алексеевич не случайно стажировал только «редкачей», а не гидрогеологов, например («гидруш», как их называли). Обе группы «гидруш» почти сплошь состояли из девчонок — не очень-то шли парни в гидрогеологи. Вода, она и в Африке вода. А честолюбивым молодым мужикам непременно хотелось если уж искать, так что-нибудь этакое, повесомее да поосновательнее.

Георгию Алексеевичу нужны были парни, он и выбрал «редкачей». Днем они под руководством Иванкина ходили в учебные маршруты, а вечерами и в выходные под его же руководством занимались строительством. Под стены брошенных домов подводили сваи — ржавые бурильные трубы, этого добра на полигоне хватало. Трубами поднимали дома — на собственных плечах. У Григория сохранился снимок, где они держат на руках дом. Концы труб — на их плечах. Голых по пояс, чумазых, как дьяволы, «гераклов» согнуло в дугу, ноги широко расставлены, буграми вздулись мускулы на голых торсах — чувствуется немалое напряжение. А они весело скалят в фотоаппарат зубы и сам черт им не брат. Дом возвышается над ними чудовищным паланкином, из дверей которого свесил ноги «восточный деспот» Витя Пушка, и на лице его — надменность. Заменив нижние сгнивающие венцы, дом осторожно опускали. Переделывали перекосившиеся двери, окна. Штукатурили стены. В общем, всего помаленьку — рубили, пилили, строгали, таскали на плечах тяжеленные бревна. Каждому пришлось поработать и грузчиком, и плотником, и столяром, и каменщиком, и землекопом. Делали нужное дело — благоустраивали полигон и зарабатывали деньги. В итоге «редкачи» за лето помимо учебной программы проходили курс трудового воспитания. И кто не умел держать в в руках топор или рубанок, тот научился. А то ведь попадались и такие, что гвоздь вбить не могли без посторонней помощи. Подобные неумехи после практики смело брались за любое дело.

Георгий Алексеевич помимо того, что обладал профессорскими знаниями, имел самые разнообразные навыки и знал кучу полезных вещей. А попутно демонстрировал простую рабочую смекалку.

Уставали, конечно, парни. Ох, как уставали! И роптали поначалу, наработавшись до кровавых мозолей на руках. Но любая работа, где необходимо пораскинуть мозгами, имеет свойство затягивать. И даже те немногие, кто поначалу роптал, в конце практики не находили себе места, скучали в палатках. У них, что называется, чесались руки. По работе…

Каждое лето Георгий Алексеевич уводил очередную группу в горы Кузнецкого Алатау. К походу готовились заранее — сушили сухари, сушили картошку, нарезав ее ломтиками. Картошка на солнце темнела — чуть ли не до угольной черноты.

Еще до обеда, до первого большого привала по горло вкусили геологической романтики. Рюкзаки становились тяжелее с каждым километром. Шли молча, яростно размазывая по рукам и лицам осточертевших комаров и проклиная тот день и час, когда приспичило выучиться на геолога. Лишь изредка слышался сдержанный смех, когда с железным грохотом падал Рома. Он нес не тяжелую, ко громоздкую жестяную печку и трубу к ней, торчащую выше его головы. Трубой Рома все чаще и чаще цеплялся за кедры и прочие хвойные преграды. Когда в очередной раз он с устрашающим шумом упал на ровном месте, Георгий Алексеевич обернулся (шел он в голове колонны), оценивающе посмотрел на поверженного Рому. Кивнул на него и сказал под общий смех:

— Пожалуй, тут и остановимся…

С огромным облегчением сбросили рюкзаки, повалились вслед за Ромой. Иванкин с прищуром оглядел их, спросил:

— Ну, орлы, кто умеет костры сооружать?

Уставшие орлы молчали — умельцев что-то не находилось. Георгий Алексеевич, улыбаясь одними глазами, достал из рюкзака легкий топорик и собрался было сам рубить хворост. Но поднялся один, поднялся другой, а еще через минуту никто не сидел без дела — двое пошли к реке за водой, еще двое возились с продуктами, несколько человек таскали хворост, другие рубили его. Сам Иванкин, удовлетворенно посматривая на студентов, вырубал рогульки для костра.

Часа через два двинулись дальше. Георгий Алексеевич повел отяжелевший после обеда отряд медленно. Останавливался возле интересных скальных обнажений. Показывал. Объяснял. И студенты уже не просто шли, погруженные в самые мрачные от переутомления думы. Теперь они шли как настоящие геологи-поисковики — все вокруг замечая, на все обращая внимание. Многие достали из рюкзаков геологические молотки, внимательно рассматривали образцы породы. Наверное, поэтому и усталость переносилась легче.

Тайга становилась все более мрачной и труднопроходимой. Шли настоящими дебрями, и не один из них думал о том, что здесь не ступала нога человека. И, конечно же, здесь могло быть никем не открытое месторождение. Даже Витя Пушка стал внимательно рассматривать камни, которые попадались все реже. И когда увидел покрытый мхом, странно правильной формы булыжник, раздолбал его в прах.

— Братцы! — возопил Пушка и бросился догонять уходящих товарищей. Остановились — несомненно, Пушка нашел что-то интересное. Ни сейчас в походе, ни в учебных маршрутах Пушка особенного рвения к найденным каменюгам не проявлял, резонно полагая, что и без него их все переколотят. Останется только посмотреть, что именно там наколотили горе-геологи. И вообще больше живностью, всякими травками да букашками умилялся. А тут, ишь ты, как его разохотило! Ждали с нетерпением — чем черт не шутит — вдруг и в самом деле месторождение! Вот бы они утерли нос многоопытным геологическим асам! А месторождение назвали бы Викторией — и в честь первооткрывателя, и в честь собственной победы…

Запыхавшийся Пушка подбежал к Георгию Алексеевичу и с ходу сунул ему под нос отколотый образец:

— Кирпич?!

Иванкин взял образец, повертел его в руках.

— Да, кирпич…

Ошарашенные «редкачи» воззрились на злосчастный кирпич, не зная о чем и думать — не с самолета же он упал. Вот тебе и не ступала нога человека, вот вам и месторождение…

Иванкин равнодушно бросил кусок кирпича и, ничего не объясняя, повел отряд дальше. Метров через сто тайга расступилась, и они вышли на широкую поляну. На берегу речки стояло странное, почерневшее от времени бревенчатое сооружение, чем-то похожее на карикатурный комбайн.

Сделали привал. Расселись кто где и стали слушать Георгия Алексеевича. Он объяснил, что сооружение это предназначено для промывки золотоносного песка. В начале века тут вели промышленную добычу золота.

— Как же сюда затащили все это? — с недоумением спросил кто-то.

— Зимой, где возможно, на санях по льду реки. А дальше — волоком.

С полчаса с любопытством осматривали сооружение. Иванкин терпеливо объяснял принцип его работы. Потом сказал:

— А теперь, друзья, сделаем безостановочный марш-бросок до первых скал. Это необходимо, чтобы завтра до темноты выйти к зимовью. Не отставать! Плакать молча!

Марш-бросок, если можно так назвать утомительное движение по едва заметной тропинке с многочисленными завалами, через которые нужно переползать, длился часа три и вымотал всех до предела. Приходилось только удивляться самому Иванкину. Пожилой уже — с их точки зрения — человек, он, казалось, не знал усталости. «Друзья» же, которые были моложе его в два с половиной раза, и то порою не выдерживали — один на ходу ткнулся к дереву, сполз на землю.

— Братцы, не могу больше…

Студенты и не подозревали, что начал действовать жестокий профессиональный отбор на пригодность. К сожалению, он нередко чересчур запаздывает и ломает, казалось бы, сложившиеся судьбы. Тому парню повезло — он вовремя успел проверить свои возможности и институт окончил по другой специальности, не связанной с такими перегрузками.

На ночлеге натянули палатки. Но многие последовали примеру Иванкина. Устроились поближе к прогоревшему костру — развели его огромный, почти пионерский, и угли источали тепло всю ночь — под кедрами настелили хвойного лапника и расположились на нем, с головой зарывшись в брезентовые чехлы от спальников. Тяжелые ватные спальники оставили, конечно, на полигоне — их только на тракторе возить, а чехлы Иванкин велел взять:

— И не, замерзнете, и комары не прокусят.

На второй день шли по гольцам Кузнецкого Алатау. Тайга осталась внизу. Лишь на обширной террасе у подножия самой высокой вершины Кузнецкого Алатау — горы Верхний Зуб — стоял негустой лес. На берегу озера — вместимое зимовье. В нем установили принесенную новую жестяную печку — от прежней, стоявшей тут когда-то, остались лишь железные «лохмотья». Протопили, выгоняя затхлость и сырость, и сразу как-то уютно стало в ветхом домике — не зря, значит, тащили сюда треклятую печку.

Иванкин все-таки очень устал. Непрерывно пил большими кружками крепкий чай. Парни же разбрелись вокруг сзера. Оно называлось Рыбное. Георгий Алексеевич объяснил, что озеро особенное — горное и таежное одновременно. Поэтому в нем водится таежная рыба хариус, предпочитающая чистейшую воду. Сибирская форель.

Любители порыбачить вскоре стояли на берегу с удочками, а самые заядлые пошли вниз по речушке, вытекающей из озера. Затемно возвращались один за другим рыболовы, вываливали серебро улова на разостланный возле костра брезент. Рыбины прыгали, выгибаясь дугой. Одна умудрилась сигануть в костер.

— Сама подсказывает, что нам нужно делать…

Иванкин вытащил незадачливую рыбину из огня, достал охотничий нож и ловко выпотрошил ее. Нашел в рюкзаке лист бумаги, плотно обернул им рыбу в несколько слоев и швырнул обратно в костер, в самое пекло. Бумага сразу вспыхнула. Студенты с недоумением посматривали на Иванкина — что он делает, обгорит ведь хариус, обуглится. Тот выждал несколько минут, выхватил из огня черную головешку, некогда бывшую рыбой. Подбрасывая на ладонях, остудил немного и ловко сорвал черную корку с одного бока, затем с другого. Посслил и с аппетитрм стал есть. Парни смотрели во все глаза — бумага вопреки ожиданиям не сгорела полностью, не дался огню нижний ее слой, прилипший к чешуе. Рыба же благодаря бумаге не обуглилась, а испеклась.

До поздней ночи пекли в костре хариусов.

На следующий день совершили восхождение на Верхний Зуб. В Кузнецком Алатау горы, относительно невысоки, даже внушительный на вид Верхний Зуб дотянул всего до высоты 2178 метров. В общем, не Памир, не Тянь-Шань и не Альпы. Но граница вечного снега тут, в Сибири, намного ниже, и с Верхнего Зуба открылась прекрасная панорама молодых островершинных гор альпийского типа — частокол «зубов» с языками снежников и ледников по склонам.

Синее небо с белыми курчавыми облаками, цепляющимися за белоснежные вершины. Только две краски — белая и синяя. Но какой чистоты!

Стояли притихшие студенты на плотном снегу. Загорали, раздевшись по пояс, — комаров тут нет. Смотрели в лицо первозданной природе, и незнакомое чувство переполняло их, вспомнилась песня:

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы —

просто некуда деться.

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах свое сердце…

На всю жизнь запомнились Григорию горы Кузнецкого Алатау. Позже он побывал на более внушительных пиках Памира и Тянь-Шаня, но, штурмуя их, всегда вспоминал свою первую покоренную вершину — Верхний Зуб. Как гордо стоял он тогда, возвышаясь над Кузнецким Алатау, над всем этим величием. И, замирая, думал, что, может быть, где-то рядом бродит снежный человек…»

Высота 4100

Вид, что открывался отсюда, захватывал дух. Горы прорвали ярко-синее небо. Величественные вершины, казалось, спали, укрывшись облаками. На белоснежные склоны было больно смотреть. И хотя природа поскупилась на краски, зато какие это были краски!

Негнущимися пальцами я запихивал в бутылку записку. Бог приплясывал рядом. В записке значилось:

«9.08.72 г., 8 часов вечера. Здесь были студенты Томского политехнического института Богуславский Сергей Петрович и Николенко Григорий Васильевич (Бог и Пыч). Замерзаем, бежим назад…»

Занесла нас на вершину Каратегинского хребта безрассудная молодость. Не далее как сегодня утром у нас и мысли не было о восхождении. С утра мы настроились не вылезать из спальников по крайней мере до обеда. Впервые за месяц не нужно вставать и идти в очередной изнурительный маршрут. Из маршрута обычно возвращались поздно вечером с полным рюкзаком камней. Отряд базировался на высоте 2000 метров, маршруты поднимались до 3000, поэтому тяжелы были вдвойне. Как назло, весь месяц стояла прекрасная, «рабочая» погода, и как мы ни молили о дожде, дождя не было. Люди выдохлись, и вот, наконец, начальник отряда Сергей Генсюровский объявил выходной день, несмотря на рабочую погоду.

Но странно устроен человек. Перед каждым маршрутом нас с Богом приходилось поднимать подъемным краном, роль которого попеременно, исполняли Генсюровский и старший геолог Владимир Шибаев. А тут мы сами поднялись и совершенно не знали, куда себя деть. Лениво побросали мяч, пока он не улетел в сай. Позабавлялись, спуская в тот же сай камни. С интересом наблюдали, как прыгали, словно мячик, огромные глыбы, летели вниз, стремительно уменьшаясь в размерах и разбиваясь вдребезги далеко внизу…

— Обвала захотелось? — Генсюровский выглянул на шум из камеральной палатки, где он корпел над геологической картой, — лучше идите очистите от югана тропу к перевалу!

Юган, жгучая папоротниковидная трава в пояс высотой, доставляла нам немало хлопот. При соприкосновении с телом она не жгла, как крапива, но через некоторое время появлялись огромные, очень болезненные волдыри.

Истребив коварную траву, мы опять оказались не у дел, но от начальства на всякий случай держались подальше… А к обеду созрел план. Очень легкомысленный, прямо скажем, план. Мы знали, конечно, что там, наверху, температура отличается от здешней. Но снежник начинался от наших палаток, почти не таял даже в жаркие дни, только покрывался красными проплешинами. И мы пошли на штурм высоты в 4100 в одних рубашках. Нам предстояло преодолеть два с небольшим километра, но мы, несмотря на маршрутный опыт, трудность этих километров явно недооценили. Поэтому ничего с собой не взяли, не считая двух фляжек чая и геологических молотков.

Справедливо полагая, что начальству о нашем плане лучше узнать попозже, когда мы будем в недосягаемой зоне, я подозвал самого медлительного горнорабочего, местного жителя таджика Турсуна и попросил сообщить Сергею Алексеевичу, что «идем на 4100». Турсун с сомнением покосился на наши легкие «доспехи», достал из кармана стеганого халата небольшой пузырек, вытряхнул на ладонь щепотку зеленого насвая, кинул под язык и лишь после этого пошел неторопливо к Генсюровскому. Мы скорым шагом уходили к перевалу и, поднимаясь по склону, видели весь лагерь, раскинувшийся на террасе, бредущего по нему Турсуна. Возле камеральной палатки Турсун остановился минут на пять, чтоб выплюнуть насвай. Когда он раздвинул полог палатки, мы перевалили через гребень скалы и скрылись за ним.

Часа через три вся необдуманность нашей затеи стала ясной, но ни я, ни Бог не хотели в этом признаваться. С высотой становилось заметно холоднее. Судя по растительности, мы миновали лето, осень и вступили в зиму. Склон становился круче, и каждый метр давался все труднее и труднее. Возможно, мы и повернули бы назад, но горы скрадывали расстояние. Намеченный путь лежал перед глазами, вершина виднелась обманчиво близкой, и мы карабкались выше и выше. На восьмом часу, совершенно обессиленные, где ползком, где на четвереньках, то и дело сползая по заснеженной каменной россыпи вниз, одолели последние метры.

И вот мы наверху. Отдохнуть на таком морозе при пронизывающем ветре невозможно, любоваться панорамой гор пришлось недолго: солнце виднелось где-то внизу, ущелья заволакивала зловещая тьма, и лишь хребет, по которому мы поднялись, чертил белыми зигзагами наступающую мглу. Засунув бутылку с записями покорителей вершины на место, в каменную пирамиду, мы поспешили вниз. Срезая расстояние, решили бегом спуститься по очень крутому снежнику (подниматься по нему не осмелились). Минут за пятнадцать преодолели расстояние, на которое перед этим потратили часа полтора. Но забирая по склону влево, вдруг выскочили на плотный снег. Не удержали и трикони — железные шипы на ботинках. Мы разом упали, заскользили вниз, отчаянно пытаясь удержаться, тормозя молотками и триконями. Снежный шлейф из-под режущих наст триконей летящего впереди Бога, бил мне в лицо. Скорость росла, быстро приближались камни в конце снежника. Нас швырнуло, и от удара я потерял сознание.

Очнулся от холода в ледяной воде, натекшей из-под уступа, которым кончался снежный язык. Я был цел и невредим, если не считать сильной, разламывающей виски головной боли. Богуславский лежал рядом и, судя по стонам, тоже очнулся. Немного придя в себя, мы выбрались на сухое место, дрожа от холода, отжали мокрую одежду. Мы прекрасно понимали всю серьезность своего положения, поэтому все делали быстро и молча. Богуславский, прыгая на одной ноге, пытался попасть в штанину другой и неожиданно замер в этой неудобной позе. Округлившимися глазами он смотрел на что-то позади меня. Я резко оглянулся и тоже застыл на месте.

Из-за ледяного уступа медленно вышел человек. Он волочил правую ногу, одна рука висела плетью. Появление человека тут, в этих диких местах, само по себе было удивительным. И удивление наше нарастало с каждой секундой. Очень странный был этот человек… Широкое, приземистое туловище. Необычно короткая шея, как бы втянутая в плечи. Низкий, убегающий назад лоб. Широкий безгубый рот. Широкий нос с большим и круглыми ноздрями. Подбородок срезан. Лицо безволосое, но тело покрыто длинными редкими волосами, которые мы сперва приняли за одежду.

— Йети! Снежный человек! — сдавленно проговорил Богуславский.

То, что мы сделали в следующую минуту, трудно объяснить. Или сказался нездоровый ажиотаж, поднятый в последние годы вокруг снежного человека, или по какой другой причине мы, молча переглянувшись бросились на снежного человека. Йети был явно ранен — очевидно, тоже сорвался со снежника, и мы надеялись легко его скрутить.

Схватка длилась недолго. Йети здоровой рукой легко, как котенка, поднял меня и посадил на снежный трамплин, который был выше моего роста. Протянув руку назад, он взял за шиворот висевшего у него, сзади на шее Бога, подняв над головой (что-то лопнуло и с треском посыпалось на камни) и посадил рядом со мной.

— У-у-ух! — приглушенно выдохнул йети.

Мы смирно сидели на снегу, испуганно смотрели на него с высоты, на которую он нас с такой легкостью вознес. Снежный человек тоже смотрел на нас, смотрел печально, как-то очень человечно. И довольно долго. За спиной у йети, в ущелье, чернела ночь, а его самого ярко освещали косые лучи солнца. Я отчетливо видел, что морщинистую кожу снежного человека покрывают старые заросшие шрамы. Неожиданно я понял, что стоящему перед нами человеку очень много лет…

Йети, тяжело припадая на больную ногу, уходил в сторону Гиссарского хребта. Мы сидели там, куда он нас посадил, и смотрели ему вслед. По снегу тянулась цепочка отпечатков босых ног, запятнанных с одной стороны кровью. Йети давно скрылся за скалой, а мы с Богуславским все смотрели на эти следы. Нам было очень стыдно…

На камнях осталось лежать разорванное ожерелье из больших клыков, судя по всему, медвежьих. Мы тщательно их собрали.

Но надо было торопиться, о чем напомнила взмывшая далеко внизу красная ракета: в лагере начали беспокоиться. И мы пошли вниз. В отряд пришли глубокой ночью, в кромешной тьме. Пришли в лохмотьях вместо одежды, с волдырями от югана по всему телу. Нашему сбивчивому рассказу никто не поверил. И только ожерелье поколебало скептицизм наших старших товарищей. Наутро почти весь отряд ушел к снежному человеку, на высоту 4100. Идти дальше, в глубь гор, без специального альпинистского снаряжения оказалось невозможно, и отряд, пройдя по следу несколько километров, вернулся. Странно, но я и Бог были даже рады этому обстоятельству.

Теперь наш лагерь походил на встревоженный улей. Радист не отходил от рации, пытаясь отстукать базе, что необходим вертолет, что с ума он не сошел, что Генсюровский и Шибаев стоят рядом и тоже трезвы… Таджик Турсун рассказал о легенде, слышанной им от отца. Любопытная легенда. С незапамятных времен жители отдаленных кишлаков Гиссарского и Каратегинского хребтов Тянь-Шаня встречали человека-медведя. Встречали очень редко и обычно высоко в горах. Вроде бы даже по его имени назван хребет Каратегинский, что означает «медвежий». Встреча с человеком-медведем обещала долгую жизнь, так как по преданию он был бессмертен.

— Насчет бессмертия в легенде немного того… На то она и легенда, — сказал Богуславский, — но ведь он мог прожить достаточно долгую жизнь, чтобы на памяти нескольких поколений людей прослыть бессмертным. Ведь прожил английский крестьянин Томас Парра без малого 153 года и умер, извините, от обжорства. Великий Гарвей при вскрытии не нашел серьезных старческих изменений в его организме. Пусти в эти горы подобного Парру… — Бог небрежно повел вокруг рукой.

— И тебя с ним на пару! — рассмеялся Шибаев. — И родится легенда о вечном студенте… Хотя, конечно, что-то есть в твоих рассуждениях.

Шибаев задумался, потом сказал:

— Дайте-ка мне ожерелье, попробую отдать клыки на анализ…

На следующий день из Новобада прилетел МИ-4: на базе все-таки решились отправить к нам вертолет. На нем прибыл сам начальник экспедиции. С врачом… Начальник экспедиции, пораженный убежденностью всего отряда, разрешил сделать на вертолете облет близлежащих вершин, но так и остался при своем, очень нелестном для всех нас мнении. С тем он и отбыл обратно на базу, объявив по выговору Генсюровскому и Шибаеву «за синдром снежного человека, приведший к потере трех отрядодней…»

Практика подходила к концу. Однажды к нам в палатку заглянул Шибаев.

Сегодня Турсун ходил на ишаках за продуктами. Принес почту, есть и вам по письму. Вот, возьмите…

После того, как мы прочитали письма, Шибаев неожиданно заговорил о снежном человеке, которого встретили месяц назад.

— Вы знаете, а ведь, похоже, это был неандерталец! Да, именно неандерталец, доживший со времен палеолита до наших дней.

— Не может быть! — воскликнули мы оба. — Он что же, бессмертный?

— Да, бессмертный, — как-то очень уж обыденно сказал Шибаев, — смерть совсем не обязательный спутник жизни. Может быть, жизнь имеет вполне определенную продолжительность не оттого, что бессмертие противоречит самой природе жизни. Более того, бессмертие — излишняя роскошь, тормоз для развития вида в целом. Процветающие ныне виды животных утратили в процессе эволюции свое бессмертие, способность обновлять — полностью обновлять, без следов! — изнашивающиеся клетки. Вероятно, у всех основных групп животных существовала тупиковая, «бессмертная» ветвь. Эти ветви засохли, но остатки былой «роскоши» уцелели до сих пор. Это латимерия, которую удивленные ученые называют живым ископаемым, Несси из шотландского озера. Возможно, в этот ряд когда-нибудь встанет обыкновенная щука — всем известны случаи ее удивительного долголетия. Наконец, это наш снежный человек-кеандерталец. Эти виды погибают от болезней, голода, ран. Но им неведома смерть от старости, и при благоприятных условиях они могут прожить сколько угодно. Парадокс, но вид, каждая особь которого бессмертна, обречен на вымирание. Они, бессмертные, не умеют приспосабливаться к изменяющейся среде. Кто знает, может, именно по этой причине вымерли динозавры…

— Но ведь мозг неандертальца ненамного уступает нашему. Как может его память нести в себе груз тысячелетий? — спросил я Шибаева.

— Несомненно, у него есть разум. Но вряд ли он впитал в себя опыт тысячелетий. Его сознание скользило сквозь века, растянувшись самое большее на сотню лет. Обновлялся мозг, обновлялся разум. Но разум оставался на своем первоначальном уровне, не прогрессировал. За это время смертный хомо сапиенс, заплатив миллиардами жизней, поднялся на недосягаемую высоту. Мне такое бессмертие напоминает так называемое бессмертие простейших — многократное повторение самих себя делением. Эти организмы не знают, что такое смерть. Так и наш неандерталец. Непрерывно обновляя изнашивающиеся клетки, он тоже повторяет самого себя, но в одном теле.

Далее Шибаев объяснил нам, что неандерталец, по последним данным, не является нашим предком, а развивался параллельно с ним, поэтому нам повезло — мы не бессмертные… Сказал, что в принципе возможность бессмертия уже доказана учеными.

— Они тщательно изучили секвойю. Она способна прожить до пяти тысяч лет, это всем известно. Оказалось, что клетки этих деревьев, которые тысячелетия активно размножались, ничем не отличаются от таких же клеток молодых саженцев! То, что мы называем старением, у них отсутствует…

Шибаев некоторое время наблюдал, какую реакцию произвели его слова. Потом вытащил из кармана медвежье ожерелье, которое мы не видели с тех пор, как он у нас его забрал. На каждом клыке почему-то был приклеен маленький бумажный квадратик с цифрой.

— Такие ожерелья принято изготавливать из зубов хищников, добытых лично, — сказал Шибаей, — так, наверное, поступал и снежный человек. Часть этих клыков он добыл в пору своей молодости…

Шибаев взял клык под номером семь. Протянул мне бумагу с печатью республиканского Института геологии и геофизики:

— Это результаты радиоуглеродного анализа. Посмотри, какой возраст проставлен напротив этого номера.

Я глянул и ахнул. Напротив цифры семь значилось — сто тысяч лет!..

Обратный путь с гольцов крепко всем запомнился — на второй день закончились продукты. Никогда Григорию не было так тяжело, как в тот день. Позже случалось попадать и в более тяжелые переплеты — однажды он даже голодал четверо суток в ожидании вертолета. Но то первое испытаг ние, не такое уж, откровенно говоря, тяжелое, все переносили с огромным трудом — с непривычки.

Нестерпимая жара, усталость, чувство голода…

На последнем дыхании — уже темнело — вышли к старому прииску, откуда начинался их поход. На заключительном километре отряд, все время шедший тесной цепочкой, растянулся едва ли не на весь этот километр. Иванкин шел последним, следя, чтобы никто не отстал и не свалился. На месте он пересчитал всех, осмотрел критически лежащих вповалку парней. Долго о чем-то размышлял и заявил:

— Тут недалеко, по лесовозной дороге часа два, деревня Беренжак. Вы жгите костры, сушитесь, ставьте палатки, а я и еще двое пойдем в Беренжак. Утром вернемся с продуктами. Кто в силах пройти эти два часа?

Георгий Алексеевич умышленно не сказал, сколько километров до деревни. Километры — они пугают. А так не страшно — всего-то два часа до деревни, каких-то несчастных два часа после непрерывного двухдневного перехода. Да деревня сама навстречу поползет!

Каждый понимал, конечно, — им, прошедшим по тайге десятки километров, измотанным до предела, за два часа ни за что не добраться. Георгий Алексеевич удовлетворенно хмыкнул и выбрал двоих покрепче, в том числе и Григория.

Надолго, ох надолго растянулись два часа пути! Шли молча, не разговаривали — берегли остатки сил. Последние километры брели исключительно на силе воли, стиснув зубы, то и дело спотыкаясь в темноте, а порою и падая. Григорий не поверил своим глазам, увидев за очередным поворотом редкие огоньки окон, — не верилось, что бесконечный изнурительный путь кончился. Когда подошли к одному из домов, оказалось, что стоять на месте они не могут, падают. Могут только идти — падать вперед…

На подходе к Верхнему Зубу они повстречали в тайге двух охотников-профессионалов. Оказалось, Иванкин предусмотрительно узнал их адрес. К одному охотнику они и зашли.

Хозяин выставил бутылку самогонки, но Георгий Алексеевич посоветовал парням не пить. Сам же из вежливости выпил немножко с хозяином. И из вежливости же слушал захмелевшего охотника, хотя у самого невольно закрывались глаза, невольно клонилась поседевшая голова.

Григорий, отяжелев от еды, — умяли вдвоем здоровенную сковородку жареной картошки с малосольным хариусом, приготовленным по какому-то особенному рецепту, — лежал рядом с уснувшим товарищем в горнице на кошме, расстеленной прямо на полу. И сквозь дремоту слышал голос охотника — тот рассказывал Иванкину, как нужно охотиться на медведя.

— Тебе приходилось брать медведя? — вопрошал совсем уже пьяненький хозяин.

— Нет, — ответил Иванкин.

Григорий вспомнил — в тайге они наткнулись на медведя, вспугнули его. Георгий Алексеевич, сдернув с плеча двустволку, ушел ненадолго по следу, наказав студентам:

— За мной — никто. Стойте на месте. С мишкой шутки плохи. Мне его случалось добывать.

Григорий отметил, засыпая, — Георгию Алексеевичу случалось добывать медведя, но не приходилось его брать. Странно, успел он подумать. И провалился в небытие…

Утром, едва открылись магазины, они накупили еды — набили под завязку три рюкзака. Охотник в два приема Отвез их к старому прииску на тяжелом «Урале». На мотоцикле домчались мигом, и Григорий поразился — неужто они столь долго и трудно шли какой-то несчастный десяток километров…

На полигон «редкачи» вернулись повзрослевшими. Они по-прежнему занимались строительством, ходили в учебные маршруты под руководством Иванкина. И не замечали, что относятся к нему по-другому. Не просто с уважением, как к толковому преподавателю, а как к надежному старшему товарищу. И никогда больше не роптали, беспрекословно выполняли все его указания.

6

Практика заканчивалась, потихоньку засобирались домой. Парни шушукались по вечерам, готовясь к прощальному ужину. Снаряжали гонцов в ближайшие деревни.

Слону, не находившему себе места, взбрело в голову порыбачить напоследок в озере. Ушел один — никто не поддержал пустой затеи. А через час он прибежал обратно с вытаращенными глазами.

— Вот такой лапоть! — отмерил руками с метр. — Сорвался!

Птицами летели из рюкзака вещи, пока Слон не нашел там рыболовные крючки. «Редкачи» переглянулись. Пытались, и не один раз, рыбачить, да без толку. Пошли на озеро вслед за убежавшим туда Слоном, кое-кто прихватил удочки. Слон в позе рыбака со знаменитой картины Перова замер неподвижно, вперив горящие глаза в поплавок. Так продолжалось довольна долго. «Редкачи», хорошо зная характер Слона, мирно сидели на берегу, и удочки не забрасывали. Ждали событий.

Поплавок медленно, словно нехотя, лег набок. Слон резко подсек и побежал по берегу в ту же сторону, ни на секунду не ослабляя леску. А там, на конце, судя по тому, как леска секла во всех направлениях поверхность воды, было что-то солидное. И вдруг — вжик! — она со свистом вылетела из воды, а Слон неуклюже сел в мокрый песок, чудовищно ругаясь. «Редкачи» уже сообразили, что почем, и когда Слон поднялся, на том месте, где у него клюнуло, невозмутимо торчало штук пять поплавков.

— Карп, ей-богу, карп, — тараторил Слон, прилаживая к леске новый крючок и грузило. — Он сейчас жирует, сволочь. Видите, как осока ходит… Чамкает, гад! Слышите?

Слон зашвырнул новую удочку прямо в центр пятачка с поплавками. Притихли. Посидели минут пять, ревниво косясь на чужие поплавки — не клюет ли? Не клевало — поплавки сбились в кучу, лениво покачиваясь на легкой волне.

Неожиданно затанцевали и пошли в сторону сразу два поплавка. Каждому показалось, что клюнуло именно у него; и хотелось побыстрее поймать карпа, пока его другие не поймали. Но рыбина была лишь на одном крючке, другая же удочка лишь запуталась за леску. Бедного карпа, не успевшего сориентироваться, — и туда дергают, и сюда — в две руки вымахнули на берег. Здоровенная рыбина заплясала на берегу, подкрадываясь к воде. Слон пал на него животом, сгреб в охапку. Да, это действительно был карп, зеркальный карп с большими зеркальцами чешуи в три ряда, с «пилой» на верхнем плавнике.

В озере Собачьем, в этой луже водятся зеркальные карпы! «Редкачи», не веря глазам своим, любовались на присмиревшего красавца. Затем навели армейский порядок в своей артели и выстроились солдатским строем вдоль берега. Хоть и редко, но клевало. А вот вытащить еще одного карпа никому не удавалось.

— Эх, стальной бы поводочек! — вздыхал Слон, глядя, как вжикает вверх без рыбы и без крючка леска у очередного рыбака. У Слона не клевало, и он наладился подавать советы: — Не ослабляй! В сторону, в сторону веди!

Вели и в сторону, и вверх, и на себя тянули — тщетно. А клев затихал — нажировался карп, наобедался. И пришлось бы довольствоваться одной-единственной рыбиной, если бы напоследок не клюнуло у Слона. Что только не вытворял на берегу Слон, ведя рыбу. Балет, чистый балет! Слон вытащил-таки второго карпа.

— Ну ты молодец, Владимир Петрович! — только и сказал ему изумленный Иванкин. Он знал, что в озере водятся карпы, но на его памяти студентам еще ни разу не удавалось «зарыбачить» хотя бы одного.

Карпов зажарили к прощальному «банкету».

Преподаватели посидели немного и разошлись, не желая стеснять своим присутствием студентов. И те веселились всю ночь напролет. Уже светало, когда уцелевшие «редкачи» надумали пойти к «гидрушам». Вообще-то «гидруши» не очень привечали их, предпочитая парней поспокойнее. Но тем почему-то казалось, что все обстоит как раз наоборот, и смело повалили к палаткам девчонок, не сомневаясь в успехе предприятия.

На свежем ветерке Григорий немного пришел в себя:

— Э, му-у-жики, куда мы в гости без ничего? Давай, отложим это мероприятие.

Первым ушел в палатку Рома и тут же захрапел. Некоторые последовали его примеру. Оставшиеся еще закусили, и им захотелось поблагодарить Георгия Алексеевича. За все.

— Не-е, Иванкин — это человек! — заявил Вовка Ус. — И я хочу ему это сказать…

Пошли к Иванкину. Преподаватели жили в домиках. Георгий Алексеевич, как нарочно, обитал в самом дальнем. Где кто потерялся по дороге туда, «редкачи» и сами наутро не могли вспомнить. До цели дошел только Ус. Взобрался с трудом на высокое крыльцо. Устал. И прилег на подстилку рядом с лайкой Иванкина. Барсик подозрительно обнюхал незваного гостя, сморщился и безропотно уступил ему место.

Не стоило бы рассказывать об этой не очень красивой истории. Но тогда, к сожалению, пьянство-гулянство не считалось чем-то зазорным. Скорее, наоборот. Происшедший же случай подчеркивает еще одну черту любимого преподавателя — присущую ему деликатность, чувство такта. Он вставал всегда очень рано и, конечно, сразу обнаружил заблудившегося студента. Щадя его достоинство, Георгий Алексеевич разбудил Усатого очень хитро — так, чтобы тот не понял, что его разбудили. Ни единым словом не намекнул Георгий Алексеевич о конфузе, приключившемся с Усатым. И никто бы не узнал о нем, если бы не сам Ус — он очнулся за несколько минут до хитрого «маневра» Иванкина. И все понял. Ус вернулся в палатку, безжалостно растолкал Григория — тот, как ни странно, спал на своей койке — расспросил, что да как, да не было ли чего. И, успокоившись, рассказал о своем приключении.

Промелькнули годы учебы, разъехались по всей стране «редкачи». Взрослели, набирались опыта и все больше понимали, как много дала им геологическая практика под руководством Иванкина.

Не поверили они поначалу, что нынешние студенты написали жалобу на Иванкина. Мол, заставляет заниматься ненужным и непосильным трудом — строить дома и ходить в дурацкие и утомительные маршруты в горы. Но жалобу, увы, действительно написали. И написали ее «редкачи», которых по традиции стажировал Георгий Алексеевич.

Было над чем задуматься…

Выбор

Игорь медленно брел по аллее парка. Разноцветные осенние листья ковром устилали землю. Листья шуршали под ногами, и шорох их действовал успокаивающе.

«А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава…» — крутилась в голове мелодия старинной песни. Уже тогда люди, только-только вырвавшиеся из земных объятий, почувствовали, поняли горечь разлуки. Никогда раньше человек не отрывался от взрастившей его матери-земли, и горечь эта была особенной. И после Возвращения все, буквально все, видится в ином свете. Трудно передать чувства, с которыми космонавт опускается на зеленый ковер травы, гладит шероховатый ствол белой березы. Музыкой кажутся стрекот кузнечиков, птичий щебет. Воздух не вдыхаешь, а пьешь, смакуя каждый глоток. Настоящий его вкус, пьянящий аромат не каждому суждено оценить. Понимать его начинаешь после многомесячного пребывания во Внеземелье, когда радуешься каждой былинке, каждому камешку на дороге, когда все человеческие лица одинаково прекрасны. И хочется, чтобы всегда вот так же ласково светило солнце, как оно может светить только тут, на Земле. Светить для всего живого, для людей.

Недолго длится этот праздник чувств. Поэтому столь неповторимы и незабываемы первые после возвращения дни. Но сейчас праздника не получалось. Крутиков не мог сказать точно, когда это началось. Нечто странное он заметил в себе с первого дня, но не придал этому особого значения. После спусков в недра Юпитера много чему не придаешь значения. А последний спуск оказался очень тяжелым. Космический корабль-батискаф вошел в неисследованную зону, спустился за Уровень. Что увидел там Игорь, еще предстоит разобраться планетологам. Похоже, и в нем самом нужно разбираться…

Сперва Крутиков не обращал внимания на необъяснимые раздражительность и злость, которые временами стали проявляться у него по отношению к людям. Объяснял эти вспышки нервным переутомлением на Юпитере. Впервые задумался после странной встречи.

Игорь возвращался от старого приятеля, с которым опробовал немало космических трасс. Настроение было хорошее, Игорь неторопливо брел по опустевшей улице, наслаждаясь видом вечернего города. Вдруг он почувствовал злобу. Повода для нее не было, да и не могло быть. Злость проявлялась не к кому-то конкретно, а ко всему живому, ко всем людям, этим жалким муравьям, копощащимся в своем вонючем городе. Крутиков даже остановился, стараясь подавить в себе странное чувство. И тут он обратил внимание на смуглого человека с резкими чертами лица и пронзительным взглядом черных глаз. Человек смотрел куда-то мимо, губы его презрительно кривились. На Игоря он не обратил внимания, прошел как мимо пустого места, хотя они были одни на пустынной улице. По мере того, как человек удалялся, у Крутикова ослабевало чувство злобы. Но совеем она не прошла, и Игорь с удивлением отмечал в себе несвойственную ему жестокость. Это настораживало, он стал присматриваться к себе.

А вскоре Крутиков по-настоящему испугался. Случилось это в городском зоопарке, когда он подошел к пантере и вдруг почувствовал, что становится лютым зверем. Его переполняло враждебное отношение к толпящимся вокруг людям. С каким бы удовольствием разорвал их всех на куски!.. Игорь физически чувствовал, как тяжелеет его взгляд. Непреодолимое желание причинять страдания окружающим заставило шагнуть вперед. Испуганно отшатнулась какая-то женщина, перехватившая его взгляд. Он опомнился, усилием воли заставил себя повернуться и уйти. Потом он долго стоял возле зоопарка, прислушиваясь к себе. Кажется, он начал понимать…

На Юпитере, за Уровнем, Игорь потерял сознание. Там было светло, свет шел от раскаленных недр планеты. В неверном свете жидкую атмосферу планеты пронзили черные молнии. Они ослепляли, эти черные молнии. Он почувствовал нестерпимую боль, словно кто-то колол каждую клеточку, каждый нерв его тела. Черные молнии тянулись к кораблю, окутывали его. Боль стала невыносимой. Игорь потерял сознание. Автоматы вывели батискаф на поверхность планеты, виток за витком раскручивая над планетой корабль с бесчувственным человеком на борту. На аварийный сигнал с Европы вылетела спасательная ракета. Крутикова спасли.

Несколько месяцев он провел в больнице на Ганимеде, пока не окреп достаточно, чтобы вернуться на Землю. И вот тут, на Земле, он обнаруживает в себе странные свойства. Было над чем задуматься — за Уровнем Игоря не покидало ощущение чьего-то присутствия. Словно кто-то невидимый наблюдал за ним. Долго наблюдал, прежде чем основательно изучить… Но только ли изучить? Конечно, пока это догадки, малообоснованные предположения. Никто их всерьез не примет. Но как бы там ни было, он стал аккумулировать все плохое, что есть в людях. Непостижимым образом Игорю передавались эти их стремления, чувства, желания. Плохих людей мало, но у любого, самого хорошего человека всегда найдется неприятная черточка в характере. Это не страшно — человек должен уметь не замечать маленькие слабости товарищей, друзей, даже просто знакомых: А он сразу их впитывает. Встретившись с тем незнакомцем на улице, он, по существу, прошел сквозь него, прошел сквозь его злобное «я». Правда, оно пока не проявляется в нем. Несомненно одно — все эти чужие чувства, аккумулятором которых он стал помимо своей воли, со временем переполнят его, вытеснят его собственное «я». Страшно подумать, в кого он может превратиться. Для него это будет моральным самоубийством, а для людей он станет потенциально опасным. Собрать все пороки мира что-то да значит… Не превращается ли он в чье-то оружие, направленное против людей? Если это так, его присутствие среди людей нежелательно. Впрочем, для космолетчика пребывание на Земле — очень редкие праздники. Но придется навсегда отказаться и от них. Необходимо отказаться, как ни тяжело будет это сделать…

Того, случайного прохожего, он встретил второй раз. Игорь уже привык к своей способности чувствовать людей и не удивлялся…

Игорь уже убедился — чем больше он вбирает в себя, тем с большей жадностью поглощает эти мелкие, подлые нравы. Придет время, и они в полной мере проявятся в нем самом. Но что, если о его необычных свойствах узнают все…

Игорь зашагал увереннее. Сомнений больше не оставалось. Он встретит незнакомца еще раз, постарается сделать из него доброго человека. Игорь настолько уверился в этом, что почувствовал в себе странные изменения, ему стало легко, и, казалось, весь мир стал иным.

Игорь вышел из парка и пошел по улице. Туда, куда он шел, легко уехать на любом транспорте. Но Игорь специально пошел пешком. И там, где он проходил, появлялось больше веселых и радостных лиц.

Прощаясь на трамвайной остановке, однокашники еще раз напомнили Григорию, о чем нужно писать и о ком:

— О таких людях, как Георгий Алексеевич, о «загнивающей» молодежи. А ты над фантастикой умиляешься…

Григорию так и хотелось крикнуть им: «Да не писатель я, не писатель! Трудно, ох как трудно стать писателем. Гораздо легче его ругать и учить уму-разуму, что и делают все, кому не лень».

Григорий как-то отважился на повесть, фантастическую, разумеется. Писал ее более месяца. И до такой степени перешел во власть своих инопланетных героев, что, по словам жены, вести себя стал не по-человечески. По ночам вскакивал, писал что-то. Днем же ходил как в воду опущенный.

Вот так и живет, душу свою выворачивает наизнанку. Независимо от того, что он написал и напишет, — на частоколе строчек всегда он сам, распятый собственными руками.

Григорий, если разобраться, и кризис свой «творческий» придумал только затем, чтобы не распахивать душу перед всем честным народом.

Впрочем, стоит ли вообще о пережитом писать? Кто будет читать твою писанину? Полки книжных магазинов и без твоих творений забиты этой самой «нечитабельной» литературой. А вот фантастику поищи-ка… А посему писать фантастику выгодно — пиши хоть левой ногой, покупатели все равно найдутся…

Но ведь фантастика тоже литература, и в первую очередь рассказывает она о людях, а уж потом обо всем остальном.

Ну, уж если уходить в фантастику, тогда геологов, о которых пишет Григорий, нужно просто переместить на другую планету. Делается это легко — Земля переименовывается, допустим, в Терру, планету какого-нибудь далекого созвездия. Значит, не геологи, а террологи. И, не по тайге они пойдут, а по какой-нибудь сельве, куда для достоверности нужно запустить не медведя, а пару инопланетных зверушек покровожаднее, коих и выдумывать не надо — вон их сколько, табунами бродят по страницам многочисленных фантастических произведений. И заголовок будет — не «У камня на распутье», а «У камня на Терре». Все прочее остается, как было. Но теперь, будьте уверены, повесть читать будут и узнают и о студентах-геологах, и о Георгии Алексеевиче, и о многих вполне реальных событиях, о которых автору так хотелось рассказать…

Июль 1986 г.

2

Человек прямостоящий (лат.).

3

Зверь, не знающий мира (ит.).

4

Но я говорю и по-английски (англ.).

5

Манера выражаться (фр.).

Content

Василий Васильевич Головачев, Александр Александрович Бушков, Василий Васильевич Карпов
Реквием машине времени

Василий Головачев РЕКВИЕМ МАШИНЕ ВРЕМЕНИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПРЕЛЮДИЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОДНИ МЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НАД МИРОМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ВЛАДЫКИ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Александр Бушков АНАСТАСИЯ (Печатается с сокращениями)

Верстовой столб 1. ПОЕДИНОК НЕ ПО ПРАВИЛАМ

Верстовой столб 2. ПРАЗДНЕСТВО ПО ВСЕМ ПРАВИЛАМ

Верстовой столб 3. ЗА ПОРОГОМ МРАКА

Верстовой столб 4. БУГОР

Верстовой столб 5. ТАМ ПЕСОК ГОРЮЧ…

Верстовой столб 6. ОСЕННИЙ СНЕГОПАД

Верстовой столб 7. ЧЕЛОВЕК ИЗ ВОЙНЫ

Верстовой столб 8. О ЗЛАТОУСТЕ

Верстовой столб 9. СЕРЫЙ МОСТ

Верстовой столб 10. РУБЕЖ

Верстовой столб 11. СЛАВНЫЙ ГОРОД ТЮМ, ФОРПОСТ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Верстовой столб 12. НА ЗАКАТ

Верстовой столб 13. СОН О РЖАНЫХ АПОСТОЛАХ

Верстовой столб 14. ПОД НИЗКОЮ, РЖАВОЙ ЛУНОЙ…

Верстовой столб 15. АТЛАНТЫ ДЕРЖАТ НЕБО

Василий Карпов У КАМНЯ НА РАСПУТЬЕ

1

А ведь он прав…

2

Борьба

3

4

Три горошины

5

Высота 4100

6

Выбор

2