Энн Грэнджер

Любопытство наказуемо

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

© 2008 by Ann Granger

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Спасибо всем, кто помогал мне в подготовке книги. Я очень признательна Алану Шоттеру за подробное описание старого саутгемптонского вокзала; Грэму Парксу за сведения о швартовке парома в Хайте (Хантс) до того, как там построили причал; и, как всегда, моей «сестре по перу» Анджеле Арни, которая возила меня по национальному парку Нью-Форест и щедро дарила свое гостеприимство.

Я очень благодарна и всем тем, кто регулярно поддерживает меня в моих трудах: редактору Клер Фосс, агенту Кэрол Блейк и, самое главное, моему мужу Джону.

Часть первая

Глава 1

Элизабет Мартин

Напротив меня в купе первого класса сидел господин в новеньком черном цилиндре, укутанном до самых полей в большой белый шелковый платок. Складки платка грациозно шевелились от сквозняка, и казалось, что исполненная достоинства фигура его владельца вот-вот взмоет в воздух и зависнет над нашими головами, на уровне багажных полок.

Представив себе эту картину, я едва не улыбнулась, но заставила себя сдержаться. Во всех остальных отношениях мой попутчик выглядел безупречно, даже утонченно. В его рыжевато-каштановых усах и роскошных бакенбардах, обрамлявших лицо и сливавшихся на подбородке с изящно раздвоенной бородкой, мелькали седые пряди. Стариком он не был – я бы определила его возраст лет в сорок пять – сорок шесть. Его худощавую фигуру облегал черный сюртук, из-под которого виднелась ослепительно-белая рубашка. Руки покоились на резном набалдашнике слоновой кости, венчавшем длинную ротанговую трость. Я не могла не заметить также первоклассные замшевые перчатки, обшитые галуном. И хотя пышные юбки мешали мне наклониться и рассмотреть обувь моего попутчика, я не сомневалась в том, что и его туфли также безупречны. Цилиндр наверняка стоил дорого. Наверное, элегантный господин боялся, как бы случайная искра от паровоза, прибывающего на вокзал Ватерлоо или покидающего платформу, не прожгла в его цилиндре дыру. Поэтому он благоразумно защитил свой головной убор шелковым платком, а потом либо позабыл снять его, либо по-прежнему боялся случайной искры, хотя окно в нашем купе было застеклено и плотно закрыто.

«Ну же, Лиззи! Хватит!» – укорила я себя, сообразив, что поведение мое неприлично – так откровенно разглядывать соседа! Понадеявшись, что он ничего не заметил, я стала смотреть в окно. Наш поезд покинул вокзал Ватерлоо – конечную станцию Юго-Западной железной дороги. Мы двигались с довольно большой скоростью. За окном мелькали унылые, закопченные сажей здания.

В моих жилах бурлил дух авантюризма, к которому примешивалась совсем малая толика беспокойства. Никогда в жизни я не бывала на южном побережье Англии, да и в Лондон впервые приехала со всеми своими скромными пожитками лишь в начале года. И вот снова еду на новое место! Неприятные и непредвиденные события сократили мое пребывание в столице. Как оказалось, те же события породили и новые надежды. Судя по тому, что мне сообщили о тех краях, куда я направлялась, с таким же успехом я могла бы поехать и в самые глухие районы Африки. Во всяком случае, я представляла себе новые места не менее экзотическими.

Поезд с грохотом проехал Клапам и достиг окраины Лондона. Кирпичных домов стало заметно меньше; в основном они стояли рядами, объединенные общей стеной. К железнодорожной насыпи спускались заботливо ухоженные задние дворики; из окна поезда можно было мельком заметить признаки скромного домашнего уюта. На веревках сушилось белье; в траве валялись забытые детские игрушки. Судя по деревьям и лужайкам, мы выехали за пределы промышленного Лондона. Улицы, запруженные народом, дым, грязь и нескончаемый шум остались позади.

Я покидала столицу не без сожаления и особенно часто думала об одном ее обитателе…

– Когда ваш молодой человек, наконец, предложит вам руку и сердце? – спросила как-то тетя Парри за обильной дневной трапезой, которую она называла дневным перекусом.

Обычно я за словом в карман не лезу, но тетушкин вопрос, заданный как бы между прочим, застал меня врасплох. На меня тетя Парри и не взглянула. Она смотрела в свою тарелку, всецело сосредоточившись на еде – одном из самых любимых своих занятий. Я наблюдала за тем, как она подносит ложку ко рту, как открывает пухлые губы. Из-за этих губок, курносого носа и розовых пухлых щечек она напоминала пожилого херувима. Сходство усиливали рыжеватые кудряшки, которые выбивались из-под ее кружевного чепца. Когда я в первый раз увидела ее неестественно-рыжие волосы, то еще подумала, что тетушка красит их хной. Не сразу и очень нехотя я задумалась над тем, как ей лучше ответить.

Последние три месяца за мной официально «ухаживает» Бен Росс. Правда, видимся мы с ним нечасто. Откровенно говоря, у меня есть соперница, которую зовут «служба в полиции». Начав встречаться с Беном Россом, я очень быстро поняла, что представители криминального мира выходных не берут. В любое время дня и ночи грабители освобождают граждан от ценных вещей, мошенники завлекают простаков, а по мрачным трущобам рыщут убийцы, самые безжалостные из хищников, и незаметно проникают в жилища тех, кто побогаче. Преступников совершенно не заботит личная жизнь стражей порядка, точнее, ее почти полное отсутствие.

Итак, наши с Беном замыслы постоянно расстраивались, чаще всего по инициативе суперинтендента Данна, его начальника. Сам по себе суперинтендент произвел на меня вполне приятное впечатление; мне нравилась его грубоватая сердечность и проницательность. Однако он явно рассчитывал, что подчиненные будут являться по первому его зову, ставя службу на первое место и днем и ночью. Так я и сказала Бену во время одной из наших с ним стычек.

Что же мне было ответить тете Парри? Можно было отделаться заявлением, что он просто не решается сделать мне предложение, так как действительно ничего конкретного я от него до сих пор не услышала! Более того, если, став его женой, я буду видеть его так же редко, как сейчас, когда он за мной ухаживает, я вовсе не уверена, что хочу выйти замуж за инспектора столичной полиции из дивизиона уголовного розыска.

Мое смятение усугубилось запиской, которую утром доставил какой-то уличный мальчишка; вручая ее, мальчишка глумливо ухмылялся. Бен просил у меня прощения за то, что не сможет пойти со мной на концерт в Гайд-парке, куда мы собирались вечером. Приглашая меня на концерт, Бен пылко заверял меня в том, что он непременно добьется выходного, так как последнее время он много и весьма успешно работал. И вот оказалось, что нашим надеждам снова не суждено сбыться. Я понимала, что Бен так же огорчен, как и я. И все же сути дела это не меняло. В записке же, которую Бен, как я знала, тщательно обдумал, меня больше всего разозлили слова о том, что я «непременно его пойму».

О да, я прекрасно его поняла. Суперинтенденту Данну потребовались услуги Бена, и он махнул рукой на концерт и помчался расследовать очередное отвратительное преступление.

Вот почему я ответила на вопрос тети Парри довольно резко:

– Понятия не имею!

Изумленная тетка тряхнула головой.

– Элизабет, дорогая моя, я за вас отвечаю! – воскликнула она, словно пыталась оправдать свое любопытство.

Наверное, ей показалось, что я злюсь из-за того, что она вмешивается в мои сугубо личные дела. Вопрос о намерениях Бена меня нисколько не разозлил, но слышать, что она якобы за меня «отвечает», в самом деле было неприятно.

Меня так и подмывало сказать, что она вовсе не отвечает за меня. Миссис Парри мне не кровная родственница; она всего лишь вдова моего покойного крестного, пригласившая меня к себе компаньонкой. До смерти отца я сама вела наше хозяйство. Сколько себя помнила, я всегда сама за себя отвечала. Но дерзить миссис Парри было бы не только опрометчиво, но и неблагодарно с моей стороны. Она относилась ко мне по-своему хорошо. Никто из нас не виноват в том, что мы с ней не сошлись характерами.

В детстве, когда мне бывало плохо или трудно, я убегала на чердак нашего старого дома и пряталась там, чтобы все тщательно обдумать. Теперь я не могла так поступить. Больше всего мне требовалось уехать, побыть одной и какое-то время без помех поразмышлять о своем затруднительном положении. Но из-за суперинтендента Данна пришлось слушать нескончаемую болтовню тети Парри и играть в вист с ней и ее друзьями.

– Дорогая тетя Парри, – сказала я, – я очень благодарна вам за все, что вы для меня сделали. Я знаю, вас беспокоит мое будущее. Очень не хочется покидать вас, ведь вы по доброте душевной приютили меня у себя, но… по-моему, мне лучше на некоторое время уехать из Лондона.

– Может быть, в Гемпшир? – вдруг спросила тетя Парри.

Я ахнула, но быстро взяла себя в руки:

– В Гемпшире я никогда не бывала; жила лишь в своем родном городке и здесь, в Лондоне.

– Вам там понравится, – уверенно объявила тетя Парри. – Особенно местность, которая называется Нью-Форест. Там очень красиво; к тому же это на побережье. Морской воздух пойдет вам на пользу.

Неужели она предлагает мне отдохнуть на море? Я не верила собственным ушам. Мои сомнения оказались не напрасными. Как выяснилось, мне предлагали вовсе не отпуск.

Тетка отодвинула блюдо с крыжовенным муссом – ее жест дал мне понять, насколько она серьезна.

– Недавно я беседовала со своим старым знакомым, мистером Чарлзом Роучем. Когда-то мистер Роуч вел дела с моим бедным Джосаей; он торговал шелком. Последние несколько лет он расширяет семейное предприятие; занялся ввозом китайского чая. Насколько я понимаю, ему принадлежат два быстроходных чайных клипера. Только представьте, из Кантона в Лондон они доходят всего за девять недель! – Тетя Парри разгладила рукав короткими толстыми пальцами. – Чарлз такой умный! Как замечательно он придумал дополнить шелк высококачественным чаем. Против этих двух товаров не может устоять ни одна дама! – Она с трудом заставила себя оторваться от интересной темы и чуть суше продолжала: – Недавно я узнала, что у него… так сказать, семейные неприятности. И я подумала, что вы можете ему помочь.

– Чем же? – спросила я, заинтригованная ее словами.

Тетя Парри просияла. Она решила, что я заранее согласна и уговаривать меня не придется.

– Видите ли, дорогая моя, у мистера Роуча есть молодая замужняя племянница, миссис Крейвен. Зовут ее Люси. Не так давно миссис Крейвен произвела на свет ребенка, дочку. К сожалению, девочка умерла, прожив всего два дня.

– Прискорбно слышать, – искренне посочувствовала я.

– С тех пор настроение у миссис Крейвен крайне подавленное, – продолжала тетя Парри, – тем более что ее муж… – Она снова погрузилась в неловкое молчание.

– Мистер Крейвен? – подсказала я.

Тетя Парри не была дурой. Она поморщилась и резко ответила:

– Вот именно. Так вот, ее муж, мистер Крейвен, сейчас уехал по делам за границу. Он и его молодая жена доводятся друг другу родней – троюродные или четвероюродные, кажется. Как я поняла, мистеру Роучу хочется, чтобы мистер Крейвен впоследствии руководил филиалом фирмы. Поэтому он послал его в Китай изучить чаеторговое дело.

– Конечно, дело есть дело, – заметила я. – Но, по-моему, не очень хорошо отсылать молодого мужа в то время, как его жена еще не пришла в себя после родов; к тому же оба они оплакивают малютку.

– Кажется, Крейвен отплыл в Китай еще до того, как ребенок родился, – ответила тетя Парри и предостерегающе подняла руку. – Элизабет, давайте не будем отвлекаться. Вот как сейчас у них обстоят дела. Молодая миссис Крейвен поселилась в Гемпшире, в доме сестер мистера Роуча, двух старых дев. Судя по всему, дом расположен в очень красивом месте; из него виден пролив Солент. На том берегу – остров Уайт, где наша дорогая королева построила себе очаровательный дворец, Осборн-Хаус.

Тетя Парри помолчала и вздохнула. Я решила, что так она выражает сочувствие ее величеству в ее вдовстве. Но я ошибалась; плохо я, оказывается, знала тетю Парри.

– Элизабет, я часто говаривала вашему крестному: «Мистер Парри, нам следует купить загородный дом!» Он так его и не купил. Всегда отвечал: «Дорогая моя, мне нравится здесь, в Мэрилебон, и никакой сельской местности мне не нужно». Ему не хотелось уезжать далеко от своей конторы… Однако я говорила о «Прибрежном», доме в Нью-Форест, где живут сестры мистера Роуча. Хотя «Прибрежный» расположен в весьма красивом месте, там в самом деле тихо; молодежи там нет. Сестры мистера Роуча уже в возрасте и любят уединение. Повторяю, настроение у миссис Крейвен весьма подавленное. Чарлз Роуч считает, что общество молодой компаньонки подбодрит его племянницу. Кроме того, компаньонка отчасти освободит его сестер от забот о миссис Крейвен. Мистер Роуч хочет, чтобы компаньонка была не слишком молода и легкомысленна. Ему нужна особа зрелая, однако значительно моложе его сестер. Я сразу же подумала о вас.

– Тридцать лет мне исполнится только в конце года! – возразила я.

Тетя Парри только отмахнулась от моего пустячного возражения.

– Элизабет, вы – дочь врача, и мне кажется, что вы – та самая особа, которая сумеет на некоторое время стать компаньонкой миссис Крейвен, пока она не поправится. Речь идет всего о нескольких месяцах. После этого можете вернуться в Лондон, сюда, или, возможно, в другое место.

Мне сразу стало ясно, какой из двух вариантов предпочитает сама тетя Парри.

– Пока вас не будет, я поищу вам другое место, – добавила она, подтверждая мои подозрения. – Только не подумайте, милая Элизабет, будто я мечтаю поскорее от вас избавиться.

Вот так правила приличия вынуждают нас лгать. Мне очень хотелось поскорее уехать из дома миссис Парри; она, в свою очередь, не могла дождаться, когда избавится от меня. Я ответила, что вполне с ней согласна, решив: пусть понимает мои слова как хочет.

Затем я замолчала, обдумывая свое положение, а тетя Парри занялась крыжовенным муссом. Сбросив тяжесть с плеч, она явно испытала облегчение.

Хотя об отсутствующем мистере Крейвене тетка говорила как-то туманно, что наводило на подозрения, в ее предложении имелись и свои хорошие стороны. Мой покойный отец лечил многих женщин, у которых после родов было подавленное настроение. Хотя у меня самой детей нет, я знаю, что такое явление вполне обычно, даже если на свет рождается здоровенький младенец, который целыми днями истошно вопит. Бедняжка Люси Крейвен похоронила свою новорожденную дочку. Поддержав ее, я сделаю благое дело, а короткое пребывание в Гемпшире даст мне время для того, чтобы подумать о собственном будущем.

Итак, меня все устраивало, кроме одного: возможной реакции Бена Росса на мой отъезд. Впрочем, я решила не признаваться в последнем тете Парри. Кроме того, я решила ничего не говорить Бену до того, как познакомлюсь с мистером Роучем. В конце концов, из его замысла, может быть, еще ничего не выйдет.

– Для начала я должна встретиться с мистером Чарлзом Роучем и все обсудить, – сказала я.

– Конечно, дорогая моя. Так и думала, что вы это скажете. В понедельник, в одиннадцать тридцать утра, мистер Роуч будет ждать вас у себя дома, в Челси. – Тетя похлопала по подбородку салфеткой и взяла со стола медный колокольчик. – Я бы не отказалась от сыра. А вы, Элизабет?

Чарлз Роуч произвел на меня весьма благоприятное впечатление. Дом в Челси, расположенный в изящном ряду таких же домов, был со вкусом обставлен дорогой мебелью. Дворецкому, впустившему меня, на вид можно было дать лет шестьдесят с лишним; его хозяину я дала бы столько же. Чарлз Роуч оказался высоким и ширококостным, правда, немного сутулым. В молодости его рост, наверное, составлял более шести футов. Судя по всему, он был джентльменом «старой школы». Со мной он держался очень вежливо и предупредительно. Мы обговорили условия. Он предложил мне столько же, сколько я получала у тети Парри. Живя за городом, я не буду нести тех же расходов, что в Лондоне. По словам мистера Роуча, сестры его жили уединенно не только из-за теперешнего положения, но и потому, что сами предпочитали тихую жизнь. Гостей они не принимали и с визитами к соседям не ездили. Мне почти не придется тратиться. Мистер Роуч обещал прислать мне железнодорожный билет первого класса до Саутгемптона (поистине роскошь!). Мисс Кристина Роуч, старшая из сестер, напишет мне до отъезда и даст указания относительно того, как к ним добираться.

Забота мистера Роуча о молодой племяннице показалась мне такой неподдельной, и он так откровенно выражал беспокойство за сестер, которым пришлось справляться с трудностями, что я неожиданно для себя сразу согласилась.

Тетя Парри очень обрадовалась. Оставалось одно: сообщить новость Бену Россу.

– Лиззи, ты что, с ума сошла? Какие еще мисс Роуч из «Прибрежного»? – выпалил Бен после того, как я, вполне рассудительно и мягко, рассказала ему о своих намерениях.

– Нет, Бен, я не сошла с ума. Прежде чем принять предложение, я хорошенько все обдумала, – с достоинством ответила я.

Не спорю, иногда меня так и тянет на какое-нибудь безрассудство, да и особой сдержанностью я не отличаюсь: язык мой часто опережает мысли. Но я всегда была в состоянии принимать самостоятельные решения.

Бен стоял передо мной со шляпой в руке. Он раскраснелся и взъерошил рукой копну своих черных волос. Он явно злился на меня. Мы стояли в комнате, которую в доме тети Парри отвели под библиотеку. В библиотеке хранились книги, но все скучные; к ним никто никогда не прикасался.

– Джосая купил их на аукционе, – как-то призналась тетя Парри. – Оптом, задешево.

– Лиззи, ты что? – Бен ткнул в меня пальцем, но понял, насколько груб его жест, и смутился. – Послушай, – продолжал он, с усилием беря себя в руки, – я еще не встречал более разумной особы, чем ты. Насколько мне известно, у тебя есть голова на плечах. И вот ты срываешься с места и едешь в Гемпшир, где никогда в жизни не бывала, и собираешься стать компаньонкой молодой дамы, о существовании которой услышала всего неделю назад! – Он так разволновался, что в его речи более явственно проступил родной дербиширский выговор. – Все, о чем ты рассказала, кажется мне подозрительным. Только не говори, что я полицейский и потому вечно подозреваю дурное. Ну да, если хочешь, я в самом деле полицейский и в самом деле подозрителен по натуре, но не без оснований! Лиззи, в предложении, которое тебе сделали, мне видится что-то решительно странное. Там что-то не так, помяни мои слова! – Он театрально взмахнул шляпой в сторону портрета крестного Джосаи над камином.

– Бен, – громко и решительно сказала я, так как иным способом невозможно было перебить его тираду, – позволь мне объясниться!

– Пожалуйста.

– Только, прошу, не перебивай. Когда я закончу, то охотно выслушаю все, что ты собираешься мне сказать.

В ответ он лишь фыркнул.

– Во-первых, я продолжаю жить в доме тети Парри только потому, что я ее компаньонка. И мне, и ей неловко жить под одной крышей. Ты, наверное, понимаешь, в чем дело. Пока я здесь, миссис Парри не может забыть убийство моей предшественницы, которое расследовал ты. И я тоже не могу его забыть. – Я глубоко вздохнула. – Джосая Парри был моим крестным, и его вдова не может прямо выставить меня за дверь. Но ей не терпится подыскать мне другое место. Я прекрасно ее понимаю. На Роучей ей наплевать, как и на молодую миссис Крейвен. Просто ей очень хочется, чтобы я уехала. Мне остается лишь согласиться на то место, которое она с таким трудом для меня раздобыла.

В ответ Бен громко хмыкнул.

– Речь идет всего о полугоде, до тех пор, пока миссис Крейвен не поправится или мистер Крейвен не вернется из Китая.

– Если он существует! – отрезал Бен.

– Такая мысль приходила мне в голову, – призналась я. – Но после того, как я побеседовала с мистером Роучем, мои сомнения улеглись. Мистер Роуч – вполне респектабельный пожилой джентльмен. По его словам, он рассчитывает на то, что в свое время молодой Крейвен возглавит чаеторговое отделение его фирмы. Вот почему его послали за границу; он должен изучить все тонкости производства и перевозки чая. Сейчас он в Китае…

– Ну да, конечно! – последовал холодный ответ. – А почему не на Луне?

– Ты ведешь себя недостойно.

Бен упрямо выпятил подбородок.

– Послушай, Лиззи. Я знаю, ты обижена, потому что у меня вечно не хватает на тебя времени, и все же, надеюсь, ты бежишь в Гемпшир не для того, чтобы отомстить мне за… мое пренебрежение. Я первый готов признать, что я виноват, и понимаю, что…

– Я не бегу в Гемпшир, во всяком случае, не еду туда немедленно! – перебила его я. – Бен, пожалуйста, не думай так. Ну да, мне в самом деле досадно, что суперинтендент Данн постоянно требует тебя к себе. Разумеется, я понимаю, что ты ни в чем не виноват, но какое бы будущее нас ни ждало, в нем непременно будет присутствовать суперинтендент Данн. – Мне удалось криво улыбнуться. – Мой отец был семейным врачом и всегда знал, что его в любой момент могут вызвать к больному. Так что я прекрасно тебя понимаю.

Наступило молчание. Бен сел в кресло рядом с моим. Лицо у него покраснело.

– Лиззи, – откашлявшись, начал он, – ты должна знать, что мои надежды…

Серьезность его лица и испарина на лбу вызвали у меня неподдельный страх, и я выпалила:

– Бен, прошу тебя, не надо! Прости, если я слишком много на себя беру, но, если ты собираешься спросить, что я думаю, сейчас я в самом деле не могу дать тебе никакого ответа. Ты оказываешь мне большую честь, – продолжала я так же косноязычно, как только что он. – И дело не в том, что я не… что я не хотела бы… – Здесь мой голос пресекся; не сомневаюсь, я раскраснелась еще гуще, чем Бен.

– В таком случае… – пылко начал он, но я снова его перебила:

– За последние несколько месяцев столько всего случилось… моя жизнь в самом деле перевернулась вверх дном. Иногда по утрам я просыпалась и гадала, что же будет дальше. Мне нужно время, чтобы привести в порядок свои мысли. Пожалуйста, постарайся меня понять.

– Конечно, – ответил Бен с таким сокрушенным видом, что я почувствовала себя чудовищем. – Мне и самому следовало догадаться, что сейчас неподходящее время для серьезного разговора… Я тебя не тороплю; думай сколько хочешь. Но мне легче было бы терпеть, если бы я знал, что ты не отказываешь мне категорически… – Он помолчал и добавил: – Только не считай, будто я заранее уверен в том, что ты примешь мое предложение. И тебе, разумеется, вовсе не нужно убегать из Лондона. Я не стану докучать тебе, требуя ответа.

Все было еще хуже, чем если бы он обвинил меня в том, что я бросаю его. Я со всею искренностью заявила, что верю в его порядочность. Вначале мои слова как будто подбодрили Бена, но затем он насупился и буркнул:

– Рад слышать.

– Бен, я дам тебе ответ, но не сейчас, – сказала я. – По-моему, мне в самом деле будет лучше побыть какое-то время вдали от Лондона. И потом, я уезжаю совсем ненадолго!

Бен помрачнел еще больше:

– Не нравится мне вся эта история! Не думай, Лиззи, я вовсе не эгоист. Просто рассказ твоего мистера Роуча напоминает треснутую чашку. Он звучит неправдоподобно.

– Ах, Бен! – ответила я, беря его за руку. – Пожалуйста, не беспокойся за меня. Я прекрасно могу сама о себе позаботиться.

– Ты прекрасно можешь угодить в неприятности! – возразил Бен. Он сжал обеими руками мою руку и взмолился: – Лиззи, я знаю, раз уж ты что-то вбила себе в голову, тебя не переубедишь. Но обещай, что будешь писать мне каждый день. Обо всем, хорошо? Учти, меня не интересуют длинные описания природы. Я хочу знать, что там происходит.

Мне хотелось того же, но, чтобы выяснить, что же там происходит, я должна была поехать в Гемпшир. Я обещала, что буду писать регулярно, а описаниям природы посвящу не больше одного абзаца на письмо.

Я понимала, что его забота обо мне неподдельна. Но путешествие в Гемпшир было для меня необходимым; в этом я была уверена.

– Полгода, не больше! – пообещала я.

Судьба способна на странные проделки. Бен сделал все, что было в его силах, чтобы в то утро проводить меня на вокзал Ватерлоо и лично поместить в единственное купе первого класса, предназначенное только для дам. Но преступный мир, как всегда, позаботился о том, чтобы в то утро он посвятил свое время другим занятиям. Вот почему на вокзал меня поехал провожать дворецкий Симмс, а Бен занимался «делами службы».

Добирались мы очень долго. Улицы оказались запружены другими средствами передвижения; затем Симмс и возница никак не могли договориться о плате. На вокзале мы с трудом нашли нужную платформу: пути оказались пронумерованы не по порядку. Вокзал строился частями, и платформы добавлялись по мере надобности; никто не пытался навести порядок в нумерации. Не только мы с Симмсом метались туда-сюда, все больше волнуясь и досадуя. Когда же наконец нашли наш поезд, все места в единственном купе для дам оказались заняты. Вот почему мне пришлось путешествовать в обществе господина в цилиндре, накрытом платком, и еще двух попутчиков: джентльмена, похожего на священника, который сразу углубился в какую-то религиозную книгу, и пожилой дамы, которая быстро и ловко плела кружево. Хорошо еще, что к нам больше никто не пожелал подсесть: мои юбки с кринолином и юбки пожилой леди заняли все оставшееся место.

Я устроилась на удобном сиденье, постаралась выбросить из головы все недавние споры и стала думать о будущем. Вскоре я достала из сумочки письмо с указаниями, как добраться до конечного пункта – дома под названием «Прибрежный». Я развернула письмо и начала перечитывать его, и тут сидевший напротив меня господин снял свой укутанный платком цилиндр и, не убирая платка, поставил цилиндр себе на колени. Затем он нагнулся вперед и деликатно кашлянул, привлекая к себе мое внимание.

– Простите, что обращаюсь к вам, хотя мы незнакомы, – сказал он с интонацией, которая обличала в нем человека образованного. В сочетании с серьезной, внушающей доверие внешностью его уверенный и властный голос наводил на мысль о том, что мой попутчик – либо врач, либо юрист. Кроме того, судя по его гардеробу, он обладал весьма выгодной практикой. – Не имею ли я чести путешествовать с мисс Элизабет Мартин?

Глава 2

Элизабет Мартин

Должно быть, вид у меня сделался ошеломленный. Во всяком случае, я сидела точно громом пораженная и, наверное, даже приоткрыла рот. Не сразу я опомнилась и ответила:

– Совершенно верно. Но мне очень хотелось бы понять, откуда вы знаете, что я – это я.

– Сейчас объясню. – Джентльмен указал на письмо, которое я держала в руке. – Вот, смотрите… – Порывшись в кармане сюртука, он извлек оттуда письмо, очень похожее на мое; во всяком случае, почерк был тот же. – Ваше письмо, как и мое, написано мисс Роуч из «Прибрежного». Мы с вами направляемся в одно и то же место. Мисс Роуч рассказывала мне о вас. Насколько я понимаю, вы собираетесь поступить на место компаньонки к племяннице мисс Роуч.

Но по выражению вашего лица я вижу, что обо мне она вас не предупредила. Пожалуйста, позвольте мне представиться. Моя фамилия Лефевр, доктор Мариус Лефевр.

– Значит, вы все-таки медик! – не подумав, ляпнула я и поспешила добавить: – Мой отец тоже был врачом в нашем родном городке.

– Вот как? – улыбнулся доктор Лефевр.

– Ему приходилось выполнять и обязанности полицейского врача, – добавила я.

– В самом деле? – Доктор Лефевр ненадолго задумался и сказал: – Рад, что мы познакомились еще до приезда на место. У нас есть возможность кое-что обсудить до того, как мы доберемся до «Прибрежного». Хотя сейчас, очевидно, не самое подходящее время. – Он покосился на священника и даму, которая плела кружево.

Слова доктора меня встревожили. Что нам обсуждать? К сожалению, я не могла немедленно потребовать от него объяснить, что он имеет в виду. Может быть, я напрасно удивляюсь? Почему бы ему не знать, зачем я еду в Нью-Форест? Раз уж мисс Роуч взяла на себя труд рассказать ему обо мне, она наверняка также дала понять, почему возникла необходимость в моих услугах. Но почему она не рассказала о докторе мне? Очень досадно, но… с другой стороны, может быть, ничего странного тут нет. Положение компаньонки довольно неопределенное; по рангу она чуть выше гувернантки, но не является «членом семьи». Так что мне придется привыкать к странностям. Возможно, мисс Роуч просто не сочла нужным сообщить мне, что я буду не единственной, кто приедет в «Прибрежный». Ее дела меня не касаются.

Минут пять Лефевр сидел молча. Когда я постепенно успокоилась, он снова обратился ко мне:

– Мисс Мартин, доводилось ли вам раньше бывать в тех краях? Вы знакомы с Гемпширом? – Говоря, он не сводил взгляда с пейзажей, мелькающих за окном.

– Нет, доктор Лефевр. Моя родина – Дербишир; мне еще не доводилось забираться южнее Лондона.

– Вам должно там понравиться. Климат в тех местах умеренный; как правило, довольно тепло. После постройки вокзала Ватерлоо путешествие для жителей Лондона значительно упростилось. Жаль, что платформы не пронумерованы должным образом! Но прежний вокзал в районе Найн-Элмс был совсем несуразным. До него было так далеко добираться! Ватерлоо оказался настоящим благом. Но когда мы достигнем конечной станции… К сожалению, в Саутгемптоне все устроено немного иначе. Мисс Роуч в своем письме, несомненно, объяснила вам, что она рекомендует по прибытии?

– Она написала, что у них сломался экипаж, – ответила я. – Поэтому меня не встретят в Саутгемптоне. На другой берег придется переправляться на пароме. Он отправляется из порта и прибывает в Хайт. Там меня… точнее, нас с вами… будут ждать. Во всяком случае, пешком идти не придется. Правда, я не знаю, на чем мы поедем от Хайта и сколько понадобится времени, чтобы добраться до «Прибрежного».

– Поверьте мне, ехать придется довольно долго, а дороги там проселочные, так что, на чем бы мы ни путешествовали, трясти будет сильно, – довольно сурово ответил Лефевр и посмотрел на меня в упор. – Итак, вы из Дербишира? Далеко же вы забрались от дома!

Мне стало неловко.

– Мой отец умер, – объяснила я, – и пришлось как-то устраиваться.

Доктор поднял руку в замшевой перчатке:

– Мисс Мартин, простите, если мои слова вас оскорбили. Я не хотел вас обидеть, а хотел лишь сказать, что в наши дни, благодаря развитию железнодорожного транспорта, все мы путешествуем по стране с легкостью и с такой скоростью, о какой наши предки и не мечтали. Взять, к примеру, моего деда. Каждый год он отправлялся в Бат, на воды. Ездил в собственной карете, и на дорогу у него уходило целых три дня! Теперь, вооружившись справочником «Брадшо», мы вполне в состоянии за такой срок объехать полстраны. Правда, дед в пути делал много остановок: навещал знакомых, закусывал, давал отдых лошадям и так далее. Кроме того, он путешествовал медленно и по другим причинам. Так, он возил свое постельное белье, чтобы его не покусали блохи на постоялых дворах. Посуда у него тоже была своя – он не доверял судомойкам в трактирах. Он брал с собой изрядный запас хорошего чая, флакон с бальзамом и флягу с хорошим виски, чтобы всесторонне скрасить себе путь… Вижу, вы улыбаетесь, мисс Мартин!

Взгляд доктора смягчился; мне даже показалось, что у него в глазах заплясали веселые огоньки.

– Прошу прощения, – сказала я.

– Не за что. Мне и хотелось немного вас развеселить. По-моему, вам не дают покоя какие-то неприятные мысли. Не забывайте о том, что я врач и обязан облегчать страдания!

Последние слова были произнесены серьезно, хотя веселые искорки в глазах не исчезли.

Я невольно подумала: может быть, доктор собирается скрасить долгий путь легким флиртом? По-моему, так же считала дама с кружевами. Она то и дело заинтересованно косилась в нашу сторону. Джентльмен с молитвенником не обращал на нас никакого внимания. Но, может быть, у моего спутника просто необычное чувство юмора. Я не знала, какое объяснение более справедливо.

Наверное, доктор Лефевр догадался, какие мысли появились в моей голове. Он доброжелательно улыбнулся и вежливо кивнул даме в углу. Та начала плести кружево с такой скоростью, что коклюшки, казалось, просто летают. Лефевр отвернулся и стал смотреть в окно.

«А может быть, он просто мне мстит? – подумала я. – Я пристально разглядывала его, когда поезд тронулся в путь, и теперь он решил отплатить мне той же монетой. По-моему, наш разговор его забавляет».

Так или иначе, но нам с доктором предстояло какое-то время провести под одной крышей… Я невольно смутилась и понадеялась, что его визит в «Прибрежный» будет кратким. Должно быть, у него приемная в Лондоне и состоятельные пациенты.

«Лиззи! – сурово сказала я себе, слушая перестук колес. – Не забывай о хороших манерах и следи за языком!»

Мне показалось, будто в ответ на свой призыв я слышу недоверчивое хмыканье Бена Росса.

По мере приближения к конечной станции пассажиров в поезде заметно прибавилось. У многих из тех, кто подсаживался к нам в пути, было много багажа. Доктор Лефевр все задумчивее барабанил пальцами по своему дорогому цилиндру. Наконец, он снова обратился ко мне:

– Мисс Мартин, Саутгемптон – место оживленное. Многие из наших попутчиков, выйдя из поезда, сразу же отправятся в порт и пересядут на пакетботы. Нас ждет невыносимая давка. Если вы не против, пожалуйста, подождите меня на платформе. Я найду носильщика и кеб, который отвезет нас к паромному причалу.

Предложение доктора пришлось мне по душе. Видимо, он опытный путешественник. Естественно, его предсказания сбылись. На перроне скопилась такая же плотная толпа, как на любом из лондонских вокзалов. Людей, которые собирались пересесть на пассажирские пароходы, было видно издалека благодаря огромным грудам всевозможного багажа. В толпе сновали носильщики; их услуги пользовались здесь большим спросом.

– Стойте на месте, мисс Мартин! – приказал Лефевр и скрылся в толпе.

Я обрадовалась, когда он вновь возник из-за дымовой завесы; за ним по пятам следовал крепкий мужчина. Нас быстро провели сквозь толпу, и мы очутились в здании вокзала, где носильщик подозвал кеб. Не успела я опомниться, как мы с грохотом покатили в порт.

– Эта часть пути будет короткой! – пояснил запыхавшийся после своих трудов Лефевр. – Вы увидите часть старинной городской стены, но, к сожалению, не увидите старых ворот Баргейт. Очень жаль. Может быть, у вас будет возможность осмотреть город до того, как вы покинете Гемпшир.

– Мне бы хотелось, – кивнула я.

Лефевр нагнулся ко мне. Я ожидала, что он продолжит играть роль гида, но его цель оказалась другой. Откашлявшись, он сказал:

– Я рад, что у нас появилась возможность переговорить наедине до того, как мы доберемся до «Прибрежного». Я имею в виду состояние миссис Крейвен.

Мне не совсем понравился его тон.

– Мистер Чарлз Роуч, дядя миссис Крейвен, который меня нанял, говорил, что после недавних родов его племянница очень подавлена, – осторожно заметила я. – Вот почему ему показалось, что она нуждается в компаньонке. Насколько я поняла, ее супруг сейчас находится за границей.

Доктор Лефевр досадливо щелкнул пальцами. Я решила, что он не любит, когда его перебивают.

– Миссис Крейвен страдает от меланхолии, так как ее ребенок умер всего через несколько дней после появления на свет.

Последовала короткая пауза. Мне не хотелось напрашиваться на еще один досадливый жест. Но на сей раз сам доктор, похоже, ждал, что я что-нибудь скажу, поэтому я спросила:

– Вас пригласили, чтобы вы ее вылечили?

Доктор замялся, а потом ответил:

– Нет, нет. Моя задача – всего лишь оценить ее состояние по просьбе мистера Роуча. Сам он сейчас не может приехать в Гемпшир. Мы с Роучем довольно давно знакомы. – Он мимолетно улыбнулся. – Мы, потомки французских эмигрантов, стараемся держаться вместе. – Должно быть, заметив мой озадаченный взгляд, он пояснил: – Наши предки – гугеноты.

Я задумалась. Что доктор имеет в виду? Почему он сразу сказал, что является близким другом нанявшего меня человека? Может быть, он рассчитывает, что у меня развяжется язык?

Доктор снова откашлялся, привлекая к себе мое внимание.

– Вам следует знать, что меланхолия миссис Крейвен носит вид мании особого рода… – Он снова замолчал, ожидая моей ответной реплики, но я уже поняла его уловку.

Конечно, Лефевр – врач, но я – не его пациентка! Я здесь не для того, чтобы поверять ему мои мысли и страхи. Как раз наоборот!

Видя, что я молчу, он вынужден был продолжить:

– Она никак не может смириться с тем, что ее малышка умерла.

Я собиралась держать язык за зубами, но прямота этого шокирующего заявления заставила меня громко вскрикнуть. По спине у меня пробежал холодок. Очевидно, положение намного серьезнее, чем мне намекали. Впервые я задумалась, зачем меня посылают в «Прибрежный». Должна ли я стать другом и поверенной молодой женщины просто для того, чтобы поддержать ее? А может, мне предстоит убедить ее в печальном факте смерти ее ребенка? Подобная задача трудна, щекотлива и вовсе не предназначена для постороннего человека вроде меня. Каково же состояние ее рассудка? Последний вопрос я без обиняков задала своему попутчику.

Лефевр покачал головой:

– Мне известно не больше, чем вам. С миссис Крейвен я незнаком. Подобно вам, я знаю только то, что мне сообщили.

– У меня нет опыта сиделки, – решительно сказала я.

– Насколько я понимаю, ничего подобного от вас и не требуется, – вкрадчиво ответил Лефевр. – А, вот и порт!

После нашего короткого разговора мне стало не по себе, но все сразу же забылось, как только мы спустились из кеба на пристань. За нами высились старинные серые городские стены с променадом, по которому можно было добраться в центр города. Повсюду мы видели стройку – портовый район расширяли. А впереди – море, точнее, залив Саутгемптон-Вотер. Свежий ветер имел отчетливый соленый привкус. Над нами кружили и кричали чайки, высматривая крошки еды у пассажиров, ждущих на пристани. На волнах плясали солнечные зайчики. На противоположном берегу, в голубой дымке, виднелись многочисленные деревья и белые здания. Видимо, это и был городок Хайт. Я разволновалась, как дети, которые скакали и вопили в толпе, не обращая внимания на отчаянные попытки родителей их одернуть.

А что за пестрая толпа нас окружала! Неужели все эти люди надеются сесть на паром? Я невольно подумала о Ное: как же ему, бедному, пришлось нелегко, когда понадобилось втиснуть в ковчег всех многочисленных зверей! Вокруг нас стояли крестьяне с обветренными лицами, крестьянки, надевшие бумажные шляпы от солнца, все нагружены корзинками и тюками; рабочие, которые толкали тележки с багажом и грузами в виде таинственных ящиков. Собаки всех пород (некоторые являли собой странные помеси) тыкались в ноги детям и возбужденно лаяли, наслаждаясь игрой. Там и тут попадались прилично одетые люди; вдали мелькнула фигура священника. Кроме того, в толпе сновали носильщики, матросы с пакетботов, стоявших на якоре, и многочисленные зеваки. Они, скорее всего, никуда не ехали, просто им доставляло удовольствие, сунув руки в карманы, наблюдать за происходящим. Как и во всех оживленных местах, здесь было много оборванцев, которые рассчитывали поживиться за счет наивных приезжих. Мы с доктором, судя по одежде, были городскими жителями и приехали издалека. Поэтому несколько оборванцев начали подбираться к нам.

– Следите за карманами, сэр! – посоветовал наш возница, когда доктор Лефевр с ним расплачивался. – Вон паром, прямо перед вами, а вон и Альберт. Эй ты! – вдруг заорал он. – Альберт! Иди сюда, проводи господ на паром!

Меня еще никогда в жизни не причисляли к «господам». Мне повезло, что я очутилась в обществе доктора Лефевра с его безукоризненной внешностью и властными манерами.

От толпы отделилась высокая и тощая фигура. Это был молодой человек с обветренным лицом и руками, в кепке с козырьком вроде матросской, вязаном свитере, едва не лопавшемся на мускулистых бронзовых плечах, холщовых штанах и прочных ботинках. Однако самой главной отличительной его чертой был единственный здоровый глаз. Второй, видимо, пострадал при каком-то ужасном несчастном случае. Закатившееся глазное яблоко было дымчато-голубым, но оставшийся здоровый глаз сверкал добродушием.

– Альберт, – представил его нам кебмен, – служит матросом на пароме. Оставляю вас на него. Желаю счастливого пути, сэр… мадам! – С этими словами возница вскарабкался на сиденье своего кеба и с грохотом покатил прочь.

– Билеты есть? – осведомился Альберт, очевидно, человек немногословный.

– Где их купить? – спросил доктор Лефевр.

Альберт показал на маленькую деревянную будку с окошком, за которым дородная женщина продавала билеты пассажирам, выстроившимся в длинную очередь.

– Может быть, вы подождете здесь, мисс Мартин… – начал доктор Лефевр.

– Не нужно! – перебил его Альберт. – Я отнесу ваш багаж и проведу даму на борт. Следуйте за мной, мэм!

Еще не договорив, он очень ловко подхватил наш багаж; ему как-то удавалось тащить его в одиночку. Он направился вперед вприпрыжку; я едва поспевала за ним.

Мы дошли до причала, и я увидела, что начался отлив. Уровень воды стал намного ниже зеленой корки водорослей на стенке причала. Паром подскакивал на волнах в нескольких футах под нами. На месте его удерживали носовой и кормовой канаты, привязанные к скользким с виду каменным тумбам. Паром оказался маленьким железным колесным пароходом с высокой трубой. На мостике, рядом с трубой, стоял моряк, небрежно положив руку на штурвал. Я решила, что это капитан. Море, солнце и ветер придали коже на его лице сходство с тиковым деревом. Капитан благожелательно взирал на толпу, которая устремилась на его судно по деревянным сходням. Под мостиком находилось крытое помещение – наверное, салон, где пассажиры, которым повезло попасть на паром первыми, укрываются от ветра и брызг. Те, которые оказались не столь расторопны, деловито располагались на палубе.

Сваи, на которых стоял причал, обнажились из-за отлива; их тоже покрывали черные водоросли. Запах здесь стал сильнее и уже не показался мне приятным. От воды, плескавшей внизу, несло нечистотами. Всевозможный мусор плавал на ее поверхности и скапливался вокруг свай.

На паром вошло уже столько пассажиров, что я испугалась. Вдруг мы не поместимся? Мне стало немного легче, когда я увидела, что наш багаж благополучно доставлен на борт. Альберт аккуратно поставил вещи на бак, который сейчас был обращен к волнорезу. Сходни качались и тряслись; я крепко ухватилась за поручень, чтобы не упасть. Другие пассажиры, которым не терпелось попасть на паром, подталкивали меня в спину. Через дыру между каменным причалом и подпрыгивающим на волнах суденышком был переброшен узкий трап. При входе стоял мальчик и отбирал у пассажиров билеты. Счастливчики, раскачиваясь, перебегали по трапу и, вздыхая с облегчением, спрыгивали на шаткую палубу. Я подхватила юбки и совершила мощный прыжок. На корабле я очутилась впервые в жизни.

– Идите вон туда, мэм, – посоветовал Альберт, указывая на деревянную скамью рядом с нашими вещами. – В салоне яблоку негде упасть.

Я быстро села, боясь, что наши места займут другие, и стала встревоженно вертеть головой, отыскивая своего попутчика. Доктор Лефевр спускался по сходням. Одной рукой он придерживал цилиндр, в другой я увидела кусочки белого картона. Добравшись до трапа, он протянул билеты мальчику. На мальчика произвел такое сильное впечатление хорошо одетый пассажир, что он добрых две секунды глазел на него разинув рот, прежде чем взял у него билеты. Доктор Лефевр, слегка запыхавшийся, но невозмутимый, как всегда, спустился на палубу и сел рядом со мной на деревянную скамью.

– Итак, мисс Мартин… Интересно, какие еще приключения ждут нас на пути в «Прибрежный»?

Ударили в колокол. Альберт втащил трап и закрыл металлическую дверцу. Взревел мотор; труба изрыгнула облако белого дыма. Завертелись колеса, вспенивая воду. Мы стали, пятясь, отходить от берега, одновременно поворачиваясь вокруг собственной оси до тех пор, пока нос парохода не оказался на одной линии с противоположным берегом.

Мы с доктором сидели лицом к ветру и солнцу. Я подумала, не отстегнуть ли зонтик от дорожной сумки и не воспользоваться им как защитой от солнца. Но отказалась от своей затеи; в такой толпе мне вряд ли бы удалось раскрыть зонтик, не сломав его.

Колеса ужасно громыхали, мешая разговаривать. На середине пролива ветер стал сильнее. Доктор Лефевр снова достал белый шелковый платок и, свернув его наподобие бинта, накинул на цилиндр и завязал под подбородком. Любой другой человек в таком виде казался бы смешным, но для доктора, видимо, подобная предосторожность была делом практики. Во всяком случае, так показалось мне. Но другие отнеслись к его поступку по-иному. Сидящие напротив нас две крестьянки наблюдали за доктором едва ли не с ужасом. Одна из них нагнулась к товарке и, обведя пальцем собственный пухлый подбородок, произнесла одними губами:

– Подвязал челюсть, как покойник!

Путь до другого берега занял около получаса; я искренне наслаждалась своим первым морским путешествием. Кругом сновали всевозможные суденышки. Вдали на рейде в ожидании прилива стояли суда покрупнее, пассажирские, почтовые и торговые. Я огорчилась, когда колеса остановились, снова зазвонили в колокол и мы начали дрейфовать к причалу. Мне стало еще грустнее, когда я увидела сам причал.

На саутгемптонском берегу по крайней мере была пристань. На стороне Хайта я увидела лишь длинную отмель или намывную косу в толще едко пахнущего ила, оставшегося на мелководье после отлива. Коса уходила от берега на достаточную глубину, чтобы к ней можно было подвести наш паром. На косе нас ждал моряк. Никаких приспособлений для высадки не было; нам предстояло кое-как спуститься на косу, а оттуда перебраться на сушу, таща свой багаж. Предприятие показалось мне довольно опасным. Должно быть, ужас отразился у меня на лице, потому что стоящий рядом со мной пожилой, краснолицый сельский житель стал меня утешать:

– На самом деле, мэм, все не так плохо. На моих глазах в воду падали только два раза, к тому же один упавший был пьян в стельку. Знаете что? Мой сын поможет вам с вещами. Обадия, возьми-ка у леди чемодан!

– Мы вам очень признательны, – сказал доктор Лефевр.

Наш благодетель доверительно нагнулся к нему:

– Сэр, нам нужно, чтобы закон принял парламент! – Последнее слово он произнес по слогам: «пар-ла-мент».

– В самом деле? – спросил Лефевр. Даже его поразили слова нашего спутника.

– Да, сэр, и тогда у нас тоже построят нормальный причал, как на той, саутгемптонской, стороне. Паром будет подходить к причалу, и намывная коса нам больше не понадобится. Мы уже много лет добиваемся, чтобы здесь построили причал. Нам отвечают: строительство можно начинать только после того, как закон примет парламент… Да только джентльмены из парламента не торопятся; видно, времени у них на нас не хватает. Живем надеждой, сэр.

Наш капитан отважно повел паром вдоль намывной косы. Появился Альберт; он сбросил трап, протолкнув его в открытую дверцу, и его поймал матрос, стоявший на косе. Опытные пассажиры тут же начали спускаться по нему. Мы последовали за ними. Альберт подталкивал всех к матросу, стоявшему на косе. Тот ловил пассажиров, не давая им упасть, и, в свою очередь, подталкивал в сторону суши. Я держала свои пышные юбки обеими руками. Под ногами скрипел мокрый гравий. Впереди семенила дородная женщина с плетеной корзинкой, а сзади шел доктор Лефевр, всячески поощряя меня. Передвигалась я без всякого изящества и вздохнула с облегчением, очутившись наконец на берегу.

Вокруг нас толпились пассажиры, стремящиеся попасть в Саутгемптон. Как только паром освободился, они поспешили занять на нем места. Вскоре паром отчалит, затем превратится в мерцающую черную точку, а потом и вовсе скроется из вида… Мне стало грустно. Хотя меня со всех сторон окружали люди, я, как Робинзон Крузо, оказалась на незнакомом берегу, где не знала никого, кроме моего необычного попутчика.

После того как Обадия принес наши вещи, доктор Лефевр наградил его шестипенсовиком. Его отец пробовал отказаться, но, по-моему, у Обадии было другое мнение на этот счет. Он схватил монету и зашагал прочь.

Доктор Лефевр развязал платок, аккуратно сложил его и сунул в карман.

– Как у вас настроение, мисс Мартин? Хорошее?

– О да! – запыхавшись, ответила я. Недавние страхи ушли прочь.

– Молодец. Ну, на чем же мы поедем дальше? – спросил доктор, и я со всей очевидностью поняла, что назад пути нет.

Глава 3

Инспектор Бенджамин Росс

Конечно, мне очень хотелось самому проводить Лиззи на вокзал Ватерлоо. Я надеялся, что, если обращусь к ее разуму в последнюю минуту, среди грохочущих и шипящих паровозов, она, возможно, и передумает ехать в Гемпшир. Правда, мне прекрасно известно: уж если Лиззи что-то вбила себе в голову, повлиять на ее решение способно лишь нечто по-настоящему экстраординарное.

Однако все вышло совсем по-другому. В то время, когда Лиззи отъезжала от Ватерлоо, я сидел неподалеку от другого крупного лондонского вокзала, Кингс-Кросс, в тамошнем полицейском участке, и допрашивал одну малосимпатичную личность по имени Джонас Уоткинс. На его одутловатом лице выделялись заплывшие глаза и тонкие злобные губы. Уоткинс одевался броско; на нем был костюм в мелкую клетку. Я еще подумал, что кто-то оказал ему медвежью услугу. Такой костюм привлекает лишнее внимание к его тощей фигуре. Сам Уоткинс, очевидно, так не считал. Несмотря на отсутствие какого бы то ни было обаяния, он казался самодовольным петухом, особенно из-за повторяющегося жеста: он то и дело похлопывал себя по макушке, приглаживая вихры, которые мазал какой-то едко пахнущей дрязью.

– Слушайте, – сказал я ему, – тянуть время ни к чему. Откровенно говоря, у меня сегодня не самое лучшее настроение. С вашей стороны неразумно его испытывать.

– А я и не собираюсь напрасно тратить ничье время, – заявил мистер Уоткинс. – В том числе и свое собственное, раз уж на то пошло. Что я здесь делаю? Вот что я желаю знать.

«А я-то что здесь делаю?» – подумал я, глубоко вдохнув. Сейчас я должен находиться на вокзале Ватерлоо и, если понадобится, выволакивать Лиззи из поезда!

Я немного отвлекся, представляя себе эту картину, но вскоре решил, что подобное неосуществимо. Если бы я попробовал куда-то потащить Лиззи, она бы оказала мне упорное сопротивление. Дело, скорее всего, кончилось бы моим арестом.

Ну чего ради ей ехать в такое место, о котором она ничего не знает, к людям, о которых ей известно лишь из очень ненадежного, на мой взгляд, источника? Когда она впервые покинула родной Дербишир и отправилась в Лондон, она все же ехала не к совсем чужому человеку: к жене своего крестного. Лиззи знала, кто такая миссис Парри. Но даже ее первое приключение в столице едва не закончилось для нее плачевно.

– Ну, так что же? – грубо спросил Уоткинс, приняв мою задумчивость за неспособность ответить на его вопрос.

– Вы здесь, – ответил я, – потому что в полицию обратилась молодая женщина по имени Мэри Харрис. Она утверждает, что оставила вам и вашей жене своего ребенка, которому тогда было год и четыре месяца, на попечение.

– Не знаю никакой Мэри Харрис, – не задумываясь, ответил Уоткинс. – То же самое я сказал вашему констеблю, который заявился к нам домой. Миссис Уоткинс очень расстроилась. Мы люди почтенные и не позволим всяким там констеблям приставать к нам с вопросами. Среди соседей пойдут слухи. Среди моих знакомых есть одна женщина по имени Мэри – Мэри Флетчер. Она содержит паб «Королевская голова». Но у нее нет никакого полуторагодовалого ребенка. Ей лет шестьдесят, не меньше.

– Джонас, – негромко обратился я к нему, – я человек занятой, и у меня нет времени слушать вашу болтовню.

Мой тихий голос его встревожил. Он бы предпочел, чтобы я накричал на него. К такому он был готов.

– Не знаю, о ком вы говорите, – упрямо повторил он.

– Что ж, в таком случае позвольте освежить вашу память. Мэри Харрис – горничная. Полтора года назад, когда она была в услужении в Челси, она родила младенца мужского пола вне брака.

– Все понятно! – с добродетельным видом воскликнул Уоткинс. – Такой особе вряд ли можно верить!

– И все же я ей верю. Несмотря на то что отец ребенка ее бросил, мисс Харрис не оставила малыша, а поскольку заботиться о нем сама она не могла, она вначале оставила его у своей пожилой матери в Кентиштауне. К сожалению, вскоре ее мать скончалась. Мэри не с кем было оставить ребенка, а отдавать его в приют она не хотела. Потом она услышала о вас и вашей жене. Ей сказали, что вы заботитесь о младенцах, за которыми не могут присматривать родители. Иными словами, у вас детские ясли.

– Ну да, мы с миссис Уоткинс присматриваем за детишками, – согласился Уоткинс. – Дело вполне законное и почтенное; можно сказать, что мы оказываем пользу обществу. Выручаем тех, кому некуда податься.

– Итак, – продолжал я, не обращая на него внимания, – эта несчастная молодая женщина заплатила вам из своего скудного жалованья, чтобы вы заботились о ее ребенке. К сожалению, вскоре она заболела и потеряла работу. Ей пришлось жить на остатки своих сбережений. Она не смогла внести еженедельную плату за содержание своего сына и попросила вас подождать. Обещала возобновить платежи и вернуть вам долг, как только найдет другое место.

Уоткинс вздохнул:

– Сколько раз я слышал то же самое! Не от Мэри Харрис, или как там ее звали, потому что никакой Мэри Харрис я не знаю. Они все говорят одно и то же. Сначала клянутся, что будут платить регулярно. Но спустя какое-то время плата превращается в помеху. И они исчезают. Перестают навещать своих малюток. Не платят нам с миссис Уоткинс. А ведь у нас не благотворительная организация! Нам надо жить и кормить других детей.

– Как же вы поступаете в подобных случаях? – спросил я.

– Отдаем ребенка в работный дом, – ответил Уоткинс.

– Но ребенка Мэри Харрис вы в работный дом не отдали, так ведь?

– Потому что я… мы… потому что у нас его и не было! – торжествующе вскричал Уоткинс, тыча в меня своим костлявым пальцем.

– Но Мэри Харрис действительно к вам приходила. Ей довольно долго не удавалось найти место горничной в Лондоне; какое-то время она работала за городом. Наконец, она нашла место в Лондоне и при первой же возможности отправилась повидать своего мальчика и заплатить вам долг. Вы сказали ей, что отдали ребенка в работный дом. Она пошла в работный дом с вопросами, но они уверяют, что в тот период, о котором идет речь, вы им никакого ребенка не отдавали.

– Значит, они сами его потеряли, – отрезал Уоткинс. – У них там ребят столько, что они не знают, что с ними делать, и они не могут уследить за всеми. Помяните мои слова: они его потеряли!

– Итак, теперь, по вашим словам, выходит, что вы все же отдали ребенка в работный дом? Я-то думал, что вы в глаза не видели ни Мэри Харрис, ни ее сына! Но вы только что сами сказали; сержант Моррис свидетель.

– Совершенно верно, – мрачно отозвался сержант Моррис из угла.

– Нет-нет-нет, инспектор! – Уоткинс подался вперед и льстиво обратился ко мне: – Вы меня не так поняли! Когда я говорил, что отдавал оставшихся ребятишек в работный дом, я просто объяснял, как мы поступаем в подобных случаях. Я вовсе не имел в виду, что мы сдали туда Питера.

– А, так вы и имя его знаете?

– Вы сами мне его сказали! – немедленно ответил Уоткинс.

– Нет, я ничего вам не говорил. Как, сержант?

– Нет, сэр, – подтвердил Моррис. – Я сижу здесь и все записываю, как вы мне велели. Каждое сказанное слово, в мой блокнот! – Он помахал блокнотом.

Уоткинс мрачно воззрился на блокнот.

– Мэри Харрис обратилась в ближайший к вашему дому полицейский участок; так вышло, что это участок Кингс-Кросс, – продолжал я. – Она рассказала, что про изошло. Ей поверили. Один наш сотрудник пошел к вам домой, а когда вы заявили, что не знаете никакой Мэри Харрис, ваше поведение показалось ему подозрительным. Тогда возбудили дело об убийстве и передали его в Скотленд-Ярд.

– Убийство! – завизжал Уоткинс, вскакивая и в ужасе размахивая руками. – Да не убивал я этого сопляка!

Моррис величественно встал и положил руку на плечо несчастного Джонаса.

– Сядьте, мистер Уоткинс, сядьте же, – предложил он.

Уоткинс покосился на него и решил подчиниться.

– Не убивал я его, – упрямо произнес он.

– Значит, вы не отрицаете, что ребенок был на вашем попечении?

– Ну ладно, был. Но девчонка, его мать, куда-то уехала из Лондона; мы решили, что больше ее не увидим. С нами такое не в первый раз случается. Все пользуются нашей добротой, – прохныкал Уоткинс. Он даже прослезился – наверное, живо представив виселицу.

– Значит, вы не отдавали ребенка в работный дом?

– Нет, – признался Уоткинс. – Я бы свел его туда, да последнее время, как я к ним приходил, они отбрыкивались руками и ногами. Я подумал, будет лучше, если мы какое-то время будем держаться от них подальше.

– Что же вы сделали с мальчиком?

Уоткинс глубоко вздохнул:

– Я отвел его сюда, на вокзал Кингс-Кросс, и оставил на платформе. Паровозы ему очень понравились. Он смотрел на паровозы, а я… выпустил его руку и скрылся в толпе.

Моррис что-то проворчал.

Уоткинс боязливо оглянулся на сержанта.

– Я знал, что его найдут. Истинная правда! Я знал, что его найдут. Клянусь, я малышу ничего плохого не сделал! Вы уж мне поверьте!

– Ничего плохого? Представьте, как он испугался, когда понял, что остался один! Представьте только, в чьи руки он мог попасть! И что с ним могло случиться, когда он без присмотра бродил среди паровозов? – загремел я.

– С вокзала Кингс-Кросс в основном уезжают люди почтенные, – слабо возразил Уоткинс. – А служащие вокзала всегда начеку.

– Да, к счастью, так и оказалось. Мальчика заметили и вызвали полицию. Он почти не умел говорить, лишь с трудом лепетал свое имя, Питер. Поэтому вы решили, что вас не найдут. Его временно поместили на попечение женщины, которая выкармливает малышей на средства прихода. Но после жалобы, поданной мисс Харрис, в вечерних газетах поместили заметку, в которой просили сведения, способные помочь в розысках. Заметку прочел муж упомянутой мной женщины. Они испугались, как бы их не обвинили в похищении, и связались с нами. Мисс Харрис отвезли посмотреть ребенка, и она его узнала.

Теперь Уоткинс в своем кричащем наряде являл собой жалкую фигуру.

– Нет в мире справедливости, – пробормотал он.

– Наоборот, есть. Считайте, что вам повезло. Питер Харрис не исчез навсегда на вокзале Кингс-Кросс, потому что в таком случае вам бы предъявили обвинение в убийстве. Мать нашла своего сына и поместила его в новую приемную семью – куда более надежную, чем ваша! Ее теперешняя хозяйка, которой Мэри вынуждена была во всем признаться, потому что брала отпуск на розыски ребенка, посочувствовала ей и помогла.

– Все хорошо, что хорошо кончается, верно? – воскликнул приободрившийся Уоткинс.

– Зависит от того, что вы называете «хорошим» и что понимаем под этим мы. Джонас Уоткинс, в соответствии с парламентским законом 1861 года о преступлениях против личности вы обвиняетесь в оставлении ребенка младше двух лет в обстоятельствах, могших повлечь за собой смерть, травму или иной вред.

Глаза Уоткинса наполнились слезами.

– Вот так всегда бывает, – проквакал он, – когда пытаешься кому-то помочь!

Я оставил Морриса разбираться с жалким созданием и вышел подышать тем, что, словно в насмешку, называют свежим воздухом центральной части Лондона. Гул голосов, грохот колес, цокот копыт, крики уличных торговцев разом оглушили меня. Нос заполнился знакомыми миазмами. Среди неприятных запахов я различал серное, угольное и нефтяное зловоние ангаров стоящего рядом железнодорожного вокзала. Мои мысли невольно вернулись к Лиззи и вокзалу Ватерлоо; он, кстати, и был недалеко. Я подумал: что, если заехать в дом миссис Парри и переговорить с дворецким Симмсом? Надо убедиться, что Лиззи благополучно отправилась в свой Гемпшир. Но если она не добралась туда благополучно, скоро я обо всем узнаю. Мне не оставалось ничего иного – только ждать.

Глава 4

Элизабет Мартин

Мы с Лефевром озирались по сторонам. Неожиданно мы услышали крик. Нам навстречу спешил пожилой человек в вельветовых бриджах и кожаных гетрах конюха, в котелке, надвинутом на самый лоб. Приблизившись, он снял котелок и, отдуваясь, спросил:

– Это вы едете в «Прибрежный»?

Мы сказали, что да.

– Ага, – заметил он, оглядывая наш багаж и качая головой, словно выражал сомнение. – Ну, прямо не знаю, поместитесь ли вы оба в двуколку, да еще со всеми пожитками. Но попробовать-то можно! – заключил он, потирая руки. – Ликург Гринуэй, к вашим услугам, сэр… мисс. – Мужчина снова водрузил котелок на голову и прихлопнул днище ладонью, чтобы убедиться, что головной убор сидит плотно. Так как его голова была круглой, а фигура – невысокой и коренастой, в котелке он сильно напоминал перечницу.

– Ликург? – переспросил доктор Лефевр. – Какое у вас необычное имя!

– Ага! – ответил мистер Гринуэй. – Мой отец был трезвенником. Решительно выступал против пьянства всю жизнь, с ранней молодости. Он назвал меня Ликургом в честь другого знаменитого трезвенника – по крайней мере, он так считал.

– Ликург был не просто трезвенником, – заметил доктор Лефевр, – хотя ход мыслей вашего отца я вполне понимаю. Ликург в древности был царем. Он запретил распутный культ бога Вакха и приказал вырубить все виноградники.

Услышав о своем знаменитом тезке, мистер Гринуэй весьма приободрился:

– Значит, мой старик папаша кое в чем разбирался. Сюда, пожалуйста!

Следом за ним мы завернули за угол и очутились на главной улице. Перед пивной, патриотично названной «Лорд Нельсон» в честь героя Трафальгарской битвы, стояла двуколка с сиденьями напротив друг друга и высокой скамейкой для возницы. В двуколку был впряжен унылого вида пони с большой головой на овечьей шее. В самом деле, мне показалось, что мы со всеми вещами просто не втиснемся в такое скромное транспортное средство.

– Боже мой… – негромко произнес доктор.

Ликург Гринуэй как будто слегка смутился.

– Сэр, мисс Роуч шлет свои извинения, но в ландо сломалась ось; кузнецу надо приделать новую.

– Видимо, тут ничего не поделаешь, – философски заметил доктор Лефевр.

– Она рухнула прямо на землю, – продолжал Гринуэй, мрачно качая головой.

Мы оба встревожились, услышав это, но потом поняли, что Гринуэй имеет в виду ландо, а вовсе не свою хозяйку.

– Ну вот, – продолжал наш возница, – вещи ваши я поставлю на пол, а потом уж вы запрыгивайте и занимайте места. Будет неплохо, если дама… прошу прощения, мисс… поставит ноги на свой чемодан.

– А пони выдержит такой груз? – спросила я. – Нам далеко ехать?

– Можно отправиться берегом, а можно и срезать, – ответил мистер Гринуэй. – Лично я предпочитаю срезать. Так получится миль шесть, может, чуть больше или чуть меньше, а по берегу чуть не вдвое длиннее. Дорога неровная, я ехал по ней утром; но она не разрушена. Двуколка и не качнется!

Я услышала, как доктор Лефевр рядом со мной шумно вздохнул.

– Давайте поедем более короткой дорогой, – стоически предложил он, – если мисс Мартин согласна. Возможно, нас растрясет, – продолжал он, обращаясь ко мне, – но, по-моему, в таком экипаже не стоит путешествовать вдоль берега! – Он показал тростью на двуколку и пони. Лошадка заметила его жест, вскинула голову и фыркнула, закатив глаза.

– Короткая дорога легче для пони, – добавила я.

– За лошадку не волнуйтесь, мисс, она крепче, чем кажется, – объявил Гринуэй.

На то, чтобы усадить нас, ушло некоторое время; из «Лорда Нельсона» вышли несколько завсегдатаев. Не выпуская кружек из рук, они наблюдали за посадкой и предлагали свои советы. Все они как будто хорошо знали мистера Гринуэя и обращались к нему просто Ли. Я решила, что мистеру Гринуэю-старшему все же не удалось привить своему отпрыску привычку к трезвости.

Наконец, двуколка качнулась и поехала. Общество, толпящееся у пивной, проводило нас подбадривающими криками. Доктор Лефевр снял цилиндр и с серьезным видом помахал им. Мужчины оценили его вежливость, ответив еще более громким «ура».

Затем мы повернули за угол и скрылись из вида, обеспечив завсегдатаев пивной темами для разговоров до конца дня.

Сначала дорога шла вдоль берега и была довольно ровной. Слева от нас плескались волны. Затем дорога повернула в сторону от моря и запетляла между густо посаженными деревьями. Я надеялась, что навстречу нам никто не попадется, так как дорогу сильно сужали растущий по обочинам папоротник-орляк, высохший и побуревший в конце лета, и разросшиеся ветки кустарника, гнущиеся к земле. Под деревьями было прохладно, что я восприняла с благодарностью. Так мы весело трусили до тех пор, пока не приблизились к подножию довольно высокого холма. Гринуэй натянул поводья, и мы остановились.

Возница повернулся на сиденье, окинул нас опытным взглядом и провозгласил:

– Прошу прощения, но я не уверен, что кобылка одолеет подъем. Дамочка-то, судя по виду, много не весит и может оставаться на месте, но вы, сэр, если не возражаете, лучше слезьте, и мы с вами пойдем пешком.

– Я тоже слезу, – тут же вызвалась я, так как мне хотелось размять ноги.

Мы кое-как спустились со своих сидений, и Гринуэй, взяв пони за узду, повел его вперед. Мы с доктором шагали за двуколкой.

– Прямо как плакальщики на похоронах! – неожиданно заметил доктор Лефевр.

Его юмор в эту минуту показался мне признаком дурного вкуса, но он, как я уже поняла, был человеком непредсказуемым во всех отношениях.

Под ярко светившим солнцем мы поднялись на холм, вершина которого была, к моему удивлению, совершенно лишена растительности. С берега казалось, что здесь все поросло лесом. На самом деле деревья окаймляли только берег. Мы снова забрались в двуколку. Для меня, обремененной юбками, это была задача не из легких, несмотря на то что доктор Лефевр залез первым и протянул мне руку. Проблему разрешил Гринуэй.

– Прошу прощения за вольность, мисс! – С этими словами он сильно подпихнул меня снизу. Я буквально влетела в объятия доктора Лефевра и крепко ухватилась за его сюртук, чтобы не упасть. Мой чепец сбился на затылок и не слетел с головы только благодаря лентам. Борода доктора щекотала мне лицо.

Мы расцепились, пробормотав взаимные извинения, и Гринуэй, несколько встревоженно оглядев нас, спросил, как мы себя чувствуем. Мы, отдуваясь, ответили, что чувствуем себя хорошо. Я села и поспешно поправила чепец.

– Ну, значит, все нормально, – заметил наш возница и вскарабкался на свой насест.

Двуколка снова двинулась в путь. Мы с доктором старались не смотреть друг на друга, что было непросто, так как сидели мы напротив. Когда же через несколько минут я украдкой покосилась на него, то увидела, что он смотрит в сторону, любуясь пейзажем. Сначала мы ехали полями, но затем дорога привела нас на обширную вересковую пустошь. Мистер Гринуэй сдержал обещание «срезать». Я вслух выразила свое удивление. Мне-то казалось, что местность с названием Нью-Форест, «новый лес», должна быть лесистой.

– Нет-нет, мисс! – прокричал мистер Гринуэй со своего насеста, когда расслышал вопрос. – Кое-где у нас лес, а кое-где вереск. Мы зовем лесом и то и другое.

Хотя грунтовая дорога, по которой мы ехали, была довольно ровной, двуколку немилосердно трясло, отчего мы вынуждены были все время подскакивать. Доктор Лефевр сидел, опираясь на свою ротанговую трость; руки он положил на набалдашник, как в поезде. Грохот колес приглушала мягкая торфяная почва. Копыта пони гулко цокали по земле. Воздух был чистым и свежим, и поездка была бы приятной, если бы не жара. Я пожалела, что мы выбрались из-под тени деревьев. Здесь, в безлесной пустоши, солнце немилосердно жгло пересохшую землю, кусты утесника выставили к небу свои колючки. Я подумала, что весной и в начале лета эти неприветливые заросли должны являть собой красивое золотистое зрелище. Но теперь даже ковер из вереска не скрывал убогости этих мест.

Я изредка видела узкие тропинки, по которым мог пройти один человек. Непонятно было только, куда они ведут.

В зарослях травы паслись пони; одни сами по себе, другие парами, были также довольно большие табуны. Укрытия для них не было, и я не заметила поблизости никаких признаков воды. Едва ли владельцы выгнали свой скот на такие бедные пастбища. Наверное, пони дикие? Я набрала в грудь воздуха и прокричала свой вопрос.

– Не совсем, мисс, – ответил, обернувшись, мистер Гринуэй и замахнулся хлыстом на ближайший к нам табун. – Некоторые наши жители, коренные, так сказать, имеют право пасти свой скот в лесу, на общинной земле. Скоро их будут сгонять – так у нас говорят. Выберут тех, что получше, и продадут с аукциона. Они у нас крепкие. Смотрите внимательно, мисс, может, и других зверюшек увидите – свиней или осликов. Там, в лесу, и олени водятся. – Гринуэй показал хлыстом направо, где виднелась опушка леса.

– Что здесь случилось? – спросил доктор Лефевр, когда мы проезжали мимо большого участка почерневшей растительности.

– Летний пожар, сэр. Пустошь частенько горит, особенно в такую сушь, как в этом году. Дождей-то почти не было, и земля вся пересохла. Утесник и вереск горят, как спички. А тушить их не так легко, доложу я вам. Кстати, если захотите здесь прогуляться, берегитесь гадюк. Вот, видите ту тропинку? – Возница указал на узкую тропку, каких было много на пути. – Их проделали пони. Они всегда ходят одной и той же дорогой, туда, где можно найти воду. Год за годом они ходят своими тропками… да что там, сотню лет ходят, и все по следам тех пони, что жили тут давным-дав но. А гадюки, особенно в такой славный теплый денек, как сего дня, любят полежать на солнышке, посреди дороги. Когда идешь по узкой тропке, на гадюку легко наступить. Если увидите перед собой гадюку и уже не сможете убежать, старайтесь наступить ей на голову. Хвост не причинит вам вреда, зато зубы могут укусить.

После этого приводящего в уныние совета мы продолжали путь в молчании и относительном удобстве; мы больше ничего не видели вокруг, лишь иногда мирно пасущегося пони. Мы не встретили других повозок, кроме пестро расписанной цыганской кибитки, которую тащила пегая лошадь; за ней бежали босоногие ребятишки. При виде их веселых, нахальных мордашек я рассмеялась и покосилась на Лефевра. Он улыбнулся в ответ. Мы с ним словно радовались одной и той же шутке, но что это за шутка, я понятия не имела.

Неожиданно Лефевр громко обратился ко мне, стараясь перекричать грохот двуколки:

– Свобода! Дано ли нам познать ее еще когда-нибудь, ведь детство осталось позади? Что скажете, мисс Мартин?

– Не все дети наслаждаются должной свободой. Наверное, только те, кому повезло, – ответила я.

Доктор поднял кустистые брови:

– Вы считаете, что вам повезло, или нет?

– Я росла совершенно свободной, но только потому, что рано осталась без матери, а отец всегда был очень занят и его не волновало, что я делаю.

– Значит, вам не повезло, – последовал ответ.

Я пылко возразила:

– Ни в коем случае! По-моему, несчастными надо называть других детей, тех, кто вынужден зарабатывать себе на жизнь с самого раннего возраста. Я много повидала таких детей в своем городке, вернее, на расположенных вокруг него угольных шахтах.

– Совершенно верно, бедняки живут по суровым законам, – хладнокровно ответил Лефевр, – но и деньги тоже накладывают свои ограничения.

– Нельзя ожидать, что тебе дадут все и ничего не потребуют взамен, – сказала я, не совсем понимая, о чем говорит доктор. Мне казалось, что такой разговор совершенно неуместен, особенно в тряской двуколке.

Должно быть, мой тон подсказал ему, что тема мне неприятна, поэтому он не стал больше ничего говорить, только смерил меня задумчивым взглядом.

«Может, он считает меня странной?» – подумала я. Что ж, если так, тут ничего не поделаешь. «Что на уме, то и на языке», как выражались в моем родном городке, обычно имея в виду человека, который так или иначе «давал маху», если воспользоваться еще одним местным выражением. Но мне вдруг стало не по себе. Интересно, на что намекал доктор?

Некоторое время мы ехали молча. Потом впереди, на дороге, показались две фигуры, которые двигались гуськом. Сзади плелась женщина; впереди нее прогулочным шагом выступал мужчина. Руки он сунул в карманы, а цилиндр залихватски сдвинул на затылок. Он нарочно примял одну сторону своего головного убора, чтобы «ловчее сидел» на голове, как выражались в нашем городке. Так носили цилиндры и в Лондоне – в основном те, кого презрительно называли «деревенщина».

– Ага! – воскликнул Гринуэй, замедляя ход.

Мы поравнялись с двумя путниками, и я заметила, что их сопровождает пара маленьких терьеров. Псы выскочили из вереска, где они охотились, и смотрели на нас сверкающими злобными глазками. Гринуэй нагнулся с козел и окликнул мужчину:

– Эй, Джед Бреннан, вижу, ты опять в наших краях! А я ведь только позавчера говорил: пожалуй, пора тебе и вернуться.

Мужчина подошел к двуколке, а женщина отстала и, склонив голову, стала ждать. Она являла собой поистине жалкое зрелище. Несмотря на теплый день, на ней была клетчатая шаль, перекрещенная на груди и завязанная на пояснице. Из-под широкополой фетровой шляпы выбивались влажные сальные пряди волос. Шляпу она повязала примерно так же, как доктор Лефевр на пароме: обмотала ее шарфом и завязала его концы под подбородком. Приподняв подол юбки и подколов его, женщина надеялась спасти свою одежду от дорожной пыли. Благодаря приподнятому подолу я разглядела, что на ней мужские башмаки, покрытые коркой засохшей грязи. Она тащила все пожитки в большой и тяжелой с виду плетеной корзине, прикрепленной ремнями к спине. Не знаю, заметила она или нет, что я пристально разглядываю ее. Лицо она так и не подняла. Это возбудило мое любопытство и подозрение настолько, что я попыталась рассмотреть ее получше. Мне показалось, что я заметила на ее лице синяки; правда, женщина стояла довольно далеко, и я ни в чем не была уверена. Больше всего меня поразила ее утомленная поза. Видимо, она совершенно измучилась в пути, но боялась присесть, понимая, что потом вряд ли поднимется.

Терьеры подошли к пони и залаяли. Наша лошадка фыркнула и вскинула голову. Двуколка качнулась. Хозяин грубо отозвал собак, и они убежали прочь. Его окрик привлек к нему мое внимание.

На вид ему можно было дать лет сорок. Смуглое лицо с дубленой кожей в ореоле густых черных кудрей. На Бреннане были крепкие рабочие башмаки, но в остальном он был одет гораздо лучше своей бедной жены. В коричневом вельветовом костюме с кротовым жилетом он, наверное, казался себе настоящим франтом, но, по-моему, больше походил на дикого зверя – крупного и передвигающегося на задних лапах. На шею он повязал ярко-алый платок, подчеркивавший его своеобразную, грубую красоту. В отличие от него жена, если когда-то и была миловидной, давным-давно растеряла всякую привлекательность.

Бреннан повернулся к доктору и ко мне и, подняв свой примятый цилиндр, отвесил театральный поклон со словами:

– Добрый вам день, господа почтенные!

Я разозлилась оттого, что меня вновь причислили к «господам», ведь я всего-навсего дочь почтенного доктора; но еще больше мне не понравилось, что так меня приветствует Бреннан, чьи манеры граничили с наглостью. Его сверкающие черные глаза взирали на нас с насмешкой; когда же он посмотрел на меня, я заметила в них явное одобрение, что мне совсем не понравилось.

В ответ на его приветствие мы с Лефевром молча кивнули. Бреннан снова нахлобучил на голову цилиндр и обратился к Гринуэю:

– Я зайду к вашим хозяйкам и спрошу, нужны им мои услуги или нет.

– Я им передам, – сухо ответил Гринуэй, которому, на верное, тоже не понравилась явная насмешка Бреннана.

Гринуэй тряхнул поводьями, и мы тронулись в путь, оставив Бреннана и его жену позади.

– Кто он такой? – спросил доктор Лефевр.

Гринуэй изогнулся на своей скамейке.

– Джед Бреннан, сэр, по профессии бродячий крысолов. Он обходит нас регулярно, как судья, и всегда появляется примерно в одно и то же время, хотя постоянно вроде бы обитает в Лондоне. По-моему, он смахивает на цыгана. Вот почему он больше любит бродить по дорогам, чем жить в большом городе.

– Он честный человек?

– Ну да, сэр, если вы имеете в виду, вор он или нет. Вроде бы он не ворует; во всяком случае, мы за ним ничего такого не замечали. Ему хорошо платят за труды. Крысы-то водятся везде, и у крысолова всегда найдется работа.

У меня тоже появился вопрос.

– А его бедная жена всегда путешествует с ним?

– Да, мисс. Она всегда идет с ним, даже когда носит. Они вдвоем разбивают лагерь где-нибудь на пустоши или в лесу и ставят там палатку. Я не слышал, чтобы они доставляли кому-то хлопоты.

Я больше ничего не сказала, только сердито сжала губы. Я поняла, что, сказав «носит», Гринуэй имел в виду не плетеную корзину на спине, а ребенка. Интересно, кто присматривает за детьми этой странной супружеской пары, пока она странствует по дорогам?

Я невольно вздрогнула, вспомнив острый взгляд Бреннана. Его глаза были очень похожи на глаза хищника, охотящегося за пропитанием.

Мы продолжали путь, проезжая мимо разрозненных деревьев и вересковых пустошей. После очередного поворота дорога стала заметно лучше. Я снова почувствовала соленый запах моря. Вспомнив пожелтевший атлас, обнаруженный мной в библиотеке Джосаи Парри, я поняла, каким образом мы срезали путь и снова очутились на берегу моря, выбравшись к проливу Солент между Нью-Форест и островом Уайт. Здесь землю обрабатывали. Мы снова оказались между огороженными полями.

Гринуэй поднял хлыст и показал:

– Вон он, «Прибрежный»!

Глава 5

Элизабет Мартин

Я удивилась, когда Гринуэй сообщил, что мы приехали, потому что не заметила поблизости ни деревни, ни вообще жилых строений. Более того, «срезая путь» по предложению Гринуэя, мы не встретили признаков человеческого жилья.

«Прибрежный» стоял в относительном уединении, впрочем, неподалеку виднелся еще один изгиб дороги, за которым могли скрываться другие постройки. Усадьбу окружала высокая живая изгородь из лавра, чьи листья блестели на солнце. Подъехав к открытым воротам, мы увидели за изгородью красивый парк: лужайки с кустами рододендронов, фигурно подстриженные деревья. Сам дом оказался сложен из непривлекательного желтого кирпича; он не производил впечатления старинного. Я решила, что «Прибрежному» лет пятьдесят, не больше. Судя по всему, его строили в период увлечения готикой. Стрельчатые окна напоминали церковные, а по углам крыши высились неровные башенки. Из-за странной причуды архитектора весь дом на уровне второго этажа был опоясан своеобразным узором из красного и черного кирпича. «Прибрежный» показался мне одновременно уродливым и самоуверенным. Странное убежище для двух старых дев. Неужели им здесь не одиноко?

И все-таки чем-то «Прибрежный» мне понравился, чего нельзя сказать о докторе Лефевре.

– Ужас какой! – пробормотал он себе под нос, но я его услышала.

Гринуэй остановился у внушительного парадного крыльца, высадил нас, спустил на землю наш багаж и тут же уехал – как я поняла, на конюшню. Лошадка, почуяв впереди еду и отдых, пустилась легким галопом, а Гринуэй, предвкушавший примерно то же самое, не сдерживал ее.

– Ужас какой! – снова пробормотал доктор.

Наш приезд не остался незамеченным. В дверном проеме возникла суровая и властная особа среднего возраста, в черном бомбазиновом платье. На груди ее были приколоты часы на цепочке. Я поняла, что перед нами, скорее всего, экономка.

– Добро пожаловать, доктор, – негромко проговорила особа, – хозяйки вас ждут. – Она покосилась на меня и добавила: – И мисс Мартин тоже.

Она сразу указывала мне мое место в возглавляемом ею хозяйстве. Доктор Лефевр – гость, я же – всего лишь платная компаньонка, хотя мне предстоит сидеть с хозяевами за одним столом. Слуги всегда считают, будто компаньонки «задирают нос». Дракониха в черном платье мгновенно провела незримую черту, через которую я не должна была переступать. Возможно, другая девушка, более ранимая и хрупкая, испугалась бы такого приема. Но я сделана из более прочного материала.

– Да! – весело согласилась я. – Я буду компаньонкой миссис Крейвен.

– Вот именно, мисс, – с кислым видом подтвердила экономка. Она посторонилась, давая нам пройти. – Сэр, позвольте ваши цилиндр и трость.

Доктор покорно вручил ей свои вещи. Экономка положила их на большой, отполированный до блеска стол, на котором помещались всевозможные полезные предметы. Я заметила ящик для писем, серебряный поднос и восточный нож с резной рукояткой и странным изогнутым лезвием.

– Будьте добры, следуйте за мной. Я представлю вас хозяйкам. – Экономка не позволила нам медлить.

Она лишь слегка выделила интонацией последнее слово, намекая на то, что я-то – никакая не «хозяйка». По пути нас дважды принимали за путешествующих господ, и неожиданное понижение в статусе я нашла даже забавным. Покосившись на доктора Лефевра, я увидела, что он едва заметно улыбается, и угадала, что он тоже все подметил. Похоже, доктор ничего не пропускает.

Странный человек, подумала я; интересно, зачем его пригласили сюда?

Экономка провела нас в просторную гостиную, обставленную хорошей, добротной мебелью, в основном полувековой давности или еще старше. Судя по стилю, мебель сработали в начала века, при жизни короля Георга, который беседовал с деревьями в Виндзорском парке, пока его толстяк сын с нетерпением дожидался своей очереди на престол. Я не заметила нигде ни пылинки; все вещи отлично сочеталось друг с другом. Наверное, обстановку покупали целиком и все сразу расставили по местам. Скорее всего, подумалось мне, теперешние владельцы получили мебель в наследство. Новыми модами сестры Роуч вряд ли интересуются. Они хранят уважение к выбору своих родителей, которые создавали интерьер полвека назад… а может быть, просто скупятся.

Готические окна выходили на ровную лужайку, на которой росли фигурно подстриженные деревья. Вдали поблескивали темно-зеленые листья лавра. За живой изгородью я увидела галечный пляж, а еще дальше – море. Я не сумела подавить восторженный вздох. На поверхности воды плясали солнечные зайчики. Теперь я поняла, почему уединенный загородный дом выстроили именно здесь. Какой вид! С большим трудом я заставила себя оторваться от окна и повернуться к хозяйкам дома.

Можно себе представить, как мне не терпелось увидеть миссис Крейвен, но ее в комнате не было. Нас встретили две дамы, в которых я сразу признала сестер. Казалось, они всегда находились здесь, подобно мебели, и никогда не разлучались. Хотя сестры и носили кринолины, по современной моде, они, как и мебель, принадлежали другой эпохе.

Обе выглядели моложе своего брата, мистера Роуча, но фигуры у всех были очень схожи. Как и мистер Роуч, сестры были ширококостными, хотя и худощавыми. С первого взгляда они могли сойти и за близнецов, так как носили платья из одинаковой ткани, шерстяной, в зеленовато-коричневую клетку. У обеих седеющие волосы были разделены посередине пробором и на макушке собраны в пучок, увенчанный сооружением из лент и кружев, изображающим чепец. И все же одна сестра была немного старше другой; присмотревшись, я разглядела в их внешности существенные отличия.

У старшей сестры лицо было круглое, подбородок скошенный, а ее прямой, выдающийся вперед нос придавал ей сходство с резными фигурами, какие украшают старинные корабли. Подобно тому как волны расступались перед деревянным носом судна, воля этой пожилой дамы способна была подавить любое сопротивление. Она сидела в кресле с совершенно прямой спиной, сложив руки на коленях. Нас она окинула внимательным, оценивающим взглядом, хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул. Когда она посмотрела на меня, мне показалось, что в ее глазах вспыхнули огоньки. Несмотря на ее выдержку и идеальную осанку, она как будто заранее предчувствовала, что мы с ней не сойдемся во взглядах.

Младшая сестра обладала большим квадратным подбородком; над ее ушами кудрявились два фальшивых локона, наверное призванные придать ее лицу хоть немного женственности. Кроме того, она приколола к платью камею, в то время как ее сестра украсила свое платье кружевным воротничком. Выражение лица младшей сестры казалось мягким и даже робким по сравнению с очень прямым, напористым взглядом старшей.

Они, конечно, прожили вместе всю жизнь. Такие сестры жили и в моем родном городке; они так срослись со своими привычками, что трудно было представить одну без другой. Ну а одинаковые платья… Возможно, брат присылает им со склада ткань штуками? Во всяком случае, самим сестрам явно не казалось странным то, что они одинаково одеты. Возможно, платья даже усиливали их чувство единения. Вот мне бы не понравилось, если бы еще кто-то, находящийся в одной комнате со мной, выглядел так же, как и я.

Видимо, непосредственно перед нашим приходом сестры играли в шахматы. Между ними стоял шахматный столик с инкрустацией маркетри. Грозная экономка, не дожидаясь просьбы, плавно подняла столик вместе со стоящими на нем фигурами и отставила его к стене. Я заметила, что ни одна фигура не сместилась со своей позиции.

Наконец старшая сестра нарушила молчание:

– Спасибо, Уильямс. Сейчас мы выпьем чаю. Пожалуйста, спросите миссис Крейвен, присоединится ли она к нам… – Дождавшись, когда экономка выйдет, она обратилась к нам: – Я мисс Роуч. – Она подтвердила свое старшинство старомодной манерой называться. – Это моя сестра Фиби. Прошу вас, садитесь.

– Очень рад с вами познакомиться. – Доктор Лефевр вежливо поклонился. Если ему и показалось странным или неучтивым то, что нас заставили долго стоять под оценивающим взглядом хозяйки, он не подал виду.

– Здравствуйте, – сказала и я, решив все же ответить на столь холодное приветствие.

– Вы благополучно доехали? – по-прежнему бесстрастно осведомилась мисс Роуч.

– Вполне благополучно, – ответил доктор Лефевр. – Поездка оказалась весьма интересной и поучительной.

– Да, в самом деле, – вмешалась я. Если они заранее сочли меня серой мышкой, которая редко позволяет себе что-то пропищать, лучше пусть сразу узнают, что я не такая. – Мне очень понравилась поездка на пароме. Раньше я никогда еще не путешествовала по воде.

– В самом деле? – Мисс Роуч едва заметно дернула бровью.

– А здешние пейзажи, – быстро продолжал доктор, отвлекая внимание мисс Роуч на себя, – в самом деле радуют глаз. Природа здесь дикая, и, хотя ее не назовешь красивой в общепринятом смысле слова, она весьма любопытна. Кстати, на вересковой пустоши, неподалеку от вас, у нас состоялась странная встреча. Мы обогнали одного малого с женой; по словам вашего Гринуэя, это странствующий крысолов.

– Бреннан? – резко переспросила мисс Роуч. – Значит, он вернулся?

– Не нравится он мне, – испуганно добавила мисс Фиби, впервые вступая в разговор. – Он меня пугает.

– Чушь, Фиби, – возразила сестра, не глядя на нее. – Он неизменно вежлив.

– Ты всегда так говоришь, Кристина. Но он приносит с собой несчастье.

– Не говори глупостей, Фиби, – сухо отрезала мисс Роуч. Она наконец повернула голову к сестре, но только для того, чтобы упрекнуть ее: – Ты слушаешь деревенские сплетни!

Фиби не сдавалась, поддержав свой довод словами:

– Последний раз, когда он был здесь, одна из его ужасных собачонок убила кухонного кота.

– Значит, кухарке нужно было держать кота взаперти, пока Бреннан не уйдет. Как бы там ни было, он опять нам нужен. Надо сказать Гринуэю, пусть попросит его зайти. Где-то здесь бегает крыса. За последнее время я видела ее дважды. – Она обвела рукой комнату, в которой мы находились.

– Я не заметила никакой крысы, – встревожилась мисс Фиби.

– Потому что ты вечно сидишь, зарывшись носом в книгу. В последний раз крыса объявилась средь бела дня. Я видела ее вон там. – Кристина Роуч уверенно ткнула пальцем в дальний угол.

Мы все взволнованно посмотрели туда, куда она указывала. Что там под креслом? Неужели оно шевелится?

– Она выбежала в холл, – продолжала мисс Роуч. – Но наверняка еще где-то здесь. Бреннан ее выкурит.

– А нельзя ли попросить кухарку, как обычно, рассыпать мышьяк? – спросила мисс Фиби, в отчаянии взмахивая руками. – Неужели обязательно звать Бреннана?

– Нет-нет, у крысы где-то здесь гнездо, скорее всего за плинтусом. Нельзя расставлять блюдца с мышьяком в гостиной или столовой. Если не хочешь встречаться с крысоловом, Фиби, просто не спускайся вниз, когда он придет.

К счастью, принесли чай, и про крыс говорить перестали. Чай подавала не экономка Уильямс, а пожилая горничная. Не успела горничная уйти, как дверь снова открылась. Доктор Лефевр поспешно встал. К нам спустилась Люси Крейвен.

Хотя мне говорили, что миссис Крейвен молода, но я не представляла себе насколько; должна признаться, ее юность меня поразила. Она выглядела совсем ребенком, лет семнадцати, не старше, и была очень хорошенькой – точнее, была бы, если бы ее личико стало поживее. Оно еще сохраняло детскую пухлость; подбородок округлый, губки полные, носик вздернутый. На ее лице выделялись большие синие глаза с фиалковым оттенком, окаймленные темными ресницами. Она надела простое платье в лиловую полоску, которое шло ее глазам. Светлые волосы были заплетены в длинную косу, уложенную пучком на затылке. Люси Крейвен была очень бледна. Я не заметила на ней никаких украшений, кроме обручального кольца; ни кружев, ни лент. Она производила впечатление фарфоровой куклы.

«Да ведь она почти школьница – во всяком случае, выглядит так!» – ошеломленно подытожила я.

– Ваш покорный слуга, мадам, – сказал доктор Лефевр, кланяясь ей.

Лицо девушки, точнее синие глаза, оживилось. В них проступила такая враждебность, что мне стало нехорошо. Впрочем, огонь в глазах мелькнул и сразу потух; глаза снова стали невыразительными, как у куклы. В ответ на приветствие доктора Люси просто кивнула.

Немного зная доктора, я не сомневалась, что враждебность Люси Крейвен от него не ускользнула. Возможно, Люси просто надоели врачи. И все же… с чего вдруг такая искренняя ненависть по отношению к совершенно незнакомому человеку?

– И мисс Мартин, – сказала мисс Роуч, жестом указывая на меня.

– Очень рада с вами познакомиться, – как можно сердечнее произнесла я.

Люси Крейвен перевела взгляд; мне показалось, что сейчас на ее лице снова появится прежняя враждебность. Но она молча кивнула, как до того доктору Лефевру.

За столом царила такая неестественная атмосфера, что я не могла дождаться, когда же чаепитие закончится. К счастью, доктор Лефевр оказался мастером светской беседы; в основном разговаривали они с мисс Роуч. Мисс Фиби все больше молчала и смотрела в свою чашку. Может быть, думала о крысе. Я тоже редко подавала реплики. Люси Крейвен вообще ничего не говорила, разве что сдавленным детским голоском отказалась от куска кекса.

Я испытала облегчение, когда мисс Роуч поставила чашку и обратилась ко мне:

– Мисс Мартин, вы, наверное, хотите осмотреть свою комнату. Ваш багаж уже отнесли туда. Люси, пожалуйста, покажи мисс Мартин, где она будет жить.

Люси молча встала. Я вышла следом за ней. Мы поднялись по широкой парадной лестнице и зашагали по коридору второго этажа, по-прежнему не обменявшись ни словом. Наконец, мы подошли к комнате в дальнем конце. Люси толкнула дверь, и мы вошли.

Комната оказалась маленькой, квадратной, но обставлена она была со вкусом. Я подумала: хорошо, что мне будет здесь удобно хотя бы в одном отношении; кроме того, окна выходили на море.

Не в силах ждать, я подбежала к окну и распахнула его, чтобы взглянуть на пенящиеся волны. Вдали я увидела две яхты под белыми парусами; они как будто плыли наперегонки, подсвеченные солнцем, и, казалось, светились в розовой дымке. Еще дальше заметны были очертания острова Уайт. Теплый ветерок приятно ласкал лицо. После лондонских миазмов здешний воздух был таким приятным, что хотелось его пить, вдыхать полной грудью.

Я повернулась к Люси и воскликнула:

– Вы не представляете, до чего я взволнована! Вы живете у моря и, наверное, почти не замечаете его, но я из Дербишира, из шахтерского городка, где воздух напитан угольной пылью. Кроме него, я жила только в Лондоне и дышала туманами и дымом…

Люси стояла посреди комнаты и следила за мной. Вероятно, мое воодушевление нашло в ней отклик, она заговорила, причем ее тон словно вызывал меня на спор:

– Нас с вами услали из гостиной, чтобы они могли обсудить меня с тем доктором.

– Мы с доктором Лефевром только приехали сюда вместе, – сказала я. – До сегодняшнего дня мы не были знакомы.

Не знаю, почему у меня вырвались эти слова. Наверное, показалось, что Люси считает, будто мы с доктором заодно. Мне хотелось сразу дать ей понять, что я от него не завишу.

Девушка пожала худенькими плечами:

– Он приехал шпионить за мной – как и вы, мисс Мартин. – Она бросила на меня понимающий, насмешливый взгляд, и ее полные губы скривились в циничной улыбке, которая совершенно ей не шла.

На миг она стала казаться старше своих лет; эффект получился неприятный. Вспомнились уличные дети, которых я встречала в лондонских закоулках. Угрюмые личики противоречили их нежному возрасту. Иногда я видела совсем юных девочек, разодетых в кричащие наряды; вечерами они разгуливали по тротуарам, предлагая прохожим свои незрелые прелести, и в их глазах отражалась потеря невинности и всякой надежды.

Я поняла, что должна немедленно взять бразды правления в свои руки, иначе мы так ни до чего и не договоримся.

– Во-первых, – сказала я, – пожалуйста, зовите меня Элизабет или Лиззи, если вам угодно. Если вы не против, я бы с удовольствием называла вас Люси. Во-вторых, я определенно приехала сюда не для того, чтобы, как вы выразились, «шпионить» за вами. – Я глубоко вздохнула и продолжала: – Люси, я, конечно, понимаю, что вы пережили тяжкую потерю…

Выражение ее лица снова изменилось. Она так разъярилась, что я поспешила продолжить:

– Я в самом деле искренне сочувствую… вашему теперешнему состоянию. Надеюсь, мы с вами все же подружимся, и я смогу по крайней мере предложить вам утешение и поддержку. Меня пригласили сюда только для того, чтобы я стала вашей компаньонкой. Навыками сиделки я не обладаю, а быть тюремщицей не испытываю никакой склонности… Так что, поверьте, я не намерена за вами следить.

Произнося эти слова, я невольно подумала: был ли у Люси в жизни хоть один настоящий друг, или понятие дружбы ей совершенно неведомо? Похоже, мои слова не произвели на нее никакого впечатления.

– Зато доктор точно приехал, чтобы следить за мной, – досадливо повторила она, как будто беседовала с недалекой, туповатой особой.

– Не за вами, Люси, а за вашим состоянием – по просьбе вашего дядюшки, – возразила я. – Он сам мне говорил. Ваш дядюшка не может приехать сюда из-за занятости. Он попросил Лефевра рассказать, как вы себя чувствуете и, возможно, доложить ему о том, подхожу ли вам я. По дороге доктор специально подчеркнул, что приехал не для того, чтобы вас лечить.

Я пыталась говорить уверенно, но меня кольнуло сомнение. Похоже, Люси нисколько не сомневалась в моем соучастии! Может быть, Бен прав? Мной мало-помалу овладевало ужасное чувство. Меня каким-то образом обманывают.

Она раздраженно выдохнула и пылко покачала головой, отметая мои слова.

– Он врет! – сказала она тоном, исключающим всякие сомнения.

– Зато я не вру! – довольно резко парировала я.

Может быть, суровость моего тона дошла до нее, и она посмотрела мне в глаза:

– Откуда мне знать, что вы говорите правду и на самом деле не его помощница? – Она пытливо заглянула мне в лицо.

Ее слова и взгляд вызвали у меня досаду. Мне показалось, что не будет большого вреда, если я прямо скажу ей об этом.

– Вы меня оскорбили. Я не склонна лгать и приехала сюда без какого бы то ни было тайного умысла. Скоро вы узнаете, что я говорю то, что думаю; иногда даже то, чего не следует. Но уж коварной меня никак нельзя назвать!

Мне показалось, что Люси смутилась. Ее бледное лицо едва заметно порозовело.

– Простите, – буркнула она. – Но если вы в самом деле до сегодняшнего дня не были знакомы с ним… с доктором… – Она замолчала, ожидая подтверждения, в ее глазах больше не было враждебности, только беспокойство.

– Нет, – решительно ответила я. – Я даже не знала о его существовании, хотя его пригласили сюда одновременно со мной. И в одно с ним купе в поезде я села только потому, что купе для дам оказалось занятым. Я читала письмо мисс Роуч; он узнал ее почерк и заговорил со мной. Я очень удивилась.

– Что ж, тогда вы, наверное, не знаете, что он за доктор, – заметила Люси.

Меня охватила дрожь; как будто дохнуло холодом. Но, может быть, это был всего лишь сквозняк из-за открытого окна.

– Нет, – призналась я, – он не сказал. Я сообщила, что мой покойный отец был врачом, но о своей специальности он мне так и не сказал. Судя по всему, дела у него идут неплохо.

Люси хрипло хохотнула:

– Да уж, неплохо! Наша семья занимается шелком и чаем. А доктор Лефевр интересуется… точнее, занимается безумием. Он психиатр.

Я ахнула:

– Вы уверены?

– О да. Он приехал, чтобы определить, сумасшедшая я или нет.

Сестры Роуч ужинали в семь. Меня до глубины души потрясло то, что сказала Люси. Но времени обдумать ее слова не было, как не было времени и на то, чтобы начать письмо Бену Россу и сообщить о моем благополучном прибытии. Я знала, что не имею права опаздывать вниз. На мое опоздание косо посмотрят. Я решила надеть серое шелковое платье, которое купила, когда носила полутраур по отцу. Вряд ли такое платье заставит мисс Роуч дернуть бровью – я уже подметила, что этот жест означал неодобрение. Отчего-то мне показалось, что я часто буду видеть этот жест во время своего пребывания в «Прибрежном».

Хозяйки дома тоже переоделись к ужину. И на этот раз их платья были сшиты из одной ткани: из очень дорогой темно-синей муаровой тафты. Фиби, судя по всему, обладала большей смелостью в выборе фасона. У ее платья по подолу шли оборки; более мелкие оборки украшали лиф. Кристина сшила себе платье попроще, с рядом мелких пуговок на лифе, обтянутых тем же материалом. Очень грустно, что красивые платья совершенно не шли своим некрасивым обладательницам и не подходили унылому окружению. Может быть, желание нарядиться вызвано тем, что за столом присутствует джентльмен? Вряд ли они так разоделись из-за меня.

Ужин оказался довольно простым, но вкусным. За столом велась вежливая беседа; спорных тем всячески избегали. Люси очень шло ее бледно-розовое платье; однако она выглядела подавленной и в разговоре участия не принимала. Я заметила, что она все время украдкой поглядывает на доктора, но, если тот оборачивался и заговаривал с ней, она тут же опускала глаза и что-то односложно мямлила. Она больше, чем раньше, показалась мне ребенком: девочкой, которую насильно втолкнули во враждебный мир взрослых, почти не готовя к жизни, и которая совершенно не умела себя вести. Интересно, в какой семье она росла и кто занимался ее воспитанием? Неужели тетки Роуч? Училась ли она в пансионе? Кто ее родители? О них в разговоре не упоминалось. Я решила, что постараюсь все выяснить у самой Люси. Правда, от меня потребуется большой такт… Увы, тактичность – не моя сильная сторона; подобно бедной Люси, я чувствовала, что дрейфую в неизвестных водах.

После ужина мы, дамы, удалились в гостиную, оставив доктора Лефевра в одиночестве роскошной столовой с графином портвейна. Мисс Роуч вышла первой, за ней следовала сестра (их платья из тафты сильно шуршали). За ними шли мы с Люси.

Люси негромко и презрительно буркнула:

– Я замужняя дама, и я должна идти первой!

Она как будто говорила сама с собой, поэтому я не сочла нужным ответить. Нужно обладать большой смелостью, чтобы обсуждать щекотливые вопросы этикета с грозной мисс Роуч! Глядя в спину сестрам, я поняла, что обе они на добрую голову выше меня. Интересно, как они выглядели в возрасте Люси? Наверное, совсем не были похожи на свою юную племянницу!

– Скажите, мисс Мартин, – неожиданно обратилась ко мне мисс Роуч, когда мы устроились в гостиной, – каковы были ваши обязанности на прежнем месте?

– Я читала своей хозяйке, писала за нее письма, играла в вист, если не хватало четвертого игрока, – ответила я. – Иногда сопровождала ее, когда она ездила в гости.

– Вист? – Мисс Роуч снова дернула бровями. – Мы с сестрой в карты не играем. Вредное занятие, которое ни к чему хорошему не ведет!

Я посмотрела на шахматный столик, где по-прежнему стояли фигуры в неоконченной партии.

– К сожалению, играть в шахматы я не умею, – кротко ответила я.

– Ничего страшного, – сказала мисс Роуч. – Люси тоже не играет. Наш врач, доктор Бертон, посоветовал Люси больше гулять на свежем воздухе. Может быть, завтра утром вы с ней погуляете.

Все это произносилось в присутствии Люси, словно в комнате ее не было. Я едва не вспыхнула от смущения. Неужели в этом доме привыкли говорить о Люси так, будто она глухонемая или просто не в состоянии выразить свое мнение?

– Если того пожелает миссис Крейвен. – Я повернулась к Люси, надеясь, что не слишком задела мисс Роуч: – Миссис Крейвен, вы хотите завтра погулять? Мне не терпится обследовать окрестности. Может быть, вы согласитесь стать моим гидом?

– Конечно, – ответила Люси без всякого выражения. Но она бросила на меня мимолетный взгляд, в котором я заметила искру признательности.

Неожиданно подала голос мисс Фиби:

– Как приятно, что у милой Люси будет молодая спутница! – Она улыбнулась нам.

Мисс Роуч поджала губы и посмотрела на меня в упор:

– Мисс Мартин, наша семья очень почтенная и старинная. Наши предки переехали в Англию из Франции в то время, когда там жестоко преследовали протестантов. Раньше они жили в Ла-Рошели и занимали важные посты… Нашими лозунгами всегда были трезвость и усердие. – Мисс Роуч указала на потемневшую картину маслом, висевшую над камином. На ней был изображен мужчина в длинном парике и кружевном воротнике. Фон от старости и грязи казался совсем темным. – Человека, которого вы видите, звали Жан Рош; приехав в Англию, он стал называться Джоном Роучем. Его портрет написал сам сэр Питер Лели.[1] – Голос мисс Роуч зазвенел от гордости.

– Вот как, мэм, – вежливо ответила я.

Я не очень разбираюсь в искусстве, но мне портрет предка не показался шедевром. Может быть, все дело в грязи, которая скрыла самые изящные фрагменты? Впрочем, от меня не укрылся довольно распутный взгляд предка мисс Роуч; вряд ли такой взгляд приличествовал работящему и богобоязненному торговцу шелком. И все же я изобразила благоговение, понимая, что именно этого от меня ждут хозяйки дома.

– Поэтому, – продолжала мисс Роуч, довольная произведенным на меня впечатлением, – я не хочу, чтобы вы и моя племянница напрасно тратили время на досужие разговоры. Может быть, вы вместе будете читать какую-нибудь поучительную книгу.

Я едва не выпалила, что приехала сюда не для того, чтобы быть гувернанткой, но вовремя осеклась. Люси так молода. Брак и материнство, скорее всего, положили конец ее образованию. Может быть, тетке кажется, что отчасти в этом и заключается трудность и, если Люси найдет себе новые занятия, ее настроение улучшится. Так можно было наилучшим образом истолковать слова мисс Роуч. И все же я постепенно начинала понимать, зачем мистер Чарлз Роуч прислал меня в «Прибрежный». Что бы там ни происходило с Люси, сестры Роуч едва ли сумеют с ней справиться.

Доктор Лефевр вновь присоединился к нам; я от всего сердца ему обрадовалась. Он умел поддерживать разговор с дамами, не касаясь ненужных тем. Ему тоже в свой черед показали портрет кисти сэра Питера Лели. Доктор приложил руку ко рту и заметил:

– Мадам, вам очень повезло.

Затем нам поведали историю семейства Роуч, поколение за поколением. По словам мисс Роуч, все их предки были в высшей степени неподкупными и богобоязненными людьми. Превыше всего они ценили свою протестантскую веру, семейную честь и доброе имя, а также успех своего предприятия. Мисс Кристина и мисс Фиби казались достойными потомками своих богобоязненных, но лишенных чувства юмора предков. Я снова покосилась на портрет джентльмена над камином. Наверное, из-за усталости мне показалось, что его распутный глаз мне подмигнул. Как будто советовал мне не слишком-то верить всему, что здесь говорят.

Ровно в половине десятого мисс Роуч встала; следом за ней поднялась ее сестра.

– Мы рано ложимся спать. Разумеется, к вам, доктор Лефевр, это не относится.

Из этих слов следовало, что мы с Люси также обязаны ложиться рано.

– Я, наверное, прогуляюсь перед сном по парку, – сказал доктор. – Может быть, даже выйду на пляж.

– Как хотите, – сухо ответила мисс Роуч.

На самом деле я вовсе не жалела о том, что меня посылают спать. День выдался длинным и трудным, и глаза у меня слипались. Вошла Уильямс с подносом, на котором стояли свечи. Газа в «Прибрежном» не было; внизу вечером зажигали керосиновые лампы. Похоже, в спальне придется обходиться свечкой… Каждому выдали по одной.

Поднявшись на второй этаж, сестры Роуч повернули налево. Мы с Люси повернули направо и пожелали друг другу спокойной ночи у ее двери, расположенной рядом с моей. Я невольно подумала, что меня сослали в детскую. Я не знала, где поместили доктора Лефевра, но была уверена, что в левом крыле, чтобы мисс Роуч могла слышать, когда он приходит и уходит. Судя по всему, доктор холост; в столь почтенном доме холостяка не поселят рядом с незамужней девицей вроде меня или хорошенькой замужней дамой, чей супруг надолго уехал в Китай.

На столе в углу моей комнаты стоял бювар розового дерева, инкрустированный слоновой костью. Увидев его, я вспомнила, что обещала написать Бену, как только приеду на место. Махнув рукой на усталость, я раскрыла бювар, где нашла хорошую бумагу, перья и чернила в чернильнице с серебряной крышкой. В самом деле богатый дом! Даже в спальне для гостей поставили хороший бювар на тот случай, если гостю захочется написать личное письмо.

Сидя при свече, я приступила к описанию своего путешествия. Упомянула знакомство с Лефевром в поезде и поездку на пароме. Затем, боясь, что Бен сочтет это описанием природы и разозлится, я поспешила добавить, что познакомилась с сестрами Роуч, которые держались довольно официально и холодно. Кроме того, меня представили миссис Крейвен, но у меня почти не было времени на разговоры с ней… Поразило, насколько она юная…

Я решила пока не писать Бену о предположении Люси, будто Лефевр – психиатр. Мне бы хотелось, чтобы это подтвердил кто-нибудь еще, предпочтительно он сам.

Перечитав письмо, я вдруг сообразила, что доктор Лефевр играет в нем довольно большую роль. Но здесь ничего не поделаешь. Свеча стала коптить; я заметила, что она почти догорела. Кроме того, у меня устали глаза. Я с грустью заметила, как слова мои расползаются на всю страницу. Я обещала написать еще, как только смогу, подписалась, нашла в ящике небольшую палочку воска и запечатала письмо. Кладя воск на место, я увидела, что он украшен зловещим китайским драконом. Наверное, бювар изготовили на Дальнем Востоке – там, где Роучи сколотили себе состояние… Письмо я положила на туалетный стол. Утром надо будет снести его вниз и положить в ящик для писем, который я заметила на столе в холле.

Усталая, я с трудом переоделась в ночную сорочку. В комнате было очень тепло и душно. Раздевшись, я задула огарок свечи, подошла к окну, раздвинула тяжелые шторы и раскрыла створки. Я решила, что прохладный ночной воздух поможет мне легче уснуть, а утреннее солнце меня разбудит.

Тот же мягкий морской бриз коснулся моего лица, но теперь он был значительно прохладнее, и я слышала, как вдали, набегая на берег, плещутся волны. Парк внизу словно покрылся черными и серебряными узорами из-за лунного света и теней, которые отбрасывали фигурно подстриженные деревья, кусты рододендронов и живая изгородь. Вдруг я уловила какое-то движение; в темноте мелькнула красная точка. Я насторожилась. Красная точка двигалась туда-сюда и в конце концов, описав дугу в воздухе, упала на землю и погасла. Доктор Лефевр завершил свою вечернюю прогулку сигаретой. Наверное, он уже довольно давно гуляет. Интересно, куда он ходил при луне и добрался ли до галечного пляжа?

Отойдя от окна, я поставила свои грубые башмаки на шнуровке на ковер в изголовье кровати на тот случай, если крыса посмеет явиться сюда и понадобится чем-нибудь в нее швырнуть. Потом я легла в постель и сразу уснула.

Странно, но, когда засыпаешь вот так, сразу, иногда так же внезапно и просыпаешься. Меня как будто кто-то толкнул; я резко села в кровати. Меня заполняла беспричинная тревога; сердце часто колотилось в груди, по спине бежали мурашки. Что-то случилось! Я пыталась успокоиться, внушая себе: все дело в том, что я сплю на новом месте. «Полно, полно, Лиззи, возьми себя в руки. Ты не ребенок, чтобы бояться темноты!» – укорила я себя. И все же странное чувство меня не покидало, хотя глаза постепенно привыкали к темноте. Я узнавала знакомые очертания; меня окружали вполне безобидные предметы мебели. Моя нижняя юбка, брошенная на спинку кресла, довольно зловеще отсвечивала в темноте, но не выказывала наклонности подняться и наброситься на меня.

Я откинула одеяло и вылезла из постели. Спичек у меня не было, поэтому я, не зажигая свечу, босиком подошла к окну и высунулась наружу, чтобы посмотреть на парк.

Море шумело как будто громче. Наверное, начинался прилив. Может быть, именно он потревожил мой крепкий сон? Вдруг я услышала другой звук: шепот, за которым последовало басовитое бормотание. Я нахмурилась и высунулась дальше; ветерок стал играть с прядями моих распущенных волос.

В парке по-прежнему сияли серебряные полосы, перемежающиеся черными. Все дышало покоем, только верхушки деревьев покачивались на легком ветерке. Может быть, странный шепот мне только показался? Должно быть, я приняла за шепот шелест волн. Я не жила у моря и не привыкла к его звукам.

И вдруг до меня снова донеслись шепот и бормотание. Там, внизу, кто-то разговаривал, но так тихо, что невозможно было понять, кто говорит – мужчина или женщина.

Интересно, где сейчас доктор Лефевр? Я отбросила со лба непокорные пряди и вгляделась во мрак. К сожалению, невозможно было определить, который час. Как будто в ответ на мою невысказанную просьбу большие часы в холле пробили два. Нет, доктор Лефевр вряд ли станет гулять в парке до середины ночи – разве что он страдает бессонницей. Но, если так, неужели он, будучи врачом, не в состоянии прописать самому себе какое-нибудь снотворное? Может, разбудить прислугу? Вдруг там, внизу, стоят воры и сговариваются, как им проникнуть в дом?

Пока я думала, разговор внизу подошел к концу. Из тени выскользнула фигура и направилась к дому; она быстро скрылась из вида, и я не успела разглядеть, вошла ли она или повернула за угол. Невозможно было определить, какого она пола, настолько плотно она была закутана.

Второй участник беседы по-прежнему оставался внизу; я уловила едва заметное движение и инстинктивно отпрянула, чтобы, если он или она поднимет голову, меня не было видно. Тот, кто находился внизу, держался в тени и не шел к дому. Я скорее почувствовала, чем увидела, как человек прошел мимо моей комнаты и удалился.

Затем, когда я уже собиралась покинуть свой наблюдательный пункт у окна, еще какое-то движение внизу приковало мое внимание. Прямо под моим окном пробежало что-то маленькое и белое. Я почти не сомневалась, что видела терьера крысолова.

Глава 6

Элизабет Мартин

На следующее утро я спустилась вниз и, прежде чем пойти в столовую, бросила письмо для Бена в почтовый ящик. За столом я застала одного доктора Лефевра, который заканчивал завтракать.

– Доброе утро, мисс Мартин. Хорошо ли вы спали?

– Очень хорошо, спасибо, – ответила я.

– Ночные гости вас не тревожили?

– Если вы о крысе, – сказала я, – то нет.

– Значит, вас ничто не беспокоило?

Его настойчивость удивила меня; может быть, нужно упомянуть о сцене, свидетельницей которой невольно стала? Но, по правде говоря, почти ничего разглядеть не удалось, только слышались голоса. Кроме того, мне показалось, что я узнала собаку. Благоразумнее будет промолчать.

– Нет, совершенно ничего, – решительно ответила я.

– Отлично! – Мне показалось, доктора чрезвычайно порадовало, что ничто не потревожило мой сон.

– А вы? – вежливо спросила я. – Понравилась ли вам вчерашняя прогулка?

– Спасибо, очень понравилась. Я прошелся по парку и спустился к морю. Рекомендую и вам последовать моему примеру. Конечно, при луне я почти ничего не видел, хотя лунный свет создает весьма романтическое настроение. Как красиво блики пляшут на воде! К сожалению, я не художник и не поэт. Да и если вы пройдете той же дорогой, то увидите на том берегу пролива Солент остров Уайт. По-моему, там можно даже различить отдельные здания.

Я обещала позже непременно обследовать берег и спросила, не видел ли он утром хозяек дома.

– Мисс Роуч уже позавтракала и уединилась с миссис Уильямс. Насколько я понимаю, пришел тот малый, Бреннан, и ждет указаний. – Доктор вытер губы, а скомканную салфетку бросил на стол.

– А мисс Фиби? – спросила я.

– Мисс Фиби, кажется, по утрам пьет только кофе с ломтиком хлеба; завтрак ей относят наверх, в ее комнату. Миссис Крейвен я не видел.

– Может быть, она старается держаться от вас подальше, – хладнокровно заметила я, усаживаясь и беря кофейник.

Лефевр откинулся на спинку стула и смерил меня внимательным взглядом:

– Чего ради ей меня сторониться?

– Вчера вы были не до конца откровенны со мной, – сказала я. – По словам миссис Крейвен, вы – врач, который лечит сумасшедших.

– А что такое сумасшествие, мисс Мартин? – Лефевр доброжелательно посмотрел на меня и, увидев, что я замялась, улыбнулся. – Позвольте вам сказать, что болезни рассудка принимают многочисленные формы. Произнесите слово «безумец», и большинство людей представит себе бессвязно лопочущего идиота, обитателя сумасшедшего дома. – Он покачал головой. – Мне доводилось лечить довольно серьезных больных, которые на первый взгляд кажутся такими же здоровыми, как мы с вами, мисс Мартин. Разумеется, если предположить, что мы с вами в самом деле психически здоровы. Отсюда невольно вытекает вопрос: что такое безумие? Или, скорее, что такое душевное здоровье?

Он ненадолго замолчал, заметив смятение на моем лице, отбросил добродушный тон, наклонился вперед и заговорил серьезнее:

– Если я больше ничего не достигну на земле, надеюсь, приближу тот день, когда люди расстанутся с предрассудками в отношении душевных болезней, хотя сейчас этими предрассудками заражены даже образованные классы. От сюда и нелепое мнение, будто такие болезни в чем-то постыдны. Многие до сих пор скрывают своих душевнобольных родственников или просто отказываются верить, что с ними что-то не так. Меня неоднократно приглашали к таким пациентам, и всякий раз оказывалось, что я пришел слишком поздно. А ведь я мог бы помочь страдальцам, если бы меня только позвали вовремя!

Меня поразила искренность, с какой он говорил. И все же его слова побудили меня заметить:

– Миссис Крейвен считает, что вас пригласили освидетельствовать состояние ее рассудка. Это правда? Вчера вы говорили, что приехали не для того, чтобы ее лечить.

Лефевр нахмурился и забарабанил пальцами по скатерти, а затем ответил:

– Так и есть. Я приехал лишь для того, чтобы оценить общее положение. Чарлз Роуч очень волнуется за племянницу. Он глава семьи и отвечает за нее, пока ее муж в отъезде. И за сестер тоже.

– Люси Крейвен очень молода, – заметила я. – Вам что-нибудь известно о ее родителях?

– Я знаю лишь, что ее отец был младшим братом сестер Роуч и Чарлза; кажется, его звали Стивеном. Люси – его единственный ребенок. И Стивен, и его жена умерли, когда Люси была совсем маленькой; при каких обстоятельствах они умерли, я не знаю.

– Понятно, – сказала я. – Что ж, доктор Лефевр, я приехала сюда для того, чтобы быть компаньонкой Люси, а не вашей шпионкой и не шпионкой Чарлза Роуча. Мне хотелось бы обговорить это с самого начала.

– Я и не собирался просить вас шпионить для меня, – невозмутимо ответил доктор. – Подобное поведение с моей стороны было бы непростительным. И даже если бы я задался целью сформировать общее мнение о… своем пациенте, я не стал бы прибегать к помощи человека, который столь недавно появился на месте действия.

Меня снова поставили на место.

– Вы человек прямой, – сказала я, отодвигая чашку. – Но я рада, что дело прояснилось.

Он улыбнулся:

– Вы, мисс Мартин, тоже выражаетесь без обиняков, чему я искренне рад. Люди, с которыми мне приходится иметь дело, склонны увиливать и изворачиваться. Вот почему я особенно ценю вашу прямоту. Я вовсе не хотел сказать, что мнение ваше для меня не важно. Поверьте, я очень серьезно отнесусь ко всему, что вы сочтете нужным мне рассказать. Но в медицинских вопросах мне нужно принимать решения самому, и прежде чем я их приму, я должен разобраться во всех подробностях дела. – Он подался вперед. – Я, мисс Мартин, разгадываю головоломки!

С этими словами он отодвинул свой стул, поклонился мне и вышел.

Не прошло и пяти минут после его ухода, как дверь в столовую приоткрылась. Обернувшись, я заметила Люси, которая осторожно заглядывала внутрь.

– Он ушел! – крикнула я.

Дверь открылась шире, и она вошла.

– Мне не хотелось с ним встречаться, – вызывающе сказала Люси, глядя на меня в упор, как будто я собиралась упрекнуть ее за опоздание.

– По-моему, доктор это понимает, – ответила я.

Люси пожала плечами и, подойдя к буфету, положила себе в тарелку ломтик холодной говядины. Она устроилась за столом напротив меня. Сегодня она выбрала синее платье. Я предпочла более строгое, коричневое. В конце концов, я всего лишь компаньонка; мисс Роуч наверняка не одобрит вольностей в моем гардеробе. Я не собиралась давать ей повода для критики, но все же украсила свой наряд вязаными воротником и манжетами.

– Я слышала, как вы с ним разговаривали, – сказала Люси. – Сидела в малой гостиной, за стеной.

– Вы слышали, что мы говорили?

Она покачала головой:

– Нет, хотя я пыталась; обычно мне хорошо удается разобрать, что говорят другие. Но вы беседовали слишком тихо. Наверное, вы все-таки говорили обо мне. В этом доме все меня обсуждают, стоит мне выйти. Даже когда я сижу рядом, иногда обо мне говорят так, словно меня нет. Вы сами были свидетельницей тому – вчера, после ужина.

– Я сказала Лефевру, что не буду его шпионкой, – сообщила я.

Люси, разрезавшая мясо, вскинула голову и впервые улыбнулась. С ней произошла разительная перемена. Такая красивая и молодая, она пережила настоящую трагедию… Я дала себе слово: пусть даже больше ничего у меня не получится, я постараюсь, чтобы на ее лице чаще появлялась улыбка. Но мне не нужно ничего от нее скрывать, иначе она не будет мне доверять.

– На вопрос о ваших родителях доктор ответил, что вы сирота, – призналась я и сразу же пожалела о своих словах; улыбка на лице девушки увяла; вернулось прежнее мрачное выражение.

– О да, – сказала она. – Они утонули.

– Какой ужас! – вскричала я. – Какая трагедия!

Люси пожала плечами:

– Я их не помню. Они возвращались с Востока. Мой отец поехал туда, чтобы основать чаеторговую контору. До тех пор все его предки торговали шелком; так было с тех пор, как первый Рош прибыл в Лондон, сменил фамилию на Роуч и открыл лавку на рынке Спитлфилдс. Джон Роуч, о котором рассказывала вам вчера тетя Кристина, был настоящим старым негодяем. В прежние времена шелк на продажу ткали на чердаках торговых домов, работали на ручных станках целыми семьями, трудились даже дети, как только немного подрастали… Но фирма Роуча всегда шла в ногу со временем. Как только на севере Англии открылись шелкоткацкие фабрики с большими станками, дядя Чарлз купил акции предприятий в Макклефилде и Дерби. Лондонские мастерские закрылись, и ткачи, работавшие на ручных станках, остались без средств к существованию. Многие потом попали в работные дома; там им приходилось выполнять такую тяжелую работу, что они навсегда изуродовали пальцы и заниматься шелкоткачеством уже не мог ли. Но всем Роучам с детства внушают: в деловом мире нет места сентиментальности… как и почти для всего остального!

Люси некоторое время пила чай молча, а потом продолжила:

– Когда мне исполнилось двенадцать лет, дядя Чарлз повез меня с собой на север осматривать одну фабрику. Он решил показать мне достижения современной промышленности… Лиззи, я пришла в ужас. Видели бы вы эти огромные водяные колеса, которые проворачиваются с грохотом и плеском! Нас привели в огромный сарай, полный станков, производящих еще более оглушительный шум. Жара там стояла такая, что мне показалось, будто я вот-вот упаду в обморок. И знаете что? Среди ткачей попадались дети – многие из них были моими ровесниками. Я очень расстроилась и спросила дядю, почему они не в школе. Дядя Чарлз объяснил, что они должны работать, потому что их родители бедны, и им еще повезло, что у них такой хозяин, у которого много рабочих мест. Дядя Чарлз уверял, что самые маленькие работают всего шесть с половиной часов в день, что он тоже называл «достижением». До принятия новых законов малыши работали гораздо дольше. В наши дни дети постарше и женщины трудятся всего десять с половиной часов в день. Такой труд все равно кажется мне варварством, хотя дядя Чарлз говорил о прогрессе и «признаках нашего просвещенного века». Я почти не слушала его; дети, которые стояли за станками, выглядели очень бледными и больными. У нас на глазах один маленький мальчик заснул прямо на том месте, где он стоял, за станком. Его могло затянуть в механизм, если бы дядя Чарлз вовремя не подбежал к нему и не растолкал. Потом пришел десятник, огромный, дюжий детина, и избил мальчика за то, что тот заснул. После этого дядя Чарлз поспешил меня увести. Он сказал, что я видела достаточно. По-моему, он и сам увидел гораздо больше того, что хотел.

– Почему ваш дядя решил, помимо шелка, заняться еще и чаем? – спросила я из любопытства.

Люси ссутулилась.

– Дядя Чарлз верит в разностороннее развитие. – Неожиданно она заговорила глубоким, звучным голосом, подражая дядюшке: – «В бизнесе нельзя складывать все яйца в одну корзину!»

Я с огорчением подумала, что мой покойный крестный думал так же. Он тоже верил в разностороннее развитие и потому решил заниматься не только тканями. Он стал владельцем печально известных трущоб. Интересно, в какие еще дела вложился Чарлз Роуч? У Люси доброе сердце; ей жалко маленьких ткачей, которые трудятся в грохоте, на жаре, в пыли фабрик и производят роскошные ткани, из которых шьют себе платья богатые женщины… А какое благоприятное впечатление произвел на меня Чарлз Роуч! Я поверила в то, что состояние племянницы его искренне тревожит. Но в делах он, несомненно, видит прежде всего прибыль и убытки, а не живых людей. Мне невольно вспомнились шахтеры, которые добывают уголь для того, чтобы мы могли растапливать камины. Уголь добывается в опасных условиях и часто ценой жизни.

– Люси, вам многое известно о семейном бизнесе, – заметила я вслух.

Как и в предыдущий вечер, на ее детском личике внезапно появилось такое циничное и презрительное выражение, что мне опять стало неловко. Такое выражение очень не шло ей. Потом презрение сменилось беззаботностью, которая также была мне неприятна.

– Я урожденная Роуч. Дела, дела… в доме дяди Чарлза ни о чем другом не разговаривали! – беспечно ответила Люси. – То же самое наверняка было бы в доме моего отца, останься он жив. Может быть, мама решила поехать вместе с ним в Китай, чтобы избежать подобных разговоров и общества теток. Я ее не виню; наверное, ей казалось, что впереди интересное приключение. Меня родители оставили на слуг; дядю Чарлза назначили моим опекуном. Я уже говорила, что корабль, на котором они возвращались домой, затонул во время тайфуна. Когда я подросла, дядя Чарлз отослал меня в пансион.

Она проглотила еще кусочек мяса и с той же неуместной и неестественной бодростью продолжала:

– Так что, как видите, я всю жизнь всем мешаю…

– Не сомневаюсь, ваши родственники вовсе не считают вас помехой! – возразила я.

Она покачала головой и театрально наклонилась вперед:

– Да ведь вы их еще не знаете! Семья Роуч, Лиззи, очень респектабельна и почтенна, как постаралась довести до вашего сведения тетя Кристина. Хотя из дневников Джона Роуча видно, что наш предок был настоящим мошенником. Я нашла его дневники, когда мне исполнилось двенадцать лет; они были спрятаны в ящике письменного стола в кабинете дяди Чарлза. Никто не знает, что я читала дневник нашего предка, только вы. Представьте себе, у него было семнадцать внебрачных детей! В конце концов даже другие гугеноты не пожелали иметь с ним ничего общего. Я, разумеется, не говорю о делах: в бизнесе почтенные господа предпочитали не думать об угрызениях совести… Тетя Кристина, естественно, делает вид, будто наш предок был человеком во всех отношениях образцовым. Если бы она узнала, что дневники существуют и дядя Чарлз их сохранил, она бы несомненно разыскала их и сожгла. Но у дяди Чарлза есть и много книг, о которых не известно никому, кроме меня. Он держит их в своем письменном столе…

Наши взгляды встретились. В ее глазах я увидела вызывающий блеск. Люси специально провоцировала меня и ждала моего возмущения.

У нее сделался разочарованный вид, когда я хладнокровно восприняла ее признание. Но я прекрасно помнила, как сама тайком утаскивала отцовские книги по анатомии и разглядывала любопытные картинки. Тогда мне тоже было лет двенадцать. Но мое раннее знакомство с устройством человеческого тела казалось невинным по сравнению с тем, что нашла Люси в тайнике дяди Чарлза. Наверное, он сам называл свои книжки «эротическими», но там, откуда я родом, такого рода книжки называются «грязными».

– Странно, что ваш дядя Чарлз не запирал свою коллекцию на замок; они лежали в таком месте, где их может найти и ребенок.

– Да нет, он запирал ящик, – возразила Люси. – А я подсмотрела, куда он прятал ключ. Ключ хранился в сине-белой вазе на каминной полке в его кабинете. Вот я дождалась, когда он уедет, достала ключ и открыла ящик.

Я невольно рассмеялась, хотя для двенадцатилетней девочки такая дядюшкина коллекция – едва ли подходящее чтение.

– Люси, другие книги вы тоже читали? Не только дневники?

– Да, конечно, читала. Точнее, главным образом смотрела картинки. Некоторые книги были на французском. В пансионе нас обучали французскому языку, но таких слов, которые встречались в дядиных книжках, нам не преподавали.

Образ процветающего, почтенного Чарлза Роуча проплыл перед моим внутренним взором. Возможно, он запирался в кабинете перед тем, как доставал из ящика письменного стола свою тайную коллекцию, чтобы его не застал слуга или случайно не вошла племянница.

– Такого рода… хобби есть у многих джентльменов, – сказала я. – Он, наверное, очень смутится, если узнает, что вы видели те книжки.

– Не надо ему было запирать ящик, – простодушно возразила Люси. – Если бы он не запер ящик, мне бы и в голову не пришло, что там спрятано что-то интересное… Как бы там ни было, тетя Кристина наверняка будет снова и снова напоминать вам о необходимости высоконравственного поведения, которого ждут от всех членов семьи и всех, кто с нами связан. Респектабельность означает: никаких неловкостей. «Место для всего и все на своем месте». Вот любимый девиз тети Кристины. Лиззи, мой грех заключается в том, что для меня нет и никогда не было подходящего места. Я пятнаю их дом, как неоконченная вышивка, брошенная на кресле. Меня следует убрать, положить на место. Вот для чего сюда вызвали вашего доктора Лефевра. Чтобы он убрал меня в дорогой частный сумасшедший дом, который он возглавляет. Меня запрут в таком месте, где меня никто не сможет увидеть, как дневники Джона Роуча.

– Доктор Лефевр – вовсе не «мой»! – резко возразила я.

На лице Люси появилось уже знакомое мне упрямое выражение. В прошлом моя гувернантка, мадам Леблан, решительно объявила бы, что такое выражение лица не комильфо. Что за странное создание эта Люси! Личико у нее кукольное, но при ближайшем знакомстве кукла кажется сломанной.

Не могу сказать, что мне приятно было узнать новую подробность про Лефевра. Помимо того что он специалист в своей области, он, оказывается, еще и возглавляет собственную клинику для душевнобольных. Правда, как заметил сам доктор, я совсем недавно появилась на сцене. Если рассудок Люси расстроен и она считает, что ее ребенок не умер, она с таким же успехом может представлять, будто доктор Лефевр приехал затем, чтобы увезти ее в частную клинику. Я знала, что молодые люди способны цепляться за собственные убеждения вопреки всем доводам. Люси, вбив себе что-то в голову, едва ли расстанется со своей идеей. Меня поразило, что, хотя она довольно охотно рассказывала о себе, она ни разу не упомянула ни о муже, ни о ребенке. Последнее, учитывая ее предполагаемое душевное расстройство, показалось мне особенно странным.

Но время для того, чтобы начинать разговор о ее муже и ребенке, было неподходящим. Во всяком случае, нас прервала экономка миссис Уильямс:

– Извините, что помешала, миссис Крейвен… и вы, мисс Мартин… но Бреннану не терпится начать. Он ждет на кухне со своей собакой и хочет выпустить ее, чтобы пес унюхал крысу, которую видела мисс Роуч.

Люси передернуло; она оттолкнула тарелку, не окончив завтракать.

– Смотреть на его работу вряд ли приятно. Поэтому вам лучше отправиться на прогулку, – отрывисто продолжала миссис Уильямс.

Я наклонилась к Люси, понурившей голову, и напомнила, что она обещала показать мне окрестности.

– Ах да! – довольно живо откликнулась она. – Если вы не против, можем отправиться сейчас же. Мне только нужно взять шляпку. – Она выбежала из столовой.

Я последовала было за ней, но Уильямс, которая оставалась в столовой, тронула меня за плечо.

– Пожалуйста, не возвращайтесь, пока не убедитесь, что крысолов ушел, – негромко попросила экономка, пытливо глядя мне в глаза. – Характер у нее чувствительный. Ей не пойдет на пользу, если она увидит Бреннана за работой.

– Постараюсь не возвращаться подольше, – заверила я.

– Спасибо, мисс. – Мне показалось, что суровая экономка немного смягчилась.

Меня удивила ее заботливость; переодеваясь, я думала: вот хотя бы один человек, которому Люси небезразлична.

Было еще довольно рано, но солнце уже взошло, а воздух был свежим и теплым. Выйдя из ворот, мы повернули налево.

– Эта дорога ведет в деревню, – пояснила Люси, – хотя там особенно не на что смотреть. У нас здесь нет ни какого достойного общества. Тетки, правда, все равно не участвовали бы в общественной жизни, даже если бы здесь жили приличные люди, поэтому нам все равно.

Последние слова она произнесла почти бодро, как будто радовалась отсутствию обычного загородного круга общения: поездок в гости, карточных вечеров, игр в крокет, балов по подписке – и все в том же самом ограниченном обществе. Но как часто она покидала «Прибрежный»? Наверное, ей разрешалось выходить лишь в сопровождении одной из теток. Чтобы освободить сестер Роуч от этой неприятной обязанности, решено было пригласить меня… Я снова покосилась на свою спутницу. Ее широкополая шляпа была подвязана синими атласными лентами в тон платью. И ленты, и платье очень шли ее глазам. В шляпке лицо Люси приобрело живость, которая подчеркивала ее красоту. Я осмелилась мысленно поздравить себя за то, что предложила прогуляться, и подумала: может быть, избавить Люси от меланхолии, в конце концов, будет не так трудно?

– А разве вы не можете навещать вашего дядю Чарлза в Лондоне? – спросила я, так как в голову мне вдруг пришла мысль, показавшаяся удачной. Конечно, большой город с множеством развлечений более утонченного свойства предпочтительнее здешнего уединения, больше напоминающего монастырь.

– Я еще слишком слаба для путешествий. – Всякая живость исчезла, и последние слова она произнесла ровным тоном, не допускающим возражений.

Нужно было принимать во внимание внезапность, с какой у нее менялось настроение. Видимо, я ошиблась, предположив, что задача моя окажется простой. Разговор с Люси напоминал игру в кости: можно выиграть, но можно и проиграть.

Услышав ее последние слова, я решила, что Люси просто повторяет мнение, которое выражали другие. Мы шагали довольно быстро; должна сказать, мне она показалась вполне крепкой, по крайней мере в физическом смысле. Правда, у меня еще не сложилось определенного мнения о состоянии ее рассудка, но пока она казалась одинокой и несчастной. Так можно описать многих людей; и если всех их объявлять безумцами и изолировать от общества, наша страна будет переполнена психиатрическими клиниками. А может быть, так и есть? Во всяком случае, я не позволю увозить Люси в сумасшедший дом – ни в роскошную клинику доктора Лефевра, ни куда бы то ни было. Наверное, вначале придется убедить саму Люси в том, что она не больна. Но лучше подождать, пока я проведу больше времени в ее обществе.

– Раньше я любила дядю Чарлза, – вдруг сказала Люси, – и думала, что он любит меня, просто его от меня отпугнули. Но потом он ужасно повел себя по отношению к бедному Джеймсу, за что я не могу его простить.

При мне впервые упомянули об отсутствующем Джеймсе Крейвене. Меня так и подмывало спросить, в чем заключалось «ужасное» поведение дяди, а также где и когда Люси познакомилась со своим мужем. В голове у меня теснилось множество вопросов. Но я уже успела понять, что расспросы в лоб расстраивают мою подопечную. Если я проявлю терпение, со временем она, возможно, будет говорить свободнее.

Вскоре оказалось, что мы направляемся к церкви, приземистому старому строению с невысокой колокольней. Вокруг шпиля летали галки, испуская немелодичные крики. Церковь окружало разросшееся сельское кладбище. Мы остановились у крытого входа, некоего помещения, в которое заносили гробы. Крыша у нас над головами была покрыта старой, замшелой черепицей. Внутри стояло две деревянных скамьи. Здесь похоронная процессия, плакальщики и сам покойный могут переждать плохую погоду. В последний раз они оказываются вместе благодаря дождю или снегу…

– Здесь наша приходская церковь. – Люси указала на здание. – Люди, которые разбираются в архитектуре, говорят, что она очень интересная. Хотите заглянуть внутрь? Правда, церковь, скорее всего, заперта. Деревня примерно в полумиле отсюда, что очень неудобно – для жителей деревни, я имею в виду.

Я сказала, что с удовольствием осмотрю церковь, и мы прошли по каменной дорожке к крыльцу. Как и предвидела Люси, здание оказалось запертым.

– Ключ можно взять у церковного сторожа, – беззаботно заметила Люси, – а можно и подождать. Вы так или иначе побываете здесь в воскресенье.

Мы повернули назад, но пошли не к крытым воротам, а по дорожке между надгробными плитами. Некоторые опасно накренились и были очень старыми, надписи на них почти целиком заросли лишайником и пострадали от дождя и ветра. Над нашими головами жужжали мухи; царящая на кладбище тишина и своеобразная атмосфера навевали сон.

Воспользовавшись тишиной, я спросила:

– Давно ли вы получали известия от мистера Крейвена?

– Я скоро получу от него письмо, – вскинулась Люси. – На то, чтобы письмо из Китая дошло до Англии, уходит очень много времени. И потом, Джеймса наверняка так завалили делами, что у него нет времени писать.

Нет времени, чтобы написать письмо, пусть даже короткое, молодой жене? Я невольно вспомнила слова Бена: «Лиззи, в предложении, которое тебе сделали, мне видится что-то решительно странное. Там что-то не так, помяни мои слова!» Однако, как мне ни было любопытно, я решила, что продолжать разговор на эту тему не стоит.

К тому же я отвлеклась, так как заметила краем глаза какое-то движение. В некотором отдалении от нас рос старый раскидистый тис. Мне показалось, что в его тени что-то шевелится. Я остановилась и пристально посмотрела в ту сторону. Сначала я ничего не увидела. Потом под ветвями вырисовалась еще одна тень, довольно большая для птицы или лесного зверька. Там человек! Кто-то следит за нами!

Правда, кладбище – место посещаемое; может быть, кто-то пришел навестить могилу родных. Вот самое разумное объяснение. Возможно, под деревом стоит скорбящий родственник, которому не нужно ничье общество.

Люси шагала, не останавливаясь; я поспешила ее догнать. Вдруг она замедлила шаг. Вначале мне показалось, что она ждет меня, но оказалось, что у нее имелась другая причина для остановки. Она склонилась над могильным холмиком, на котором лежала крошечная надгробная плита, увенчанная резным молящимся ангелом.

На плите я прочитала надпись: «Луиза, дочь Джеймса Крейвена и жены его Люси».

Я тронула Люси за руку и негромко сказала:

– Мне очень жаль, дорогая.

Она досадливо отмахнулась от меня:

– Здесь не мой ребенок. Как вы можете быть такой глупой? Да, они положили плиту, но под ней не моя дочка!

Этого не может быть, ведь моя девочка жива! Видите ли, ее спрятали.

Я довольно шумно ахнула. Доктор Лефевр меня предупреждал, что бедная молодая мать просто не может смириться с потерей. Но после того, как я услышала от нее такие слова, кровь застыла у меня в жилах.

Вдруг Люси рывком наклонилась и судорожно схватила меня за руку:

– Лиззи, вы говорите, что хотите стать моим другом. Вы знаете, куда они спрятали мою дочку? Я искала здесь повсюду. Заходила во все дома в деревне, стучала во все двери. Спрашивала, кто видел мою девочку, – никто не видел ее… Теперь все матери в деревне боятся меня и прячут своих детей. Они боятся сглаза или колдовства. Они не понимают, а я не могу им объяснить. Все считают меня сумасшедшей. Меня никто не слушает, не пытается понять, что я хочу… Иногда меня охватывает такая злость, что кажется, будто у меня вот-вот лопнет голова. Даже деревенские дети обзывают меня сумасшедшей и убегают, когда видят. Если вы знаете, где моя девочка, прошу вас, скажите!

Мне показалось, что я в жизни не видела ничего страшнее ее молящих глаз и посерьезневшего лица.

– Люси, – робко начала я, – понимаю, как вам тяжело, но…

Закончить мне не позволили. Неожиданно она впала в ярость. Ее бледное лицо раскраснелось, и она злобно топнула ногой по мягкой земле. Выпустив мою руку, Люси оттолкнула меня с такой неожиданной силой, что я споткнулась.

– Только не врите! Скажите, что в самом деле не знаете, где моя дочка, но не притворяйтесь, будто она по хоронена здесь, в этой могиле! Невыносимо! Разве недостаточно того, что мне лгут все остальные? Зачем им понадобилось вдобавок привозить вас и этого доктора?

– Зачем мне вам лгать? – спокойно ответила я. – Или, раз уж на то пошло, зачем кому-то лгать вам или мне? И кому это «им»?

Люси зажмурилась и как будто пришла в замешательство. Гнев ее растаял, и она обиженно сказала:

– Тетки, дядя Роуч, все врачи, которых они приглашают, чтобы те меня осмотрели, дура сиделка, даже здешний приходской священник!

Она вскинула руку, указывая на каменную церковку за нашими спинами.

– Когда деревенские женщины пожаловались ему на меня, он пришел к моим теткам. Они говорили обо мне. Меня, конечно, при их разговоре не было. Я никогда не сижу с ними, когда они хотят поговорить обо мне, но я, уверяю вас, очень хорошо научилась подслушивать, – с гордостью произнесла Люси. – Они, бывало, оставляли открытым окно, потому что день был теплым; я высовывалась из окна в комнате наверху, а они спустя какое-то время начинали ссориться и говорили громче. Священник все повторял, что «ничего не понимает», как будто мои походы имели к нему какое-то отношение! Он попросил теток не пускать меня в деревню. Сказал, что меня лучше держать в доме и в парке. Он призвал теток выполнять свои обязанности по отношению ко мне. Тетя Кристина очень рассердилась и заявила: мол, Роучи свои обязанности всегда выполняют. Они позаботятся о том, чтобы я не шаталась нигде без присмотра. Так и сказала – «шаталась», как будто я дикая лошадь. Похожа я на дикую лошадь?

– Нет, Люси, – ответила я, потому что она замолчала и воззрилась на меня, требуя ответа.

Мой ответ ее удовлетворил.

– Так вот, – продолжала она, – я замужняя женщина, и, если бы Джеймс был здесь, им всем пришлось бы замолчать. После того как старик священник ушел, меня сразу же позвали вниз и велели никуда не выходить за пределы парка. Иначе они грозили меня наказать.

– Как наказать? – спросила я.

Люси нахмурилась:

– Они сказали, если я не буду вести себя как положено, они вынуждены будут запереть меня в моей комнате «для моего же блага и для моей же безопасности». Я пожелала узнать, при чем здесь моя безопасность. Тетя Кристина ответила, что деревенские женщины меня боятся и думают, что я выжила из ума. На меня могут напасть. И потом, я своим поведением «мараю фамилию Роуч». Мое поведение тетка назвала «нелепым». Что ж, они не первый раз обвиняют меня! Вы бы слышали, что они говорили, когда я собралась замуж за Джеймса. Из-за этого мы с тетей Кристиной ужасно поссорились. В общем, в конце концов мне пришлось с ней согласиться. Когда тетка Кристина что-то говорит, она не шутит. Если я не буду, как она выразилась, «вести себя нормально», они вынуждены будут попросить помощи специалиста. Поэтому я не выхожу за пределы парка при доме; иногда я, правда, гуляю по пляжу, у воды. И все-таки они пригласили этого лондонского мозгоправа, чтобы он осмотрел меня и решил, могу ли я жить среди людей…

«И меня пригласили, чтобы я присматривала за тобой, когда ты покидаешь пределы дома и парка, – мрачно подумала я. – Значит, мне придется предотвращать неприятные стычки с деревенскими жителями». Вслух я посочувствовала:

– Вам тяжело приходится, раз вы не можете выходить на прогулки.

Люси нахмурилась:

– Они как будто ничего не имеют против того, чтобы я гуляла по пляжу… точнее, не имели до тех пор, пока… – Она замолчала и топнула по кустику грубой травы. – Они хотят, чтобы я признала, что моя дочка умерла, а я не желаю. Вот почему они вызвали Лефевра. Но как я могу сказать, что она умерла, когда я знаю, что она жива? В конце концов все скажут, что я лишилась рассудка. Но это ложь! Я не сумасшедшая! И знаете, мне врут не только о моем ребенке! Вам расскажут ужасные вещи и о Джеймсе!

Она снова впала в ярость. Глаза ее метали молнии, как было, когда она впервые увидела Лефевра.

– Они скажут, что Джеймс меня не любит! А он любит меня! Он единственный человек на свете, которому я нужна… – Ее глаза наполнились слезами. – До знакомства с Джеймсом я была никем и ничем, буквально ничем. Он сделал из меня человека! Дал мне свою фамилию, так что больше я не Роуч. Мое замужество им страшно не понравилось, понимаете? Это они отослали Джеймса в Китай. Он не хотел ехать. Хотел остаться со мной.

С этими словами Люси подобрала юбки и вдруг бросилась бежать по тропинке. Я поспешила за ней, окликая ее по имени, но она не обращала на меня внимания и бежала, пока мы не добрались до крытых ворот. Люси запыхалась, волосы растрепались и выбились из-под полей шляпы. Она круто развернулась ко мне с вызывающим выражением лица. На висках блестели бусинки пота, зато слезы высохли.

Я указала на деревянные скамьи и предложила:

– Давайте немного посидим. Обещаю, я не скажу ничего, что вас раздражает.

Люси нехотя опустилась на одну скамью, я села напротив. Она сняла шляпу и некоторое время обмахивалась ею, а затем положила рядом с собой на сиденье. Так мы просидели минуту или две, избегая смотреть друг на друга.

Наконец, Люси, не поднимая головы, буркнула:

– Вы не виноваты. Вы их не знаете. Но я знаю, что Джеймс меня любит. Когда он вернется домой, им придется это признать! Джеймс очень умный. Он найдет нашу дочку. И мы, все трое, будем вместе.

Казалось, она снова вот-вот расплачется, поэтому я попыталась ее утешить:

– Да, да, конечно!

Тут она приободрилась так же внезапно, как только что впала в ярость. Она как будто забыла, о чем мы с ней разговаривали.

– Хотите пойти дальше? В деревне очень скучно, я вам уже говорила. Пойдемте назад; я покажу вам калитку в живой изгороди, ведущую на пляж; там я обычно гуляю. Мы и сейчас можем туда пойти.

Ее предложение показалось мне неплохим, и я согласилась. Люси поправила мятую шляпу и водрузила ее на голову. Ее порывистость меня развеселила.

– У меня что, дурацкий вид? – встревоженно спросила она.

– Нет-нет, только позвольте, я завяжу вам ленты… вот так.

Она благосклонно подчинилась, и мы зашагали назад той же дорогой, какой пришли. Дорога была пустынна, как и раньше, если не считать одинокой цыганки с корзиной. Вначале она собралась подойти к нам; она даже протянула руку, надеясь на милостыню. Но потом, увидев лицо Люси, оставила попытку заговорить с нами и поспешила к деревне. На ходу она сделала незаметный жест, словно отгоняла от себя что-то невидимое.

Я с горечью подумала: вот и цыганка боится, что Люси ее сглазит! Но времени беспокоиться о таких мелочах у меня не осталось. Впереди показался «Прибрежный», и наше с Люси шаткое перемирие окончилось.

Перед калиткой стоял доктор Лефевр; он смотрел на дорогу. Я заподозрила, что он поджидает нас. Наверное, и Люси подумала то же самое.

– Ужасный, ужасный человек! – закричала она, явно добиваясь того, чтобы он ее услышали.

– Тише… – Я встревоженно схватила девушку за плечо. Ей не пойдет на пользу, если доктор отметит в своих записях, что она оскорбляла его на дороге с пылом лондонской уличной девчонки.

Люси развернулась ко мне в еще одной вспышке того внезапного гнева, свидетельницей которого я была на кладбище:

– Вот видите, и вы на его стороне! Так вот, я с ним встречаться отказываюсь. Я не буду с ним разговаривать! Я не желаю его видеть!

К моему ужасу, она нагнулась, подобрала камень и швырнула его в Лефевра, снова вопя:

– Убирайтесь, вы меня слышите?

К счастью, целилась она плохо. Камень упал, не долетев до доктора, и, отскочив от дороги, улегся в нескольких шагах от него. Лефевр внимательно посмотрел на орудие мести с отстраненным интересом, не выказывая удивления.

В голове моей мелькнула мысль: уж это-то он наверняка запишет!

– Люси! – прошипела я. – Неужели вы не понимаете, что сами себе вредите?

Она разрыдалась:

– Оставьте меня в покое… все оставьте! Лиззи, не ходите за мной, слышите?

Подхватив юбки, она снова пустилась бежать. Промчавшись мимо доктора и не взглянув на него, она бросилась в калитку и побежала по тропинке за домом.

– Боже мой, – услышала я его шепот.

Он смотрел ей вслед. Когда я подошла к нему, он повернулся ко мне и поднял брови.

– Мы были на могиле ее дочери, – объяснила я, – так что, пожалуйста, извините ее. Почему вы здесь стоите? Вы нас ждали? Если да, я в самом деле вынуждена попросить вас держаться от Люси подальше. Вы сами видите, как огорчает ее один ваш вид. Чему тут удивляться? Она считает, что вы приехали для того, чтобы забрать ее в свой сумасшедший дом.

– В клинику, – мягко поправил меня доктор. – Нет, я ждал вовсе не вас и миссис Крейвен, а Гринуэя. Он обещал оседлать мне лошадь. Я собираюсь прокатиться верхом по пустоши.

Только тогда я заметила, что на докторе бриджи для верховой езды и высокие сапоги. Правда, сверху на нем по-прежнему был сюртук, застегнутый на все пуговицы, и блестящий цилиндр. Перчатки он сменил на более прочные, из свиной кожи.

«Ах, Лиззи! – укорила я себя. – Наверное, мне следует извиниться перед доктором. Напрасно я на него накинулась». Но Лефевр меня опередил, снова заговорив:

– Согласен, миссис Крейвен действительно казалась немного расстроенной. Она сказала, что в той могиле похоронено ее дитя?

Мне совсем не хотелось рассказывать ему о поведении и обвинениях Люси на кладбище.

– Я уже говорила вам, что вашей шпионкой я не буду, – напомнила я. – Не собираюсь докладывать ни вам, ни кому бы то ни было о разговорах, какие мы вели с миссис Крейвен. Пусть она знает, что может кому-то доверять, что рядом с ней есть человек, который не станет сплетничать, в том числе и о ее состоянии.

– Уважаю ваши взгляды, – поспешно ответил доктор. – Согласен, миссис Крейвен очень нужен друг, с которым она может быть откровенна.

Наступила неловкая пауза.

– Доктор Лефевр, – смущенно проговорила я, – хотя я и не могу вам довериться, есть одна вещь, о которой мне бы хотелось вас спросить… если вы, конечно, позволите. Понимаю, я веду себя не совсем честно. И я не обижусь, если вы велите мне не совать нос в чужие дела.

Он поднял брови, но ничего не сказал. Я вынуждена была продолжать:

– Меня интересуют Джеймс Крейвен и его поездка в Китай. Мне кажется не совсем честным, что молодого человека отправили так далеко от молодой жены. Чарлз Роуч – ваш знакомый. Разве вам его поступок не кажется странным?

Доктор Лефевр поднял руку и потеребил бакенбарды.

– Несомненно, миссис Крейвен уверяла вас, что муж скоро к ней вернется? Нет-нет, не отвечайте! Впрочем, вы бы и так не ответили, верно? – Он улыбнулся. – Вы правы, дело не совсем честное. Мне следует удовлетворить ваше любопытство. Вы немного похожи на исповедника. Вы слушаете признания в чужих грехах, а сами держите рот на замке. Нам, врачам, часто приходится вести себя так же.

Я поняла, что густо краснею.

Доктор поднял руку вверх и продолжал:

– Однако Джеймс Крейвен – не мой пациент, следовательно, меня не связывает врачебная тайна… Позвольте рассказать вам о Крейвене, раз он вас интересует. Я считаю, что в нем начало всех бед. Будет гораздо лучше и справедливее, если вы узнаете все как есть. Крейвен весьма типичный для наших дней молодой человек. Симпатичный, приятной наружности, без состояния, но смышленый. Он обладает безукоризненными манерами и начисто лишен всякой совести.

– Вы с ним знакомы? – спросила я. – Или кто-то просто рассказывал вам о нем?

– Мы с вами, дорогая моя, познакомились лишь вчера, – с мягким укором ответил Лефевр, – но мне кажется, вам следовало бы понять меня глубже. Поверьте, мисс Мартин, я не полагаюсь на чужие суждения. Я выражаю собственное мнение, основанное на наблюдении за тем, сколько бед этот несчастный юнец причинил всем вместе и каждому в отдельности.

– Да, конечно, – буркнула я, и смущенная, и раздосадованная одновременно.

Доктор кивнул.

– Мне доводилось несколько раз встречаться с ним… – Лефевр помрачнел. – Он приехал в Лондон всего два с лишним года назад, как Дик Уиттингтон,[2] на поиски счастья. Крейвен сразу явился к Чарлзу Роучу, представившись дальним родственником. Видимо, он надеялся, что Роуч примет его на службу в свою компанию – разумеется, на незначительную должность. Вначале он рассчитывал стать простым клерком. Крейвен откровенно признался, что денег у него нет, но не упомянул о том, что погряз в долгах, которые наделал из-за своего пристрастия к азартным играм. Поверьте, мне не раз приходилось иметь дело с жертвами азарта. Кое-кого страсть к азартным играм совсем лишила рассудка. Большинство из них в начале своего жизненного пути были такими же счастливыми и беззаботными, как молодой Крейвен… Мой друг Роуч – человек добросердечный и великодушный, а Крейвен, надо признаться, очень обаятелен. Не успели мы оглянуться, как молодой человек уже поселился в доме моего друга в Челси. Там он и познакомился с Люси Роуч. Тогда ей едва исполнилось шестнадцать; она всего за несколько недель до приезда Крейвена вернулась из пансиона…

Крейвен понял, что ему представился удобный случай. Как видите, я обо всем говорю откровенно и никак иначе. Риск был велик, но Крейвен решил, что все козыри у него на руках. Девушка была совершенно неопытна. Скорее всего, ей еще не приходилось встречаться с молодыми людьми – во всяком случае, с такими, как Крейвен. У нее не было ни матери, ни старших сестер, которые присматривали бы за ней. Несомненно, ей не терпелось избавиться от опеки теток. Старые девы относятся к молодым девушкам примерно так же, как они относились бы к тем пони, что бродят без присмотра на здешней вересковой пустоши: как к созданиям непредсказуемым, упрямым, ручным лишь наполовину.

Молодой человек признался ей в любви, и она ему поверила. Но охотники за приданым не нравятся родственникам, а семья Роуч особенно ревностно защищала свои интересы. Вот почему Крейвен позаботился о том, чтобы его предложение не отвергли с ходу… чтобы его нельзя было отвергнуть. Вы понимаете, о чем я говорю? – Доктор замолчал и вопросительно поднял брови.

– По-моему, да, – ответила я. Сердце у меня упало. Крейвен ее соблазнил. Скорее всего, это было не так уж трудно. Любопытство Люси к вопросам пола уже пробудилось после жадного изучения дядиной коллекции.

– Вот именно. Как часто бывает в таких случаях, оказалось, что она ждет ребенка. И тут Крейвен показал свою истинную натуру. Он пришел к Чарлзу Роучу и предъявил ему целый список требований. Он женится на Люси, но не безвозмездно, хотя он выразился не так нагло. Во-первых, еще до брачной церемонии все его долги должны быть выплачены. Что же касается будущего, он объявил, что им с молодой женой нужен дом в модном районе Лондона. Они рассчитывают жить на широкую ногу. Роуч должен обеспечить племяннице щедрый доход и в то же время взять его, Крейвена, на хорошую должность и щедро платить. Учтите, речь шла уже не о месте обычного клерка. К тому же Крейвен и словом не обмолвился о том, что он намерен отрабатывать огромное жалованье, которое он себе запросил. Он ясно выразился, что его место должно стать синекурой.

– Чарлз Роуч принял его в фирму, – заметила я. – Значит, он на все согласился?

– Что же еще ему оставалось? Позволить Крейвену запятнать доброе имя племянницы, лишить ее будущего? Я уже не говорю о ее разбитом сердце… Бедное дитя верило негодяю и до сих пор верит…

– Но ведь репутация самого Крейвена тоже пострадала бы, если бы он ее бросил, – возразила я.

Лефевр покачал головой:

– Дорогая мисс Мартин, поверьте, такой мошенник, какое бы ни было у него темное прошлое, всегда отыщет себе новую жертву, которая охотно поддастся его обаянию и уговорам. Люси заклеймили бы падшей женщиной, ее ребенок рос бы в бесчестье, как незаконнорожденный, но к мужчине, моя дорогая мисс Мартин, общество в таких случаях относится гораздо снисходительнее.

Я знала, что так оно и есть, и кивнула.

– Чарлз Роуч чувствовал себя обязанным спасти доброе имя племянницы и доброе имя Роучей. Кроме того, надо было как-то успокоить сестер. Можете себе представить, как они отнеслись к ужасной новости. Но мой друг совсем не дурак. Крейвен не получил всего, чего добивался, – по крайней мере, все окончилось для него не так, как он надеялся. Ему сказали, что он получит хорошую должность, но не в Лондоне. Его отправят в Кантон, где у компании Роучей есть чаеторговая контора и склад. Ему положат щедрое жалованье… но лишь до тех пор, пока он будет оставаться за границей. Его жену поместят под опеку сестер Роуч, а обо всех ее нуждах напрямую позаботится дядя, без вмешательства мужа. Короче говоря, Джеймс Крейвен стал эмигрантом, который получает из дома деньги на жизнь. Там, где он находится сейчас, у него наверняка много собратьев. В портах Дальнего Востока немало заблудших овечек из европейских семей. Все они регулярно получают содержание из дома; и все прекрасно понимают, что дома их никто не ждет.

Я молчала, обдумывая то, что только что услышала.

– Мистер Чарлз Роуч, – медленно сказала я, – дал мне понять, что рано или поздно мистер Крейвен возглавит фирму.

– Такой слух распустили для широкой публики, мисс Мартин. Нет, Джеймс Крейвен никогда не будет ничего возглавлять. Ему позволят прожигать жизнь в Кантоне, а тамошний филиал возглавляет опытный агент. Крейвену не позволят принимать важных решений и уж точно не позволят запустить пальцы в кассу.

Наверное, я очень удивилась, нарисовав себе последнюю картинку. Лефевр криво улыбнулся:

– Мне удалось вас шокировать!

– Нет-нет, – возразила я, – но все, что вы рассказали, очень огорчительно. Люси думает, что… – Я осеклась, потому что уже собиралась сделать то, что, по моим же собственным словам, делать не хотела: пересказать ему часть нашего с Люси разговора.

Оказалось, что мне ничего не нужно говорить.

– Она думает, что Крейвен ее любит и вернется в Англию, где будет с ней. Но нет, он не вернется. Она больше его не увидит; вряд ли она даже получит от него весточку. Если бы она была ему хоть чуть-чуть небезразлична, он бы ни за что не согласился уехать от нее, тем более в такое не здоровое место. Смертность среди европейцев в тех краях очень высока. Вот почему туда обычно посылают холостяков. Крейвен мог бы отказаться на этом основании, но тогда у него не было бы денег, которые он может тратить, как считает нужным. Если бы он остался здесь с женой, Роуч потребовал бы, чтобы все их счета присылались напрямую ему, и веселой жизни Крейвена настал бы конец. Ему пришлось бы отчитываться за каждую мелочь… Видите ли, деньги, которые достались Люси в наследство от родите лей, помещены в акции семейного предприятия и находятся под опекой. Иными словами, на все выплаты необходимо получить согласие ее дяди Чарлза и других акционеров, главным образом его сестер, которые выступают опекуна ми. Так было решено еще до того, как родители Люси отправились в свое злосчастное путешествие. Они понимали, что рискуют оставить дочь сиротой. Условия нельзя пересмотреть до тех пор, пока Люси не исполнится двадцать один год, независимо от того, каким будет к тому времени ее семейное положение. Таким образом, ее родители стремились защитить коммерческие интересы фирмы Роучей. Как оказалось, их предусмотрительность спасла состояние Люси от загребущих лап Крейвена – во всяком случае, на время. Крейвен совсем не обрадовался, узнав, что, оставшись в Лондоне, не получит ни гинеи и не сможет транжирить деньги жены в игорных домах. Наверное, он был обескуражен, когда понял, что его переиграли. И все же, узнав, что больше ничего не получит, он почти не спорил и послушно отплыл в Китай.

Лефевр обернулся и посмотрел вслед Люси.

– Довольно часто, когда правда невыносима, люди находят спасение в фантазиях. Мне доводилось наблюдать много тому примеров… – Не дав мне ответить, он отрывисто добавил: – Но Гринуэй, пожалуй, будет гадать, куда я запропастился. До свидания, мисс Мартин!

С этими словами доктор коснулся своего цилиндра и быстро зашагал прочь.

Глава 7

Элизабет Мартин

Я не знала, что делать дальше. Люси ведь могла убежать и в дом. Если так, она, скорее всего, заперлась в своей комнате и не откроет мне дверь, пока не успокоится.

С другой стороны, Люси известно, что в первой половине дня в доме работает крысолов. Вряд ли ей захочется видеть его, да и теток тоже, учитывая ее теперешнее состояние. Куда же еще могла она побежать?

На пляж! Она сама говорила о калитке в живой изгороди в углу парка. Доктор Лефевр за завтраком рассказывал, что накануне после ужина вышел из парка к пляжу. Если он нашел выход, да еще при лунном свете, значит, найти его не так трудно.

И все же, если бы я не знала про калитку заранее, я бы, скорее всего, не заметила ее. Я удивилась, что доктор нашел ее ночью. Маленькая деревянная калитка была совершенно закрыта крупными листьями лавра. Вряд ли ею часто пользовались. Впрочем, несколько веток лавра по бокам оказались обломаны. Я остановилась и осмотрела их. Надломы свежие… возможно, ночью куст повредил Лефевр… или таинственный мужчина с белой собачкой? Неужели он вошел в парк со стороны моря? Более старые надломанные ветки могли оказаться делом рук Люси. Я толкнула калитку. Изгородь сопротивлялась, но петли оказались хорошо смазаны (еще один сюрприз), и стоило мне хорошенько надавить, как калитка распахнулась. Я вышла на берег моря.

Солнце ярко светило мне в лицо. Я остановилась, чтобы насладиться теплом и полюбоваться чудесными солнечными зайчиками, плясавшими на воде, чуть в отдалении, потому что снова начался отлив. Береговая линия острова Уайт с холмами и зданиями так и манила к себе. Но близость острова была иллюзорной.

Мне стыдно признаться, но минут на десять я совершенно забыла о том, что разыскиваю Люси. Наверное, мне хотелось ненадолго выбросить из головы здешние мрачные дела. Люси мне нравилась; мне хотелось ей помочь, но я не знала, кому здесь можно верить и кто говорит правду. Люси часто бывает откровенна вплоть до наивности, но внезапные перемены настроения затрудняют общение с ней, а иногда делают и просто невозможным. «Я хорошо научилась подслушивать», – без тени смущения призналась она. Может быть, она способна и на другие уловки.

Доктор Лефевр казался человеком порядочным, и, как я подумала с улыбкой, он наверняка хорошо играет в шахматы. Может быть, во время своего пребывания здесь он сыграет партию с одной из сестер Роуч. Сестрам игра, похоже, нравится.

От мрачных мыслей меня отвлек дикий пляж, усыпанный многочисленными предметами, оставшиеся здесь после прилива. Яркий солнечный свет слепил глаза. Подобрав юбки и придерживая их обеими руками, я осторожно побрела по камням, стараясь не свернуть лодыжку. Пляж состоял в основном из мокрой светло-серой или светло-коричневой гальки, намытой морем. Галька удерживалась на месте благодаря деревянным волнорезам, установленным через равные промежутки. Волнорезы вдавались в воду, напоминая ряды почерневших, гнилых зубов. Но между участками стремительно сохнущей гальки встречались и участки мокрого песка, такого гладкого, как будто по нему прошлись утюгом. Отступающие волны выбрасывали на песок ракушки, целые и расколотые на мелкие кусочки, очень похожие на яичную скорлупу. Среди ракушек я заметила ярко-белые – казалось, будто они светятся – скелеты каракатиц, их дают своим питомцам владельцы домашних птиц.

Такими же притягательными оказались и водоросли, которые лентами и спутанными клубками лежали на песке. Некоторые были темно-коричневые, другие – ярко-зеленые, встречались блестящие и хрупкие, попадались и грубые, покрытые пузырьками. Я подобрала клубок и сжала в кулаке; пузырьки приятно лопались, освобождая какую-то субстанцию с сильным запахом нашатырного спирта. Я быстро выбросила клубок. Среди камней застряли куски дерева, рыбьи скелеты, обрывки сетей. В мусоре и водорослях, не обращая на меня никакого внимания, рылись чайки.

Я нагнулась, чтобы подобрать скелет каракатицы, но тут же вскрикнула и отступила. Пальцы едва не коснулись раздутого трупа дохлой крысы, наверное выброшенной за борт с какого-нибудь судна. Я постаралась получше отряхнуть руки.

Находка напомнила мне о Бреннане-крысолове, а он, в свою очередь, заставил вспомнить о том, что я пришла сюда искать Люси. Я снова почувствовала себя виноватой.

Приставив ладонь козырьком ко лбу, я посмотрела в обе стороны, но не увидела ни единого следа Люси. В нескольких сотнях шагов на мысу росли сосны с плоскими верхушками, похожие на боязливых купальщиков. Наверное, во время прилива их корни подмывает водой. Ветер согнул их стволы в сторону суши. У основания некрасиво переплелись ветви. Может быть, Люси спряталась там, в зарослях?

Я направилась туда; когда я приблизилась, из-за деревьев выбежал маленький белый терьер и с лаем помчался мне навстречу.

Вначале я решила, что передо мной одна из собак Бреннана. Остановилась, думая, что он где-то поблизости и отзовет собаку, потому что эта порода вызывала у меня опасения. Почти сразу же, к своему облегчению, я услышала мужской крик, и из зарослей показалась мужская фигура.

– Сидеть, Спот! – резко вскричал он, и песик послушно сел. Я увидела, что передо мной не собака крысолова, хотя она была той же породы. У этой шкурка была чистая, аккуратный ошейник. Сразу видно, что пес ухоженный – наверняка чей-то домашний питомец. Песик посмотрел на меня ясным, пытливым взглядом, вывалив язык.

– Какой ты славный! – воскликнула я, наклоняясь к нему.

Песик в ответ, как мне показалось, глупо заулыбался и завилял коротким хвостиком. Из-за сосен, размахивая тростью и расчищая себе путь, вышел его владелец. Я сразу поняла, что это не Бреннан.

Я потянулась к песику, и хозяин заспешил к нам. Гравий под его тяжелыми шагами громко скрипел.

– Люси? – воскликнул он.

Я выпрямилась, и он понял, что обознался. Теперь он был совсем недалеко и остановился с выражением такого разочарования на лице, что я с трудом скрыла улыбку.

– Извините, – сказала я. – Я не миссис Крейвен, а Элизабет Мартин; я только что приехала в «Прибрежный» на место компаньонки миссис Крейвен.

Незнакомец быстро взял себя в руки и снял котелок, обнажив курчавую голову.

– Прошу прощения, мисс Мартин. Очень рад с вами познакомиться. Я Эндрю Бирсфорд, здешний землевладелец; живу неподалеку. – Он указал куда-то тростью и добавил: – Я занимаюсь сельским хозяйством.

Благодаря хорошо сшитому костюму из дорогой легкой шерсти, выговору и манерам, выдающим человека образованного, я решила, что передо мной так называемый «фермер-джентльмен»; он, конечно, не сам пашет землю, а лишь руководит своими работниками. Лицо у Бирсфорда сильно загорело, а мускулистые руки выдавали, что он и сам при случае не гнушается физической работой на свежем воздухе. На вид ему можно было дать лет тридцать пять.

Мне вспомнились хорошо смазанные петли калитки, которая вела из «Прибрежного» на пляж.

– Мы с миссис Крейвен ходили гулять, но она ушла в дом, – сказала я.

Его загорелые щеки покраснели. Он пытливо заглянул мне в глаза.

– Как она себя чувствует? Она не потому ушла домой, что ей стало нехорошо?

В его голосе я уловила неподдельную тревогу и сказала себе: вот и еще одно осложнение!

– Спасибо, мистер Бирсфорд, она чувствует себя вполне сносно.

– Пожалуйста, передайте ей мои наилучшие пожелания и… – Он осекся.

Я поспешила ему на помощь:

– Вчера, по пути сюда, мы ехали по вересковой пустоши. Там ваши владения?

– Отчасти, – тут же ответил он, радуясь, что подоспела безопасная тема. – Только, пожалуйста, не думайте, что я из местных крупных землевладельцев. Помимо самой фермы, на моей земле стоит лишь дом, где живет управляющий, хозяйственные постройки, домики для рабочих, мой дом и пара выгулов.

– «Прибрежный» раньше тоже входил в ваши владения? – спросила я по наитию.

Бирсфорд покачал головой:

– «Прибрежный» принадлежал человеку, получившему его по наследству. Однако прежнему владельцу дом не был нужен. Он несколько лет пустовал, и лет пять назад его купил мистер Чарлз Роуч. Жители деревни очень радовались, узнав, что в доме снова будут жить. Неприятно смотреть на пустой, заброшенный дом; кроме того, местные надеялись, что новые хозяева наймут их на работу.

Бирсфорд обвел рукой окружающее нас пространство:

– Сами видите, в наших краях работать негде, только на земле. Не так давно, меньше ста лет назад, здесь находили приют контрабандисты, хотя здешние течения коварны. Контрабандой жили многие местные жители. – Он поморщился. – Более того, целые деревни занимались контрабандой, и люди были увлечены до такой степени, что днем почти никого видно не было – все вставали ближе к ночи и отправлялись на промысел. Те дни прошли, хотя некоторые старики еще помнят их. Мой дворецкий расскажет вам, как его в детстве предупреждали, что нельзя никому рассказывать о ночных похождениях, и как даже самые почтенные домохозяйки не видели ничего зазорного в том, чтобы пить контрабандный чай… К сожалению, теперь местные жители очень обеднели… И их надежды на «Прибрежный» тоже не оправдались. Купив дом, Роуч заехал ко мне познакомиться и сразу сказал, что здесь будут жить его сестры. Они любят уединение и хотят поселиться в тихом месте. Экономку, а также старшую горничную и кухарку они привезли с собой из Лондона. Из местных наняли только пару младших горничных, конюха, младшего конюха… ну и садовника, конечно. Примерно полгода назад к теткам приехала их племянница, миссис Крейвен.

Бирсфорд задумчиво посмотрел на живую изгородь, окаймляющую парк «Прибрежного».

– Когда она только приехала, я не видел ее, потому что приближался срок ее родов. После того мы с ней несколько раз встречались здесь, на пляже… конечно, совершенно случайно, – поспешно добавил он.

– Рада слышать, что она с кем-то общается, – заметила я. – Такой уединенный дом, возможно, подходит пожилым дамам. Но я не думаю, что это лучшее место для молодой женщины. По-моему, живые разговоры, прогулки пошли бы Люси на пользу… – Я замялась, не зная, как лучше выразиться. – Вы наверняка знаете, что у нее… не все гладко. Ей нужно отвлечься, а не углубляться еще больше в свои проблемы.

Бирсфорд долго смотрел на меня в упор, а потом сказал:

– Надеюсь, вы сумеете помочь Люси… то есть миссис Крейвен. Я прекрасно знаю, что в последнее время ее жизнь не была счастливой. Ей нужно общество более молодой женщины. Я не критикую леди Роуч, конечно. Но скажем… они слегка закоснели в своих привычках.

– Я тоже надеюсь, что сумею помочь миссис Крейвен, – согласилась я. – В конце концов, ради этого я сюда и приехала. Рада с вами познакомиться, мистер Бирсфорд.

– О да, взаимно… – Он надел котелок. – Надеюсь, мы с вами еще встретимся, мисс… э-э-э… Мартин. Спот, ко мне!

Он свистнул песику; тот вскочил и подбежал к хозяину.

Я медленно зашагала к калитке. Что же тут происходит? Люси, по ее же признанию, любит гулять по пляжу; очевидно, Эндрю Бирсфорд тоже часто здесь бывает в надежде встретить ее. Так кто же смазал петли садовой калитки? Его интерес к Люси очевиден. Он очень расстроился, обнаружив меня вместо нее. Судя по всему, к ней он обращался запросто, по имени… Все ясно.

Лучше мне не стало. Наоборот, ситуация еще больше запутывалась. Возможно, Джеймс Крейвен и тратит свое содержание в Кантоне на игорные дома, питейные заведения и, судя по всему, курильни опиума. И все же он остается мужем Люси. Вот почему я так сурово обошлась с Бирсфордом. Может быть, я поступила самонадеянно, к тому же мы с ним только что познакомились. Он имел полное право обидеться. Но бедной Люси и без него тяжело живется.

– Ах ты господи, – пробормотала я себе под нос, словно бессознательно подражая доктору Лефевру.

Эндрю Бирсфорд – не просто еще одна проблема, но и загадка. Люси, похоже, предана своему отсутствующему мужу. Но кто-то в предыдущую ночь назначил в саду свидание владельцу маленького терьера. Может быть, о прогулках по пляжу (и встречах с Бирсфордом) доложили Чарлзу Роучу? Может быть, поэтому он нанял меня в компаньонки своей племяннице? Двое могут флиртовать; трое – уже толпа.

Я зашагала назад. Протиснувшись в узкую калитку, я вдруг подумала: если Люси не пошла в дом, а она, скорее всего, туда не пошла, и если она не на пляже, значит, она спряталась где-то в парке. Я направилась в дальний угол, где густо разрослись рододендроны.

Приблизившись к кустам, я услышала странные высокие звуки, словно неземные. Я замерла. Через миг я поняла, что совсем рядом воет небольшая собака. От ужаса, которым явственно веяло от ее воя, холодок пробежал у меня по спине.

– Люси! Люси, вы здесь? Это Лиззи. Прошу вас, отзовитесь, если вы меня слышите, и не прячьтесь!

Ответа не последовало, лишь громче завыла собака, а затем к вою добавился еще один странный звук, немного похожий на вой, но не протяжный, а прерывистый, отчасти напоминающий лай.

Я обошла самый большой из темно-зеленых рододендронов и застыла как вкопанная.

На небольшой полянке среди кустов, в своеобразном природном укрытии, к земле припала Люси. Она лежала на зеленых листьях и почерневших старых ветках, не обращая внимания на мятое платье. Широкополая шляпа валялась в отдалении; волосы в беспорядке разметались по плечам. На меня смотрели ее огромные глаза – совершенно безумные от ужаса. Это она издавала те странные звуки, которые я вначале приняла за собачий лай. На самом деле она пыталась что-то сказать, но впала в истерику.

Один из терьеров Бреннана сидел на земле у распростертого тела своего хозяина. Крысолов лежал на спине. Его глаза были открыты так же широко, как у Люси, но на лице застыло выражение крайнего изумления. Обе руки были согнуты в локтях; пальцы, скрюченные, как когти, сжимали ярко-красный шейный платок. Бреннан как будто пытался дотянуться до предмета, торчащего из его шеи над самым платком, но страх или что-то другое не давали ему его найти. Предмет, к которому тянулись его пальцы, напоминал резную рукоятку восточного ножа. Его всадили выше ключицы; лезвия не было видно. Из раны вытекала блестящая алая жидкость, гораздо ярче шейного платка.

Кровь! Боже всемогущий, вся верхняя половина его туловища была в крови; кровь промочила рубашку, кротовый жилет, куртку и даже траву вокруг него. В ноздри мне ударил запах мясной лавки. Солнце ярко освещало всю сцену. Любопытные мухи уже кружили над телом, назойливо жужжа.

Ошеломленная, я не сразу пришла в себя; я долго молча наблюдала за происходящим. Перед моим мысленным взором чередом прошли картинки из медицинских книг моего отца; они словно выплыли из детства. Я подумала: «Перерезана сонная артерия. Но кровь уже не хлещет. Сердце остановилось. Он умер».

Люси шевельнулась, и я увидела, что рукава и лиф ее платья запачкались запекшейся кровью. Она медленно протянула ко мне окровавленные руки.

– Я его не убивала, – прошептала она измученным, хриплым голосом. – Лиззи, прошу вас, передайте им, что я его не убивала!

Маленький терьер задрал острую мордочку к небу и испустил долгий, протяжный вой.

Люси пронзительно завизжала.

Глава 8

Элизабет Мартин

Крики Люси вывели меня из временного оцепенения. Я поспешила к ней и схватила за руки, пытаясь поднять. Я собиралась увести ее от трупа, но девушка осела в моих объятиях, и мне пришлось чуть ли не волоком тащить ее.

– Пойдемте, Люси, – звала я, надрываясь из последних сил. – Пойдемте в дом, и я все им расскажу. Мы во всем разберемся.

Кто бы мог подумать, что хрупкая девушка может быть такой тяжелой? С таким же успехом я могла бы тащить и мертвого мужчину. Но в доме уже услышали пронзительные крики и визг; мне не пришлось тащить Люси далеко. Нам навстречу отовсюду бежали люди. Из дома выскочила экономка миссис Уильямс; ее черные юбки развевались на бегу. За ней показалась фигура садовника в рубашке с закатанными рукавами; он держал лопату на тот случай, если она понадобится как оружие. С пляжа прибежал Эндрю Бирсфорд; за ним трусил его песик.

Прибытие незнакомых людей, а особенно другой собаки оказало немедленное действие на терьера Бреннана. Он вскочил и зарычал, обнажив острые желтые клыки; затем принял защитную стойку над трупом хозяина.

Миссис Уильямс поспешно вырвала Люси из моих рук.

– Тише, тише, моя прелесть, – заворковала она, гладя Люси по голове, – Уильямс о вас позаботится. Уильямс обо всем позаботится. Пойдемте со мной в дом, и я уложу вас в постель. Пойдемте, мисс Люси…

Услышав знакомый голос, Люси Крейвен встрепенулась, заплакала и попыталась встать. Поддерживаемая Уильямс, она поплелась к дому.

– Что здесь произошло? – осведомился у меня Бирсфорд.

– Я знаю не больше, чем вы! Только что Бреннан мертв, а возле его тела я нашла Люси.

– Проклятье! – вскричал он, подступая ко мне с красным от ярости лицом. – Уж не хотите ли вы сказать, что Люси имеет к этому какое-то отношение? Какой скандал!

Мои натянутые нервы не выдержали.

– Ничего подобного я не утверждаю. Я лишь отвечаю на ваш вопрос, рассказываю, что я видела.

Мы с Бирсфордом стояли лицом к лицу, как пара бойцовых петухов. Затем подал голос садовник, привлекая к себе наше внимание.

– Вот что выкопала его собачка, – сказал он.

Мы с Бирсфордом обернулись и увидели, что садовник показывает куда-то вниз, где корни рододендрона уходили в мягкую песчаную почву. Естественная эрозия привела к тому, что корни частично обнажились, образовав переплетенную сеть. Ловкие собачьи лапы разрыли и разбросали землю. Терьер обнаружил крысиное гнездо, спрятанное под корнями. Там, в ямке, сгрудились крысята, белые, слепые и раздутые. Выглядели они отвратительно; когда садовник замахнулся лопатой, я отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. Услышав тошнотворный глухой удар, я вздрогнула.

– Что вы здесь делаете, сэр?

Тишину нарушил новый голос, похожий на удар хлыста. Мы все круто развернулись.

Пришла мисс Роуч. Она в гневе смотрела на Бирсфорда.

– Сэр, будьте добры, немедленно покиньте наши владения!

– Я прибежал потому, что услышал крик миссис Крейвен… – начал он.

Мисс Роуч побледнела.

– Я запретила вам появляться в нашем доме и парке, что вам прекрасно известно. Миссис Крейвен моя племянница и находится под моей опекой; всем, что ее касается, я займусь без вашей помощи!

Я обрадовалась, заметив, что Бирсфорд не сдается. Он указал на труп:

– Этот малый мертв. При всем моем уважении могу заметить, мадам, что дело не из таких, с которым вы можете справиться самостоятельно. Им займутся власти, то есть полиция. Предлагаю…

Продолжать ему не позволили.

– Немедленно! Вы меня слышите? Здесь не нужны ни вы, ни ваша помощь. Вы уйдете сейчас же, или Каллоу выкинет вас вон!

Насколько я поняла, Каллоу – садовник; он явно встревожился, представив, как будет бороться с мускулистым и крепким молодым человеком вроде Бирсфорда. Не понравилась ему и перспектива выдворять из «Прибрежного» соседа, местного землевладельца.

На сей раз Бирсфорд, пусть и нехотя, смирился с тем, что его прогоняют.

– Мисс Роуч, я сейчас же уйду, раз вы меня просите. Но надеюсь, что вы сразу же обратитесь ко мне, если в конце концов поймете, что я могу чем-то вам помочь.

– Не надейтесь, – отрезала мисс Роуч.

Бирсфорд, держа в руке котелок, вежливо поклонился и зашагал к калитке. Его терьер бежал за ним по пятам. Пес Бреннана продолжал злобно рычать. Садовник Каллоу переключил свое внимание на него. Он снова замахнулся лопатой, но я вскрикнула:

– Нет!

Крик у меня вышел такой громкий, что садовник замер с лопатой в воздухе и с удивлением воззрился на меня.

– Больше никого не надо убивать! – Мой голос дрожал от возбуждения, но все поняли, что я не шучу.

Каллоу опустил лопату; на долю секунды даже мисс Роуч посмотрела на меня едва ли не с уважением. Затем она сделала знакомый жест – дернула бровью.

– Уберите отсюда собаку, Каллоу! – распорядилась она.

Приказ сбил садовника с толку почти так же, как предыдущий.

– Мэм, придется найти сеть и накинуть на него. Пока он в таком состоянии, к нему близко не подойти. Такие псы очень злобные даже в лучшие времена. У меня в сарае рядом с огородом есть сетка. Сейчас принесу. Но, пожалуйста, не пробуйте подойти к Бреннану или к собаке, очень вас прошу. Лучше ступайте в дом, мэм, и вы тоже, мисс. Зрелище это не для ваших глаз… – Помолчав, он продолжал: – Может, вызвать констебля Гослинга? Дело-то явно по его душу.

– Чего ради? – спросила мисс Роуч.

– Мадам, его убили, – шепнула я ей на ухо.

– Ну а при чем здесь мы? Кто-то вошел в парк, возможно, человек, затаивший зло на Бреннана.

– Но мы обязаны вызвать констебля, мисс Роуч, – не сдавалась я. – Возможно, ему обо всем сообщит мистер Бирсфорд, и если мы ничего не скажем, дело покажется ему странным. – Я достала из рукава свой козырь. – Пойдут слухи!

Моя угроза, как я и надеялась, подействовала на нее. Как только узнают, что случилось, соседи начнут сплетничать. А мисс Роуч терпеть не могла скандалов.

– Что ж, прекрасно, – злобно сказала она, – раз вы так хотите. Каллоу, передайте Гринуэю, пусть скачет за констеблем.

– По-моему, Ли Гринуэй сейчас катается на пустоши вместе с джентльменом, – сказал Каллоу.

– Так пошлите его, когда он вернется. Да что с вами со всеми случилось? – Мисс Роуч круто повернулась и быстро зашагала назад, к дому.

Мне не хотелось задерживаться рядом с трупом, рычащим псом и крысиным гнездом. Я быстро последовала за ней. И потом, у меня было еще одно дело.

Мисс Роуч вошла в дом раньше меня; судя по горестным причитаниям из гостиной, она рассказывала мисс Фиби, что случилось. Я поспешила к столу в холле и стала осматривать все, что на нем лежало. Я была готова поклясться, что утром, когда опускала письмо для Бена в ящик, у серебряного подноса лежал резной кинжал. Теперь же его на месте не оказалось.

Я подняла голову, услышав шелест юбок. С лестницы спускалась миссис Уильямс. У нее в руках было окровавленное платье Люси. Она остановилась и смерила меня гневным взглядом:

– Мисс Мартин, я ведь просила вас не позволять миссис Крейвен возвращаться, пока крысолов здесь!

– Я не могла ей помешать, – язвительно ответила я. – Кстати, в дом она не вошла, зная, что там работает крысолов… Она побежала в парк. Почему Бреннан оказался в парке? Насколько я поняла, он должен был находиться внутри.

– Здесь его пес не учуял крыс. – Миссис Уильямс обвела рукой холл и вскинула подбородок. – Бреннан решил, что какая-нибудь крыса могла попасть в дом из конюшни. Чтобы выкурить ее, ему понадобились обе собаки; он собрался вернуться к себе и привести вторую. Но сначала он решил осмотреть парк. Потом он предположил, что крыса где-то там устроила себе гнездо и крыса-мать прокрадывалась в дом в поисках еды.

– Крысиное гнездо там действительно есть, – сказала я. – Рядом с трупом. Вы уложили миссис Крейвен в постель?

– Да… и дала ей небольшое количество снотворного, лауданума, которое у меня оказалось. Она заснула. Бедная овечка была в ужасном состоянии.

Значит, когда придет констебль Гослинг, он не сможет ее допросить. Я невольно задумалась, понимала ли это миссис Уильямс, усыпившая Люси опийной настойкой. Я указала на платье у нее в руках:

– Будет лучше, если вы не отдадите платье в стирку до прихода констебля. Он наверняка захочет его осмотреть.

Уильямс спустилась к подножию лестницы; лицо ее встревоженно раскраснелось.

– Мисс Люси, бедняжка, здесь ни при чем! Ваши подозрения отвратительны!

– Миссис Уильямс, я никого не подозреваю. Но платье – то, что называют уликой; его следует сохранить в том виде, в каком оно сейчас, до прихода стража порядка. – Я протянула руки: – Позвольте, оно пока побудет у меня.

– Я получаю распоряжения от мисс Роуч, а не от вас, мисс! – парировала Уильямс. – Вы здесь компаньонка и не больше. Насколько я понимаю, компаньонка как раз и обязана следить за тем, чтобы ничего подобного не случалось!

Она поспешила прочь, унося окровавленное платье; я испугалась, что констебль Гослинг так его и не увидит.

Тут я сообразила, что и мое платье запачкалось кровью, когда я пыталась поднять Люси на ноги. Я поспешила наверх, чтобы переодеться. Едва я успела сменить платье, а запачканное место положила отмокать в холодную воду, оставленную в кувшине на умывальнике, как в дверь моей комнаты постучали.

Открыв, я увидела на пороге доктора Лефевра, не снявшего костюма для верховой езды. Он поднес палец к губам, призывая меня к молчанию.

– Мисс Мартин, – прошептал он, – жизненно важно, чтобы вы с глазу на глаз рассказали мне о том, что произошло, до того, как сюда приедет констебль.

Увидев, что я замялась, он взял бразды правления в свои руки, быстро зашел ко мне в комнату и закрыл за собой дверь.

– Доктор Лефевр… – попробовала возмутиться я.

– Не изображайте со мной жеманницу, – резко перебил меня он. – Вы разумная молодая женщина, и, поверьте мне, вам нужно сейчас же объясниться и рассказать все, что вам известно.

Я уже решила, что доктора лучше привлечь на свою сторону.

– Хорошо, – вздохнула я, – пожалуй, даже хорошо, что вы все узнаете от меня.

Насколько мне было известно, сестры Роуч сидели в гостиной, а доктору хватило ума не попасться на глаза слугам, так что никто не видел, как он входит ко мне в комнату. Я рассказала ему все, что сочла нужным, стараясь не компрометировать Люси еще больше. Поэтому я опустила описание своего знакомства и разговора с Эндрю Бирсфордом. Но объяснила, что пошла на пляж, надеясь найти на берегу Люси, а когда мне это не удалось, вернулась в парк и возобновила поиски. Там я услышала странные звуки, которые и привели меня к ужасному открытию.

– Никогда не поверю, что она могла его убить, – искренне добавила я. – Люси такая маленькая, а Бреннан – малый крепкий. И потом, зачем ей его убивать?

– Где она сейчас? – спросил Лефевр, не обращая внимания на мои возражения.

Он внимательно выслушал все, что я ему рассказала, время от времени что-то бурча себе в бороду, но не делая иных замечаний.

Я ответила, что Люси спит, так как экономка по собственной инициативе дала ей лауданум.

– Что ж, – довольно кисло заметил доктор, – это с успехом избавит нашу подопечную как от допроса констебля, так и от моего осмотра. А я бы предпочел побеседовать с ней до прихода констебля и сделать выводы о состоянии ее рассудка.

– О каком состоянии можно говорить? Она была в истерике, – возмущенно ответила я. – А чего вы ожидали? Она всего несколько месяцев назад родила и сама еще совсем ребенок!

Мой довод не вызвал его сочувствия.

– Ну да, допускаю, что она визжала и кричала; но состояние, которое в народе называется истерикой, довольно сложное. Когда-то считали, что причина истерики коренится в женских болезнях, если можно назвать их так и не заставить вас краснеть, однако теперь в этом сомневаются. Опытному врачу истерика может указывать на целый ряд нарушений.

– Например, на то, что она виновна? – сердито воскликнула я.

– Или на то, что она невиновна, – хладнокровно ответил доктор. – Теперь же я лишился возможности судить. Возможно, Уильямс думала, что оказывает миссис Крейвен услугу, но, по-моему, услуга оказалась медвежьей.

– Кроме того, Уильямс забрала окровавленное платье Люси, – продолжала я, – хотя ей было сказано, что платье – улика и его нельзя стирать до прихода констебля, но, боюсь, сейчас оно уже отмокает в холодной воде. – Я смущенно указала на умывальник и на лежащее на нем собственное платье. – Как и мое. Наверное, мне тоже следовало оставить мое платье как есть. Кстати, миссис Уильямс во всем произошедшем винит меня. По крайней мере, она корит меня за то, что Люси нашла труп. Может быть, она права и мне нужно было гнаться за Люси, а не беседовать с вами у парадных ворот.

– Черт побери! Экономка лезет не в свое дело. Несомненно, она считает, что действует из лучших побуждений, но все не так. Уильямс необходимо объяснить, что данным делом должны заниматься власти, каким бы невинным ни было участие в нем миссис Крейвен. Ну а у вас нет ни малейших оснований считать себя виноватой. Вы компаньонка миссис Крейвен, а не ее тень.

Я была благодарна Лефевру за поддержку, хотя по-прежнему не знала, стоит ли говорить ему о том, что меня беспокоило. Но он был прав. Делом должны заниматься власти, и ничего нельзя скрывать. Я приняла решение.

– Доктор Лефевр, меня волнует еще кое-что… – Я рассказала о ноже, пропавшем со стола в холле.

– Вы думаете, нож тот самый, что торчит из шеи Бреннана? – Он пристально наблюдал за мной.

– Не могу утверждать наверняка, пока снова не увижу его… но рукоятка показалась мне похожей, да и ножа в холле больше нет. До завтрака он лежал рядом с ящиком для писем; в этом я могу присягнуть.

Доктор Лефевр хмыкнул, разгладил пальцами усы.

– Такое дело не для деревенского констебля и даже не для детектива из Саутгемптона. Нам придется сообщить в Скотленд-Ярд.

– В Скотленд-Ярд?! – ахнула я.

– Да, с таким делом на месте не разберутся; это вам не пьяная драка в таверне и не разбой. Если нож в самом деле взяли в холле, значит, Бреннана убил не посторонний злоумышленник, который незаконно проник в парк.

– Кто-то из этого дома? – Я покачала головой. – Доктор Лефевр, мисс Роуч вашего предположения не одобрит.

– Милая моя девочка, решать предстоит не мисс Роуч. Но согласен, она с ходу отметет такое скандальное предположение. Учитывая произошедшее, местному констеблю вряд ли удастся иметь с ней дело. Мисс Роуч дама влиятельная; возможно, она даже знакома с начальником полиции графства и наверняка с местным магистратом и окружным судьей. Здешнему следователю будут чинить препятствия на каждом шагу. Сюда должен приехать кто-то из Скотленд-Ярда.

Он помолчал и продолжал, словно разговаривал сам с собой:

– И потом, следует немедленно известить Роуча. Он должен узнать обо всем от меня. Решено, я сегодня же поеду в Лондон и все расскажу Чарлзу прежде всего остального… – Доктор задумался, помотал головой. – Но мне придется ждать, пока сюда не явится деревенский констебль! И уговаривать мисс Роуч встретиться с ним! Хотя навязывать свои условия она не может, ее все же необходимо убедить, что сюда нужно привлечь человека со стороны, иначе ей придется трудно и некому будет ей помочь. Сомневаюсь, что сегодня попаду в Скотленд-Ярд; более того, это просто невозможно. Уеду завтра, с утра пораньше. Уф! – Издав последний досадливый звук, он посмотрел на меня так, словно я чинила ему препятствия.

– Доктор Лефевр, – не без страха сказала я, – я знакома с одним инспектором уголовного розыска из Скотленд-Ярда.

– Вот как, в самом деле? – удивленно отозвался он.

– Его зовут инспектор Бенджамин Росс. Он человек опытный и сумеет допросить всех так, чтобы не огорчить мисс Роуч.

– Мисс Мартин, вы полны сюрпризов! – Доктор пригладил бороду. – Что ж, давайте спустимся и все скажем мисс Роуч.

С этими словами он открыл дверь, но я подала ему знак, предлагая подождать. Высунула голову, проверяя, нет ли кого поблизости, затем первая вышла в коридор и поманила его за собой. Я подумала: если кто-то за нами следит, мы в самом деле похожи на пару заговорщиков, и можно предположить самое худшее.

Кристину и Фиби Роуч мы нашли в гостиной; они сидели бок о бок. За то время, что мы не виделись, они успели переодеться. Теперь обе были в черном и походили на двух ворон на изгороди. Я изумилась такому неожиданному проявлению траура по малознакомому человеку. В конце концов, он оказался в их владениях случайно. Кроме того, совсем недавно мисс Роуч весьма равнодушно восприняла его смерть. Мне показалось, что для сестер важнее всего проформа, даже в подобных необычных обстоятельствах. Может быть, к такому решению их даже до некоторой степени подтолкнули мои слова. Во всяком случае, смерть в «Прибрежном» оставалась смертью. Они решили, точнее, Кристина Роуч решила, что смерть следует почтить должным образом, пусть даже на то время, пока труп Бреннана остается на их земле. Ни констебль Гослинг, ни кто-либо другой не сможет сказать, что они отнеслись к делу без должного уважения. Сестры слушали Уильямс; экономка что-то быстро и настойчиво говорила. Когда мы вошли, она замолчала и бросила на нас враждебный взгляд.

– Потом, – сказала ей мисс Роуч.

Уильямс вышла.

Доктор Лефевр безукоризненно провел свою партию; я не могла не восхититься его даром убеждения. Он посочувствовал сестрам в связи со свалившимся на них несчастьем. Им не следует еще больше расстраиваться, пытаясь иметь дело с представителями закона. Он обо всем позаботится. Задача эта совершенно не подходит для дам.

– Сотрудники полиции, – доктор Лефевр, словно извиняясь, глянул на меня, – в силу своей профессии привыкли иметь дело с людьми грубыми. Им редко доводится общаться с утонченными дамами вроде вас.

– Я хочу, чтобы тело немедленно убрали из наших владений, – отрезала мисс Роуч. – Я велела Уильямсу передать Гринуэю, чтобы тот убрал труп с глаз долой!

– Простите меня! – встревоженно воскликнул Лефевр и бросился искать Уильямс.

Я понимала, что он намерен отозвать приказ о перетаскивании трупа до прибытия констебля; я понадеялась, что экономка отнесется к нему с большим почтением, чем ко мне.

– В его настойчивости нет никакого толку, – заметила мисс Роуч, также угадавшая намерения доктора. – Я не допущу, чтобы труп крысолова валялся в парке, где на него может наткнуться кто угодно.

– Я ведь говорила, что не надо приглашать Бреннана; от него одни неприятности, – выпалила мисс Фиби. – Ах, Кристина, скоро все графство только об этом и будет говорить! Сплетни, скандал! Мы не сможем нигде показаться, даже в церкви!

– Возьми себя в руки, Фиби. Соседи скоро обо всем забудут. Мы же должны держаться сдержанно и с достоинством; нельзя допускать, чтобы какой-то несчастный случай вынудил нас переменить образ жизни.

Я решила, что мне пора вмешаться:

– Прошу прощения, мисс Роуч, но мне, к сожалению, уже доводилось участвовать в расследовании убийства.

Мисс Фиби вскинула руки вверх, что-то пискнула и упала на спинку кресла.

– Вот как, в самом деле? – Казалось, мои слова ее нисколько не удивили.

– Подобные вещи не могут оставаться чьим-то личным делом. Полицейским придется допросить всех, кто здесь живет.

– Но что мы можем им сказать? – прохныкала мисс Фиби.

– Вот именно, – кивнула ее сестра. – В самом деле, что? Если констебль Гослинг забудется до такой степени, что попробует докучать нам с сестрой, я живо поставлю его на место. Бреннан был жуликоватым малым. Шатался по всей округе, ввязывался в драки, якшался с отбросами общества. Наверное, поссорился с таким же мерзавцем, как и он сам; его противник решил отомстить, выследил его и напал на него в нашем парке. Какое отношение к их ссорам имеем мы?

Я подумала о ноже, но решила, что сейчас не время упоминать о нем. К счастью, вернулся доктор Лефевр; он немного запыхался, но торжествовал:

– Тело останется на месте до приезда Гослинга. После того как констебль осмотрит место преступления, тело можно будет увезти. Есть ли поблизости похоронное бюро?

– Нет, – решительно ответила мисс Роуч, словно само предположение, будто кому-то в графстве могут потребоваться услуги похоронщика, казалось ей неестественным.

Мисс Фиби прошептала:

– В деревне живет плотник; он и делает гробы, когда потребуется. Он изготовил красивый гробик для ребенка Люси. Его везли на кладбище в нашей карете, а мы шли пешком позади. Церемония прошла очень достойно.

Я живо представила себе печальную маленькую процессию и вспомнила шутку доктора о «плакальщиках на похоронах», когда мы следом за двуколкой поднимались на холм по пути к «Прибрежному».

– О похоронах Бреннана речи пока нет, – возразил доктор. – Но его тело нужно где-то хранить до… до того, как его осмотрят. Обычно при похоронных бюро имеются покойницкие. Возможно, что-то предложит Гослинг, когда доберется сюда.

Я понимала, что доктор имеет в виду вскрытие, но мне показалось, что сестры Роуч ни о чем таком не догадываются. Они озадаченно переглянулись.

Доктор продолжал более отрывисто:

– Далее. Я хотел бы довести до вашего сведения, что дело потребует внимания Скотленд-Ярда.

Обе молча уставились на него. Судя по выражению лица мисс Фиби, она понятия не имела, что такое Скотленд-Ярд. Ее сестра Кристина смотрела на Лефевра так, словно он вдруг сошел с ума, уподобившись своим пациентам.

– Чушь! – отрезала она.

– Увы, моя дорогая, скорее всего, это необходимо. Кроме того, если сюда приедет совершенно посторонний человек и начнет наводить справки, это гораздо лучше, чем если расследовать дело будет тот, кого здесь все знают, у кого здесь, возможно, есть родственники или знакомые, склонные посплетничать…

Стало ясно, что последний довод произвел сильное впечатление на обеих сестер. Фиби наклонилась вперед и робко тронула сестру за плечо. Кристина Роуч молча ждала объяснений.

Доктор Лефевр поспешил закрепить успех. Он указал на меня:

– К счастью, мисс Мартин знакома с одним инспектором Скотленд-Ярда… из уголовного розыска.

– Из уголовного розыска? – задумчиво переспросила мисс Роуч.

– Вот именно, мадам. Сотрудники уголовного розыска ходят в штатском. В ваш дом не придет полицейский в форме, что неизбежно породило бы слухи. По словам мисс Мартин, инспектор Росс вполне достойный джентльмен.

Я ничего подобного не говорила. Бен не притворялся джентльменом; возможно, он даже оскорбился бы, узнав, что его так назвали.

– Он очень тактичный, – вступила в разговор я, – и образованный.

– Тогда почему он служит в полиции? – осведомилась мисс Роуч. – Не важно, не рассказывайте. Наверное, какой-нибудь скандал в прошлом вынудил его заняться этим ремеслом.

Предположение, будто Бен Росс ничем не лучше Джеймса Крейвена, который проматывает отступные в Кантоне, возмутило меня. Я открыла было рот, собираясь возразить, но доктор Лефевр посмотрел на меня и покачал головой. Пришлось промолчать, хотя внутри у меня все кипело.

– С вашего позволения и если это возможно, – продолжал доктор Лефевр, – я хотел бы сегодня вечерним поездом отправиться в Лондон. Разумеется, я попаду туда сегодня, если успею вовремя на саутгемптонский вокзал.

Но, судя по тому, что Гослинг не торопится сюда, что кажется мне все больше подозрительным, я едва ли успею на поезд сегодня. В таком случае уеду завтра, на рассвете. Конечно, я сразу же зайду к вашему брату и сообщу ему…

– Боже всемогущий, Чарлз! – простонала мисс Фиби. – Что же он скажет? – Она снова безвольно упала на спинку кресла.

– Фиби, тебе нужна нюхательная соль? – безо всякого сочувствия осведомилась ее сестра.

– Нет-нет, Кристина. Я только…

– Если уж не можешь вести себя разумно, по крайней мере, сиди тихо. Конечно, Чарлзу необходимо обо всем рассказать. Что ж, хорошо. – Кристина Роуч подняла руку и указала в сторону Лондона. – Пусть пришлют человека из Скотленд-Ярда!

Часть вторая

Глава 9

Инспектор Бенджамин Росс

Говорят, что у полицейских с годами вырабатывается настоящее чутье на неприятности. Я сам не слишком полагаюсь на необоснованные инстинкты, предпочитая факты, которые можно продемонстрировать в суде. Факты превращаются в доказательства, а с помощью доказательств можно уличить преступника: факты – не какое-то непонятное чутье. Адвокаты быстро разделываются с теми, кто основывает свои обвинения на инстинктах и эмоциях. Правда, сами они любят взывать к чувствам присяжных, но такого рода игры быстро пресекает судья.

И все же долгий опыт научил меня различать, когда свидетель не до конца откровенен… и когда от него можно ждать неприятностей. Конечно, такие улики не покажешь почтенным судьям в париках, но не обращать на них внимания способен только дурак.

С тех пор как Лиззи уехала из Лондона, мной владело смутное, но неотступное ощущение близящейся катастрофы. Я сурово внушал себе: все только потому, что я питаю к Лиззи определенные чувства. Я с самого начала был против ее поездки в Гемпшир. Я не поверил истории, рассказанной ей мистером Чарлзом Роучем. Кроме того, мне не нравились дела, к которым прикладывала руку миссис Джулия Парри. Я знал, что миссис Парри не заботят неудобства или риск других при условии, что ее саму это не коснется. Она мечтала выгнать Лиззи из своего дома. Я все понимал; мне и самому хотелось, чтобы Лиззи поскорее съехала от миссис Парри, но по совсем другим причинам. Откровенно говоря, у меня имеются собственные мысли по поводу того, почему и как ей следует съехать от жены своего крестного.

И все же миссис Парри преуспела в своих махинациях, а я ничего не добился – отчасти из-за моей собственной неуклюжести, а отчасти из-за своеволия Лиззи. Нет, конечно, я не мечтаю о том, чтобы ее характер изменился… и все же мне бы хотелось, чтобы моя любимая иногда прислушивалась ко мне.

Ну вот, теперь вам все известно. Вот какие чувства обуревали меня утром в среду, когда я пришел в Скотленд-Ярд. Осталось упомянуть еще об одном. С утренней почтой я получил письмо из Гемпшира, написанное Лиззи в ночь ее приезда. Она занимательно описывала свое путешествие, но почти ничего не сообщала о членах семьи, в которой ей предстояло жить. Лишь обмолвилась, что одна из сестер Роуч похожа на дракониху, а вторая – ее бледная копия. Что же касается молодой женщины, чьей компаньонкой должна была стать Лиззи, так та показалась Лиззи совсем девочкой. Только один человек заслужил ее подробного описания – некий доктор Лефевр. Я узнал о докторе столько, что невольно встревожился.

Вот почему первым делом по приходе на работу я взял медицинский справочник и стал искать в нем имя энергичного доктора. Я надеялся, что не найду его и сумею доказать Лиззи, что ее попутчик – самозванец. Потом я помчусь в Гемпшир и арестую его. Правда, я не знал, какое обвинение ему предъявлю, поскольку законы нашей страны великодушны к самозванцам. Тот, кто пожелает или кому не хватает мозгов, может объявить себя хоть герцогом или королем, лишь бы он не пытался извлечь из своей затеи финансовую выгоду. В таком случае представители закона склонны смотреть на подобные выходки сквозь пальцы.

Но нет, доктор Лефевр нашелся в справочнике, и его адрес был набран жирным шрифтом… и он оказался психиатром! Учился в Вене и Париже, практиковал в психиатрических клиниках обоих этих городов и приехал в Лондон признанным специалистом по безумию во всех его видах. Он даже возглавлял частную клинику, где, я нисколько не сомневался, за внушительные гонорары аристократия и прочие влиятельные персоны прятали своих родственников, которых они стыдились.

Как ни были скудны полученные мной сведения, они все же давали повод задуматься.

«Так вот в чем дело! – мрачно подумал я. – Молодая миссис Крейвен лишилась рассудка, и к ней пригласили доктора, который объявит ее сумасшедшей. В таком случае Лиззи – компаньонка опасной больной и рискует стать свидетельницей или жертвой неожиданного приступа ярости безумной женщины. Ни миссис Парри, ни мистер Роуч не сочли нужным упомянуть об этом, когда рассказывали Лиззи о ее обязанностях».

Безумие миссис Крейвен меня совсем не обрадовало. Но я, кроме того, прекрасно понимал, что врачи умеют расположить к себе впечатлительных женщин. Нет, я нисколько не сомневался в Лиззи. Но ее отец тоже был врачом, по этому она, возможно, особо выделяет представителей медицинской профессии. Я не знал, женат ли доктор Лефевр, но подозревал, что нет. Немногие женщины пожелают выйти за содержателя сумасшедшего дома, какой бы блестящей ни была его репутация. В нашей стране немало женщин, которые пришли к выводу, что, сами того не желая, после замужества очутились в сумасшедшем доме… но я отвлекся.

Итак, Лиззи, дочь врача, возможно, отнесется к предложению Лефевра совсем по-другому. Наверняка перспектива стать женой преуспевающего и, несомненно, состоятельного врача, какой бы ни была его специальность, кажется ей куда как более желанной, чем перспектива разделить жизнь с бедным инспектором столичной полиции, у которого вечно нет свободного времени.

Около полудня мои мрачные размышления прервал вызов к начальству. Суперинтендент Данн требовал меня к себе немедленно. Я поспешил к нему в кабинет, вошел и… увидел своего соперника, доктора Лефевра! Я сразу понял, что передо мной именно он. Лиззи так подробно описала его внешность, что я не мог ошибиться! И что за франтом он оказался! Его костюм, должно быть, стоил столько же, сколько мое годичное жалованье. Бакенбарды у него были безукоризненные, а цилиндр, стоящий у него на коленях, – наилучшего качества. Его вид подтвердил мои худшие опасения. Но что привело его к нам, в Скотленд-Ярд?

Не скрою, я испугался.

– Что произошло?! – выпалил я, прежде чем кто-либо успел открыть рот.

Очевидно, произошло нечто достаточно серьезное, иначе доктор не примчался бы в столицу. Больше всего я боялся, как бы чего не случилось с Лиззи. Затем я поймал на себе взгляд Данна и сразу пришел в себя. Мне удалось добавить вполне, как мне казалось, спокойно:

– Вы желали меня видеть, сэр?

– Да, да, – слегка раздраженно ответил Данн.

Суперинтендент – человек крепкого телосложения; голову его украшает копна густых волос. Обычно в начале дня его прическа выглядит вполне пристойно, но постепенно волосы встают дыбом, а к концу дня его шевелюра напоминает метлу. В то время, о котором я говорю, его волосы только начинали топорщиться. Наверное, Данну стоит попросить Лефевра, чтобы тот прислал к нему своего цирюльника.

Данн указал на двух стоящих рядом джентльменов:

– Мистер Чарлз Роуч и доктор Мариус Лефевр. Возможно, их имена вам уже знакомы, а? – Данн сдвинул брови и мрачно посмотрел на меня. – Или мисс Мартин еще не писала вам?

Ранее я едва обратил внимание на второго джентльмена в кабинете Данна, но после слов суперинтендента повернулся к нему. Чарлз Роуч оказался высоким пожилым человеком с серебристыми баками-котлетками и встревоженным взглядом. Под его сшитой у дорогого портного черной визиткой я увидел просторный парчовый жилет, украшенный массивной золотой цепочкой от часов. Преуспевающий человек, столп общества – вот о чем говорила его внешность. Я устремил на него очень суровый взгляд. Так вот каков человек, по чьей милости даму моего сердца послали в глушь ухаживать за сумасшедшей!

– Сегодня утром я получил письмо и знаком с именами обоих джентльменов, – вежливо сказал я, подумав про себя: и что за парочка! Влиятельные, важные люди до мозга костей. – Надо ли понимать, что в Гемпшире случилась какая-то беда?

Потом я сам дивился своей внешней невозмутимости. Ведь мне хотелось закричать: «Ради всего святого, неужели никто не расскажет, что случилось?!»

– Я тоже сегодня утром получил депешу, – сказал Данн, указывая на лист бумаги, лежащий у него на столе. – От суперинтендента Хауарда из Саутгемптона; в ней сообщается, что в парке «Прибрежного», дома, где живут леди Кристина и Фиби Роуч и их племянница, миссис Джеймс Крейвен, нашли труп бродячего крысолова по имени Джетро Бреннан, которого также называли Джедом Бреннаном. Это случилось вчера, около половины двенадцатого утра. Главный констебль счел дело настолько важным, что прислал мне депешу посредством Электрической телеграфной компании. Меня слегка озадачило, что убийство крысолова вызвало такую тревогу, пусть даже его убили и в парке почтенного дома, не говоря уже о значительных расходах на посылку телеграммы. Но теперь приехали доктор Лефевр и мистер Роуч, и я получил более подробные сведения… Да, доктор?

Данн повернулся к Лефевру, приглашая того вступить в разговор.

– Рядом с трупом в состоянии большого расстройства находилась миссис Крейвен. Ее нашла мисс Элизабет Мартин, компаньонка, – сказал Лефевр, обращаясь ко мне. – Не бойтесь, инспектор, мисс Мартин не пострадала.

Я был благодарен ему за последние слова, хотя его добродушно-высокомерная манера меня очень раздражала. Кроме того, неприятно было, что ему известно о нашей с Лиззи дружбе. Правда, затем я догадался: именно поэтому за мной и послали.

– Этого Бреннана, – продолжал Лефевр, – вызвали в «Прибрежный», чтобы он нашел крысу, которую хозяйки пару раз видели в гостиной. Не найдя крысу в доме, он вышел со своим псом в парк, чтобы поискать крысиное гнездо там. Его закололи кинжалом в шею, перерезав сонную артерию. Должно быть, смерть наступила быстро, в течение нескольких секунд. Ее, несомненно, ускорил страх раненого. Судя по всему, орудием послужил декоративный нож с резной рукояткой, который обычно лежал на столе в холле и служил для вскрытия конвертов. Утром того же дня, перед завтраком, мисс Мартин обратила внимание на нож. По ее словам, он лежал на своем обычном месте.

– Наверное, вокруг было много крови, – заметил я. – И нападавший, скорее всего, забрызгался.

– Я тоже так подумал, – кивнул Лефевр. – Забрызгаться должны были все, кто находился рядом с трупом. Миссис Крейвен, обнаружившая мертвеца, и мисс Мартин, которая нашла миссис Крейвен рядом с телом и попыталась ее увести, обе были в крови. Мы никого не обвиняем, но в последнее время здоровье миссис Крейвен доставляло ее близким немало беспокойства… я имею в виду ее психическое здоровье…

Чарлз Роуч встрепенулся:

– Простите, но я вынужден возразить против любых попыток повлиять на ход расследования. Моя племянница – хрупкая девушка. Боже правый, Лефевр! На что вы намекаете?!

– Мой добрый друг, я ни на что не намекаю, – невозмутимо ответил Лефевр. – Но полицию следует обо всем известить, и лучше всего сделать это сразу же. Иначе стражи порядка решат, будто мы пытаемся что-то утаить.

«Ого! – подумал я. – А вы проницательный малый, доктор Лефевр!»

– Нас просят прислать в Гемпшир детектива, – добродушно проворчал Данн, обращаясь ко мне, – чтобы раскрыть дело как можно быстрее. Как говорит доктор, положение миссис Крейвен довольно щекотливое. Но мы в Скотленд-Ярде привыкли принимать во внимание все обстоятельства и не делать поспешных выводов, не подкрепленных доказательствами. Сестры мистера Роуча, незамужние и весьма чувствительные дамы, глубоко встревожены. Соседи только и ждут повода посплетничать… Я порекомендовал вас, Росс.

– Выезжаю немедленно! – вскричал я.

– Если хотите, поедем вместе, – предложил Лефевр. – По пути я расскажу вам все подробнее, а вы зададите интересующие вас вопросы. Возможно, у мисс Мартин также появятся собственные предположения. Дело очень странное.

– Я не могу покинуть Лондон – по крайней мере, до конца следующей недели, – с досадой произнес Чарлз Роуч. – Я ежедневно получаю сведения о делах своей компании и должен находиться здесь, чтобы принимать решения. Естественно, я хочу поехать в Гемпшир с вами, чтобы поддержать сестер… и племянницу. Я присоединюсь к вам при первой возможности.

Он замолчал, серьезно глядя на нас, словно желал убедиться, что мы поняли: что бы ни случилось в Гемпшире, дело по-прежнему стояло для него на первом месте. Наверное, если бы в парке нашли мертвыми одну из его сестер или племянницу, он бы живо вскочил в поезд вместе с нами. Правда, до конца я не был в этом уверен. Мне уже доводилось встречаться с людьми такого сорта, как Роуч. Он обязан руководить своей компанией… Домашние неприятности – дело не столь важное. В таких случаях он предпочитает посылать других разбираться с небольшими затруднениями: своего друга Лефевра, Лиззи и вот теперь меня.

Не получив от нас ответа, Роуч приосанился и стукнул тростью по полу:

– Повторяю, я не считаю возможным даже предполагать, что моя племянница способна в какой бы то ни было степени быть причастной к этому ужасному деянию. Она очень молода и хрупка. Недавно она произвела на свет первенца, девочку. К сожалению, младенец не выжил. С тех пор она плохо себя чувствует. Когда будете с ней беседовать, пожалуйста, сделайте скидку на ее состояние, учитывая то, что я вам рассказал.

– Понимаю, сэр, – ответил я.

– С моими сестрами также следует обходиться деликатно. Они ведут уединенную жизнь и уже не первой молодости. Они будут сильно расстроены.

– Я непременно учту все, что вы сказали, – заверил его я.

Видимо, мои ответы не до конца удовлетворили его, но чего он от меня ожидал? Что я пообещаю не допрашивать его сестер и племянницу, обнаружившую труп? Когда полиции приходится иметь дело с респектабельными гражданами, занимающими определенное положение в обществе, всегда происходит одно и то же. Почтенные граждане любят писать в «Таймс» жалобы на вопиющее беззаконие в наших городах и неспособность полиции справиться с разгулом преступности. Но когда нам требуется их помощь и стражи порядка смеют ступить на их священный порог со своими законами, они ведут себя совершенно иначе.

К счастью, Чарлз Роуч оказался реалистом. Он немного поворчал, но понял, что ему придется смириться. Достал свои великолепные золотые часы и посмотрел на циферблат. Он был деловым человеком; время для него значило очень многое. В расследовании время также играет большую роль. Мне очень нужно было попасть в Гемпшир в тот же день.

Лефевр, который, несмотря на все мои мысли о нем, казался человеком разумным и понимал, что дело не терпит отлагательств, дружелюбно посмотрел на меня:

– Инспектор, если вы не против, давайте встретимся на вокзале Ватерлоо. Мы должны успеть на экспресс до Саутгемптона, который отходит в четыре часа. Буду ждать вас у входа на перрон.

Оба джентльмена встали и попрощались с Данном. После того как они ушли, суперинтендент повернулся ко мне:

– Ну, Росс, не мне вам объяснять, что там за положение. Если бы Бреннана убили в пьяной драке, найти виновного не составило бы труда. Если бы среди его безродных знакомых имелся явный подозреваемый, то же самое. Местный констебль уже нашел бы виновного, и тот ждал бы отправки в винчестерскую тюрьму. Но, к сожалению для нас, под рукой нет подходящего злодея, а крысолова прикончили возле дома, в котором живут почтенные люди, занимающие видное положение в тамошнем обществе. Рядом с трупом нашли чрезвычайно расстроенную молодую женщину из хорошей семьи, однако нездоровую душевно. У нее имеется богатый дядюшка, занимающий влиятельное положение в деловых столичных кругах. Вся округа взбудоражена; когда же весть об убийстве дойдет до Лондона, а она непременно дойдет, поскольку связана с семейством Роуч, в дело вступят силы, призванные следить за тем, чтобы во всех, даже самых отдаленных, уголках империи ее величества все шло гладко. Поэтому, Росс, следует всех утихомирить.

– К тому же необходимо загасить скандал, – негромко добавил я. – Не только Чарлзу Роучу хочется избавить свою племянницу от всех подозрений, тем более при теперешнем состоянии ее рассудка.

– А что касается ее рассудка… – проворчал Данн, – доктор он там или не доктор, а вам придется составить о племяннице собственное мнение. Мне бы не хотелось посылать туда именно вас, так как вы знакомы с девицей, живущей под крышей Роучей, а личные отношения способны замутить воду. Однако, если я оставлю вас здесь, вы будете злиться и волноваться, что мне совсем не нужно. И потом, я знаю, что мисс Мартин – не совсем обычная свидетельница. Вынужден признать, что она уже помогала нам раньше. Поэтому я посылаю именно вас и надеюсь, что вы в первую очередь будете думать там о работе.

– Разумеется! – с возмущением ответил я. – Если можно, я бы хотел взять с собой сержанта Морриса.

– Да берите, пожалуйста, – сказал Данн. – По-моему, миссис Моррис не станет возражать против его временного отсутствия. Хватит ли у вас времени, чтобы заехать домой и собрать вещи? Учитывая все обстоятельства, можете взять кеб за счет Скотленд-Ярда. Суперинтендент Хауард сообщает мне в своей… в своем послании, – Данн постучал короткими и толстыми пальцами по телеграфному бланку с таким видом, словно листок мог вскочить и откусить их, – что вам сняли номер в гостинице неподалеку от места преступления. Гостиница называется «Желудь». Возможно, там же поселят и Морриса. Росс, пожалуйста, усвойте вот что: пусть Хауард не считается с расходами, однако я не ожидаю, что вы тоже станете посылать мне депеши по телеграфу, если только речь не пойдет о поимке сбежавшего убийцы! Можете написать письмо… или вручить рапорт Моррису и отправить его ко мне поездом. Я же тем временем наведу справки о покойном, Бреннане. Судя по всему, когда он не бродил по сельской местности и не уничтожал грызунов… и сам не подвергался опасности, он жил в Лондоне. Да, Росс, кстати!

Я уже почти дошел до порога, но обернулся.

– Будьте осторожны, – посоветовал Данн. – В провинции живут странные люди. И приятельнице вашей передайте, чтобы тоже была осторожна. Она очень любопытна, и ей все время хочется понять, что происходит, а любопытство может быть чревато…

– Слушаюсь, сэр! – с чувством ответил я.

– Росс!

– Да, сэр?

– Помните, – многозначительно сказал Данн, – в ваших руках честь Скотленд-Ярда. Не желаю, чтобы деревенские констебли хихикали над нашей неудачей. Жду вас назад с победой!

К счастью, мне удалось сразу же разыскать Морриса; я послал его за вещами и сам отправился собираться в свои меблированные комнаты. Времени, чтобы добраться до вокзала, едва хватило, но все же мы успели, с трудом найдя нужную платформу. Представляю, сколько писем с жалобами получает железнодорожная компания от раздосадованных пассажиров!

Доктор Лефевр уже ждал нас, окруженный дымом и паром, шумом и гамом. Несмотря ни на что, он выглядел по-прежнему так, словно только что сошел со страниц журнала для джентльменов. Свой дорогой цилиндр он заботливо укутал белоснежным шелковым платком.

Моррис, не видевший доктора в Скотленд-Ярде, буркнул:

– Провалиться мне на месте, сэр, неужели это тот самый доктор? Он прямо франт!

Времени на ответ у меня не осталось, хотя мысленно я был полностью согласен с сержантом. Я подошел к Лефевру, понимая, что раскраснелся и что волосы мои растрепались, и извинился за то, что мы едва не опоздали.

– Ничего страшного, – ответил доктор. – У вас есть билеты?

Настал неприятный момент. Нас снабдили дорожными предписаниями, но, так как Скотленд-Ярд стремится всячески экономить средства, билеты нам купили в третий класс. Доктор Лефевр, естественно, путешествовал первым классом.

– Ничего страшного, – повторил он. – Приходите ко мне в купе первого класса, и я оплачу разницу, когда придет кондуктор.

Я не хотел терять возможности долгой беседы с важным свидетелем событий в «Прибрежном», но и становиться его должником не хотелось; это было бы неловко не только с личной, но и с профессиональной точки зрения.

Я разрубил гордиев узел словами:

– Сержант Моррис поедет третьим классом. Я же присоединюсь к вам, доктор, в первом классе. Разницу я оплачу сам; не сомневайтесь, Скотленд-Ярд возместит мне расходы.

В последнем я совсем не был уверен. Начальство ни на минуту не забывает о налогоплательщиках, которые считают, будто сотрудники полиции могут вести почти любое расследование, не обременяя граждан расходами. Но, учитывая обстоятельства, я решил, что Данн встанет на мою сторону.

Итак, слегка разочарованный Моррис пошел искать себе место в третьем классе. Ему предстояло в пути отгонять дым и иногда искры, которые залетают в незастекленные окна. Я же присоединился к Лефевру в непривычном для меня купе первого класса.

Нам повезло. Кроме нас, в купе находилась всего одна персона – пожилая дама в черном. Она везла с собой большую плетеную корзину, в которой сидел крупный кот, очевидно, персидской породы. Кот смотрел на нас сквозь переплетения прутьев, похожие на решетку тюремной камеры, с таким видом, словно считал нас виновными в своем пленении. Мне даже показалось, что кот очень похож на одного домушника, которого я арестовал на прошлой неделе.

– Ну, Перси, веди себя хорошо! – ворковала хозяйка кота. – Когда приедем, получишь к обеду кусочек курочки. Ты ведь любишь курочку, да, Перси?

Интересно, подумал я, не придется ли нам всю дорогу выслушивать монолог нашей попутчицы, обращенный к Перси. К счастью, пожилая дама заснула, как только поезд тронулся. Перси свернулся клубком в своей переносной тюрьме и тоже задремал.

Мы с доктором Лефевром начали беседовать, приглушая голоса; наша беседа проходила под тихое похрапывание, доносящееся из плетеной корзинки, и чуть более громкий храп пожилой леди.

Доктор снял с цилиндра шелковый платок, аккуратно сложил его и убрал в карман. Из другого кармана он достал маленький, довольно помятый лист бумаги, который протянул мне. Я осторожно и озадаченно развернул его и увидел, что передо мной счет от сапожника.

– Больше ничего под рукой не оказалось. – Доктор развел руками, словно извиняясь. – Повезло, что нашелся хотя бы счет… Они наверняка перенесли бы труп, не дожидаясь, пока я добуду бумагу получше.

Перевернув счет, я увидел на обороте наспех сделанный рисунок. На нем были изображены очертания человеческой фигуры, а также круги, помеченные как кусты рододендронов, и стрелки, указывающие в сторону дома, берега и тропинки, по которой, как считал доктор Лефевр, миссис Крейвен вышла из-за дома и направилась в парк.

– Вы настоящий детектив, сэр, – сказал я ему, нисколько не иронизируя. Его схема произвела на меня сильное впечатление.

– Нет, – ответил доктор, качая головой. – Я профессионал, привыкший все замечать и записывать; это бывает необходимо для того, чтобы поставить точный диагноз.

Затем он рассказал, как ждал у парадных ворот конюха, который седлал для него лошадь, как в парк вошли миссис Крейвен и Лиззи, которые возвращались с прогулки. Миссис Крейвен испугалась, увидев его, и бросилась в направлении, помеченном стрелками.

– Она вас испугалась? – уточнил я.

– Она считает, что я приехал в «Прибрежный» для того, чтобы объявить ее сумасшедшей.

– А вы в самом деле для этого туда поехали?

– Нет, – холодно ответил Лефевр, – я должен был лишь оценить ее состояние по просьбе моего старого друга Чарлза Роуча. Сам он приехать не смог из-за занятости. Мисс Мартин написала вам о состоянии миссис Крейвен?

– Немного, – признался я. – Она писала вечером в день вашего приезда; у нее тогда не было времени поговорить с миссис Крейвен.

– Значит, вы ничего не знаете о Джеймсе Крейвене? Так я и думал. – Лефевр рассказал мне историю Джеймса Крейвена, которую, как я позже узнал, он уже поведал Лиззи.

– Есть ли у кого-либо известия о молодом Крейвене с тех пор, как он отплыл на Дальний Восток? – спросил я.

– Нет, ни у его жены, ни у Чарлза Роуча. Однако установлено, что он благополучно прибыл в Кантон и явился в хон – так на Востоке называют склад. Роуч получил письмо от своего тамошнего агента, в котором тот информировал его о данном событии. Джеймсу Крейвену выделили, совершенно бесплатно, бунгало и слугу-китайца, который должен о нем заботиться. Агент уже выплатил Крейвену первую часть условленной суммы. Для малого, у которого, когда он явился в Лондон, не было ничего, кроме тайных долгов, и ни пенни собственных денег, он, по-моему, весьма неплохо преуспел! – сухо заключил Лефевр.

– И все-таки ему, наверное, одиноко вдали от родины.

– В Кантоне много таких же, как он; они составят ему компанию и помогут благополучно спустить полученные деньги. Кроме того… – Лефевр прикрыл рот рукой, деликатно кашлянул и покосился на спящую старушку, – европейцы в его положении обычно заводят себе наложниц; по-моему, в свой срок и Крейвен поступит так же.

Его рассказ казался мне в высшей степени безнравственным, но куда больше меня занимали обитатели «Прибрежного». Что мне за дело до человека, которого от родины отделяет океан, который сейчас предается праздности среди бумажных фонариков, опиумных паров и женщин, одетых в шелка?

Я снова посмотрел на клочок бумаги у себя в руке.

– Вы знаете, где тело находится сейчас?

– Его увезли для вскрытия в новый военный госпиталь в Нетли на окраине Саутгемптона. Я взял на себя смелость послать им письмо, в котором попросил, чтобы с ним разобрались срочно, хотя я и не думаю, что мой первоначальный диагноз будет опровергнут. Вскрытие должны были произвести сегодня утром. Госпиталь, как вы, возможно, знаете, принял первых пациентов лишь в прошлом, тысяча восемьсот шестьдесят третьем году. Морг при госпитале самый современный на сегодняшний день. Мне показалось, что это наилучшее место для хранения нашего трупа до вашего приезда. Военные охотно пошли нам навстречу… – Лефевр впервые смутился. – Однако вы, возможно, не одобрите мое самоуправство.

– По-моему, вы распорядились превосходно, – ответил я, правда, слегка ворчливо. Почему вскрытие не мог произвести полицейский врач? Я прекрасно понимал, что прибуду на место преступления поздно, хотя убийство произошло только вчера утром. Но события уже начали ускользать из-под моего контроля, и следует быть начеку. – Я бы хотел вначале наведаться в госпиталь и только потом ехать в «Прибрежный».

– В госпитале вас ждут.

– Доктор, – продолжал я, – вы не будете возражать, если я воспользуюсь случаем и спрошу, чем вы занимались вчера утром? Вы видели Бреннана в доме?

– Я видел, как он пришел – незадолго до десяти. Он выпустил пса на первом этаже. Я договорился с Гринуэем, который служит в «Прибрежном» главным конюхом и кучером, чтобы тот сопровождал меня в поездке верхом по вересковой пустоши. Я передал на конюшню, что скоро буду готов и он может седлать лошадей. Сходил в свою комнату и переоделся. Мне сказали, что лошадь будет оседлана через пятнадцать минут, поэтому я спустился вниз…

– Где снова увидели Бреннана?

Лефевр покачал головой:

– Нет, но я слышал, как он разговаривает с псом, торопит его. Пес обнюхивал плинтусы. Бреннан решил, что крыса устроила где-то гнездо и если оно в доме, то, скорее всего, за плинтусом… Откровенно говоря, мне не особенно хотелось встречаться с крысоловом. Возможно, мисс Мартин написала вам, что мы встретили Бреннана с женой на пустоши, когда ехали в «Прибрежный». По словам Гринуэя, местные жители считали Бреннана по-своему честным и не склонным к воровству. Однако, судя по его манере держаться, он был малым не промах. Такому особенно нельзя доверять. Как вам, несомненно, известно, инспектор, нечестным можно быть по-разному… Итак, повторяю, я решил выйти и выкурить сигарету. Я направился к парадным воротам.

– Простите, что снова перебиваю вас, – вмешался я, – но вы не завернули в парк?

– Нет. Я немного постоял у ворот. Мимо меня никто не проходил, кроме цыганки с корзиной прищепок. Она спросила меня, можно ли ей пройти к черному ходу и предложить прищепки на кухне. Я ответил, что, наверное, можно.

– И она вошла в парк? – резко спросил я.

– Да. Она обошла дом и направилась ко входу на кухню. Но пробыла там недолго, минут восемь от силы. Затем она вернулась. Насколько я понял, ей не удалось ничего продать. Она предложила погадать мне по руке. Я объяснил, что не горю желанием узнать свое будущее, но подал ей шесть пенсов, и она меня благословила. – Лефевр поморщился.

– Куда она пошла потом?

– В сторону деревни. Деревня находится примерно в трех четвертях мили от «Прибрежного». Между «Прибрежным» и деревней расположена церковь. Она ближе к «Прибрежному», не более чем в четверти мили от дома. Церковь старинная; по-моему, она выстроена раньше деревенских домов. Вот почему она находится не в центре деревни, а на отшибе. Должно быть, в прежние времена жители обитали возле церкви, но бросили свои дома во времена «черной смерти». Ну а потом они переселились чуть дальше, не желая жить на зачумленном месте. Деревенские жители очень суеверны. Дорога там делает поворот, и скоро я потерял цыганку из виду. Я выкурил вторую сигарету. Потом увидел миссис Крейвен и мисс Мартин. Насколько я понимаю, они ходили осматривать церковь, но та оказалась закрыта. Миссис Крейвен, как я уже говорил, при виде меня убежала. Мы с мисс Мартин перекинулись парой слов, и она отправилась на поиски миссис Крейвен… Тут из конюшни пришел мальчик, подручный конюха, и передал, что Гринуэй уже оседлал лошадь для меня и готов ехать. Я пошел на конюшню, и мы примерно час или чуть меньше скакали по пустоши. Когда мы вернулись, тот же мальчик рассказал нам, что случилось. То есть, – педантично уточнил Лефевр, – он сказал, что крысолова нашли мертвым в парке и что поднялась большая суматоха. Терьера крысолова приволокли к конюшне; его поймали, набросив на него сеть. Мальчик сказал, что только так его и можно было оттащить от трупа. Пес еще рычал и пытался распутаться. Я попросил мальчика держаться от собаки подальше. Гринуэй велел окатить пса ведром воды, чтобы успокоить его, а затем посадить в один из пустующих денников. Я предоставил дело им, а сам пошел в дом, разыскал мисс Мартин и спросил, что случилось. Мне нужно было понять, что произошло, а я не сомневался, что мисс Мартин способна все рассказать подробно и внятно. После этого я отправился к сестрам Роуч.

Я не удивился тому, что доктор высоко оценил мыслительные способности Лиззи, но надеялся, что дальше его восхищение не зайдет.

Моррису я собирался поручить проверку показаний доктора. Он должен был расспросить Гринуэя и мальчика и выяснить на кухне о цыганке. Цыганка эта меня заинтересовала. Если она отправилась в сторону деревни, Лиззи и Люси, возвращавшиеся из церкви, должны были ее встретить.

Наступило молчание; я обдумывал то, что рассказал Лефевр. Затем я вспомнил о ноже. Если орудие убийства в самом деле взяли со стола в холле, как предположила Лиззи в разговоре с Лефевром, значит, убийца – кто-то из обитателей «Прибрежного». Но, возможно, нож взял сам Бреннан и для чего-то унес с собой в парк. Возможно, он просто решил прикарманить ценную вещицу и потом выгодно продать ее. Правда, Гринуэй говорил Лиззи и Лефевру, что крысолов – не вор. Конечно, если бы Бреннана считали нечистым на руку, его не приглашали бы в почтенные дома… Но он мог не устоять, увидев необычный нож.

– Бреннан уже ловил крыс в самом доме или в парке? – спросил я.

– Такое у меня сложилось впечатление. Во всяком случае, хозяйки дома его определенно знают. Сам Бреннан, во время нашей встречи на пустоши, попросил Гринуэя передать своим хозяйкам, что он вернулся.

– Что ж, крысы водятся даже у богачей, – обронил я.

– Вот именно, – вкрадчиво ответил Лефевр.

Видимо, разговор о крысах пробудил Перси от дремы, потому что он вдруг проснулся, громко взвыл и начал царапать стенки своей корзины. Его пожилая хозяйка тоже проснулась и принялась успокаивать любимца, суля ему кусочек курочки. Наш разговор прекратился.

Глава 10

Инспектор Бенджамин Росс

Вид превосходного военного госпиталя в Нетли произвел на нас сильное впечатление. Огромное здание из красного кирпича раскинулось почти на четверть мили и стояло в большом, красивом парке, террасами спускавшемся к воде. Мы подошли к величественному входу и замерли в благоговении.

– Ну чисто дворец, – заметил восхищенный сержант Моррис. – Да еще стоит посреди парка, прямо как усадьба. Не похож на наши лондонские больницы, сэр, верно? Эти военные о себе не забывают!

Лефевр улыбнулся:

– Поверьте, сержант Моррис, нам очень недоставало подобных заведений во время Крымской войны. Правительство распорядилось построить этот госпиталь именно потому, что тогда некуда было девать огромное количество раненых… Госпиталь построили, имея в виду будущие войны.

– Если они еще предстоят – и с таким же количеством раненых, – заметил я.

– Мы с вами, – сказал Лефевр, – люди осторожные. Но во власти всегда найдутся такие, которые мечтают размахивать флагом и посылать других на смерть от пули или сабли; они считают такую политику делом чести. Вам, стражу порядка, наверняка доводилось видеть, как двое задир схватятся в пивной или у входа в нее и избивают друг друга до полусмерти во имя «справедливости». Но справедливость почти никогда нельзя восстановить путем насилия.

– Вы, доктор Лефевр, настоящий миротворец! – воскликнул я, немало удивившись его пылу.

Доктор выразительно пожал плечами:

– Знаю, такие убеждения, как у меня, сейчас не в моде. И в госпитале я поостерегся бы открыто выражать свои взгляды. Военные сочли бы их непатриотичными. Я патриот, но, помимо того, я медик. Моя цель – сохранять жизнь, а не уничтожать ее.

– Но вы исцеляете рассудок, – с любопытством проговорил я. – Вы не латаете тело!

Лефевр повернулся ко мне и смерил меня странным взглядом.

– А вы думаете, что разум и тело существуют раздельно? Что одно может быть здорово, если больно другое? – спросил он.

От ответа меня избавил высокий человек со светлыми волосами, подстриженными очень коротко, зато щеголявший роскошными усами.

– А, инспектор! Добро пожаловать в Нетли. Я доктор Фрейзер. Это я проводил вскрытие вашего трупа. – Он доброжелательно пожал мне руку. – Вижу, вы взяли с собой сержанта. Отлично, отлично! Доктор, рад снова видеть вас. Пойдемте! Вам, наверное, не терпится осмотреть тело. И все-таки не торопитесь! Ведь наш подопечный никуда не убежит, верно?

Фрейзер быстро зашагал вперед, мы без промедления последовали за ним. Мы быстро шли по длинным, безупречно чистым коридорам, мимо раненых на костылях, забинтованных… Нам попадались и пациенты без каких-либо признаков внешних повреждений; однако и они, судя по всему, находились в госпитале не без причины. Помимо дневальных в белых халатах, которых я и ожидал увидеть в таком заведении, мы увидели немало персонажей женского пола – медицинских сестер. Вот неожиданная встреча! Взгляды этих сестричек резали, как ножи, а их фар туки были так накрахмалены, что потрескивали, когда сестры проходили мимо. Повсюду виднелись медицинские принадлежности – все новенькое. Совсем не похоже на тот хаос, какой мне доводилось наблюдать в обычных лондонских больницах: все старое, помятое, поцарапанное… и все окутано атмосферой отчаяния.

Вся фигура Морриса выражала уважение и восхищение. Я подозревал, что, когда мы вернемся в Лондон, миссис Моррис несколько дней предстоит слушать только о военном госпитале. И все же Моррис ухитрился нечаянно задеть тележку, которая с грохотом врезалась в стену. К счастью, инструментов на тележке не было. Пунцовый от смущения, многословно извиняясь, сержант бросился за тележкой, собираясь прикатить ее на место, но сестра в накрахмаленном переднике накинулась на него со словами:

– Колеса только что смазали!

– Ничего страшного, сержант. – Фрейзер обернулся, посмотрел на униженного Морриса и ухмыльнулся. – Это армия! Неподвижные предметы у нас красят, а движущиеся смазывают маслом!

– Я удивлен, что здесь работают медсестры-дамы, – заметил я.

Я едва не сказал «женщины», но вовремя успел заменить слово «женщины» на более уместное «дамы». Я, конечно, знал, что в лондонских больницах появились так называемые дипломированные медицинские сестры. Они сильно отличались от неграмотных нерях и пьяных старух, которые раньше составляли большинство медицинского персонала. Новые медицинские сестры появились после Крымской войны, куда следом за Флоренс Найтингейл отправились отважные и благородные женщины из хороших семей. После войны мисс Найтингейл основала школу медицинских сестер.

– Нам повезло: удалось уговорить нескольких сестер перейти к нам из больницы Святого Фомы в Лондоне. Но мы открыли собственные курсы, – пояснил Фрейзер, не замедляя шага. – Мы придерживаемся системы, апробированной мисс Найтингейл в больнице Святого Фомы в шестидесятых годах. Она дает нам много ценных советов.

Мне показалось, что я должен спросить что-нибудь умное. Доктор Фрейзер так неприкрыто гордится своим лечебным заведением – и по праву!

– Сколько пациентов может лечиться у вас одновременно?

– Не менее тысячи. Если придется, мы, наверное, примем и больше, но мисс Найтингейл настаивает на том, чтобы в больницах не было скученности. У нас сто тридцать восемь палат. Королева, да хранит ее Бог, заложила первый камень при строительстве госпиталя еще в пятьдесят шестом году. А, вот мы и пришли!

– Некоторые пациенты с виду совсем здоровы, – заметил я.

Фрейзер и Лефевр переглянулись.

– Инспектор, не все раны физические. Бывают и раны душевные.

Меня во второй раз поставили на место.

Наверное, подумал я, именно поэтому сюда согласились поместить тело Бреннана. Лефевра, специалиста по психическим болезням, видимо, приглашали в госпиталь для консультаций; и он тоже счел возможным попросить коллег об услуге. Мне такой ход вещей не слишком понравился, но я не сомневался в том, что местная, гемпширская, полиция наверняка с радостью согласилась на предложение доктора. Мне в очередной раз давали понять, что я здесь чужой во многих отношениях. Я далеко от своего «участка», где все мне знакомо и где я знаю всех негодяев в лицо. Представители провинциального общества и стражи порядка связаны между собой долгими годами знакомства и родства. Возможно, им важнее не установить истину, а сохранить существующее положение вещей. Разумеется, факту смерти бродячего крысолова не позволят нарушить статус-кво. Вот почему сюда прислали меня, человека со стороны. На меня нельзя надавить, как на местного уроженца. С тех пор как я в восемнадцать лет приехал в Лондон из Дербишира, я еще не оказывался в столь чуждом для меня окружении. Вполне возможно, в «Прибрежном» я не смогу доверять никому, кроме Лиззи.

Мы прибыли на место.

Мне довольно часто доводилось бывать в моргах и прозекторских, но я еще в жизни не видел ничего подобного. Иногда трупы хранились в грязных помещениях, немногим лучше сараев, где удушающе пахло кровью и разлагающейся плотью. Здесь же покойный Джед Бреннан лежал на столе, накрытый белоснежной простыней. Возможно, при жизни он ни разу не находился в таких роскошных условиях. Кровь и другие признаки телесных повреждений смыли. Все поверхности блестели и сверкали. Армия требует опрятности и от живых, и от мертвых. Здесь даже не чувствовалось обычной для таких мест вони. Однако запах все же был, и я потянул носом:

– Карболка!

– Здешнее начальство, – негромко сказал мне Лефевр, – вслед за доктором Листером из Глазго считает, что карболовая кислота убивает болезнетворные микробы.

– Дневальный! – крикнул доктор Фрейзер.

Простыню сдернули с трупа, и убитый крысолов предстал нашим глазам.

Трупы мне тоже доводится видеть довольно часто. Я неизменно жалею несчастных, хотя многие из них были мошенниками или даже убийцами. Несомненно, при жизни Бреннан был крепким, сильным малым, но вот он лежит на столе в чем мать родила и, как все мертвые, достоин сожаления. Мое внимание сразу привлекли мозоли на его ступнях. Представив, сколько миль прошагал он по южным графствам, я не удивился, но невольно подумал: «Бедняга, наверное, каждый шаг давался тебе с болью!»

– Мы хорошенько его осмотрели, – бодро заметил Фрейзер. – Как видите, для вас его успели привести в порядок. – Он не без гордости указал на швы в центре груди, которые сделали бы честь и портнихе. – У нас отлично зашивают. Стежки не топорные. Смерть наступила вследствие разрыва сонной артерии. В желудке обнаружены остатки его последней трапезы; по моему предположению, он ел кролика. В целом внутренние органы в плохом состоянии, скорее всего, из-за неумеренного употребления дрянных горячительных напитков. Мужчины его сорта почти всегда оказываются горькими пьяницами. Если бы он не умер насильственной смертью, в конце концов его погубила бы больная печень.

– Наверное, он покупал дешевое пойло где-нибудь на задворках, – неожиданно скорбно заметил Моррис.

– Вот именно, – согласился врач. – В армии солдат специально предупреждают, чтобы они не пили самогон…

Дневальный на время скрылся, но вскоре вернулся с двумя большими конвертами из оберточной бумаги.

– Вот, пожалуйста! – вскричал Фрейзер, не теряя бодрости. – Все изложено в моем рапорте, вы найдете там подробности. А здесь… – он встряхнул второй конверт, в котором что-то звякнуло, – орудие убийства.

– Нож! – воскликнул я.

– Малайский, – ответил Фрейзер, еще больше воодушевляясь, если это слово тут уместно, – он называется крис. У меня самого есть пара похожих. Хорошего качества. Такие можно купить во всех Проливных поселениях,[3] в голландской Ост-Индии и в других местах на Дальнем Востоке.

Он вскрыл конверт и встряхнул его. Нож упал сбоку от головы Бреннана, совсем рядом с раной. Вещица оказалась необычной; искусно вырезанная рукоятка была украшена эмалью, а лезвия такой формы я раньше не видел: волнистое с обеих сторон.

Я поднял нож.

– Доктор Фрейзер, вы только что сказали, что у вас есть два таких ножа. Не означает ли это, что они продаются парами?

Фрейзер покачал головой:

– Двух одинаковых крисов не бывает. Каждый делается на заказ и предназначен тому человеку, который заказал его. Крисы изготовляются в соответствии с ростом и сложением заказчика, а также с его положением в обществе. В результате они сильно различаются по длине лезвия и ценности материалов, которыми отделывают рукоятку. Но у всех волнистое лезвие, и все требуют искусных рук мастера. Красиво, правда? – Голос у него неожиданно зазвучал мечтательно. – Я собираю коллекцию восточных мечей и кинжалов. Я бы не отказался добавить в нее еще один экземпляр…

– Лезвие у него, несомненно, очень острое. – Я осторожно коснулся лезвия пальцем.

– Мне доводилось видеть, на что способен крис, – сообщил наш радушный хозяин. – Первоклассное орудие убийства. Входит в тело, как нож в масло.

Наверное, человек, который часто вскрывает трупы, привыкает к своему занятию и относится к смерти несколько отстраненно; но мне все равно не понравился развязный тон доктора. Я положил нож в пакет.

– Мы очень вам обязаны, – сказал я Фрейзеру.

– Что вы, что вы, – тепло ответил он, пожимая мне руку, – было очень интересно. Не стоит благодарности! Кстати, когда все закончится и вы поймаете убийцу… – Он откашлялся и впервые продемонстрировал признаки смущения. – Понимаете, я не знаю, что вы обычно делаете с такими уликами, как этот нож. Наверное, возвращаете владельцам? Если вдруг окажется, что нож ему не нужен, или если он не будет нужен полиции… словом, я бы не возражал против того, чтобы он попал в мою коллекцию.

– Алистер Фрейзер – очень хороший патологоанатом, – словно извиняясь, сообщил мне Лефевр, когда мы вышли.

Возможно, Фрейзер и хороший патологоанатом, но мне он отдаленно напомнил упыря. Я пожал плечами. Всякое бывает.

– Мне показалось, что нож индийский, – добавил Лефевр, когда мы поехали прочь. – Но, разумеется, в таких вопросах я не специалист.

– В доме много таких восточных безделушек? – спросил я.

– Не очень, хотя у семейства Роуч давние торговые связи именно с теми краями.

Я задумался. Очевидно, Лиззи узнала нож, который она раньше видела на столе в холле и который потом пропал. Но она видела только рукоятку, торчащую из горла Бреннана. Мне придется еще раз показать ей крис – не слишком приятная задача. Его придется показать и сестрам Роуч, которые, по словам Лефевра, до сих пор не ведают о пропаже. По крайней мере, теперь я знал, что другого точно такого же криса не существует в природе. И все же мои познания, скорее всего, мало помогут. Для обычного человека один крис похож на другой. Ведь обычные люди – не коллекционеры вроде доктора Фрейзера. Лиззи, возможно, скажет, что нож тот же самый, и ошибется. То же касается и сестер Роуч, хотя они – владелицы криса. Надо непременно показать его экономке и горничным; те, кто регулярно вытирает с него пыль, знают его лучше остальных.

Есть ли похожие ножи в домах соседей? Вполне возможно. Восточные сувениры, ввозимые по разным каналам, наводнили страну. Часто их привозят с собой солдаты или моряки. У Фрейзера целая коллекция. Хотя выглядят они необычно, особенно редкими их не назовешь. Очень может быть, что в моих руках именно тот нож, который пропал со стола в холле, но я ничего не имею права исключать.

Жизненно важно провести опознание. Оно может указать на убийцу, который побывал в то утро в доме. Если нож принесен извне, извне мог прийти и убийца.

– А жена покойного? – спросил я вслух. – Где миссис Бреннан? И что она говорит?

– Понятия не имею, – ответил Лефевр. – Придется вам побеседовать с констеблем Гослингом. Насколько я понимаю, это он передал ей печальное известие.

Констебль Гослинг. У местного полицейского можно многое узнать. Я с нетерпением ждал встречи с ним.

Глава 11

Инспектор Бенджамин Росс

Доктора Лефевра мы высадили у «Прибрежного». Вечерело; сгущались сумерки, и дом показался мне мрачным. На первом этаже еще не задернули шторы, но в комнатах горел свет – не слишком яркий; я решил, что здесь еще нет газовых ламп. Скорее всего, здешние обитатели жгут керосин. Я надеялся, что Лиззи услышала грохот колес и покажется в одном из окон, но никто не полюбопытствовал; а может быть, наш приезд просто не услышали? Я решил, что утренний пейзаж покажется мне более красивым. Самое же главное – утром я увижу Лиззи.

Все мы очень устали. Даже доктор Лефевр выглядел слегка утомленным. Правда, он приехал в Лондон из Саутгемптона первым же поездом; чтобы успеть на него, ему, скорее всего, пришлось встать с рассветом. Нет ничего удивительного в том, что он утомился. Мы договорились, что зайдем в «Прибрежный» в одиннадцать часов на следующий день. Меня представят сестрам Роуч, и я побеседую с ними. Моррис допросит слуг. Кроме того, нам дадут осмотреть место преступления при хорошем освещении.

Затем возница отвез нас в «Желудь», где нам предстояло поселиться. Он высадил нас с вещами у двери, где уже встречал целый комитет по приему, спешно выбежавший на улицу. Первым готовился нас приветствовать крепкий констебль в отполированных до блеска ботинках, который едва не лопался от усердия. Рядом с ним я увидел пухлую женщину в синем платье в желтый цветочек, которая поспешно развязывала передник. За женщиной стоял мальчишка-посыльный, румяный, с растрепанными волосами и улыбкой от уха до уха.

Когда возница уехал, констебль отдал нам честь, женщина в сине-желтом платье сделала книксен, а мальчишка, понимавший, что тоже обязан как-то отметиться, но не знал как, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Нам как будто отдали честь на борту линейного корабля ее величества!

– Боже правый! – буркнул Моррис у меня за спиной. – Они что, принимают нас за членов королевской семьи?

– Констебль Гослинг, сэр! – представился герой, делая шаг вперед. – Добро пожаловать в Нью-Форест, инспектор Росс. Это миссис Гарви, хозяйка гостиницы. – Он указал на женщину в цветастом платье.

– Для меня большая честь принимать вас под своей крышей, – засуетилась миссис Гарви. – Эй ты, Уильям! Возьми у джентльменов багаж и отнеси к ним в номер.

В номер? Только один? Я надеялся, что меня хотя бы не заставят спать в одной постели с Моррисом – человеком плотного телосложения.

Мальчишка схватил наши чемоданы и скрылся с ними за дверью. Миссис Гарви, улыбаясь и маня нас за собой, поспешила за ним.

Гостиница оказалась очень старой, с низкими потолками и вспученными стенами. Мы очутились в баре, где пока почти никого не было; только два старика занимали места против дальней стены и курили глиняные трубки. Они торжественно воззрились на нас. Я кивнул им в знак приветствия. Один из них вынул трубку и помахал мне черенком в ответ. Второй невозмутимо продолжал курить. Констебль Гослинг снял шлем, сунул его под мышку и встал в дверях по стойке «смирно».

– Хотите освежиться с дороги? – предложила миссис Гарви.

Я огляделся по сторонам. Мне нужно было выслушать рапорт Гослинга. Дело не терпит до утра. Но посторонних при нашем разговоре быть не должно.

– Здесь можно уединиться? – спросил я.

– Господь с вами, сэр, конечно! Можете пройти в салон. – Миссис Гарви распахнула дверь в комнату размером с большой чулан для метел. – Располагайтесь, чувствуйте себя как дома, а я подам вам что-нибудь прямо туда. Что вам принести?

– Чай, – решительно ответил я. – Будьте так добры.

По правде говоря, я бы не отказался от чего-нибудь покрепче, да и Моррис, наверное, тоже, но нам нужны были ясные головы.

Нам принесли чай, а также керосиновую лампу, которая нещадно чадила. Когда за хозяйкой закрылась дверь и мы сели бок о бок вокруг стола, я сказал:

– Итак, констебль, давайте послушаем, что вы нам сообщите.

– Темное дело, – мрачно заговорил Гослинг. Шлем он поставил на пол, к ногам; голова у него оказалась идеально круглой. – В наших краях людей не убивают, то есть обычно не убивают. Правда, Бреннан-то не наш. Он приехал из Лондона.

Сообразив, что мы тоже приехали из Лондона, констебль побагровел от смущения, и голова его запылала, как рождественский фонарик. Блики от керосиновой лампы усиливали сходство. Я попросил его рассказать все, что он увидел, начиная с того момента, как его вызвали в «Прибрежный».

Гослинг рассказывал вполне профессионально, но почти ничего нового я от него не узнал. За ним послали конюха Гринуэя. Он и сообщил, что в парке лежит мертвый Бреннан. Гослинг приехал не сразу, потому что живет не в соседней деревне, а в следующей. День выдался тихий, и констебль решил поработать в своем саду. Поэтому, когда за ним прискакал конюх, ему, прежде чем ехать, пришлось умыться и переодеться в форму. Прибыв в «Прибрежный», он сразу направился в парк. Тело лежало в кустах рододендрона; он обещал показать нам точное место. Садовник и мальчишка из конюшни успели убрать пса Бреннана, и Гослинг, опустившись на колени возле тела, заметил, что из шеи мертвеца торчит рукоятка ножа. Он вернулся в дом и побеседовал с экономкой, которая объяснила, что Бреннан поискал крысу в доме, а потом ушел в парк. Никаких посторонних людей экономка тем утром не видела; только цыганка приходила на кухню с бельевыми прищепками. Но им прищепки не были нужны, и они велели цыганке убираться.

– Миссис Уильямс – женщина весьма прямолинейная, – продолжал Гослинг. – Она очень расстроилась из-за того, что труп нашла молодая миссис Крейвен. Она сказала, что поговорить с ней нельзя, потому что она спит, приняв лауданум. Она, то есть миссис Уильямс, все повторяла, что миссис Крейвен не имеет к делу никакого отношения и я не имею права ей докучать. Что ж, я, так или иначе, не мог с ней поговорить, раз она приняла снотворное. И все же сказал, что вы непременно захотите с ней побеседовать, сэр, когда приедете сюда.

– Как миссис Уильямс восприняла ваши слова?

– Не очень благосклонно, – признался Гослинг.

– Бреннан ведь не первый раз в ваших краях? – уточнил я.

– Верно, сэр, не первый. Он приезжал регулярно и ставил свою палатку на вересковой пустоши. Деревенские в основном сами разбираются с крысами, но у нас здесь есть и несколько больших домов. «Прибрежный», например, «Дубы»… В «Дубах» живет мистер Бирсфорд. Потом, есть еще старый сэр Генри Мичем; он живет милях в трех отсюда, и пара других.

– Бреннана здесь любили?

Гослинг задумался и ответил не сразу:

– Не сказать, чтобы любили, но я не могу сказать, что имели что-то против. К нему все привыкли. И сюда он часто захаживал.

– Не прочь был выпить? – Я вспомнил слова Фрейзера о состоянии печени покойного.

– Да, сэр, но хлопот из-за него не было. Он держал себя в рамках. Бывало, нетвердо стоял на ногах, когда уходил, но еще никто не находил его лежащим на дороге.

Мнение констебля показалось мне вполне справедливым. Однако Гослингу было словно не по себе.

– Знаете, сэр, – выпалил он после паузы, – я не кривил душой, когда сказал, что никто особенно не питал к нему вражды. Но его сторонились и предпочитали не задевать. Во-первых, у него очень кусачие псы – к нему и близко не подойдешь, когда он с ними, а он обычно без терьеров и не ходил. В таких маленьких общинах с подозрением относятся ко всем чужакам; есть среди наших и такие, кто считал, что крысолов приносит несчастье. Правда, и сам он почти ни с кем не разговаривал. Сидит, бывало, у огня, смотрит на вас и улыбается. Ничего не говорил, просто улыбался. Те, на кого он так смотрел, начинали дергаться… Понимаете, о чем я? Он как будто вспоминал что-то смешное…

– И никто никогда не спрашивал его, почему он улыбается?

– Вряд ли, – откровенно ответил Гослинг. – С таким, как Бреннан, не захочешь ссориться. Он был крепкий малый и, по-моему, если надо, умел и кулаки в ход пустить.

– И все же, – заметил я, – кому-то удалось подойти к нему в парке и вонзить ему в горло нож.

Гослинг медленно кивнул:

– Меня это тоже все время беспокоит, сэр. Как будто…

– Да? – поторопил его я. – Гослинг, вы местный. Вам лучше знать, что у вас здесь происходит. Для меня ваше мнение очень ценно.

Лицо у констебля так раскраснелось, что казалось, он вот-вот взорвется.

– По-моему, – выпалил он, – его убил тот, кого он знал и кого у него не было причин бояться.

Я кивнул.

– Он с кем-нибудь ссорился – здесь, в «Желуде», или в деревне? Пусть даже по пустякам?

– С ним никто не захотел бы ссориться, сэр. Местные его сторонились.

– Расскажите о хозяйках «Прибрежного», – после паузы приказал я.

Гослинг на миг прищурился.

– Они дамы очень спокойные, тихие. Живут здесь уже лет пять или шесть. До того дом пустовал. Хозяек почти и не видно. Время от времени к ним в гости приезжает из Лондона их брат, мистер Чарлз Роуч. Несколько месяцев назад в «Прибрежный» перед родами приехала их племянница, миссис Крейвен. К сожалению, малышка у нее умерла.

– Я так понял, что девочка не родилась мертвой, а умерла какое-то время спустя?

– Об этом вам лучше спросить миссис Гарви, – посоветовал Гослинг. – Уж ей-то наверняка все известно. Ведь такие вещи – женское дело, правда? Я слышал, как говорили, что бедную малютку нашли мертвой в колыбельке. Доктор Бертон написал в свидетельстве, что смерть наступила от естественных причин, и коронер не стал настаивать.

– Кстати, о женских делах… Как миссис Бреннан восприняла весть о том, что ее муж умер насильственной смертью?

– Очень спокойно, – ответил Гослинг после недолгого раздумья. – Ли Гринуэй повез меня на пустошь, туда, где Бреннаны поставили палатку. Гринуэй знал, где они стоят, потому что ездил туда за Бреннаном, чтобы пригласить его в «Прибрежный». Когда мы приехали, женщины на месте не оказалось. Мы немного подождали, и она вернулась с охапкой хвороста: набрала сухих сучьев, веток и так далее. Рубить деревья у нас запрещено, но подбирать упавшие сучья можно… Когда она меня увидела, то немного испугалась. Из-за формы, понимаете? Решила, наверное, что ее муж вляпался в неприятности; может быть, его даже посадили в тюрьму. Странно, мне показалось, она не слишком огорчилась, узнав, что он умер. Кивнула, вздохнула – и все.

– Не спросила, как он умер?

– Н-нет, не спросила. По-моему, это странно. Пришлось рассказывать ей все с самого начала: что на него кто-то набросился с ножом, но мы не знаем кто. Она и тогда промолчала, но потом я добавил, что Бреннана убили в парке «Прибрежного». Тут она испугалась по-настоящему. Я по глазам ее понял. Но она замкнулась и ничего не сказала. Я велел ей оставаться здесь и ждать – мы ее еще вызовем. Предупредил, что будет дознание, на котором она должна присутствовать. Дознание откладывается, потому что мы ждем полицейских из Лондона. Мне показалось, она очень удивилась. Мне даже стало ее жаль. По-моему, у нее не все в порядке вот тут, понимаете? – Гослинг доверительно подался вперед и торжественно постучал себя пальцем по пунцовому лбу. – Что называется, не все дома.

Такая женщина, подумал я, вряд ли произведет хорошее впечатление на присяжных… да и на суперинтендента Данна, если уж на то пошло.

– И тем не менее я должен ее допросить. Может быть, вы сможете привести ее сюда? – поторопил я.

– Постараюсь, сэр, – мрачно ответил Гослинг. – Если, конечно, она не сбежала за пределы графства.

После этого мы отпустили Гослинга домой. Миссис Гарви спросила, не желаем ли мы перекусить; она как раз напекла пирогов. Только после ее слов я вдруг понял, что умираю с голоду, и ответил, что пирог нам подойдет. Так что мы с Моррисом поужинали в уединении «салона» пирогом с вареной картошкой и морковью, заели это яблочно-ежевичным пирогом, к которому подали большой кувшин сливок, и запили ужин портером.

– Сержант, миссис Моррис будет недоставать вас, – сказал я, когда мы насытились. – Извините, что пришлось взять вас с собой.

– У миссис Моррис сейчас гостит сестра, – ответил Моррис. – Она не будет по мне скучать. Да, здесь очень вкусный фруктовый пирог…

Вернулась миссис Гарви и спросила, не хотим ли мы чего-то еще. Мы заверили ее, что нам и так хорошо. Затем она спросила, не сварить ли нам кофе… а может быть, принести джина с горячей водой?

– Ничто лучше не успокаивает желудок и не способствует здоровому сну, чем джин с горячей водой, – объявила она.

Мы с сожалением вынуждены были отказаться. Затем, встав из-за стола, вышли в общий зал.

В наше отсутствие бар успел заполниться до такой степени, что, по-моему, еще один человек там бы просто не поместился. Воздух стал сизым от табачного дыма; пахло здесь так, как обычно пахнет в деревне; я выделил запах скисшего молока. Все оживленно переговаривались, но, как только появились мы с Моррисом, наступила мертвенная тишина. Все взгляды устремились на нас. Уже распространилась весть о нашем приезде, и местные жители явились взглянуть на приезжих из самой столицы. Нас внимательно разглядывали с головы до ног; пока мы шли к лестнице, все следили за каждым нашим шагом. По-прежнему находясь под пристальным наблюдением, мы поднялись по низкой лестнице, а когда повернули в коридор и скрылись из глаз, услышали, что внизу возобновился возбужденный гул.

– Не знаю, как вам, мистер Росс, а мне показалось, будто мы уроды из бродячего цирка, – проворчал Моррис.

Наш номер оказался довольно тесным; к счастью, в нем поместилось две кровати: одна широкая, под балдахином на четырех столбиках, другая – гораздо меньше, одинарная, прислоненная к стене. Моррис, соблюдавший субординацию, пусть даже в ущерб физическому телосложению, направился к одинарной кровати. Мне, по праву старшего по званию, досталась кровать под балдахином. Впрочем, радость моя была недолгой. Матрас оказался и комковатым, и сырым. Я пожалел, что отказался от джина с горячей водой.

Моррис пробормотал, обращаясь к потолку:

– Порядочные молодые женщины ухаживают за солдатами… по-моему, это не дело!

После этого он сразу заснул с раскрытым ртом, шумно сопя.

Я постарался устроиться поудобнее и понадеялся, что к утру меня не скрутит приступ ревматизма.

Несмотря ни на что, спал я очень крепко. Может быть, все дело в морском воздухе – пролив Солент находился совсем рядом. Мы плотно позавтракали внизу в «салоне», который миссис Гарви отвела для нас. Я приободрился и преисполнился оптимизма, потому что предвкушал встречу с Лиззи. Кроме того, вынужден признаться, мне не терпелось заняться делом, которое меня очень интриговало. Хотелось поскорее его раскрыть. Помимо всего прочего, я понимал, что на моих плечах лежит большая ответственность: от меня зависит репутация Скотленд-Ярда. Если окажется, что я, приезжий из Лондона, все испортил… лучше даже не думать о том, что ждет меня по возвращении.

Мы отправились в «Прибрежный» пешком, дав себе время полюбоваться видами и изучить местность. Примерно через полмили впереди показалась церковь.

– Красивая, – заметил Моррис и смущенно огляделся по сторонам. – А какая здесь тишина, сэр, заметили?

– Здесь кладбище, – ответил я.

– Я имею в виду – везде. Куда все подевались? Здесь остались только мертвецы. – Он указал на захоронения. – Я имею в виду живых.

– Наверное, на работе. Сержант, мы ведь в деревне. У них день начинается рано. Надо доить коров и так далее.

– Все равно… неестественно как-то, – возразил Моррис. – Мне как-то привычнее в доках, с пьяными матросами и мерзавцами всех мастей. Там хотя бы можно услышать человеческий голос; там более-менее представляешь, чего от кого ждать. А здесь никак не поймешь.

Подобно мне, Моррис чувствовал себя не в своей тарелке. У нас словно почву выбили из-под ног, и необходимо было срочно искать вехи, ориентиры, что очень нелегко.

Довольно быстро мы добрались до дома; он не улучшил и без того невысокое мнение сержанта Морриса о сельской жизни.

– Домик хорош, не спорю; большой и подходит для знати. Но, по-моему, двум старым девам в таком месте очень тоскливо… Чем они здесь занимаются целыми днями?

– Моррис, в отличие от нас с вами, хозяйки «Прибрежного» предпочитают тихую жизнь.

– Это неестественно, – решительно повторил Моррис. – Женщины любят ездить в гости к знакомым, пить чай и сплетничать. А здешние хозяйки… да они, наверное, за целый месяц не видят и пары новых лиц!

Нас впустила экономка, довольно сурового вида женщина в черном платье; она смотрела на нас с нескрываемой враждебностью.

– Вас ждут, джентльмены, – сказала она и зашагала к двери в конце коридора.

Я остановил ее словами:

– Минуточку, если позволите! Миссис Уильямс… Вы ведь, кажется, миссис Уильямс?

Она молча кивнула, настороженно глядя на меня.

– Это стол, на котором обычно держат малайский нож, так называемый крис? – Я показал на столик.

– Да, хотя не знаю, как он правильно называется. Крис, говорите? Мы-то им вскрывали конверты. Не знаю, кто вам о нем рассказал. – Ее губы скривились в презрительной гримасе. – Разве что мисс Мартин.

– Не важно, кто мне рассказал. Нож пропал. Это так? Во всяком случае, я его не вижу.

– Его куда-то переложили, – решительно ответила миссис Уильямс. – Сюда, пожалуйста! Сержант, будьте добры, подождите немного. Я представлю вас прислуге.

Моррису предстояло пойти на кухню, а меня препроводили к сестрам Роуч.

Я надеялся, что найду вместе с хозяйками Лиззи, но ее в комнате не оказалось. В очередной раз разочаровавшись, я велел себе думать о деле и сосредоточиться на сестрах Роуч. Лиззи довольно подробно их описала. Они сидели в одинаковых фиолетовых шелковых платьях с вязаными воротниками. Волосы старшей сестры были туго зачесаны назад и спрятаны под кружевным чепцом. Младшая, мисс Фиби, носила фальшивые локоны. Либо она утром надевала их в спешке, либо думала о другом, но я заметил, что локоны у нее приколоты на разной высоте: один болтался ниже другого. От этого вид у нее сделался рассеянный.

Я представился, и Уильямс неслышно удалилась. Сесть мне не предложили, поэтому я остался стоять перед двумя дамами, как школьник, которого распекают строгие классные дамы. Для начала я выразил им свое сочувствие по поводу постигшего их несчастья и заверил, что скоро во всем разберусь.

– Очень на это надеюсь, – ледяным тоном ответила мисс Роуч. – Инспектор Росс, мы не привыкли принимать в своей гостиной сотрудников полиции… – Помолчав, она нехотя указала мне на стул. – Садитесь, раз уж приехали.

Я сел на место, предложенное мне так неохотно.

– Позвольте спросить у вас, – начал я, – что произошло вчера утром? Если можно, начните, пожалуйста, с того, как к вам пришел Бреннан. Кто послал за ним?

– Как, разве вы еще не беседовали с Гослингом? – изумилась мисс Роуч. – Разве он не рассказал, что случилось? Почему мы должны все повторять?

– Видите ли, мадам, вы можете оказаться наблюдательнее Гослинга, – льстиво ответил я.

Я оказал Гослингу медвежью услугу. Мне он виделся вполне дельным малым, который прозябает в глуши. Но лестью иногда можно добиться большего, чем прямым натиском.

– Что ж, будь по-вашему, – сухо сказала мисс Роуч. – За Бреннаном послала я, потому что дважды видела здесь, в нашей гостиной, крысу, причем средь бела дня.

Я покосился на мисс Фиби, надеясь втянуть в разговор и ее.

– Я ее не видела, – призналась она. – Наверное, читала.

– Какая разница, видела моя сестра крысу или нет? – возмутилась мисс Роуч. – Ее видела я. Разве этого не достаточно? Вот почему я послала за крысоловом, и он пришел. Мне не хотелось присутствовать при том, как он… работает; поэтому я поднялась к себе в комнату, где, как всегда, прочитала главу из Священного Писания.

– А вы, мадам? – Я повернулся к мисс Фиби.

– Я завтракаю у себя, – негромко ответила та. – Никогда не спускаюсь вниз до одиннадцати. Я знала, что к нам пришел Бреннан. Мне он не нравится… точнее, не нравился… – Она помолчала. – Он был такой грубиян, а в его предыдущий приход один из его псов убил кухонного кота. – Она нервно сглотнула. – Поэтому я все утро не выходила из своей комнаты.

Я мысленно представил, где кто находился. Сестры Роуч в своих комнатах наверху. Лиззи и миссис Крейвен шли в церковь или от церкви. Доктор Лефевр стоял у парадных ворот, курил сигарету и ждал, когда конюх оседлает ему лошадь…

– Но затем Бреннан вышел в парк, – заметил я.

– Насчет этого вам лучше спросить Уильямс, – парировала мисс Роуч. – Понятия не имею, что и когда он делал. Сама я спустилась вниз, услышав шум на улице. Я вышла и увидела, что вокруг Бреннана толпятся люди; он лежал на земле… – После почти незаметной паузы она продолжала: – Одним из тех, кто первым оказался рядом с ним, был мистер Эндрю Бирсфорд, сосед; я приказала ему покинуть наши владения.

– Почему? – вырвалось у меня.

– Ему и раньше говорили, что его присутствие здесь нежелательно. А причину вам знать не обязательно. – Она глубоко вздохнула. – Кроме того, там находилась моя племянница, миссис Крейвен, очень расстроенная. Уильямс увела ее в дом. За ними последовала мисс Мартин, компаньонка. Я тоже пошла в дом, чтобы рассказать сестре, что произошло. Каллоу, садовник, занялся псом, терьером Бреннана. Пес никого не подпускал к телу хозяина… Затем пришлось ждать, когда вернется Гринуэй. Ему приказали запрячь двуколку и ехать за Гослингом. Вместе с Гринуэем вернулся доктор Лефевр – до того они катались верхом по пустоши. Он, доктор, насколько я понимаю, осмотрел тело и подтвердил, что Бреннан умер. А больше я вам ничего рассказать не могу.

– Что сделали с телом крысолова? – спросил я.

Мисс Роуч удивленно подняла брови:

– Доктор Лефевр запретил прикасаться к нему до тех пор, как его не осмотрит констебль Гослинг. Позже его перевезли в какой-то морг. Мне было важно лишь, чтобы тело убрали из имения. Куда его увезли, меня не интересовало.

– Мадам, по вашим словам выходит, что до возвращения Гринуэя с Гослингом тело, похоже, какое-то время оставалось без присмотра, – пояснил я.

– А как же иначе? Да, через какое-то время Каллоу принес сеть и поймал пса; так что и он тоже находился рядом с телом.

Наступил самый деликатный момент.

– Дамы, я вынужден просить вас взглянуть на одну вещь… К сожалению, это необходимо. – Я достал из кармана конверт с крисом и выложил нож себе на ладонь.

Мисс Роуч оглядела его с отвращением:

– Это и есть орудие убийства?

Мисс Фиби тихо ойкнула и отвернулась.

– Вынужден спросить, мадам, узнаете ли вы его.

– Резьба знакомая.

– А вы, мисс Фиби? – мягко спросил я.

Фиби убрала руку от глаз, наклонилась вперед и воскликнула:

– Кристина, да ведь это наш нож для писем!

– Он похож на наш нож для писем, – возразила ее сестра.

– Насколько я понимаю, нож для писем пропал со стола в холле, – обратился я к мисс Роуч.

– Так мне сообщила Уильямс. Однако это не означает, что тот нож, который сейчас находится у вас, наш. Возможно, наш где-то в доме.

Рухнула моя надежда застать хозяек врасплох. Уильямс успела побывать у них до меня и сообщила им о потере; она дала им время подготовить ответ на мой вопрос. Какими бы ни были ее мотивы, Уильямс как будто решительно настроилась вставлять нам палки в колеса. По моему опыту, со старшими слугами чаще труднее иметь дело, чем с их хозяевами. Никто не относится с большим пылом к сохранению доброго имени дома, чем дворецкий… или экономка.

В этот момент открылась дверь.

– Ага, – сказала мисс Роуч, – вот и мисс Мартин, которую наняли в компаньонки моей племяннице и с которой вы, как я понимаю, уже знакомы. Если у вас есть еще вопросы, возможно, их лучше задать ей.

Должно быть, выражение моего лица подсказало ей, что она зашла слишком далеко в своем высокомерии. Мисс Роуч заставила себя немного смягчиться:

– Естественно, мы хотим помочь вам чем можем. Я передам Ликургу Гринуэю, что конюшня в вашем распоряжении. Если вам понадобится лошадь, отдайте приказ, и вам ее оседлают. Или, если предпочитаете, Гринуэй отвезет вас куда нужно в двуколке.

Мне осталось встать и поблагодарить ее. Наконец-то я смог обернуться и увидел на пороге Лиззи. Я вновь обрел под ногами твердую почву.

Встревоженно оглядев Лиззи, я увидел, что она бледна, но хладнокровна.

– Доброе утро, инспектор Росс, – вежливо сказала Лиззи. – Надеюсь, вы доехали благополучно?

Я, конечно, понимал, что мы увидимся при посторонних, и все же надеялся, что она выкажет хотя бы некоторую радость при виде меня. Ее холодный прием разочаровал меня.

– Спасибо, мисс Мартин, да, – так же официально ответил я. – Можно ли попросить вас сопроводить меня в парк, на то место, где вы нашли…

Мисс Фиби пискнула.

– Да, конечно, – быстро сказала Лиззи. – Прошу вас, инспектор Росс, пойдемте со мной.

Я поклонился сестрам Роуч, поблагодарил их за помощь и следом за Лиззи вышел в парк, как я надеялся, размеренной походкой.

Глава 12

Элизабет Мартин

У меня нет слов, чтобы описать, какое облегчение я испытала при виде Бена Росса; чтобы скрыть радость, пришлось приложить все свои силы. Любое проявление чувств было бы плохо воспринято мисс Роуч. Обо мне она и так была невысокого мнения, и я не хотела, чтобы она переносила свое отношение ко мне и на Бена. Наконец-то приехал человек, способный разобраться в этом ужасном деле, если можно разобраться в убийстве.

Понимая, что мисс Роуч не сводит с меня глаз, я с трудом поздоровалась с Беном с приличествующей случаю сдержанностью. Но, как только мы вышли в парк и оказались вдали от окон гостиной, я выпалила:

– Ах, Бен! Как же я рада, что ты приехал! Я боялась, что пришлют не тебя, а кого-нибудь другого!

Он схватил меня за обе руки:

– А я не могу передать, Лиззи, как я рад, что ты не по страдала!

Если бы он на том остановился, можно было бы считать нашу встречу идеальной. Но нет, ему непременно надо было продолжить:

– У меня сразу возникло дурное предчувствие. Что я тебе говорил, помнишь, Лиззи? Теперь-то ты видишь, что я был прав?

Никто не любит выслушивать самодовольное: «Что я тебе говорил?» А в особенности женщина не пожелает выслушивать эти слова от молодого человека, который, как считается, «ухаживает» за ней. Правда, здесь Бену вряд ли позволили бы за мной ухаживать… в общем, вы понимаете, что я имею в виду.

– Неужели ты заранее знал, что здесь кого-нибудь убьют? – ехидно поинтересовалась я, вырывая у него руки.

Он покраснел:

– Лиззи, не обижайся. Извини, если выразился… бестактно. В конце концов, я не для того проделал такой путь, чтобы мы с тобой ссорились!

– Конечно нет! – быстро ответила я. – Не скрою, меня в самом деле удивило то, что хозяева о многом умолчали, но и я тоже не ожидала, что здесь случится убийство. – Я откашлялась и задумалась, как продолжать, ведь Бен, похоже, этого ждал. – Вы с сержантом Моррисом хорошо устроились в «Желуде»?

– Спасибо, нам там вполне удобно, хотя для местных жителей мы стали чем-то вроде бродячего цирка.

Последовало неловкое молчание. Мы смотрели друг на друга, боясь сказать что-нибудь не то… не удавалось поговорить так непринужденно, как нам бы хотелось. Я поняла, как сильно я скучала по Бену. Но, конечно, нашему воссоединению способствовала его работа, и ничто иное! С другой стороны, если бы Бреннан не умер, Бен бы не приехал в Гемпшир. Нам как будто судьбой было назначено встречаться над трупами!

Наконец, Бен попросил:

– Покажи, пожалуйста, где ты увидела миссис Крейвен и… тело? И подробно расскажи, что произошло потом.

Я чуть не выпалила: «Слушаюсь, сэр!» Заставив себя сдержаться, я глубоко вздохнула и ответила:

– Хорошо. Сейчас…

Что же тогда на самом деле произошло? Часть истории Бен, несомненно, уже слышал от Лефевра. Уильямс увела Люси к ней в комнату и спрятала ото всех нас. Мы с Лефевром наскоро посовещались (я не упомянула о том, что наш разговор происходил в моей комнате; я почти не сомневалась, что и Лефевр не упомянул о неуместной подробности). Мы с доктором решили посоветовать сестрам Роуч вызвать детектива из Скотленд-Ярда. Я первая упомянула Бена Росса.

– Спасибо, – буркнул Бен.

– Мне ужасно не хотелось, чтобы сюда прислали кого-нибудь другого, – объяснила я.

Он просиял и даже улыбнулся:

– В самом деле, Лиззи?

– Да, конечно. Ведь ты – самый лучший детектив в Скотленд-Ярде.

Бен сразу поник:

– Значит, это единственная причина? А я надеялся, что… Ладно, спасибо тебе за доверие. Но Данн может с тобой не согласиться, если я вернусь домой, так и не раскрыв преступление.

– Ты его раскроешь! – решительно объявила я. – И если я чем-то могу тебе помочь, я все сделаю. И… Бен, я так рада, так рада, что ты здесь! Ты же видишь…

На сей раз Бен не ответил, только посмотрел на меня, поэтому я перевела дух и продолжила:

– Приехал констебль Гослинг. Я повела его, как теперь вела Бена, в то место в парке, где я нашла Люси рядом с мертвецом. Лефевр запретил переносить труп. Несчастный Бреннан лежал в нелепой позе среди рододендронов, там, где его бросили. По крайней мере, убийце хватило совести прикрыть его попоной. Лично я, как и мисс Роуч, предпочла бы, чтобы труп куда-нибудь увезли. Но в отличие от нее я понимала, почему тело необходимо оста вить на месте. Я тщетно пыталась не смотреть на него и указывала на него Гослингу, отвернувшись, но все напрасно. Меня как магнитом тянуло взглянуть на убитого. Зрелище было не только ужасным, но и вызывало жалость. Я внушала себе: под попоной не мертвец, а… просто садовый мусор. Но убедить себя в этом оказалось совсем непросто. Из-под попоны торчали ботинки Бреннана мысками вверх, так что моя ложь во спасение ни к чему не привела. Терьера к тому времени уже увели.

Я сжато рассказала констеблю Гослингу, как Люси от меня убежала. Точнее, и Гослингу, и Бену я объяснила, что мы с Люси «расстались». Конечно, я не отвечала за то, что мог рассказать Гослингу или Бену Лефевр, бывший свидетелем бегства Люси, но Бен узнавал от меня только основные факты. В поисках Люси я вначале пошла на берег моря, а затем в парк, где и увидела ужасную сцену. Гослингу я подробно показала, куда шла.

– Спасибо, мисс, – сказал Гослинг, когда я замолчала. – Можете возвращаться в дом. У меня к вам больше вопросов нет. Вы слабая женщина; представляю, как тяжело вам пришлось.

Обычно, если меня называют «слабой женщиной», я отвечаю, что вполне крепка и телом, и духом. Но тогда… пришлось признаться себе самой, что меня слегка подташнивает.

– Спасибо, констебль, – сказала я.

Слегка вытаращенные глаза Гослинга задумчиво осматривали накрытое попоной тело; затем он повернулся к крысиному гнезду, где лежали теперь неподвижные крысята.

– Мерзость какая, – пробормотал он.

Тут вернулся доктор Лефевр и начал беседовать с констеблем. Я поняла, что свободна, и постаралась покинуть место преступления как можно скорее. Я сочла своим долгом заглянуть в гостиную и спросить, могу ли я чем-нибудь помочь хозяйкам. От моей помощи с презрением отказались.

В беседе с Беном я предпочла опустить некоторые подробности моего разговора с сестрами.

– Насколько хорошо вы знакомы с этим инспектором полиции из Скотленд-Ярда? – осведомилась мисс Роуч, холодно глядя на меня.

– Довольно хорошо, мадам. Инспектор Росс…

Закончить мне не дали.

– По-моему, – заявила мисс Роуч, – полицейский – весьма неподходящий знакомый для молодой женщины из приличной семьи. Вы с доктором Лефевром убедили меня, что необходимо послать за этим инспектором Россом. Однако мы положились в основном на вашу рекомендацию, мисс Мартин, и, надеюсь, вы не ввели нас в заблуждение относительно его способностей.

Я чуть не выпалила: «Слава богу, что Бен скоро приедет!» Мне удалось вовремя остановиться. Взамен я сказала:

– Уверяю вас, мисс Роуч, вы можете положиться на талант и деликатность инспектора.

Она дернула бровью и объявила:

– В самом деле? Что ж, посмотрим!

Кивнув, она дала понять, что я могу идти. Без всякого сожаления я покинула сестер; видимо, они хотели многое обсудить без посторонних глаз. Я приехала в «Прибрежный» не для того, чтобы служить им. Не они, а их брат попросил меня об услугах; сестер же Роуч мое присутствие тяготило, что они, собственно, и не скрывали. Но после того как Лефевр обещал попросить прислать сюда Бена, огромная тяжесть свалилась с моих плеч.

Однако меня все же беспокоила Люси, чьей компаньонкой меня сюда пригласили. Лауданум, который дала ей Уильямс, означал, что я не увижу ее до конца того дня. От сестер Роуч я старалась держаться подальше; мы виделись только за обедом, состоявшим из холодного пирога с бараниной и вареной картошки. Должно быть, и на кухне все пошло кувырком после того, как туда приходил Гослинг и допросил кухарку и горничных. Ужин оказался немногим лучше обеда: комковатый пудинг из манки и тушеные сливы.

Тут я возобновила свой рассказ. Ночью мне не спалось. Некоторое время я беспокойно ворочалась в постели; перед моими глазами стояло то, что я видела в парке. Наконец, я встала, накинула на плечи шаль и присела к открытому окну, надеясь, что ночной бриз и умиротворяющий плеск волн меня успокоят.

Парк погрузился во мрак. Я невольно вспомнила две таинственные фигуры, которые перешептывались о чем-то в ночь моего приезда…

– Ты мне о них не писала, – перебил меня Бен.

– К тому времени я уже закончила письмо и запечатала его. И потом, я не знала, что это важно. А может, и… не важно, – оправдывалась я.

Бен тяжело вздохнул:

– Продолжай!

Я немного обиделась, но повиновалась. Итак, я распахнула окно пошире и выглянула наружу. В ноздри мне ударил отчетливый запах моря. Снова начинался прилив, причем очень быстро. Над морем светила луна. Сверху камнем кинулась сова, наверное заметившая добычу, и я вздрогнула от неожиданности.

Бен стал притоптывать ногой от нетерпения, и я поняла, что мои последние фразы он считает «описанием природы».

Я уже собиралась закрыть окно, когда вдруг заметила вдали, на берегу, мерцающий огонек. То не был фонарь; фонарь светил бы ровным светом. Мерцающий, беспорядочный огонек метался у самой земли, то пропадая, то поднимаясь выше и снова опускаясь. Помимо запаха подступающего моря я почуяла и другое. Дым. Там, на берегу, кто-то жег костер. Пламя ненадолго скрылось из виду, так как его загородила какая-то темная фигура. У костра кто-то есть! Если какой-нибудь бродяга разбил там свой лагерь, скоро и лагерь, и костер будут смыты приливом. Может быть, там человек, который впервые оказался в этих краях?

Я вернулась в постель; в голове роились новые мысли. Вересковые поля и окружающая их местность, которая казалась такой пустынной, когда мы по ней ехали в двуколке, на самом деле населены невидимыми кочевниками, дневными и ночными. Есть среди них такие бедняки, что им не по карману путешествовать в двуколке или снять номер на постоялом дворе. Они вынуждены добираться до места назначения пешком. Днем они идут, а ночуют под открытым небом. Другие, вроде Бреннана, переходят с места на место, предлагая свои необычные услуги. Есть поденщики, которые ищут новое место или хотя бы работу на день, странствующие музыканты, нищие, бродяги и цыгане. Бреннан и его жена поставили палатку на вересковой пустоши. Еще один такой путник устроил лагерь на берегу. Может быть, мисс Роуч права? Может быть, кто-то из них проник в парк, возможно собираясь просить подаяние на кухне, и наткнулся на Бреннана? Они поссорились, и…

Нож! Вряд ли пришелец, впервые оказавшийся в здешних краях, в этом респектабельном доме, успел взять нож со стола в холле.

Может быть, нож не из холла? Или, может быть, Бреннан сам его стянул? А потом, в парке, поссорившись с незваным гостем, достал его и стал угрожать своему неприятелю. Они начали драться, неприятель вырвал у Бреннана нож и вонзил ему в шею…

– Перестань, перестань, Лиззи! – буркнула я вслух.

Такие догадки я могла бы строить бесконечно. Я приказала себе успокоиться, взбила подушку и, наконец, заснула беспокойным сном.

В среду, когда доктор Лефевр уехал в Лондон, чтобы сообщить Чарлзу Роучу, что случилось, и нанести визит в Скотленд-Ярд, Люси так и не вышла к завтраку. Действие лауданума к тому времени должно было уже ослабеть. Я постучала в ее дверь и, не входя, осведомилась, как она себя чувствует.

– Убирайтесь! Я не открою дверь и не выйду! – последовал гневный ответ.

В такую игру можно играть и вдвоем. Я снова постучала, посильнее, и громко крикнула:

– Я никуда не уйду! Буду сидеть здесь, пока вы не откроете; вам будет известно, что я здесь. Люси, вы ведете себя глупо и лишь напрасно тратите свое и мое время.

Последовала пауза; затем я услышала шорох и шелест юбок. В замке повернулся ключ. Открыть дверь мне предстояло самой; когда я вошла, Люси уже убежала в дальний угол и устроилась в кресле у окна. Она сидела, съежившись и обхватив себя руками.

Я испытала облегчение, увидев, что она полностью одета и причесана. Волосы свободно спадали на плечи, отчего она казалась еще моложе, чем на самом деле, – настоящая школьница. Рядом с ней стоял поднос с чаем; я решила, что его принесла Уильямс. Люси была очень бледна, и, хотя вид у нее был такой, словно она мерзнет, в глазах по-прежнему сверкала бешеная ярость. Ее настроение меня встревожило.

Она приветствовала меня словами:

– Я знаю, что они послали в Скотленд-Ярд за полицейскими, чтобы те меня арестовали! Я их не впущу.

– Люси, инспектор Скотленд-Ярда приедет вовсе не для того, чтобы арестовать вас. Какая ерунда! Вы… – Я помолчала, стараясь найти нужные слова. С одной стороны, Люси как будто верила, что любой новый человек приезжает в «Прибрежный» для того, чтобы ей навредить, будь то Лефевр или Бен Росс. С другой стороны, она боялась, что ей не поверят. Поэтому отмести ее обвинения оказалось трудно. – Я знакома с инспектором Россом. Я видела, как он работает. Он человек внимательный, дотошный, не склонный к порывам. Кроме того, он умен. Он не станет вас запугивать. Вы увидите, что он хорошо воспитан и все понимает.

(Клянусь, на этом месте моего рассказа Бен покраснел, хотя и прикрыл лицо рукой, словно желал подавить кашель.)

– Возможно, он в самом деле такой, как вы говорите, – злобно отвечала Люси, – и все равно я не стану с ним разговаривать. Не буду спускаться вниз, и никакие полицейские сюда не войдут. Я запру дверь, а если ее попробуют взломать, я… припру ее комодом, вот так!

Я попробовала утихомирить девушку:

– Давайте больше не будем об этом говорить… Во всяком случае, до завтра сюда никто не приедет. Пойдемте погуляем немного. Свежий воздух…

Но я не договорила. Люси прервала меня, снова заявив, что хочет остаться в своей комнате. Отказалась она и от моего предложения почитать ей.

– Не желаю, чтобы за мной следили! – перешла она на крик.

Люси вела себя как капризный ребенок; я решила – пусть лучше ее дурное настроение пройдет. Ну а мне никто не мешает погулять и подышать свежим воздухом. Поэтому я оставила ее и пошла к себе за шляпкой. Выйдя из комнаты, я вздрогнула от удивления.

Чтобы попасть ко мне в комнату, нужно было, поднявшись на второй этаж, повернуть в галерее направо. В моей половине всегда было темно, потому что в коридоре не было окон. Зато в левом крыле было куда светлее благодаря окну в торце. Когда я входила к себе, в обоих крыльях было пусто; в последнем я была уверена. В свою комнату я заходила всего на несколько секунд, только за шляпкой. Но оказалось, что я не одна.

На верхней площадке лестницы лицом ко мне стояла женская фигура в черном платье. Из-за того, что я находилась в темноте, а на таинственную фигуру свет падал сзади, от окна, я почти не видела ее лицо. Она показалась мне столь же таинственной, как и фигура, которая на моих глазах незаметно вошла в дом из парка в первую ночь. Женщина стояла неподвижно, и было так тихо, что я, не скрою, немного испугалась. Мной даже овладело глупое желание развернуться и броситься назад, в комнату. Но я сурово сказала себе, что такой зловещий вид фигуре придает своеобразное освещение. Я заставила себя быстро пойти в ее сторону, хотя меня нисколько не удивило бы, если бы таинственная фигура растаяла при моем приближении.

Выйдя на площадку, я не без облегчения поняла, что передо мной стоит Фиби Роуч. Я-то думала, что загадочной женщиной окажется некрасивая и неприметная особа, служившая горничной у обеих сестер, хотя у той не было причин ждать меня, а фигура явно ждала меня. Я вспомнила, что мисс Фиби завтракала в своей комнате и не спускалась вниз до середины утра. Должно быть, она только что покинула свою спальню. После того как труп убрали из их владений, сестры быстро сняли траурные наряды. Сегодняшнее платье, как я увидела, было пурпурного цвета. Я почти не сомневалась, что и Кристина Роуч надела такое же платье… Неужели сестры заранее сговариваются, во что одеться?

– Доброе утро, мисс Фиби, – сказала я. Мне показалось, что голос мой эхом отдается от стен в коридоре верхнего этажа.

– Доброе утро, мисс Мартин. – Фиби посмотрела на меня очень странно. Возможно, все дело было в освещении, а может быть, вдруг подумалось мне, она очень близорука. До сих пор я еще ни разу не видела ее в очках. Правда, я ни разу не заставала ее за чтением, хотя ее сестра Кристина и заявляла, что Фиби «всегда сидит, уткнувшись носом в книгу». Может быть, она читает только в своей комнате и именно поэтому так поздно спускается вниз? – А я собиралась зайти к племяннице. Вы, случайно, не знаете, у себя ли она?

– Да, и я с ней говорила, но она до сих пор очень нервничает. Я уговаривала ее пойти со мной на прогулку, но она отказывается. Может быть, вы сумеете ее убедить?

Я надеялась, что она примет мое предложение, но после кратчайшей заминки Фиби Роуч покачала головой:

– Моя племянница упряма. Искренне верю, что упрямство – ее единственный недостаток. Даже в раннем детстве, если она что-то вбивала себе в голову, ее невозможно было переубедить. Добавьте к этому естественную юношескую порывистость… – Мисс Фиби вздохнула и уныло покачала головой. – Мы с сестрой делаем для милой Люси все, что только можно, – продолжала она. – Я знаю, что Чарлз, мой брат, прислал сюда вас, потому что решил, будто Люси будет легче в обществе более молодой и более живой особы, которой она могла бы довериться. Все мы волнуемся за нее. По-моему, Чарлз верит, то есть… ему кажется, что мы не смогли предотвратить…

Она смущенно замолчала. Наверное, она имела в виду поспешный брак Люси с Джеймсом Крейвеном.

– Уверена, мадам, вы всегда делали все, что могли.

Не их вина, что они совершенно не способны справиться с Люси. Ну а роман, который они не сумели предотвратить… это дело другое. Иногда любовь лишь пышнее расцветает, чувствуя сопротивление; молодые возлюбленные очень изобретательны, придумывая, как им встречаться. Судя по тому, что рассказал мне Лефевр о Джеймсе Крейвене, сестрам вряд ли удалось бы ему помешать. Возможно, в результате молодые бы просто сбежали.

Я пересказывала Бену нашу с мисс Фиби беседу в сокращении, выкинув из нее все, что я не считала нужным ему сообщать.

Мисс Фиби медленно оглядела меня с ног до головы – ее взгляд не оскорблял, но сильно смущал меня.

– Вы очень неплохо выглядите, мисс Мартин, и, хотя вас не назовешь красавицей, вы весьма миловидны. В вас, если можно так выразиться, чувствуется присутствие духа.

Мисс Фиби говорила с таким невинным видом, что я приняла ее слова за комплимент. Оказалось же, она имеет в виду нечто совершенно иное.

– Моя племянница очень хорошенькая, вы не считаете? – вдруг спросила она.

– Да, очень, – согласилась я.

– Когда у нее хорошее настроение, она настоящая красавица; так мне всегда казалось. Сейчас она чувствует себя неважно. Она такая с тех пор, как умерла ее малышка. Нет, все началось еще раньше, когда мистер Крейвен уплыл в Китай. Она впала в уныние. Моя сестра укоряла ее, говорила, что уныние – грех. Напоминала, что Роучам следует выказывать больше силы духа. Мне было очень жаль малышку… – Мисс Фиби вздохнула. – Я, конечно, никогда не была красавицей; меня всегда считали дурнушкой. Сначала я была некрасивой девочкой, позже – некрасивой молодой женщиной, а теперь я – уродливая старуха.

На мой взгляд, мисс Фиби была не старше пятидесяти лет. Так как мне и самой скоро должно было исполниться тридцать, я не считала возраст пятьдесят лет глубокой старостью. С некоторым раздражением я подумала: джентльмена пятидесяти лет в обществе считают еще вполне пригодным. Тридцатилетнего мужчину считают совсем юнцом! Почему же женщин так жестоко «убирают на полку»? Я молча ждала продолжения, догадываясь, что мисс Фиби хочет сказать что-то еще.

Она наклонилась и понизила голос, как человек, который собирается открыть какую-то тайну:

– Мне кажется, мне очень повезло, что я некрасива. Конечно, в молодости я так не думала. Тогда мне хотелось быть хорошенькой, такой, как сейчас Люси. Но теперь, думая о печальном положении племянницы, я верю, что для женщины родиться некрасивой – поистине благо. Дурнушки избавлены от многих печалей и горестей.

С этими словами мисс Фиби сладко улыбнулась мне и начала спускаться вниз, очевидно забыв о своем намерении постучаться к Люси.

Ее слова оставили меня в полном замешательстве. На что она намекала? Может быть, не Люси, а Фиби нужен человек, которому она могла бы довериться? В конце концов, я выкинула произошедшее из головы и следом за ней спустилась вниз.

Бен мрачно оглядывал парк; мне показалось, будто он обдумывает то, что я ему рассказала, поэтому я на некоторое время прервала свой отчет.

Глава 13

Элизабет Мартин

Кое-что я до тех пор не рассказала Бену, отчасти из-за естественного перерыва в нашем разговоре, а отчасти из-за того, что мне было немного не по себе. Очень неприятно было раздваиваться. Конечно, Бен считает, что в таком серьезном деле ничего не следует утаивать от полиции. Но я прекрасно помнила о неустойчивом душевном состоянии Люси. Ей нужен друг, и я обещала, что стану для нее таким другом.

Я снова вспомнила странный разговор с Фиби Роуч. Такой ли странный? Тетка пришла справиться о здоровье племянницы. Что может быть естественнее?

– Продолжай, пожалуйста, – негромко попросил Бен.

– Что? Ах да, конечно. На чем я остановилась?

– Ты стояла у двери миссис Крейвен и беседовала с ее тетушкой Фиби.

Я возобновила рассказ. Следом за Фиби я спустилась вниз. К тому времени, как я очутилась в холле, мисс Фиби вошла в гостиную и закрыла за собой дверь. Я поправила шляпку перед зеркалом, желая убедиться, что она сидит не криво и нигде не помялась.

Выйдя, я машинально направилась к церкви и по пути невольно думала: может быть, сегодня она будет открыта? Утро выдалось чудесное, и мне стало очень жаль, что так и не удалось уговорить Люси пойти со мной. В таком состоянии ей вряд ли полезно сидеть в четырех стенах.

Церковь, освещенная солнцем, напомнила мне лежащего старого великана. Я тщетно подергала за массивное металлическое кольцо, вделанное в дубовую дверь, и решила, что, наверное, сторожу лень приходить и открывать церковь в те дни, когда здесь не бывает службы. Я зашагала по узким тропинкам между кладбищенскими участками, время от времени останавливаясь, чтобы прочесть ту или иную надпись. Как обычно бывает на сельских погостах, многие фамилии повторялись снова и снова. Большинство надгробных плит были скромными, но я нашла и несколько памятников искусной работы. Один особенно величественный склеп, окруженный кованой оградой, принадлежал семейству Бирсфорд. Прочитав надписи, я поняла, что Бирсфорды живут в этих краях по меньшей мере сто лет. Еще один склеп, выстроенный в виде пирамиды, служил памятником капитану военно-морского флота Мигеру, который принимал участие в битве на Ниле и остался жив, но погиб от лихорадки в Вест-Индии. Я читала фамилии местных жителей – представителей знати, простых поденщиков, слуг… Вот сквайр, вот сельский кузнец, лавочник, пекарь, сапожник и повитуха – все связаны родством и старым знакомством. «Место для всего и все на своем месте», – по словам Люси, любимая пословица мисс Роуч. «Для всего» можно заменить на «для всех». Сюда, в маленькую общину, сестры Роуч прибыли как посторонние и до сих пор оставались посторонними. Я снова задумалась о причинах их добровольной изоляции.

Затем я решила осмотреть более скромные места последнего упокоения; через какое-то время неожиданно для себя я снова оказалась у маленькой плиты, хранящей память о новорожденной дочери Джеймса Крейвена и его жены Люси. Я думала, что вид могилки наполнит меня грустью, однако неожиданно для себя я испытала удивление. В тот день мне, видимо, суждено было удивляться.

Над крошечным холмиком я увидела скромный букет из травы и полевых цветов. Кто мог положить его сюда? Не Люси – ведь она была уверена в том, что ее дочери здесь нет. Может быть, какой-нибудь ребенок из деревни? В простоте букета чувствовалось что-то по-детски наивное. Его перевязали обрывком грязной красной ленты. Кто-то очень постарался; кто-то, у кого не было возможности нарвать садовых цветов или цветов из теплицы…

Вдруг в голову мне пришла неожиданная мысль, и я круто повернулась, глядя на старый тис. Но сегодня никто не прятался в его раскидистой тени. Я задумалась. Чем можно объяснить появление букета? Может, убрать его? Если Люси придет сюда и увидит цветы, возможно, она огорчится. Но кто я такая, чтобы выбрасывать дар, наверняка сделанный с почтением и любовью? Не тронув букета, я медленно зашагала назад, к «Прибрежному», погруженная в свои мысли…

Выслушав меня, Бен на какое-то время задумался. Потом он решительно тряхнул головой и спросил:

– Что-нибудь еще?

– Почти ничего, – ответила я. – Но место, где я нашла Люси и… и покойника, совсем рядом, вон там.

Несмотря на мое предложение помочь, мне куда легче было показать Бену место, где лежал распростертый Бреннан, чем снабдить его какими-то новыми сведениями, которые могли бы ему пригодиться. Конечно, я могла бы рассказать ему о ночном свидании в парке. Но я понятия не имела, кто были те люди. Я не упомянула, что видела белую собачку; по правде говоря, я не знала, был ли то терьер Бреннана или Бирсфорда. Если собака принадлежала последнему, обязательно возникли бы вопросы к Люси. Я решила, что, если дело повернется подобным образом, я расскажу Бену о собаке позже.

– Вот это место, – показала я, когда мы дошли до кустов рододендронов, где я увидела Люси и Бреннана.

Росс достал из кармана клочок бумаги и внимательно посмотрел на него, время от времени взглядывая на землю, как будто что-то проверял.

– Что там у тебя? – с любопытством спросила я. Вообще-то не стоит расспрашивать полицейских об их работе, но мне очень хотелось знать.

– Доктор Лефевр нарисовал схему, на которой указано, где лежало тело, где сидела миссис Крейвен и как все располагалось по отношению к дому. Я очень признателен ему и тебе, потому что ты подтвердила его показания. Жаль, что я сам не видел трупа на месте преступления. Но мне повезло, что я нашел в твоем лице и в лице доктора таких замечательных свидетелей. – Он убрал бумажку в карман. – По словам мисс Роуч, когда она пришла на место преступления, она застала здесь некоего Бирсфорда и приказала ему убираться. Что тебе о нем известно?

– Он местный землевладелец. Незадолго до… всех событий он гулял по пляжу. Я увидела его там и побеседовала с ним. Должно быть, он услышал крики Люси и прибежал сюда, как и все остальные. Интересно… – Я помолчала, затем продолжила: – Интересно, из-за чего сестры Роуч так ополчились на него? Во всяком случае, мисс Кристина его просто ненавидит, а ее слово в «Прибрежном» – закон. Хозяйка приказала Бирсфорду немедленно убираться из ее владений.

– Хм… Боюсь, мне все же придется допросить миссис Крейвен.

– Ну не обязательно же допрашивать ее сегодня? Ведь нет? – взмолилась я. – Она в самом деле очень напугана. У нее начнется истерика, и ты ничего не добьешься.

– Что же ты предлагаешь?

Я некоторое время размышляла.

– Может быть, мне удастся уговорить ее завтра утром немного погулять? Я ничего не гарантирую, но ей, должно быть, ужасно надоело почти все время сидеть в своей комнате. Если мы пойдем на кладбище, ты можешь как бы случайно оказаться там и встретиться с нами.

Мы решили, что так и поступим. Потом Бен спросил:

– Когда вы с миссис Крейвен в день убийства ходили к церкви или возвращались оттуда, вы, случайно, не встретили по дороге цыганку? На руке у нее была корзина. Она продавала прищепки. Ее видел Лефевр. По его словам, цыганка заходила на кухню «Прибрежного».

– Цыганка была, – вспомнила я. – Она прошла мимо нас, когда мы направлялись к деревне. Мне показалось, что вначале она хотела погадать нам по руке, но, увидев Люси, испугалась и поспешила прочь.

Я вздохнула. Была не была… Скоро Бен все равно узнает местные сплетни.

– Деревенские жители довольно… довольно негативно настроены в отношении Люси. Бен, она – безобидное дитя. Почему они не понимают, что лишь тоска по мужу и горе из-за смерти ребенка время от времени вынуждают ее странно себя вести? Кто на ее месте не вел бы себя так же?

– Значит, больше вы никого не встретили? – уточнил Бен, никак не отреагировав на мою речь в защиту Люси.

– Нет, погоди! В то утро, до того, как я нашла тело Бреннана, кто-то был на кладбище, когда мы с Люси стояли у могилы ее дочери. Там неподалеку растет старый тис; кто-то прятался в его тени и наблюдал за нами. Вот почему, когда я нашла на могиле букет, я снова посмотрела в ту сторону. Только во второй раз там уже никого не было.

– Прятался? Кто – мужчина или женщина?

Черные глаза Бена зажглись воодушевлением. Теперь я не описывала природу, а излагала факты. «Бен Росс! – сердито подумала я. – Как же ты любишь факты!»

– Трудно сказать. Я заметила только темный силуэт.

Под деревом света почти не было. Тис раскидистый, очень старый, ему, наверное, не одна сотня лет. Но там кто-то стоял, – не сдавалась я. – Я заметила шевеление. Возможно, тот человек совершенно ни при чем… Под деревом мог прятаться кто-то из местных жителей, которому не хотелось нас беспокоить.

– Но во второй раз, – заметил Бен, – когда ты снова приходила на кладбище после встречи с Фиби Роуч у двери миссис Крейвен, ты увидела, что кто-то положил на могилку девочки букет полевых цветов. Как по-твоему, кто мог это сделать? По твоим словам, у миссис Крейвен не было возможности еще раз навестить могилу без тебя.

– Да, не было. И потом, Люси отрицает, что там лежит ее ребенок, так зачем ей носить туда цветы? По-моему, ни одна из сестер Роуч тоже не могла положить на могилку такой скромный букет, как и вообще какой-либо букет или венок. Знаешь, в «Прибрежном» об умершем ребенке вообще не говорят, как будто его и не было…

Про себя я подумала: бедное маленькое существо как будто не столько забыли, сколько стерли из памяти, как неверный штрих на рисунке. Только Фиби посмела шепотом выразить сожаление, но в коридоре, там, где ее не могли ни увидеть, ни подслушать. Даже Люси дождалась, пока мы выберемся из дома и окажемся на кладбище. Она показала мне могилу и лишь потом заговорила о своей потере. Ей как будто требовался какой-то предлог для того, чтобы говорить о своей дочери!

Вслух я сказала:

– Прошу тебя, Бен, в разговоре с ней постарайся не употреблять слова «смерть». Она не смирилась с потерей ребенка, а если ты будешь говорить так, словно девочка умерла, она очень разволнуется. Да и что здесь удивительного? Ее тетки ведут себя так, словно ребенка не существовало вовсе; они не проявляют к племяннице никакого сочувствия и не оказывают никакой поддержки в ее горе! Люси по-своему отозвалась на ужасное событие; она отрицает его. Бен, этот дом очень… нездоровое место. Такое у меня возникло чувство.

– Состояние рассудка миссис Крейвен… – начал Бен, но вдруг замолчал, вскинул руку вверх и показал в сторону вересковой пустоши: – Что там такое? Пожар?

Я стояла спиной к пустоши; мне пришлось повернуться в ту сторону. Вдали к небу поднимался черный дым; он медленно расползался по голубому небу, как грязное пятно. Пожар! Он мог начаться только на пустоши, среди сухого вереска и утесника.

Донесся грохот колес; к нам с большой скоростью приближалась какая-то повозка. Мы завернули за угол и подбежали к воротам как раз вовремя: мимо, грохоча и раскачиваясь, проехал крытый фургон. Лошади бежали легким галопом. В пестро раскрашенном фургоне сидели местные жители, вооруженные березовыми метлами. Зрелище показалось мне необычным. Они напоминали собрание ведьмаков, которые направляются на свой таинственный шабаш.

К нам подбежал запыхавшийся Гринуэй:

– Пожар на пустоши, сэр… и вы, мисс Мартин. Вон люди едут, чтобы тушить его. Мистер Бирсфорд держит наготове все, что нужно; как только кто-то увидит дым, он зовет работников со своей фермы, и они сразу же мчатся к месту пожара. Они лучше любой пожарной команды. Правда, у нас здесь и пожарной команды нет. Ближайшая находится в Хайте.

Он прищурился и обратился к Бену с озабоченным видом:

– Понимаете, сэр, примерно в том месте, откуда поднимается дым, поставили палатку Бреннан и его жена. Бедная женщина по-прежнему там. Гослинг запретил ей уходить. Не нравится мне это!

– Что? – вскричал Бен. – Я должен немедленно туда попасть! Вы меня проводите?

– Тогда я пошел седлать, – предложил Гринуэй. – Нам с вами придется скакать туда верхом, сэр. Дорог там нет, двуколка не пройдет. Можно пойти и пешком, но это отнимет много времени.

Я увидела выражение почти комического ужаса на лице Бена.

– Гринуэй, я не умею ездить верхом!

Гринуэй пытливо посмотрел ему в глаза:

– Тогда я оседлаю для вас пони, если вы не возражаете. Она смирная, спокойнее обычных лошадей, а если и сбросит вас, то падать невысоко. Еще одна выгода!

Бена такая перспектива совсем не обрадовала. Он поспешно распрощался со мной и следом за Гринуэем зашагал к конюшне. Лужайка перед воротами была сухой, поэтому в ожидании, когда вернутся верхом Бен и Гринуэй, я села, расправив юбку, и стала смотреть, как дым расползается по небу. Я молилась, чтобы миссис Бреннан не пострадала на пожаре. Я не могла забыть эту несчастную, забитую женщину. Ветер переменился, и мне показалось, что я чувствую запах горящего утесника и вереска. Глаза щипало от мелких частичек пепла. Я вытерла выступившие слезы и задумалась. Может, уйти в дом? Интересно, быстро ли распространяется пламя. Не угрожает ли нам здесь опасность?

Скоро я услышала цокот копыт. Гринуэй, как мне показалось, взял себе одну из лошадей, которую обычно запрягали в экипаж; сейчас лошадь временно находилась без работы из-за сломанной оси. Бен с несчастным видом трусил следом на маленькой пони с овечьей шеей, которая раньше тащила двуколку.

– Я бы снял шляпу и помахал вам, мисс Мартин! – крикнул он, когда они проезжали мимо. – Но мне нужно держаться за гриву обеими руками!

Я улыбнулась и помахала им, хотя, по правде говоря, ничего веселого в той сцене не было. Они ускакали. Я с трудом встала, отряхнула юбку и поспешно направилась к дому, радуясь, что избавлюсь от едкого дыма. Я надеялась, что с Беном ничего не случится, но… Известно, что лошади боятся огня. Что, если его пони понесет? Занятая своими невеселыми мыслями, я вошла в дом через парадную дверь.

Еще в холле я услышала голоса из-за закрытой двери справа. Я знала, что там находится малая гостиная; там Люси пряталась от Лефевра. Раньше я уже заглядывала в малую гостиную; то была довольно мрачная комната, заставленная старой мебелью. Меня не удивляло, что ею предпочитают не пользоваться. Но теперь из-за двери доносились мужской и женский голоса. Я насторожилась. Ночью в день приезда я слышала в парке разговор мужчины и женщины… Может быть, сейчас в малой гостиной секретничает та же пара? Выяснить это можно было лишь одним способом. Тактичность и хорошие манеры запрещали мне входить, но я понимала: до тех пор, пока не увижу их, любопытство будет мучить меня… Я распахнула дверь.

Они сдвинули головы и, казалось, были поглощены серьезным разговором. Когда я ворвалась в малую гостиную, они сейчас же прервали беседу и повернулись ко мне. Я увидела доктора Лефевра и миссис Уильямс.

Мой приход явно им помешал. Они резко отстранились друг от друга. Лефевр первым взял себя в руки:

– А, мисс Мартин! Мы с миссис Уильямс смотрели на дым из здешнего окна. Миссис Уильямс считает, что это горит утесник.

– Эндрю Бирсфорд послал на место пожара своих работников; у него на ферме что-то вроде пожарной команды, – сообщила я. – И инспектор Росс тоже поехал туда вместе с Гринуэем.

Они вполне могли все видеть из окна; я не сообщила им ничего нового. Уильямс извинилась сквозь зубы и, не глядя на меня, вышла прочь.

– Неужели инспектор занимается и пожарами? – удивленно спросил Лефевр, глядя на меня в упор.

– Нет, но этот – дело особое. По словам Гринуэя, загорелось примерно в том месте, где стояла палатка Бреннанов. Скорее всего, миссис Бреннан по-прежнему там. По-моему, Гринуэй боится, как бы она не пострадала.

– В самом деле? Наверное, стоит сообщить обо всем мисс Роуч. Прошу меня извинить…

Я посмотрела ему вслед и подошла к окну. Вдали к небу спиралью устремлялся дым, но, кроме него, почти ничего не было видно. Мешала живая изгородь из лавра, окружавшая «Прибрежный». Если бы доктор и миссис Уильямс поднялись наверх, они бы куда лучше разглядели, что происходит на пустоши… Впрочем, пожар их, по-моему, интересовал мало. До моего прихода они явно обсуждали что-то другое.

И почему они стояли так близко друг к другу и беседовали, как заговорщики? Я заподозрила, что они познакомились гораздо раньше, чем мне казалось.

Глава 14

Инспектор Бенджамин Росс

Лошадей я люблю, но это не значит, что я люблю ездить верхом. Я с завистью поглядывал на Гринуэя, опередившего меня. Казалось, он и лошадь слились в одно целое. Ну а я… Всякий раз, когда седло уходило вниз, меня подбрасывало вверх, а при каждом подскоке пони я довольно чувствительно ударялся о седло. Наверное, пони тоже было неприятно нести такого неопытного всадника; она трясла головой, вскидывая ее, прядала ушами и оборачивалась, укоризненно глядя на меня большими глазами. Впрочем, спустя какое-то время я понял, что кобылка вполне понятлива и не станет сбрасывать меня на землю из чистого озорства или презрения. Если я и упаду – по собственной неопытности, а не по вине лошадки, то падать невысоко. К тому же под нами мягкая, рыхлая земля… Я немного успокоился, приноровился к легкому галопу. Вскоре я с радостью понял, что, если постараюсь, сумею двигаться в унисон с животным. Если бы наше поручение не было столь серьезным, я бы, наверное, даже получил от поездки удовольствие.

До места мы добрались сравнительно быстро. В ноздри нам ударил едкий запах спаленного дерева. Вокруг нас кружили обгоревшие частички растений. Дым ел глаза.

Гринуэй обернулся и крикнул:

– Сэр, закройте нос и рот платком!

Сам он тут же последовал собственному совету, и я поспешил сделать то же самое. Закрыв лица, как два бандита с Сардинии, мы приблизились к краю поляны, на которой стоял фургон с фермы Бирсфорда.

Теперь мы не только видели, но и слышали пожар. Наши скакуны испугались рева пламени и попятились.

– Держитесь крепче! – крикнул Гринуэй. Он спешился и привязал поводья своей кобылы к задку фургона. Кашляя, так как едкий дым попал ему в рот, конюх подошел ко мне и помог мне спешиться, стащив меня на землю, как мешок с картошкой.

– Спасибо, Гринуэй!

Я надеялся, что не до конца потерял достоинство в его глазах. С непривычки я немного пошатывался; вначале мне трудно было освоиться на своих ногах.

Гринуэй привязал пони рядом с лошадью, и я увидел, что к нам кто-то идет. Как и у нас, лицо у него было повязано платком. Когда человек приблизился, он снял платок. Его лицо оказалось комично разделено на две половины: верхняя почернела от дыма, а нижняя осталась белой.

– Как дела, мистер Бирсфорд? – крикнул Гринуэй.

Значит, это и есть Бирсфорд, сосед, которого так неприветливо встретили в «Прибрежном»!

– У нас все получится, но лишние руки не помешают, – ответил он на вопрос конюха. Покосившись на меня, он спросил: – Вы и есть тот инспектор из Лондона? Извините, руки не подаю – у меня они слишком грязные.

Мы с Гринуэем поспешили предложить свою помощь.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул Бирсфорд. – Там вы найдете пару метел.

Мы сняли сюртуки и бросили их вместе с шляпами в фургон, затем вооружились березовыми метлами и последовали за Бирсфордом. Он хрипло объяснял и давал указания на ходу, руками указывая направление.

– Нам повезло. Ветер несет пламя к болоту, и, когда пожар доберется туда, он погаснет сам по себе. Но нельзя допустить, чтобы огонь пошел в другие стороны. Мои люди стали полукругом и сбивают огонь, постепенно перемещаясь от краев к центру. Найдите себе место и приступайте!

– Видели вы жену Бреннана? – крикнул я, заметив, что Бирсфорд уходит.

– Никого не видел! – ответил он; я едва расслышал его слова в треске и рычании пламени. Огонь пожирал все новые кустики вереска и утесника.

После этого начался… наверное, не стоит употреблять морской термин «аврал», потому что на кораблях есть помпы, которыми качают воду, а воды у нас не было. Некоторое время все были очень заняты. Мы работали не покладая рук. Пот катился с меня градом. Я ступал по дымящейся земле; раскаленная почва прожигала подошвы сапог. Ступни у меня горели, но подумать о них не было времени. Наверное, лицо мое и одежда так же почернели, как и у людей, работавших слева и справа от меня. С непривычки ныли руки – метла оказалась довольно тяжелой. Время от времени она загоралась, и приходилось тушить ее. И все же постепенно нам удалось сбить пламя; огонь шипел и угасал, как и предсказывал Бирсфорд. Под ногами у меня захлюпало; посмотрев вниз, я увидел, что сквозь грязь сочится бурая жидкость. Мы добрались до края болота.

Солнце стояло очень высоко, когда мы наконец побросали на землю метлы, точнее, то, что от них осталось, и остановились перевести дух. В горле у всех пересохло. Мы едва могли говорить; из горла вырывался лишь хрип. Мы стали похожи, как братья: все в почерневшей одежде, с закопченными лицами. У меня, начавшего жизнь на шахте в родном Дербишире, возникло странное чувство. Я как будто перенесся назад, в свою юность, и смотрел, как из шахты выходит очередная смена рудокопов, черных с головы до ног от угольной пыли.

– Спасибо вам большое! – прохрипел Бирсфорд, подходя ко мне и пожимая мне руку. – Извините, что встретил вас не слишком вежливо.

– Вам пришлось заботиться о более важных вещах, – с трудом ответил я. – Кстати, я и сам собирался к вам заехать… Однако сейчас неподходящее время для беседы.

– Приходите вечером ужинать, – пригласил Бирсфорд. – Часов в восемь или когда захотите. А сейчас возвращайтесь в «Желудь» и попросите хозяйку согреть вам воды.

– Не могу, – возразил я. – По словам Гринуэя, где-то здесь была вдова убитого Бреннана… Я должен выяснить, что с ней случилось.

– Мы сейчас ее поищем! – тут же сказал Бирсфорд.

Он созвал свои усталые войска, и они снова медленно и методично принялись обшаривать пожарище. Спустя какое-то время мы с Гринуэем, стоявшие на раскисшем краю болота, увидели, что к нам кто-то приближается и несет нечто, завернутое в брезент.

Подойдя, работник протянул нам свою находку:

– Похоже на сковородку, сэр. Осторожнее! Ужасно горячо.

Гринуэй осторожно взял сверток и тут же, охнув, бросил его в коричневую лужу рядом с нами. К моему удивлению, сковородка с громким шипением полностью ушла под воду. Гринуэй нагнулся и вытащил ее, теперь остывшую. Он вернул жилет, в который оказалась завернута находка, его владельцу, а сковороду передал мне.

Несмотря на купание, она оставалась теплой.

– А здесь глубоко, – заметил я, указывая на лужу.

– Да ведь это не природная лужа, – ответил Гринуэй. – Мы их зовем цыганскими колодцами.

Увидев мое озадаченное лицо, конюх поспешил объяснить:

– Скажем, вы стали лагерем где-то здесь, где нет проточной воды. Что делать? Под землей вода есть, поэтому вы роете глубокую яму. Уходите ненадолго, а когда возвращаетесь, ваша яма полна воды. Но пить ее нельзя. Эта вода нехорошая, грязная. Вы вычерпываете ее до тех пор, пока яма снова не опустеет, и снова ждете. Вскоре вода снова просочится наверх и заполнит яму, и на сей раз она вполне годится и для питья, и для готовки. Первая порция воды собрала всю грязь и послужила своего рода фильтром. Вот, видите… – Гринуэй зачерпнул воды и отпил, а остатки размазал по своему грязному лицу.

Я довольно нерешительно последовал его примеру. Несмотря на солоноватый привкус, вода оказалась вполне пригодной для питья.

Гринуэй кивнул:

– Да, такие ямы у нас называются цыганскими колодцами. Вот как поступают путешественники, если у них нет других источников воды.

– Значит, эту яму выкопали цыгане?

– Очень может быть, – ответил Гринуэй.

– А может, ее выкопал Бреннан? Он ведь поставил где-то здесь палатку…

– Может, и он. – Мрачно покосившись на яму, Гринуэй продолжал: – Но для лошадей такие колодцы опасны. Если она случайно попадет сюда, то может споткнуться, упасть и сломать ногу. Ну а если на лошади всадник, ему крупно повезет, если он не сломает ключицу или шею.

К нам подошел Бирсфорд:

– Мы не нашли женщину; только сковородку и пару жестяных тарелок, искореженных от огня. – Он посмотрел мне в глаза. – Еще мы нашли обуглившийся труп, но не человеческий, а лошадиный… Должно быть, пони подох еще до пожара. Обычно пони вовремя убегают от пожара на пустоши и очень редко попадаются в огненную ловушку. Во всяком случае, никаких человеческих останков мы не обнаружили.

– Хорошая новость, – ответил я. – Спасибо, что организовали поиски. И все же непонятно, где она.

– Я должен возвращаться, и мои ребята тоже, – сказал Бирсфорд. – Итак, жду вас в восемь!

Мы с Гринуэем медленно поскакали назад. Мне не очень удобно было смотреть на него снизу вверх. Но теперь мы успокоились и ехали мирно, как люди, которые вместе выполнили сложную задачу. Я понял, что более удобной возможности поговорить с конюхом у меня не будет.

– Расскажите о Бреннане, – попросил я. – Как я понял, его здесь не слишком жаловали, хотя особых причин для неприязни как будто не было?

– Верно, сэр. Некоторые наши, особенно те, кто постарше, довольно суеверны. – Гринуэй посмотрел на меня смущенно, будто извиняясь. – Старики считали, что крысолов приносит несчастье. Наверное, все дело в том, что он зарабатывал себе на хлеб таким ремеслом… ну и еще держался ото всех в стороне. Некоторые мамаши, какие поглупее, даже угрожали непослушным детям, что их, мол, «заберет Джед Бреннан»! После такой угрозы даже самый капризный малыш делался кротким, как ягненок.

– Почему считали, что он приносит несчастье? – не сдавался я.

Гринуэй, явно смутившись, забормотал:

– Да так… ерунда, слухи. Если горничная разбивала кувшин, когда Бреннан был рядом, она во всем винила крысолова. И так с любой мелочью, был он рядом или нет! Конечно, если что-нибудь случалось, а он в самом деле находился рядом…

Конюх умолк и, подавшись вперед, похлопал лошадь по шее.

– Например? – спросил я с напускной беззаботностью.

– Да ничего такого особенного, сэр.

– И все-таки? – не отставал я.

Гринуэй поерзал в седле.

– Один его терьер убил кота на кухне в «Прибрежном».

– Как это случилось?

– Откуда же мне знать, сэр? Кухарка клялась, что заперла кота в доме. У нас на конюшне завелась пара крыс, вот и позвали крысолова с двумя псами, чтобы их извести.

Надо сказать, собаки его работали аккуратно; приятно посмотреть. И так быстро, что просто не верится. Один подскакивает к крысе, хватает ее, тряхнет пару раз – и готово, шея сломана. Потом пес бросал дохлую крысу и бежал за другой. Они очистили конюшню, не успел я и глазом моргнуть!

Гринуэй замолчал; мне показалось, что продолжать ему не хочется.

Он как будто обо всем рассказал, кроме кота… я чувствовал, что коту еще предстоит сыграть свою роль, и напомнил конюху о его словах.

Гринуэй снова похлопал лошадь по шее и тяжело вздохнул.

По моему опыту, нерешительность свидетеля означает, что вы подходите к самому главному. Я терпеливо ждал.

Наконец, Гринуэй заговорил:

– Вдруг молодой Джо – помощник конюха – кричит: «Да там не крыса!» Мы с Бреннаном подбежали посмотреть, что там такое, и видим: два его пса рычат и рвут что-то на части. Бреннан заорал на них, но они не послушались. Пришлось ему пару раз пнуть их. Тогда они отпустили добычу, и я увидел, что они дрались из-за дохлого кота… нашего кота. Я его сразу узнал: он был черный, с белыми лапками и белым передником, очень красивый. Конечно, после того, как из-за него подрались терьеры, от его красоты уже ничего не осталось. Бреннан начал так ругаться, как не подобает христианину. Конечно, он боялся, что во всем обвинят его. Он заявил, что кот уже подох, когда его нашли собаки. Мол, от кошачьего запаха они возбудились и потому начали рвать его на части. Он заметил, что крыс они так не рвут. Ну, как бы там ни было, а кот подох. Сэм Каллоу, садовник, зарыл его где-то в парке. По его словам, у кота был проломлен череп. У терьеров очень сильные челюсти.

– Но кухарка утверждала, что заперла кота на кухне?

– Ей, наверное, тоже не хотелось быть крайней, – пояснил Гринуэй. – И потом, может быть, она в самом деле заперла кота, но кошки есть кошки; если они хотят выбраться и видят удобный случай, они уж его не упустят.

– Да, наверное, – согласился я.

Мне показалось, что Гринуэй все рассказал, пусть и нехотя, но он, к моему удивлению, снова заговорил:

– По правде говоря, сэр, хоть мы и называли кота кухонным, на самом деле раньше он был любимцем мисс Люси… то есть миссис Крейвен. Уж как она радовалась, когда ей подарили котенка! Очень она его любила. А мисс Роуч…

– Продолжайте, – велел я.

– Это не мое дело, сэр, – упрямо возразил конюх.

Я подумал: интересно, подействует ли на конюха довод, что я служу в полиции и потому от меня ничего нельзя скрывать? Может быть, и нет. Однако мне показалось, что ему есть что рассказать. Возможно, история с котом не имеет никакого отношения к делу, и все же…

– Ли, – сказал я, – последние несколько часов мы с вами работали дружно, как одна команда, тушили пожар на пустоши. Убийство в чем-то похоже на пожар. О нем узнают внезапно; иногда кажется, что для него не было никакого повода. Почему убили, за что – тайна. Но причина находится всегда. С пожаром, который мы только что потушили, все ясно: из-за жары загорелся сухой кустарник. Хотя я пока не выяснил, почему погиб Бреннан, причина наверняка есть. И я должен ее найти. Такая у меня работа. Очень нужно, чтобы я справился с задачей как можно скорее, потому что убийство имеет обыкновение пожирать все новые жертвы… как огонь. Один я не справлюсь. Мы разыщем убийцу, только если объединим усилия.

– Умеете вы сказать нужные слова! – с восхищением произнес Гринуэй. – В этом вам не откажешь. Наверное, у вас в Лондоне все такие? Уж от Ната Гослинга таких красивых слов не дождешься. И даже наш священник… по-моему, и он не умеет так красиво выражаться.

Я не выдержал и расхохотался, хотя у меня першило в горле.

– Спасибо, Ли, но не перехваливайте меня. Лучше расскажите о мисс Роуч и коте. Не забывайте, что я полицейский и умею, если нужно, держать язык за зубами.

– Да ведь и рассказывать-то почти нечего, – робко ответил Гринуэй. – Мисс Роуч не нравилось, что ее племянница держит кота в гостиной или в других господских комнатах. Он драл мебель и шторы… Она говорила, что от его когтей один вред. Кошки любят поточить когти, а коготки у них хоть маленькие, но очень острые. И потом, кот был не очень хорошо воспитан. Однажды наделал лужу прямо на персидском ковре. «Ну вот! – говорит мисс Роуч. – Надо его утопить». Ее, сэр, трудно винить… Но мисс Люси, то есть, извините, миссис Крейвен, и слышать не хотела о том, что ее любимца утопят или еще как-то удалят. В конце концов кота сослали на кухню, а кухарка была только рада, потому что он оказался отличным мышеловом… – Гринуэй помолчал и продолжал: – Лично я тоже считаю, что всякая скотина должна сама зарабатывать себе на пропитание. Правда, я деревенский… Сначала миссис Крейвен часто ходила на кухню навещать своего любимца. Играла с ним, таскала ему всякие лакомые кусочки… А потом, по словам кухарки, она как будто утратила к нему всякий интерес и перестала спускаться в кухню. К тому же и срок у нее подходил… – Гринуэй приложил кулак ко рту и деликатно кашлянул. – Вы понимаете, о чем я, сэр? У молодой леди другие дела были на уме. А все-таки, по-моему, она огорчилась, когда миссис Уильямс сказала ей, что кот подох.

– И все? – спросил я.

– Да, сэр, и все.

Я беседовал со многими свидетелями и понимал, что какая-то мелочь осталась недосказанной.

– Ли, мы должны действовать сообща, – напомнил я.

Гринуэй принялся расчесывать лошади гриву.

– Да мне и сказать-то больше нечего, сэр… так только, подумалось мне…

Я ждал. Гринуэй украдкой поглядывал на меня сверху вниз, желая выяснить, отстал я от него или нет. Увидев, что нет, он вздохнул:

– Я вот что подумал… Может быть, на самом деле мисс Роуч так взъелась на кота потому, что миссис Крейвен его подарил мистер Бирсфорд.

– Вот как? – воскликнул я. Удивительная новость!

– Да, сэр. Вскоре после того, как миссис Крейвен приехала сюда из Лондона, но до того, как подошел ее срок, она гуляла по берегу и познакомилась с мистером Бирсфордом. Они разговорились, и она, наверное, намекнула, что здесь ей очень одиноко. В следующий раз пошла она гулять, как вдруг подходит к ней мистер Бирсфорд, вроде бы случайно, понимаете… – Гринуэй забылся настолько, что хихикнул. – Подходит к ней и говорит: «У меня для вас кое-что есть, чтобы, мол, составить вам компанию». И достает из кармана пальто котенка. Миссис Крейвен очень обрадовалась – и то сказать, она ведь еще совсем молоденькая! Она отнесла котенка домой и радовалась, как девочка. Но мисс Роуч совсем не обрадовалась подарку. Вот почему ей так не терпелось избавиться от кота, если вы понимаете, о чем я.

– Понимаю, – задумчиво ответил я.

– Ну вот, теперь вы все знаете, – с облегчением вздохнул конюх. – Больше я ничего не знаю, так что не тратьте на меня понапрасну ваши сладкие речи.

Последовав его совету, остаток пути я посвятил размышлениям. Я приехал сюда для того, чтобы расследовать обстоятельства одной смерти. Однако в «Прибрежном» за последнее время случилось три смерти, пусть даже убийством стала лишь одна из них.

Во-первых, погиб кот миссис Крейвен. Затем ребенок миссис Крейвен. И наконец, крысолов.

Пожар тлел здесь задолго до того, как умер Бреннан… и кто-то усердно раздувал его.

– Ли, – сказал я, – вопросов к вам у меня больше нет, но я хочу попросить вас об одной услуге. Будьте добры, попросите Каллоу выкопать из земли кота.

– Выкопать?! – вскричал Гринуэй, разворачиваясь в седле и глядя на меня вытаращенными глазами.

– Да, он наверняка помнит, где закопал его. Только никому не говорите, о чем я вас попросил. Дело это деликатное. И Каллоу скажите, чтобы держал язык за зубами – и работал так, чтобы его никто не видел.

– Да ведь теперь от него только косточки остались, – возразил Гринуэй.

– Вот именно… кстати, попросите Каллоу, чтобы копал осторожнее и не дробил кости. Пусть сложит их в своем сарае и сразу зовет меня или сержанта Морриса. Нам нужно их осмотреть.

– Ну и странная же у вас работа, – покачал головой Гринуэй. – Или, может, у вас в Лондоне так заведено? Нат Гослинг ни разу не просил выкапывать дохлых кошек… Ладно, я передам Каллоу.

Мое возвращение в «Желудь» произвело еще большую сенсацию, чем наше первое появление.

– Господи помилуй! – воскликнула миссис Гарви, всплеснув руками. – Дженни! Дженни! Скорее ставь чайник и все кастрюли на огонь! Инспектору Россу нужна ванна!

Не в силах дожидаться горячей воды, я пошел на конюшню, скинув сюртук и рубашку и, попросив Морриса накачать воды из колонки, вымыл голову.

Тем временем в углу двора поставили ванну для меня: большое жестяное корыто, причудливо окруженное живой изгородью, на которую набросили лошадиные попоны, чтобы скрыть меня от посторонних глаз.

Я поспешил забраться в ванну. До чего же приятно вымыться теплой водой!

– Моррис! – крикнул я.

Голова и плечи сержанта показались с той стороны импровизированной ширмы.

– Миссис Бреннан пропала без вести, – сообщил я, щедро намыливаясь большим куском мыла, которым снабдила меня миссис Гарви. – Но я выяснил кое-что любопытное. – Я рассказал ему о дохлом коте. – Тут есть над чем подумать! Какое-то время назад сюда приходит крысолов Бреннан; судя по всему, он бывает в этих краях регулярно… Погибает кот – возможно, от зубов его терьеров. Потом Бреннан возвращается. В тот раз его приход совпал с родами миссис Крейвен. Через несколько дней девочку находят мертвой в колыбели. Мы должны отыскать врача и выслушать, что он нам расскажет о смерти новорожденной. Бреннан уходит, и несчастные случаи прекращаются. И вот он появляется снова – и сейчас уже погибает сам. Всякий раз смерть связана с «Прибрежным». Возможно, три случая не имеют между собой ничего общего, но… по-моему, уж слишком много тут совпадений.

Как выяснилось, Моррис тоже не тратил времени даром и благоразумно решил послушать местные сплетни. Он подтвердил, что деревенские считали Бреннана предвестником несчастья.

– Миссис Гарви рассказывает, что после его прихода у коровы родился двухголовый теленок, а один раз свинья заспала приплод… Здесь, сэр, народ очень доверчивый. По ее словам, в прошлом году подручный, которого она наняла, упал с крыши и сломал себе ногу, как только Бреннан вошел в бар.

– Что ее подручный делал на крыше? Они что, наливают пиво через трубу?

– Нет, сэр, он прибивал черепицу, оторвавшуюся в грозу.

– Значит, он просто поскользнулся и упал. Свинарь не следил за свиноматкой, которая только что принесла приплод. Ну а двухголовый теленок… Насчет его не знаю. Похоже на какой-то курьез, который показывают за пенни на ярмарках. И вообще, скорее, это место приносило несчастье самому Бреннану, а не наоборот!

– Я, сэр, поговорил и с горничной, которая вытирает пыль в холле, и показал ей орудие убийства. Она уверена, что нож тот самый, какой всегда лежал у них на столе. Им вскрывали письма и взрезали бечевку на пакетах. По ее словам, она узнала нож по сколу на эмали. Мне она показалась вполне разумной женщиной, она уже не глупая девчонка. И все равно никогда ничего не знаешь заранее. Может, ей просто хотелось поважничать, вот она и сделала вид, будто ей есть что сказать. Сколько раз с таким встречался, – мрачно подытожил Моррис. – Обыкновенно жизнь здесь тихая, скучная; только и разговоров, что о парне, который упал с крыши…

Я тоже мог вспомнить многочисленных свидетелей, которые готовы были говорить что угодно, лишь бы понежиться в лучах славы, пусть всего несколько часов. И все же ошибки иногда совершают от чистого сердца. Неоднократно я приходил в отчаяние, пытаясь выяснить, как выглядел преступник, которого видело множество свидетелей! Одни говорили, что он высокий, другие – что коротышка, третьи описывали его толстым, четвертые – тощим; одни говорили, что он в сапогах и бриджах, другие – что он был в сюртуке и без рубашки…

– Ну, может быть, мы все-таки добились некоторых успехов, – сказал я, чтобы подбодрить Морриса.

Потом я вспомнил, что время не ждет.

– Сержант, будьте так добры, передайте мне полотенце. Сегодня вечером я ужинаю у местного землевладельца.

– Уж лучше вы, чем я, – буркнул Моррис, передавая мне полотенце. – Миссис Гарви угощает вареным окороком и пудингом с коринкой – к тому же рядом со мной не будет стоять лакей и следить, правильный ли я взял нож! Только не подумайте, инспектор Росс, будто я вас в чем-то таком подозреваю.

– Спасибо за доверие, сержант!

Глава 15

Инспектор Бенджамин Росс

Хотя я не сомневался, что кормят у Бирсфорда прилично, я невольно позавидовал вареному окороку и пудингу с коринкой, о которых мечтал Моррис, а также уединению «салона». Там можно наедаться в свое удовольствие. Правда, и Бирсфорд показался мне малым неплохим, но все же предстояло отужинать с местным сквайром!

Бирсфорд сердечно приветствовал меня у двери. В холле я увидел обширную коллекцию охотничьих трофеев. За нами следили стеклянными глазами чучела птиц, лиса с оскаленной мордой и огромная рыбина («Она из гипса, оригинал протух», – сообщил мне Бирсфорд). На стенах висели различные картины и гравюры: охотничьи сцены, состязания в стрельбе, пара морских пейзажей и линейные корабли военно-морского флота. То есть обычный хлам, который встречаешь, как правило, в семейном доме сельского джентльмена и землевладельца.

Однако в столовой нас ждало нечто совершенно иное.

– Боже правый! – не удержался я. – Вот это коллекция!

Вся противоположная стена над камином была увешана кинжалами, мечами, кортиками и стрелковым оружием; некоторые экспонаты показались мне старинными.

– А, вот вы о чем! – небрежно заметил Бирсфорд. – По словам экономки, горничная очень недовольна: ей приходится взбираться на стул, чтобы вытереть с них пыль. Но со стены я их не сниму. Коллекция по-своему, пусть и необычным образом, отражает историю моей семьи. Мой дядя, сэр Генри Мигер, собрал похожую коллекцию, только куда обширнее. Бирсфорды и Мигеры веками женились друг на друге и связаны узами родства. Мигеры всегда посылали младших сыновей во флот. Мы же, Бирсфорды, все до одного сухопутные крысы! Так что многое из того, что вы здесь видите, – свидетельство нашей фамильной связи.

– Интересно… – довольно робко начал я.

Но Бирсфорд меня опередил:

– Вы, наверное, хотите спросить, не пропадал ли в последнее время какой-либо экспонат из моей коллекции? Уверяю вас, все на месте и все на своих местах. Поверьте мне, сразу… сразу после того, как увидел, как тот малый, Бреннан, лежит с ножом в горле… я прибежал домой и все внимательно осмотрел. Я… может быть, вам покажется странным… – Он внезапно осекся.

Настала моя очередь читать его мысли.

– Вы надеялись, что какой-нибудь вор украл резной кинжал из вашей коллекции, и тот, который торчал из горла Бреннана, не из «Прибрежного».

– Конечно, я на это надеялся, я молился об этом, – тихо, но с чувством ответил Бирсфорд. – Не то чтобы кинжал украли именно у меня… лишь бы он оказался не оттуда!

Он взял себя в руки, смерил меня многозначительным взглядом и довольно сухо добавил:

– Вот видите, инспектор Росс, я от вас ничего не скрываю! Как говорится, выкладываю на стол все карты!

Я заверил, что высоко ценю его откровенность. Но мне стало любопытно, насколько хорошо Бирсфорд помнил все экспонаты своей коллекции и их точное положение на стене. Например, заметит ли он, что несколько экспонатов слегка сдвинули, чтобы прикрыть пустое место?

Кстати, о столах… Обеденный стол оказался небольшим, что было очень кстати, так как мы с хозяином дома си дели друг напротив друга на противоположных концах. По-моему, нелепый обычай, ведь издали очень неудобно переговариваться… Может быть, так распорядились нарочно? Между нами сохранялась дистанция; расстояние препятствовало лишней близости. Неужели Бирсфорд решил, что мне будет неловко допрашивать его со своего места? Во всяком случае, он сразу выбил у меня почву из-под ног – но не до конца. Полицейский всегда остается полицейским, даже когда он не на службе, с чем Лиззи наверняка согласится первой. Рано или поздно мне пришлось бы потолковать с Бирсфордом относительно того, что произошло в имении его соседей, и лучшего случая, чем сегодня, у меня не будет.

Кроме того, со своего места я мог ненавязчиво разглядывать хозяина. На мой взгляд, ему было слегка за тридцать; темно-русые волосы он стриг довольно коротко. Подбородок квадратный; нос короткий; лицо румяное. Позже, когда он, возможно, наберет вес и станет не таким спортивным, он превратится в настоящего Джона Буля – типичного англичанина. Сложен он был хорошо и явно тяготел к жизни на свежем воздухе. Возможно, он редко сидит дома, в четырех стенах. Не хочу сказать, что Бирсфорд запустил свой дом, но я заметил в нем в основном унаследованные вещи, доставшиеся ему от предков. Здесь не ощущалось настоящего уюта. Наверное, многие дамы считали, что ему нужно жениться.

Отсутствие жены, которая вела бы дом, подчеркивалось приходом пожилого дворецкого, которого сопровождала неуклюжая тощая девица в домашнем чепце. Похоже, прислуживать за столом ей велели совсем недавно, оторвав от выполнения привычных обязанностей. После того как мы покончили с супом, они кое-как собрали посуду; поднос в руках девицы угрожающе качался.

Когда мы снова остались наедине, Бирсфорд заговорил:

– Имейте в виду, Росс, миссис Крейвен никак не могла совершить это черное дело!

Он выжидательно посмотрел на меня и, видя, что я молчу, продолжал:

– Она просто не в состоянии его убить! Она слишком слаба, слишком хрупка. Ей не хватило бы на такое ни физических, ни душевных сил. Да и зачем ей прибегать к насилию? Кажется, у вас принято говорить о мотиве. Так вот, какой у миссис Крейвен мог быть мотив, чтобы напасть на простого работягу… на крысолова, ради всего святого!

– Я ни в чем не обвиняю миссис Крейвен, – ответил я. – По той простой причине, что я пока еще никого не обвиняю. Но, поскольку вы сами заговорили о мотиве, позвольте заметить, что в последний раз, когда Бреннан наведывался сюда, его визит совпал с рождением и, вскоре после того, смертью ребенка миссис Крейвен. Может быть, она почему-либо связывает его появление с тем печальным событием. Насколько я понимаю, в местном обществе считается, что Бреннан приносил несчастье.

Бирсфорд презрительно фыркнул:

– Работники и их жены, возможно, и верят в такие сказки. Но только не Люси Крейвен. Вы всерьез считаете, что она могла верить, будто Бреннан сглазил ее ребенка?

Да ведь чтобы верить в такое, надо быть умалишенным, а она не умалишенная!

Он постепенно повышал голос. Положил обе ладони на столешницу и агрессивно приподнялся, опираясь на них.

Тут нас перебили; вернулись слуги, неся кусок жареной свинины и два соусника, из которых шел пар. Блюда и соусники балансировали на подносе, который несла неуклюжая девица. Дворецкий поставил свинину на вспомогательный стол. Бирсфорд откинулся на спинку стула и махнул рукой. Я так и не понял, то ли он просил меня не обращать внимания на его тон, то ли приказывал дворецкому продолжать. Девица со звоном поставила соусники на стол.

– Я питаюсь просто, – продолжал Бирсфорд, словно оправдываясь. – Надеюсь, вы не против?

– Очень этому рад! – ответил я. – После сегодняшних трудов мне кажется, что я умираю с голоду.

Бирсфорд немного успокоился и заговорил теплее:

– Спасибо вам за помощь… В такую погоду у нас иногда случаются пожары. Сильного дождя не было уже давно. Фермеры радуются теплу и хорошему урожаю, но вереск на пустоши пересыхает и загорается, как порох. Вот почему я всегда держу наготове свою маленькую пожарную бригаду.

– Яблочный соус, сэр? – спросила у меня девица и, не дожидаясь ответа, щедро полила им мясо.

– Сбоку, Сьюзен! – прошипел старый дворецкий.

Девица страшно перепугалась и едва не задела локтем мое ухо. Она задумчиво уставилась в мою тарелку, словно собираясь убрать оттуда излишки соуса.

– Все в порядке, – успокоил ее я.

Когда дворецкий и девица ушли, Бирсфорд криво улыбнулся:

– Видите ли, прислуги у меня немного. Я холостяк, и большой штат мне ни к чему. Я нанимаю супружескую пару; мужа вы только что видели. Он служит дворецким и управляющим; его жена – экономкой и по совместительству кухаркой. Горничная – их племянница. Девица умом не блещет, и я нанимаю ее только ради них.

Бирсфорд в самом деле казался порядочным малым. Очень жаль, что Люси Роуч не выбрала в мужья его вместо отсутствующего Джеймса Крейвена. Но, может быть, она просто не успела с ним познакомиться в свое время? Надо будет посоветоваться с Лиззи. Женщины в таких делах лучше разбираются.

Бирсфорду явно хотелось поговорить о миссис Крейвен, но он боялся ссориться со мной.

– Прошу меня извинить за излишнюю пылкость, но вопрос этот чрезвычайно меня волнует, и вы наверняка понимаете, что я не притворяюсь. Вы предположили, что Люси, точнее, миссис Крейвен… связывает появление Бреннана с потерей своего ребенка. Она в самом деле очень тяжело перенесла гибель малютки. Ее не могли убедить пойти на похороны. На некоторое время… – Он помолчал, но затем решительно выставил вперед подбородок и продолжал: – Я не скажу вам ничего такого, чего вы не можете узнать от других. Некоторое время Люси, потеряв рассудок, бродила по деревне и по всей округе. Все ее жалели. Но потом она стала подходить к женщинам с младенцами и требовала, чтобы ей показывали детей… Вполне понятно, мамаши были недовольны этим. Кто-то из них или их мужей пожаловался священнику. Тот отправился в «Прибрежный» и устроил скандал. После чего Люси перестала подходить к местным жителям, точнее, она перестала ходить в деревню. Наверное, ей запретили тетки, а тех подстрекал священник… Вот уж кого можно назвать старой бабой – больше, чем кого-либо из них! Сообразив, что критикует соседей, Бирсфорд поспешил добавить:

– Не сомневаюсь, тетки Люси – дамы вполне достойные, но помешаны на респектабельности и по натуре сухие и черствые особы. По словам доктора Бертона, нашего местного костоправа, все дело в шоке после потери ребенка и последствий родильной горячки. Но теперь ей лучше. Поверьте, я с ней разговаривал… – Бирсфорд смутился. – Мы с ней время от времени продолжали встречаться на пляже… Разумеется, совершенно случайно! Люси любит там гулять. Не думаю, что ей очень весело живется с тетками. Конечно, ее тетки не виноваты, но они… как бы получше выразиться… типичные старые девы, которые понятия не имеют, чем ее занять, как ее утешить или… в общем, ни о чем.

«Ну а ты, – подумал я, – считаешь, что гораздо лучше способен ее утешить!»

– Я нисколько не сомневаюсь, – решительно продолжал Бирсфорд, – что Люси Крейвен так же нормальна, как мы с вами. Пожалуй, склонна к меланхолии, но какая молодая женщина на ее месте вела бы себя по-другому? Не знаю, зачем ее родным понадобилось приглашать доктора из Лондона.

Он снова начинал горячиться. Я не без удивления подумал: нам обоим не нравится, что Лефевр находится в обществе любимых нами женщин.

– Вы знакомы с доктором Лефевром? – спросил я.

– Еще нет. Но собираюсь познакомиться с ним до того, как он вернется в Лондон, и сказать, что в его советах и вмешательстве здесь не нуждаются! – последовал резкий ответ.

Я решил, что пора сменить тему.

– Вы сами никогда не пользовались услугами крысолова Бреннана?

– Что? – Бирсфорд задумался, словно представлял, как отправит доктора Лефевра в Лондон и запретит ему возвращаться. – Бреннана? Нет, ни разу. У меня есть свой терьер.

Он указал на собаку, о которой шла речь; пес лежал чуть поодаль, положив голову на лапы, и пристально следил за нами своими глазами-пуговицами.

– Не помню, когда в нашем доме последний раз видели крысу. Они чуют пса и обходят дом стороной. На конюшне, конечно, крысы водятся… и на ферме тоже. Но их обычно неплохо ловят живущие там собаки.

– Значит, сюда Бреннана никогда не звали?

– Нет, хотя можно спросить Грегсона, не видел ли он и его жена Бреннана в его последний приезд.

Вернулся пожилой дворецкий.

– Грегсон! – обратился к нему хозяин. – Вы видели Бреннана или его жену в деревне до того, как он умер?

– Нет, сэр, – тут же ответил дворецкий. – Да ведь я никаких отношений с ним не поддерживал. По-моему, он был мошенником… Хотя о покойниках не принято говорить плохо, он все-таки был мошенником до мозга костей. Он знал, какого я о нем мнения, и старался не показываться мне на глаза.

– Почему вы считали его мошенником? – спросил я.

– Достаточно было взглянуть на него! Скользкий, мерзкий тип, и лицо у него было такое… хитрое. У нас его никто не любил. И потом, он приезжал из Лондона, а все знают, что там полным-полно плутов и мошенников.

Бирсфорд посмотрел на меня, словно извиняясь, но я в чем-то согласился с Грегсоном. В Лондоне в самом деле много мошенников, крупных и мелких, и мне, к несчастью моему, приходилось встречаться со многими из их братии. И все же неприязнь Грегсона к Бреннану, похоже, вызвана не какими-то конкретными фактами, а общим недоверием к чужаку.

– Ну а цыганка, которая продает прищепки? – спросил я у старика. – Вы или ваша жена недавно видели ее?

Возможно, она приходила сюда в прошлый вторник.

Грегсон смерил меня задумчивым взглядом:

– В день убийства? Нет, я ее не видел. Но я спрошу жену.

Чуть позже, подавая портвейн, дворецкий сообщил, что во вторник, ближе к середине дня, к ним действительно приходила цыганка. Миссис Грегсон купила у нее несколько прищепок.

– Но ни Бреннана, ни женщину, которую он называл своей женой, моя жена не видела. – Грегсон многозначительно посмотрел на нас.

– Нужно срочно найти жену Бреннана, – сказал я, обращаясь к Бирсфорду, когда дворецкий, шаркая ногами, снова ушел. – Дело не терпит отлагательств. Не могла же она провалиться сквозь землю! Да и ту таинственную цыганку тоже не мешало бы разыскать.

Бирсфорд обещал, что сделает все возможное, чтобы помочь мне.

– Я рад, что миссис Бреннан не сгорела на пожаре… И все же мне тоже хочется удостовериться в том, что она не пострадала, – заметил он. – После смерти мужа она, наверное, осталась в крайней нищете; она нуждается в деньгах.

Мое желание разыскать жену Бреннана проистекало вовсе не из альтруистических порывов, но я согласился с Бирсфордом.

В гостиницу я возвращался пешком; путь мне освещали только звезды да фонарь, который дал мне Бирсфорд. Кругом царила такая тишина, что мне невольно стало не по себе, как Моррису на кладбище. Одиночество давило на меня. В дербиширском шахтерском поселке, где прошло мое детство, тихо не бывало никогда, даже ночью. Одни шахтеры возвращались со смены; навстречу им шла другая партия, которая направлялась в забой. Мерцающий фонарь или скрип тяжелых рабочих ботинок означал приближение этих вымазанных угольной пылью фигур, почти невидимых в темноте. И все же всегда можно было понять, что они рядом – или устало бредут домой, на ходу переговариваясь со своими сменщиками, которые ненадолго выныривали из мрака.

Ну а здесь? Здесь мне казалось, что я совершенно один, как потерпевший кораблекрушение моряк на необитаемом острове. Лиззи потом призналась, что испытала то же самое чувство, когда приехала сюда. (Она уже успела понять, хотя я ничего ей не говорил, что туземцы не всегда бывают дружелюбны.)

Мне хотелось повторить вопрос сержанта Морриса: куда запропастились все местные жители? В Лондоне всегда оживленно. Вечером на улицах горят газовые фонари, хотя дневных прохожих сменили многочисленные ночные обитатели. Тишины нет; гремят колеса, шелестят шаги. Тут внезапный крик, там оживленный спор, свист, мелодичный или не очень, – тех, кто идет домой один и старается, как может, поддержать настроение.

Некоторые такие ночные пташки выходят из дому по вполне невинным поводам; они идут на работу, с работы или возвращаются из увеселительных заведений. Другие, как я прекрасно знал, заняты более зловещими и менее почтенными делами. Размалеванные девицы манят прохожих разделить с ними вечерок – и многие из них ровесницы Люси Крейвен или даже моложе ее. Ярко горят окна питейных заведений и борделей. Неудачники и транжиры, пошатываясь, возвращаются домой с пустыми карманами и больной головой, оставив в вышеуказанных заведениях все свои деньги. Редко когда никто не пристанет к одинокому прохожему на улице. Во всех переулках валяются бездомные калеки или пьяницы, не в силах больше сделать ни шагу. Они, может, и пошевелятся, когда мимо размеренной походкой проходит констебль и светит своим налобным фонарем во все ниши и темные углы. Вор, обчищающий карманы зевак, часто успевает улизнуть до того, как на него обрушится карающая рука закона. Да, в Лондоне редко бываешь один. Большой город никогда не спит.

Здесь же, наоборот, жизнь начинается с восходом солнца и после заката замирает. Деревенские жители встают с первыми лучами солнца и ложатся, когда горизонт окрашивают последние лучи. Они как будто боятся темноты. Даже бродяги и бездомные, чей костер, возможно, видела Лиззи из окна, нашли себе укрытие и не отваживаются высовывать оттуда нос до рассвета. Сельские жители запираются в своих домах и крепко спят; никто не провожает по дороге одинокого путника вроде меня. Только браконьер может рыскать во мраке. Но браконьеры боятся попасться на глаза егерю, поэтому, услышав шаги, постараются спрятаться подальше.

В поле справа от меня паслись лошади; приятно было слышать их фырканье. Хорошо сознавать, что рядом есть живое существо! Лошади тихо брели за мной по ту сторону живой изгороди, пока я не очутился напротив другого поля. Я слышал, как они ходят, и чувствовал их запах; до меня долетало даже тепло их тел. Им было любопытно, кто там идет по дороге; возможно, им тоже недоставало общения. Я часто спотыкался – отчасти из-за темноты, а отчасти от портвейна, к которому я не привык; он притупил мои чувства.

Должно быть, я казался диковинкой всем сельским созданиям, и людям, и животным. Они были у себя дома; только я находился не на своем месте. Местные жители казались мне такими же странными. Я невольно снова задумался над тем, с какой целью меня направили сюда. Не потому ли, что местное начальство боялось скандала и, чтобы не дать ему разгореться, желало раскрыть дело как можно быстрее? А может быть, они гораздо больше боятся истины, которая откроется мне, и все надеются, что мне так и не удастся до нее докопаться?

Если так, они выбрали не того человека.

Глава 16

Инспектор Бенджамин Росс

На следующее утро, в соответствии с нашим с Лиззи замыслом, я отправился на кладбище, намереваясь подождать там их с Люси. Кроме того, мне хотелось взглянуть на могилу ребенка миссис Крейвен. На могиле лежал увядший букетик полевых цветов; помимо него, я не заметил ничего примечательного. Я повернул к церкви, и тут меня окликнули:

– Доброе утро, сэр!

Ко мне быстро ковылял старик с радостным выражением лица. Сердце у меня упало. Может быть, передо мной здешний долгожитель, которому не терпится поделиться со мной подробностями своей биографии?

– Джарвис! – отдуваясь, произнес старик, поравнявшись со мной. – Я сторож этого прекрасного храма.

– Доброе утро, мистер Джарвис, – ответил я. – А я как раз…

– Посетили наши края! – просиял старик, потирая руки. – И хотите осмотреть церковь. Наверное, хотите, чтобы я открыл ее?

Я открыл было рот, собираясь просить его не трудиться, но потом передумал. Как мне объяснить свое присутствие? Кроме того, когда придут Лиззи и миссис Крейвен, нам понадобится уединенное место, где можно поговорить без посторонних.

– Да, будьте так добры, – попросил я.

– Пойдемте, пойдемте со мной, сэр! – воскликнул Джарвис, энергично ковыляя назад. Он размахивал руками, очевидно призывая меня последовать за ним.

У церкви он принялся возиться со связкой ключей, огромной, как у тюремщика; громко звякая ключами, он наконец нашел нужный и вставил его в замок. Старая дубовая дверь со скрипом отворилась.

Внутри пахло пылью от старых подушечек, какие подкладывают под колени при молитве, свечным воском и застоявшейся водой из-под цветов. Следом за стариком я спустился по двум стертым каменным ступеням, и мы очутились у нефа.

– Эту церковь построил сам Вильгельм Завоеватель! – с благоговейным видом произнес мой провожатый.

Закругленные арки и массивные колонны свидетельствовали о том, что церковь в самом деле является памятником норманской архитектуры. Я что-то буркнул, изображая заинтересованность.

– Вы, наверное, уже заметили, сэр, что витражей у нас в храме нет. Их выбил Кромвель! Сохранились лишь от дельные фрагменты вон в том окне, видите? Их нашел прежний священник и велел вставить в современное окно. Очень наш прежний священник любил старинные вещи.

Интересно, подумал я, когда жил «прежний» священник? Наверное, сам Джарвис тогда был подростком, а жители побережья с замиранием сердца ждали прибытия в пролив Солент наполеоновского флота.

– Сюда! – позвал Джарвис, снова размахивая рукой, – Там очень интересная гробница!

Пытка продолжалась. Я кротко последовал за ним и вскоре очутился перед простым каменным памятником в форме гроба без какой-либо надписи на крышке.

– Вот могила крестоносца! – объявил Джарвис, торжествующе указывая на нее.

Я не стал спорить с церковным сторожем, хотя подозревал, что в саркофаге может лежать кто угодно. Впрочем, он и в самом деле казался очень старым. Я изобразил приличествующее случаю восхищение.

– А вон там, на стене, – скрюченным пальцем Джарвис ткнул куда-то вверх, – очень красивая мемориальная табличка, тонкая работа. Табличка принадлежит семейству Мигер, сэр. Они местные землевладельцы.

О Мигерах я слышал от Эндрю Бирсфорда. По наитию я спросил, имеются ли такие же таблички у семейства Бирсфорд. Оказывается, и у Бирсфордов имелся целый ряд мемориальных медных табличек.

– Все они были людьми выдающимися, сэр, взять хоть…

Я понял, что сейчас последует полная история семьи Бирсфорд, за которой, несомненно, меня ждут биографии всех до единого Мигеров. Джарвис еще не окончит свой рассказ, когда придут Лиззи с миссис Крейвен.

– Спасибо, что потратили на меня столько времени, – перебил я сторожа, поспешно протягивая ему полкроны. – Можно попросить вас ненадолго оставить церковь открытой, чтобы я мог все рассмотреть подробнее?

– Я вернусь, чтобы запереть ее, только в полдень, – заверил старик, кладя монету в карман. – Так что можете не торопиться. А я ведь знаю, кто вы. Вы – тот самый приезжий из Лондона. Вы страж порядка, да-да, значит, я спокойно могу оставить церковь на ваше попечение. Вы не станете вырезать на колонне свое имя или воровать молитвенники. Наверное, у вас в Лондоне церкви и вполовину не такие красивые, как наша? – Старик доверчиво посмотрел на меня снизу вверх.

– Ну что вы, конечно нет! – ответил я. Мой ответ его как будто порадовал.

Я не удивился тому, что старик меня узнал. Кажется, он был одним из двух стариков, которые сидели в баре «Желудя», когда мы с Моррисом только приехали. Сторож заковылял прочь, а я с облегчением вздохнул.

Избавиться от Джарвиса мне удалось очень вовремя. Когда я снова вышел на солнце, то увидел, что к церкви приближаются Лиззи и Люси Крейвен. Я снял шляпу и зашагал им навстречу, стараясь придать себе по возможности безобидный вид.

– Люси, – произнесла Лиззи, когда я подошел, – это инспектор Росс, о котором я вам рассказывала. Он хочет с вами поговорить. – Она взяла Люси за руку. – Вам совершенно не о чем беспокоиться!

Мне и самому любопытно было взглянуть на миссис Крейвен. Вначале меня поразила ее молодость, о чем меня, впрочем, предупреждали. Затем я заметил, что она очень напугана.

– Не тревожьтесь, мадам, – обратился к ней я. – Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело, но я буду очень признателен, если вы уделите мне десять минут вашего времени.

Девушка посмотрела на меня ярко-голубыми глазами и простодушно заметила:

– Лиззи говорит, что вы хороший человек.

– Я благодарен мисс Мартин за рекомендацию. Но я еще и служу в полиции, как вам известно.

– Да, конечно, известно. Вы хотите спросить меня о том человеке, о Бреннане.

Лиззи хорошо подготовила почву. Миссис Крейвен говорила устало, но покорно.

– Будьте добры, расскажите о своей… находке, – попросил я. – Мне очень жаль, если воспоминания вас огорчают, но мне нужно все услышать из ваших собственных уст. Может быть, мы зайдем в церковь и присядем? Я попросил здешнего сторожа, Джарвиса, оставить церковь открытой.

Лиззи негромко сказала, что она погуляет по кладбищу и присоединится к нам через несколько минут. После того как она зашагала прочь, Люси со страхом посмотрела ей вслед.

– Прошу вас, мадам. – Я указал в сторону церкви. – Всего несколько слов, и все будет закончено.

Она кивнула, и мы зашагали к крыльцу, но у самого подножия она встревоженно спросила:

– А если Джарвис сейчас придет?

– Он не вернется до полудня – так он сам сказал.

– Мне бы не хотелось, чтобы нас заперли. Он может подумать, что вы ушли, и запрет дверь, пока мы с вами будем внутри.

– Поверьте, мадам, он знает, что я в церкви, а если вдруг вернется раньше, то услышит, как мы с вами беседуем. Все будет хорошо. Я дал ему полкроны.

Я улыбнулся; немного помявшись, она ответила мне робкой улыбкой.

– Скорее всего, он не станет спешить, – сказала она. —

Он отправился прямиком в «Желудь».

Следом за ней я зашел в полутемный, прохладный зал, и она села на скамью в заднем ряду, но лицом к двери. Она все-таки боялась, что сторож вернется раньше срока.

Я опустился на скамью рядом с ней.

– Не выношу, когда меня запирают, – тихо сказала она.

– Миссис Крейвен, вам в самом деле нечего бояться, – ласково проговорил я, хотя и понимал, что она имеет в виду не одну только церковь.

Страх можно и увидеть, и почувствовать. Моя собеседница дышала часто и неровно. Она крепко стиснула пальцы рук, лежащих на коленях. Я остро ощущал ее страх.

– Миссис Крейвен! – тихо позвал я.

Она наконец повернулась ко мне. На ее верхней губе блестели капельки испарины; в глазах читался ужас.

В детстве, когда я работал на угольной шахте, я был свидетелем многих несчастных случаев. Они навсегда запечатлелись в моей памяти; воспоминания были такими яркими, как будто все происходило вчера, а не много лет назад. Помню первого пони, которого привели для работы под землей. Должно быть, это было в 1837 или 1838 году; тогда мне не хватало ни сил, ни умения управляться с тяжелыми деревянными дверями-заслонками, которые направляли потоки воздуха. Спуск пони под землю оказался делом нелегким; поглазеть на происходящее собралась большая толпа. Даже усталые и голодные рабочие, чья смена закончилась (и среди них я), задержались, чтобы посмотреть, как все будет проделано.

С пони пришли двое мужчин. Им уже приходилось спускать пони под землю на других шахтах; они знали, что делать. Пони заставили лечь на землю; ноги согнули в коленях и связали. Бедное животное, мокрое от пота, лежало в неестественной для себя позе. С помощью нескольких человек пони перетащили на толстую попону, которой его обернули полностью, так что с одного конца торчала голова, а с другого – хвост. Получившийся «пакет» перевязали веревками и подцепили крюком. Пони повис в воздухе и пронзительно заржал от страха и обиды. Он закатывал глаза, раздувал ноздри. Животное медленно опускали в шахту. Мало-помалу он скрывался из вида: сначала хвост, затем обернутое попоной туловище и в последнюю очередь голова. Неподдельный ужас в глазах существа, спускавшегося во мрак, где ему предстояло провести остаток жизни, с тех пор преследовал меня. Позже вниз спустили еще двух пони, но я уже не смотрел.

Сейчас, сидя рядом с молодой женщиной, я вспомнил того пони. Люси Крейвен так очевидно боялась заточения либо в тюрьме, либо в сумасшедшем доме, словом, в застенке, куда ее могли упрятать до конца жизни…

– Я приехал не для того, чтобы обвинять вас, – сказал я. – Только чтобы выслушать ваш рассказ.

– Бреннан мне не нравился, – откровенно призналась она. – Мне не нравилось, как он на меня смотрит. Всегда смеялся, и не ртом, а глазами, понимаете? И еще он бил свою жену, я знаю.

– Откуда вам это известно, мадам?

– Я видела, как он ее ударил. – Люси вдруг замахнулась и изобразила удар, которому она была свидетельницей. – Вот так, а потом еще раз. А миссис Бреннан просто стояла и молчала. Она не защищалась и не плакала. Стояла как статуя и ждала удара.

– Когда это было?

Люси безвольно опустила руку. Взгляд у нее сделался рассеянным.

– Какое-то время назад. Он приезжал к нам довольно часто… – Она вскинула вверх подбородок и более решительным тоном продолжала: – Но я его не убивала.

– Никто не говорит, что убивали, мадам.

Люси сердито покачала головой:

– Никто не говорит об этом в открытую, зато все намекают… Меня считают сумасшедшей. Думают, что после потери ребенка я лишилась рассудка. Но я не сумасшедшая, и, когда я найду свою дочку, всем придется это признать!

Она повернулась ко мне:

– И потом, его убили, кажется, нашим ножом для писем? Значит, его взял кто-то из тех, кто живет в доме. Почему же не я, безумная?

Я подумал: возможно, миссис Крейвен очень боится; возможно, она заблуждается относительно смерти своего ребенка, но она далеко не глупа.

– Расскажите, что случилось в то утро, когда в дом пришел Бреннан, а вы с мисс Мартин отправились на прогулку.

– Ну да, совершенно верно, мы отправились гулять. Дошли до церкви и повернули домой. Потом я увидела того человека… доктора. – Ее передернуло. – Я убежала и от Лиззи, и от него.

– Вы имеете в виду доктора Лефевра?

– Да. Мне не нравится, что он приехал к нам. Говорят, его пригласили не из-за меня, но я-то знаю. Говорят одно, а думают другое…

Она замолчала. Я тоже ничего не говорил. Спустя какое-то время Люси Крейвен тихо продолжала:

– Я побежала в парк. Оттуда я собиралась выйти на пляж. Даже открыла калитку и шагнула за нее, но увидела вдали Эндрю Бирсфорда с его псом. Вы с ним знакомы?

– Да, миссис Крейвен, я знаком с мистером Бирсфордом.

– Значит, вы тоже знаете, какой он хороший человек. Мне не хотелось, чтобы он видел меня в таком состоянии. Мистер Бирсфорд всегда добр ко мне. Он помогает мне поверить, что когда-нибудь мне станет лучше. Так что вы понимаете, почему я не хотела встречаться с ним напуганная и злая. Я вернулась в парк и немного посидела на скамейке, чтобы отдышаться и успокоиться. Потом я подумала, что Лиззи может тоже прийти сюда и найти меня, а мне и ее не хотелось видеть. В дом я пойти не могла, так как знала, что там непременно с кем-нибудь встречусь. Признайтесь, вам кажется, что в «Прибрежном» легко уединиться? Только не для меня! Дело в том, что за мной следят, куда бы я ни пошла. Вот и Лиззи прислали сюда затем, чтобы она за мной следила. Она уверяет, что нет, и, наверное, сама в это верит. Но на самом деле дядя Чарлз нанял ее именно поэтому… – В ее голосе зазвучали горькие нотки.

Я подумал: может быть, она права. Что бы ни думала сама Лиззи о своем новом месте, на самом деле ее прислали для того, чтобы Люси Крейвен пореже бывала одна. Но почему они так боятся, что Люси останется без присмотра? Неужели считают, что она может навредить себе… или другим?

– Итак, – я постарался вернуть разговор к теме, которую мы обсуждали до этого неожиданного поворота, – вы сидели на скамейке в парке.

– Да, потом я встала и пошла куда глаза глядят. Я еще была расстроена. Потом я решила пойти в дальний угол парка и забраться в заросли рододендронов. Там меня не найдут… Я отправилась туда. И почти…

Она осеклась и замолчала, глядя вниз, на свои руки. Я заметил, что пальцы у нее дрожат.

– Может быть, позвать мисс Мартин? – предложил я. – Вам предпочтительнее, чтобы она была здесь?

– Нет-нет, это излишне. Я просто вспоминала… Я почти дошла, когда услышала шум.

Холодок пробежал у меня по спине.

– Что за шум?

– Как будто… как будто шуршали листья и трещали ветки. Как будто кто-то с силой продирался сквозь кусты. В основном там у нас посажены рододендроны. Они очень разрослись, кусты выше меня и очень густые, но пройти можно, если постараться. Я громко спросила, кто там. Потом я услышала еще звуки, другие, какой-то хрип. Увидела, что там кто-то есть; фигура, едва заметная, направлялась мне навстречу. Захотелось убежать, но колени подогнулись, и я потеряла способность двигаться. Я узнала Бреннана… он вышел из кустов и шагнул ко мне, но шел как-то странно, спотыкаясь, как будто ноги его не держали. Глаза у него были широко раскрыты и смотрели в одну точку. Руками он хватался за шею. Я увидела красное… красная кровь сочилась между пальцами и сбегала по рукам. Потом он отнял одну руку, и я разглядела, что кровь хлещет из раны на горле. От ужаса я словно приросла к месту; тело меня не слушалось. Бреннан вытянул руку и схватил меня за платье. Я отшатнулась и… толкнула его. Я не хотела делать ему больно. Хотела лишь, чтобы он не приближался ко мне, поэтому я уперлась ему в грудь ладонью и толкнула… Он снова издал странный звук и по пятился назад. А потом он упал. Из кустов выбежал его терьер; он стал нюхать Бреннана и трогать его лапой. Я осела на землю… убежать я не могла. Мне не хватало сил. По-моему, я и сама стала плакать или хныкать – во всяком случае, так говорит Лиззи. Она услышала и прибежала ко мне.

– Спасибо, – сказал я, когда она замолчала. – Вы все рассказали хорошо и ясно. Понимаю, насколько случившееся было болезненно для вас. Пожалуйста, помогите мне еще кое в чем. Меня интересует шум, который вы слышали перед тем, как появился Бреннан. Вы говорите, было похоже на то, как если бы кто-то продирался сквозь кусты. Может быть, это Бреннан шел к вам? Или кто-то, наоборот, спешил прочь?

Люси задумалась, а потом ответила:

– Не знаю.

– Что ж, пока на том и покончим.

Она вздохнула с облегчением. Мне очень не хотелось снова пугать ее, но у меня еще оставались вопросы.

– Простите, миссис Крейвен, можно узнать, сколько вам лет? К сожалению, по долгу службы полицейскому приходится задавать нескромные вопросы.

– На Рождество будет восемнадцать, – быстро ответила Люси; мне показалось, что она совсем не обиделась. В семнадцать лет день рождения – еще праздник, которого ждут с нетерпением и оптимизмом.

– И вы сирота – во всяком случае, так я понял?

– Да, с самого детства. Мой дядя Чарлз… был… моим опекуном до тех пор, пока я не вышла замуж. – Последние слова Люси произнесла с гордостью.

Ей не только почти восемнадцать; она еще и замужняя дама! Я начал понимать, почему ей так не терпелось выйти за Джеймса Крейвена. Она получила статус и уверенность в себе, которых ей, видимо, недоставало раньше. Однако права управлять своим состоянием все еще не было, и мне теперь предстояло коснуться деликатного денежного вопроса.

– Мне также дали понять, что наследство, оставленное вам родителями, помещено под опеку. Что вашим капиталом распоряжается дядюшка до тех пор, пока вам не исполнится двадцать один год.

На ее лице не отразилось ни единой эмоции.

– Да, и знаете, это очень досадно, когда бедный Джеймс так нуждается. Я ходила к адвокату; он тоже мое доверенное лицо и всецело находится под влиянием дяди Чарлза. Говорил со мной, как с малолетним ребенком. А ведь я замужняя дама! Они не позволили Джеймсу взять ни пенни.

«Зато ты уж ему позволила бы все, – подумал я сочувственно. – Ты бы с радостью позволила ему промотать все, что у тебя есть».

– Вашего мужа взяли в компанию Роучей, верно? Он получает жалованье.

Люси с досадой отмахнулась от моего вопроса:

– Да, но его вынудили поехать в Китай. Дядя Чарлз был с ним очень скуп и недобр.

Трудно понять, какими мотивами в самом деле руководствовался Чарлз Роуч. С одной стороны, он защищал интересы племянницы. С другой стороны, он будет распоряжаться ее деньгами (и ее акциями в семейном предприятии) еще три года. За это время с Джеймсом Крейвеном в Китае могло произойти все что угодно. Тяжелый климат, болезни, бандиты, пристрастие к опиуму, пьянство вполне способны свести его в могилу. Да и путешествие в Китай довольно опасно; родители Люси погибли, возвращаясь оттуда. Короче говоря, Крейвен может погибнуть от многих причин. Если к двадцати одному году Люси останется вдовой, она по-прежнему будет во всем полагаться на своего дядю Чарлза, тем более – в финансовых делах, а уж он постарается закрепить за собой право распоряжаться ее долей еще несколько лет.

– Спасибо, миссис Крейвен, вы мне очень помогли, – заверил ее я. – Возможно, мне понадобится еще раз побеседовать с вами.

– Как вам будет угодно, – со вздохом ответила она.

– И если вы что-нибудь вспомните – любую мелочь, о которой вы, возможно, позабыли… скажите мне или сразу же пошлите за мной. Ну а теперь давайте поищем мисс Мартин.

– Да, пожалуйста. – Теперь она куда больше напоминала девочку, которая с нетерпением ждет своего восьмого дня рождения, чем молодую замужнюю женщину, которой исполняется восемнадцать.

Глава 17

Элизабет Мартин

Я смотрела вслед Люси и Бену, которые скрылись за дверью церкви. Я знала, что инспектор будет говорить с девушкой доброжелательно и тактично, но не отстанет, пока она не расскажет ему все, что ей известно. Я надеялась, что на Люси не обрушится ее обычный детский приступ гнева. По-моему, эти приступы во многом объясняются страхом… жаль, что ее родные этого не понимают.

Топтаться на крыльце я не могла – они еще решат, что я подслушиваю. Но и уйти совсем тоже было нельзя. Поэтому я вернулась к крытому входу и села на скамейку. Через несколько минут со стороны «Прибрежного» послышались шаги. Рядом со мной шаги затихли, и женский голос окликнул меня:

– Доброе утро, мисс Мартин!

Я не сразу поняла, кому принадлежит голос. Выйдя из-под крыши, я увидела на дороге неприметную, некрасивую женщину – горничную сестер Роуч. До того она почти не заговаривала со мной.

Выражение ее лица было неприветливым. Судя по всему, жизнь обошлась с ней не слишком великодушно. Правда, личная горничная, пусть даже и у двух старых дев-сестер, – хорошее место в табели о рангах домашней прислуги. Меня удивило, что ее сочли пригодной разбираться с женскими потребностями. Телосложения она была крепкого, почти мужского; я невольно вспомнила одетых в рабочие комбинезоны женщин, которые грузили мешки с углем или работали на строительстве дорог. Как-то не укладывалось в голове, что эти квадратные сильные пальцы способны управляться с иглой и выполнять тонкую работу. С другой стороны, возможно, более рафинированная горничная не согласилась бы уехать за город.

Я знала, что она из Лондона и приехала в Гемпшир вместе с сестрами Роуч. Мне показалось, что остальных слуг она сторонится. Я уже заметила, что они иногда посмеиваются над ней у нее за спиной. Она, в свою очередь, подавала голос только в случае необходимости и выражала презрение столичной жительницы по отношению к провинциалам. Она ясно дала понять младшим горничным, что считает их неотесанной деревенщиной. Ничего удивительного, что те мстили ей, придумывая нелепые истории, время от времени подхихикивая. Я вспомнила, что ее фамилия Хиггинс, и поздоровалась в ответ.

Можно было ожидать, что Хиггинс подойдет ко мне, но она стояла и задумчиво смотрела на меня. Я встревоженно подумала: может быть, она собиралась пойти в церковь, и мне необходимо предупредить ее, что сейчас туда нельзя. Если так, я надеялась, что женщина не станет упорствовать. Она такая сильная, что я не сумею ее удержать.

– Вышли погулять, Хиггинс? – спросила я.

Губы горничной скривились.

– Для прогулок, мисс, у меня нет времени! Я иду в деревню, как ее называют, хотя, по-моему, это жалкое захолустье. Там живет женщина, которая вяжет перчатки, как мне сказали, и вяжет очень неплохо. Я рассказала о ней мисс Кристине, потому что она говорила, что до зимы ей, мисс Фиби и миссис Крейвен нужно раздобыть шерстяные перчатки. Вот меня и послали узнать, возьмется ли вязальщица за наше поручение. Наверное, возьмется – и потребует двойную плату.

– Живя в такой глуши, она, наверное, считает, что ей повезло, раз своим ремеслом она может немного заработать, – заметила я.

Хиггинс закрыла тему, пожав плечами. В ее глазах цвета глины мелькнуло любопытство.

– Мисс, а разве миссис Крейвен не с вами?

Так вот почему она остановилась и заговорила со мной!

Она видела, что мы вместе с Люси выходили из дому, теперь же на скамейке я сидела в одиночестве.

– Со мной, – ответила я. – Ей захотелось осмотреть церковь.

Судя по выражению лица Хиггинс, она мне не поверила. Зачем Люси, которая живет здесь и, наверное, видит внутреннее убранство церкви каждое воскресенье, вдруг понадобилось осматривать храм? Потом мне пришло в голову, что Хиггинс руководит не просто праздное любопытство. Несомненно, она шпионит за всем, что происходит в доме, и пересказывает хозяйкам. Шерстяные перчатки – просто предлог, чтобы последить за нами.

Если так, я не собиралась делиться с ней сведениями, которые она наверняка передаст Кристине Роуч. Я вежливо кивнула ей, надеясь, что она пойдет дальше. Но Хиггинс не двигалась с места. Подняв голову и встретившись с ней взглядом, я заметила в ее глазах насмешку.

– Ну и как вам здесь нравится, мисс Мартин? Вы ведь сюда из Лондона приехали?

– Да, но сама я родилась не в Лондоне. Я выросла в маленьком городке. По-моему, здесь очень красиво.

Разумеется, она хотела выяснить совсем не это. Она видела, что я все понимаю. Можно было отбросить притворство.

– Здесь тихо, как в могиле! – неожиданно разоткровенничалась она. – Я остаюсь здесь только из-за хозяек. Я работаю на мисс Кристину и мисс Фиби уже двадцать лет.

– Не сомневаюсь, они высоко ценят вашу преданность, – ответила я.

– Они заслужили преданность! – пылко воскликнула Хиггинс. – Они замечательные леди! И несправедливо, что на них обрушилось столько бед.

– Полиция быстро раскроет тайну убийства Бреннана, – пообещала я.

– Да кому он нужен, этот Бреннан? Мошенник, и только… Я не о нем говорю… вернее, не только о нем. Им столько пришлось вынести с мисс Люси, то есть миссис Крейвен… поистине тяжкое бремя!

Мне захотелось продемонстрировать Хиггинс, что я так же верна Люси, как она, по ее словам, верна своим «леди».

– Миссис Крейвен постигло большое несчастье, – решительно заявила я. – Во всяком случае, мы не должны…

Хиггинс посмотрела на меня, не скрывая насмешки:

– Ах, мисс компаньонка! Пробыли здесь меньше недели и уже все знаете, так? По-моему, вы подпали под влияние, очарованы хорошеньким личиком молодой леди и ее голубыми глазками. А я, если хотите, знаю ее с младенчества. Она всегда была трудным ребенком, избалованным и упрямым, и с детства совершенно не изменилась. Сами увидите. Стоит сказать ей слово поперек, она закатывает истерику!

Разозлившись не на шутку, я воскликнула:

– Я не позволю вам отзываться о миссис Крейвен в таком тоне! И не ваше дело судить о ней. Не желаю больше слышать ни слова. Так вот что вы называете преданностью?

– Как вам будет угодно. Я служу хозяйкам; миссис Крейвен я ничего не должна.

– Идите лучше в деревню и поищите там вязальщицу, – холодно посоветовала я. – Раз вас туда, как вы утверждаете, послали.

Хиггинс ненадолго замолчала, только смерила меня ледяным взглядом. Пройдя несколько шагов, она обернулась и сказала:

– Как вы заблуждаетесь, мисс компаньонка! Вы же ничего не знаете! Беды начались не с той свадьбы на скорую руку, которая должна была спасти ее доброе имя – и доброе имя ее семьи. А вам известно, что мисс Люси пришлось забрать из пансиона, когда ей было всего одиннадцать лет, и срочно перевести ее в другую школу? Директриса на писала мистеру Роучу и попросила его забрать племянницу.

Им надоело терпеть ее вспышки. Она даже ранила другую ученицу в ходе детской ссоры!

Мне хотелось приказать ей замолчать, но я неожиданно для себя спросила:

– Ранила?!

Глаза цвета грязи зажглись торжеством. Горничная поняла, что победа в нашей схватке осталась за ней. Я попросила у нее сведений.

– Вот именно, ранила! Схватила швейную иглу и вонзила ее в плечо другой девочке. Разразился ужасный скандал; родители пострадавшей девочки угрожали неприятностями. Поэтому мисс Люси с позором исключили из пансиона, а в другой школе заплатили щедрую взятку, чтобы ее приняли.

Я открыла рот, но ничего не сказала.

Хиггинс кивнула мне дружелюбно, как будто мы с ней вели дружескую беседу:

– Что ж, пойду по своим делам, иначе зимой у нас не будет шерстяных перчаток!

Она зашагала по дороге, оставив меня кипеть от злости. Я покосилась в сторону церкви. Я боялась, что Люси с Беном выйдут и Хиггинс увидит их. Хорошо, что хотя бы этого не случилось.

Я не могла усидеть на месте и ходила туда-сюда, стараясь унять гнев. Расхаживая между могилами, я мало-помалу успокоилась. То есть я взяла себя в руки, но едва ли можно сказать, что настроение у меня улучшилось. Правда ли то, что сказала Хиггинс? Неужели Люси в самом деле ранила другую девочку в пансионе? Мне хотелось закричать, что я не верю; но по довольному виду Хиггинс я заключила: она знала, что, если я начну наводить справки, ее слова подтвердятся.

Подобное поведение недопустимо. Несчастной сиротке, чье воспитание поручили чужим людям, еще можно простить одну-две вспышки. Но схватить швейную иглу и вонзить ее в плечо своей одноклассницы?! Я вспомнила, как Люси швырялась камнями в доктора Лефевра, и мной овладело неприятное сомнение. Неужели меня действительно «очаровали»?

Ноги сами принесли меня к могилке дочери Люси, где я остановилась. Вид могилы меня отрезвил и заставил мыслить рационально. Люси страдала от меланхолии; это признал даже доктор Лефевр. Вначале меланхолию вызвали роды, а затем печальное событие – смерть малютки, не говоря уже об отправке так далеко мужа, которому она предана, несмотря на то что родственники его не одобряют. Если она и вела себя странно, удивляться тут нечему. Чтобы прийти в себя, ей нужны время, забота и поддержка.

Ко мне приближался кто-то еще. Я подняла голову, надеясь, что это не Хиггинс. Теперь я не доверяла самой себе и боялась не сдержаться в ее присутствии. Однако ко мне подходил совершенно другой человек.

Хотя я не суеверна, приходится признать, что я встревоженно вскрикнула. После состоявшегося только что неприятного разговора с Хиггинс, да еще находясь в таком месте, в обществе покойников, я меньше всего ожидала или надеялась увидеть пожилого человека с косой на плече. Он направлялся явно ко мне, вся его фигура выражала нетерпение и решимость встретиться со мной.

Старик остановился в нескольких шагах от меня и поставил косу на землю. Он коснулся полей мятой шляпы. Его жест немного успокоил меня. Хотя смерть, которую часто изображают в виде старухи или старика с косой, тоже здоровается со своими жертвами, я решила, что зловещая старуха делает это не так подобострастно.

– Добрый вам день, мадам, – сказал старик. – Джарвис, церковный сторож, к вашим услугам.

– А, мистер Джарвис! – с облегчением воскликнула я. – Я о вас слыхала.

– Правда? – спросил он, приятно удивленный.

– Инспектор Росс, полицейский из Лондона, рассказывал мне… то есть нам… что вы открыли ему церковь.

– Так и есть, мадам. Хотите тоже осмотреть церковь?

– Не сомневаюсь, что увижу ее в воскресенье, – поспешно сказала я. – Меня зовут мисс Мартин; я компаньонка миссис Крейвен из «Прибрежного».

– Ну вот, – радостно воскликнул Джарвис, – я слышал, кого-то еще пригласили! Сколько же народу из Лондона понаехало к нам, и все сразу!

Он посмотрел на последнее пристанище малютки и довольно равнодушно заметил:

– Я ее и рыл.

– Рыл?.. – О боже, он имеет в виду могилу ребенка.

– Раньше я почти всем рыл могилы, – продолжал Джарвис, собственническим жестом обводя окружающие нас захоронения, – да только с годами меня ревматизм замучил. Теперь вместо меня в основном копает Уолтер Уилкс. Не скажу, что он всегда ровняет углы, но он почти ни для чего другого и не годится, только рыть ямы, так что я поручил это дело ему. – Он посмотрел на могилу, расположенную перед нами, с нескрываемым удовлетворением. – Для детского гробика ямка нужна была неглубокая, я и сам управился. Людям благородным, вроде хозяев «Прибрежного», положено иметь ровные углы.

Джарвис приосанился и посмотрел на двери церкви:

– Значит, тот приезжий еще там?

– Да, мистер Джарвис.

– Должно быть, ему наша церковь понравилась, – заметил сторож. – И то сказать, в Лондоне, наверное, немного отыщется церквей вроде нашей. Ну, тогда я пока не стану ее запирать. Еще немного повыдираю сорняки вон там, где у нас самые старые захоронения. Трава растет и растет, ничего ей не делается… До свидания, мадам! – Он снова коснулся полей шляпы, закинул на плечо косу и потащился прочь.

Я вздохнула с облегчением, надеясь, что больше у меня не будет тягостных встреч до тех пор, пока Бен не закончит беседовать с Люси. Но они наконец вышли на крыльцо. Люси выглядела спокойной, как будто какая-то ноша свалилась с ее плеч.

– Слава тебе господи! – вырвалось у меня.

Глава 18

Инспектор Бенджамин Росс

Я проводил дам до ворот «Прибрежного» и вернулся в «Желудь». Не успел я дойти до гостиницы, как услыхал цокот копыт и, повернув голову, к великому изумлению, увидел Морриса, который въехал на двор на грязном гостиничном пони. Раньше я видел, как пони щипал траву в своем загончике. Я и не представлял, что Моррису удастся поехать на нем верхом, хотя и помнил, что по нашему уговору Моррис должен был допросить доктора Бертона.

Конечно, Бертон не был напрямую связан со смертью Бреннана; но меня не покидала уверенность в том, что события, приведшие к насильственной смерти крысолова, начались уже довольно давно. Все, что произошло здесь почти за год, в течение которого Люси Крейвен жила со своими тетками в «Прибрежном», представляло для меня интерес. Убийца был знаком с планировкой дома, имел представление о предметах, находящихся внутри (в том числе и о ноже, послужившем орудием), ориентировался в парке. Смерть ребенка представляла еще одну загадку. И здесь нам мог помочь Бертон.

Конечно, больше всего мне хотелось разыскать миссис Бреннан; не только чтобы убедиться, что она жива и невредима, но и потому, что, как я подозревал, она знала, почему убили ее мужа… а когда мы узнаем, за что его убили, мы узнаем, кто его убил. Однако ее местонахождение оставалось тайной, хотя Гослингу поручили тщательно обыскать окрестности. Его старательные, подробные записки, которые приносили мне в гостиницу мальчишки-посыльные из местных, не слишком обнадеживали. Жена крысолова как сквозь землю провалилась. Я начал бояться, что она все же вернулась в Лондон, несмотря на то что ей приказали не покидать этих мест. Так что пока мы решили выяснить все, что можно, у местного врача. Мы хватались за соломинки; но время шло, и с каждым днем убийца все больше наполнялся уверенностью в безнаказанности, а мы – досадой.

Моррис остановил своего росинанта рядом со мной и легко спрыгнул с седла; его навыки заставили меня устыдиться.

– Ну, сержант, – сказал я, – вы полны сюрпризов. Интересно, почему вы пошли в полицию, а не в кавалерию?

Моррис похлопал пони по шее.

– Видите ли, сэр, мой папаша держал ослика и двуколку. Конечно, ослик – не пони. Но мы, дети, вечно залезали на спину бедному животному и гоняли его галопом по двору. Мне такое занятие очень нравилось. Позже, когда я подрос, я, бывало, просил угольщика или пивовара позволить мне прокатиться на их лошадях; а то ходил на конюшню и помогал там конюхам. Лошадей я люблю. Лошадь – добродушное животное, если обращаться с ней хорошо. Ну а насчет кавалерии… – Моррис покачал взлохмаченной головой. – Потому я и не пошел туда, что люблю всякую живность. На войне лошадей разрывает на куски снарядами, они сходят с ума, как и люди, только лошадям хуже, по-моему. Человек, когда поступает на военную службу, знает, что делает, а если и не знает, то узнает потом. А у лошади нет выбора… Если не возражаете, сэр, – продолжал Моррис, произнеся свою речь, – я верну пони в загон и сразу приду к вам и все расскажу.

– Приходите в «салон», – предложил я. – Я попрошу миссис Гарви сварить нам кофе.

Моррис пришел в «салон», и мы принялись обмениваться тем, что нам удалось узнать. Я передал ему содержание разговора с миссис Крейвен. Он рассказал, как прошел его визит к доктору Бертону, и я предоставлю ему возможность все рассказать лично, его собственными словами. Если бы я велел ему составить письменный рапорт, получилась бы лишь бледная копия. Моррис, хотя скрупулезно записывает все, что говорит свидетель, имеет привычку опускать в официальном рапорте все, что кажется ему «неподходящим».

Сержант Фредерик Моррис

Я спросил миссис Гарви, где живет доктор Бертон, и она ответила, что милях в четырех отсюда. Я приготовился идти туда пешком, но миссис Гарви предложила мне взять гостиничную лошадку-пони. Как я понял, ее нанимают все, кому нужно куда-то поехать: четыре шиллинга в день, два шиллинга за полдня. Мне это показалось дорого; наверное, она накинула немного к обычной цене, потому что мы не местные. Но день выдался жаркий, и я подумал, что будет лучше, если я приеду к доктору, как подобает стражу порядка, то есть не пыльный и не вспотевший. Помню, сэр, вы мне говорили, что мисс Роуч предлагала брать кобылу из ее конюшни, если понадобится. Но если просить лошадку у них, они сразу узнают, куда я направляюсь. Поэтому я согласился взять пони у миссис Гарви. Надеюсь, наше начальство возместит мне расходы.

Пони мне привел мальчик, который прислуживал в баре. Я оседлал ее. Вначале лошадка была какая-то вялая, прямо сказать, полусонная. Отправились мы в путь… Мне показалось, что я быстрее дошел бы на своих двоих. Пони звать Кометой; первый раз слышу, чтобы животному дали такую неподходящую кличку! Трусила она, прямо скажем, не спеша, что бы я ни делал, никак она не желала поторопиться. Над нашими головами жужжали мухи; чтобы отмахиваться, я наломал с живой изгороди веточек с листьями. Вот тогда Комета, увидев у меня в руках ветку, двинулась живее. Так что в конце концов мы добрались до доктора Бертона довольно быстро.

Дом я нашел без труда, так как он стоит на главной дороге, только чуть в глубине. На крыльце топтался мальчишка лет двенадцати, в синей куртке с медными пуговицами. Я спросил его, дома ли доктор.

– У вас роды? – спросил нахальный юнец.

Я объяснил, что это не его дело, и повторил вопрос, дома ли доктор Бертон. А он мне:

– Ногу сломали?

Я решил, что у парня не все дома, и закричал погромче, чтобы ему понятнее было:

– Доктор Бертон!

Представьте себе, вот что он мне ответил:

– Зуб драть?

Я так понял, здешний доктор тут на все руки мастер – по медицинской части, конечно. Но стоять у крыльца целый день я не мог. Я спешился, бросил парню поводья и объяснил, что он получит шесть пенсов, если проводит меня к доктору и присмотрит за лошадкой.

– Вот за этой, что ли? – спросил парень, как будто я прибыл на шести пони, связанных вместе. – Это пони мамаши Гарви.

– Ну да, – ответил я, – и тебе здорово влетит от нее, если ты упустишь лошадку.

Я еще подумал: если пони сумеет освободиться, то потрусит домой без меня. К счастью, тут на крыльцо вышла женщина, вроде горничная. Я попросил ее передать хозяину, что приехал сержант Моррис и будет рад, если доктор уделит ему несколько минут своего драгоценного времени.

К моему облегчению, горничная сказала, что доктор дома. Меня провели в приемную. Она, наверное, у доктора служит и смотровой, и личным кабинетом. Там очень тесно; если бы горничная хоть иногда вытирала там пыль… в общем, у меня сложилось впечатление, что она неряха. Повсюду валялись медицинские книги, по-моему, очень старые. И еще там стояли разные пакости в стеклянных банках. Я, сэр, старался на них не смотреть. Правда, банки были такие пыльные, что, наверное, простояли там не один десяток лет.

Доктор Бертон оказался под стать своей обстановке. Он гораздо старше, чем я думал, – на вид ему лет семьдесят, не меньше. Носит старомодный парик; я с детства такие ни на ком не видывал.

Вначале мы никак не могли раскачаться, потому что он решил, будто я пришел к нему на прием. Он спросил, на что я жалуюсь, и, не дав мне ответить, заметил, что у меня очень нездоровый цвет лица.

Я ответил: если лицо у меня и красное, то потому, что к нему я прискакал верхом. Я добавил, что не болен.

– Не болен? – удивился он. – Тогда чего же вы хотите? Если что-нибудь продаете, мне ничего не нужно.

Я показал ему свое удостоверение и объяснил, что это такое, потому что доктор не сразу понял, что к чему. Затем я спросил, можно ли задать ему несколько вопросов, так как мы расследуем смерть крысолова. Сначала доктор отнекивался, но потом согласился. К сожалению, он глуховат. Пришлось орать во всю глотку. Наверное, меня слышала вся прислуга и даже мальчишка на крыльце, который присматривал за пони.

Итак, я спросил, он ли принимал роды у миссис Крейвен, и он ответил, что да, и добавил, что роды были очень легкие. Я подумал: вот повезло-то бедняжке! Я бы не очень доверял этому старику, если бы у роженицы случились какие-то осложнения.

– Мать и дитя были здоровы? – спросил я.

– Как только можно ожидать, – ответил он.

– И все же два дня спустя малышка умерла, – заметил я.

Тут доктор пристально посмотрел на меня, как будто я обвинял его в каком-то упущении.

– Такое случается, – снисходительно пояснил он. – Младенцы иногда умирают в колыбелях по непонятной причине.

– Вы осматривали мертвого младенца? – спросил я.

– Я подписал свидетельство о смерти, – ответил он.

Получается, вывернулся, ведь напрямую на мой вопрос он не ответил! Поэтому я уточнил:

– Значит, младенца вы не осматривали?

Доктор раскипятился:

– В том не было необходимости! Ребенок умер. Я не различил сердцебиения; имелись и другие признаки смерти. Тело остыло и посинело. Куда больше меня волновала мать.

– Почему, доктор? – спросил я, радуясь, что он сам, без моей подсказки, перевел разговор на миссис Крейвен.

Доктор Бертон поправил парик, из чего я заключил, что он тянет с ответом и придумывает, что ему сказать. Наконец, он сказал:

– Когда ей показали мертвую девочку, она только покосилась на нее и сразу отвела глаза. А потом закричала, чтобы няня унесла ребенка – это, мол, не ее дочка. Я попытался ее утешить и убедить, что ребенок ее, но она как обезумела. Я выписал ей снотворное.

– Как вы объясняете ее реакцию? – спросил я. – Встречались ли вы прежде с таким?

– М-да, – чуть запнулся доктор, – в том-то и трудность. Конечно, роженице трудно было поверить, что ее ребенок умер. Больше всего я тогда опасался родильной горячки, но, скорее всего, причина была именно в ней. Ее бред сразу после трагедии и… скажем так, эксцентричное поведение можно приписать рецидиву болезни. В конце концов она поправилась. Миссис Крейвен – здоровая молодая женщина, и меньшего я от нее не ждал.

– Что говорила няня? Она из местных? – Со слов доктора я понял, что Роучи наняли няню.

– Она приехала из Хайта по моей рекомендации, – надменно ответил доктор. – Очень опытная сиделка. Сказала, что, когда девочку укладывали спать после последнего кормления, она выглядела вполне здоровой. Она тоже считает, что состояние матери объясняется родильной горячкой.

Потом доктор вдруг вспомнил о необходимости соблюдать врачебную тайну и объявил, что больше не намерен обсуждать со мной свою пациентку. И как же высокомерно он при этом держался!

– Если вы приехали из-за смерти крысолова, – сказал он, – то меня спрашивать бесполезно. Одно никак не связано с другим… Меня к нему, во всяком случае, не вызывали. Насколько я понимаю, в доме в то время гостил еще один врач; он и выполнил задачу. Я ничем не могу вам помочь.

Я понял, что больше ничего не узнаю. Хотя я остался не вполне доволен нашей беседой, мне показалось, что у доктора мне больше делать нечего. По-моему, сэр, он разбирался в своей профессии лет пятьдесят назад, с тех пор не научился ничему новому и не смог бы вести практику нигде, кроме такого вот захолустья. Я бы точно не позволил такому рвать себе зуб или прикасаться к себе… Его волнует только одно: как бы его не обвинили в смерти младенца Крейвенов – или не возложили вину на рекомендованную им сиделку. Если хотите, я могу ее разыскать, сэр, но, скорее всего, она повторит его слова. Ей ведь тоже не хочется, чтобы ее в чем-то обвиняли.

Назад в гостиницу мы вернулись быстрее; Комета поняла, что мы направляемся домой. Пришлось дать мальчишке шестипенсовик. Не знаю, возместят ли мне такие расходы? Пришлось и мальчишке дать денег, и пони нанимать – в общем, сэр, утро для меня выдалось недешевым. Но особенно успешным я его назвать не могу.

Инспектор Бенджамин Росс

Меня позабавил рассказ Морриса об обстановке в доме доктора. Иные подробности он бы непременно опустил, если бы я приказал ему представить рапорт в письменном виде. Но, судя по словам сержанта, доктора вряд ли можно назвать хорошим специалистом. Ему не позволили бы иметь практику нигде, кроме такой глуши. Кроме того, похоже, он очень заботится о том, как бы не обидеть своих самых влиятельных пациентов. Даже если смерть новорожденной девочки показалась ему подозрительной, он промолчал тогда и вряд ли что-нибудь добавит сейчас.

Врач, по крайней мере, способен отличить мертвого младенца от живого. Теперь у меня не осталось сомнений в том, что ребенок действительно умер. У Люси Крейвен началась родильная горячка… Ничего удивительного в том, что у нее помутился рассудок. Если бы к ней были внимательны во время и после родов, она бы скорее поправилась. Возможно, она и вовсе не заболела бы родильной горячкой! Бертон же оставил ее в тяжелом состоянии, с помутившимся рассудком. Бертон умеет драть зубы, вправлять кости и выполнять другие несложные манипуляции. Но, судя по всему, проблемы человеческой психики находятся за пределами его компетенции. Вот почему, с грустью подумал я, послали за Лефевром.

Я поблагодарил Морриса за труды и обещал, что постараюсь добиться возмещения его расходов. Затем, видя, что время близится к полудню, я предложил воспользоваться удобным случаем и поесть. Миссис Гарви принесла нам толстые ломти окорока, сваренного накануне, с яичницей. За окороком последовал свежеиспеченный открытый ягодный пирог. Такое меню показалось нам обоим превосходным, и мы приступили к сытной трапезе.

Едва мы успели пообедать, как услышали снаружи какой-то шум. Судя по цокоту копыт и грохоту колес, кто-то приближался к «Желудю». Я встал и, подойдя к окну, увидел ту самую двуколку, которая привезла сюда и нас. Из нее с помощью мальчика вышел не кто иной, как Чарлз Роуч.

Его неожиданный приезд меня совсем не обрадовал. Чарлз Роуч спустился на землю, отдуваясь и тяжело дыша. Хотя одетый еще по-городскому, в черной визитке и парчовом жилете, в руке он крепко держал прочную загородную трость, которой заменил тонкую городскую тросточку. У меня на глазах он нахлобучил на голову обтянутый шелком цилиндр, расплатился с возницей и приказал мальчику взять его багаж.

– Проклятье! – буркнул я. – Значит, он все же решил приехать. Не уверен, что рад видеть его здесь именно сейчас.

Моррис подошел ко мне и поинтересовался, кто этот дородный джентльмен.

Я объяснил, кто он, и добавил:

– Помяните мои слова, он явился, чтобы оградить сестер от ненужных хлопот, которые причиняем им мы.

Но, как нам вскоре предстояло выяснить, я ошибся.

Миссис Гарви распахнула дверь «салона» и объявила:

– К вам джентльмен, сэр!

Она сделала неуклюжий книксен и поспешно посторонилась, пропуская вспотевшего Чарлза Роуча. Тот вытирал лоб большим платком.

– Слава богу, вы здесь! – задыхаясь, проговорил он. – У меня ужасная новость!

Дверь была еще открыта, и миссис Гарви с любопытством глазела на нас. Я велел ей принести нам чаю, а Чарлзу Роучу предложил кресло. Моррис закрыл дверь и встал возле нее.

– Успокойтесь, сэр, – обратился я к Роучу. – Вы сюда прямо из Лондона?

– Да, да, – просипел он. – Приехал прямо сюда, надеясь вас застать. Я хотел, чтобы вы первый узнали новость; до сих пор не представляю, как скажу сестрам… и племяннице, конечно. Полагаю, племянницу тоже следует известить… Хотя лучше все-таки не говорить. Да, то есть… ей пока нельзя об этом знать. Подождем более благоприятного случая, если он, конечно, представится… Ах ты господи… – Он снова вытер лоб. – Как расстроятся сестры! Они, знаете ли, ведут тихую жизнь, и такая новость их потрясет.

Очевидно, новость, в чем бы она ни состояла, была потрясающей и для мистера Роуча; я надеялся, что с ним не случится сердечного приступа, ведь единственным доступным нам медиком поблизости был доктор Бертон. Правда, Лефевр еще в «Прибрежном»: он, наверное, разбирается не только в человеческих душах, но освоил и другие области.

– Рассказывайте, сэр, – подбодрил его я, – а мы посмотрим, как лучше поступить.

Но не успел он начать, как нам помешали. В дверь постучали; миссис Гарви принесла чай. Моррис забрал у нее поднос и закрыл дверь перед самым ее носом, не дав ей даже взглянуть в нашу сторону.

– Речь идет о моем зяте, Джеймсе Крейвене. – Рука Роуча, держащая чашку, задрожала, и чай пролился.

– Он не умер? – быстро спросил я.

Я бы не удивился, узнав, что он умер; ведь смертность среди европейцев на Дальнем Востоке очень высока. В таком случае огорчение Роуча представлялось мне странным. Он, наверное, прекрасно понимал, как рискует молодой человек, которого он послал в Китай. Может быть, как я предполагал, он даже втайне на это надеялся (работа в полиции делает человека циником). Теперь же, когда молодой человек в самом деле умер, Роуча мучает совесть. Скорее всего, он страшится того мига, когда придется обо всем рассказать молодой вдове.

Но Роуч покачал головой и уныло ответил:

– Нет, нет… – Наверное, я удивился, услышав его тон, потому что он продолжал: – Признаюсь, инспектор Росс, если бы Крейвен умер, было бы лучше для всех… Ну вот! Я говорю жестокую вещь, ужасную вещь, и я бы не сказал того же ни об одной живой душе. Но этот малый никогда не доставлял никому ничего, кроме неприятностей. Я в самом деле думал, что, послав его на Восток, по крайней мере, уберу его с дороги. Но нет…

Он помолчал, как будто речь отняла у него слишком много сил; ему даже удалось выпить немного чаю.

К тому времени я разволновался почти так же, как он. Если Крейвен не умер, то что же с ним? Мне хотелось закричать: «Говорите скорее, в чем дело!» Вслух же я сказал:

– Не спешите, сэр.

Роуч поставил чашку и попытался взять себя в руки.

– Я получил письмо от нашего агента. Джеймс Крейвен скрылся. Никто его не видел более двенадцати недель. Первые три дня наш агент ничего не знал. Крейвен не возвращался в свое бунгало пару ночей, но такое случалось и прежде. Слуга, приставленный прислуживать ему, ничего о нем не слышал. Но, когда Крейвен не вернулся на третью ночь, слуга встревожился и доложил об отсутствии хозяина.

Наш агент навел справки. Он не сразу известил меня, так как не хотел сеять ненужную тревогу. Понимаете, перед ним стояла сложная задача, так как он не хотел допускать ни малейшей возможности скандала. Он подумал, что Крейвен может быть у женщины. Он тактично навел справки сначала среди европейцев, но так ничего и не узнал. Он стал спрашивать откровеннее. Опять ничего. Крейвена никто не видел; он не намекал на то, что собирается отсутствовать по какой-либо причине. Пришлось нашему агенту навестить некоторые злачные места, куда, как известно, ходил Крейвен: в курильни опиума и… другие. Но даже награда, которую он посулил, не принесла никакого ответа. Поэтому он вынужден был обратиться за содействием к китайским властям, что оказалось непростым делом и заняло много времени. Наконец, организовали поиски. Все было безрезультатно. Затем, когда агент уже был в отчаянии и собирался написать мне, что Крейвена почти наверняка убили, а труп спрятали, ему в контору позвонил судовой агент. Он сообщил, что молодой англичанин, чья внешность совпадает с приметами Крейвена, но под фамилией Гаррисон, сел на чайный клипер, который направлялся в Бристоль. Он отплыл примерно в то время, когда Крейвена хватились… Я немедленно навел справки здесь и выяснил, что корабль «Леди Мэри» пришел в порт неделю назад. Пассажир по фамилии Гаррисон сошел на берег, но никто не знает, куда он направился.

– Крейвен здесь, в Англии! – вскричал я, вскакивая. Ничего удивительного, что Роуч так расстроен. Хуже и быть ничего не может, с его точки зрения. Паршивая овца вернулась.

– К сожалению, да, инспектор, – кивнул Роуч. – Но где именно он находится… это вопрос.

– Он, скорее всего, будет искать свою жену, – мрачно заметил Моррис от двери.

Роуч поморщился:

– Согласен. Вначале он отправится в Лондон и, не обнаружив мою племянницу в Челси, начнет ее разыскивать.

– Но он еще не наводил справок в открытую в вашем лондонском доме? Слуги его не видели? – спросил я.

– Нет-нет, если бы он явился туда, я бы непременно об этом узнал. Слуги у меня уже давно и все в высшей степени надежные люди. Они непременно сообщили бы мне о нем. Но на то, чтобы выяснить, где Люси, есть другие способы. Мальчишки-рассыльные, трубочисты, почтальоны, прачки и все люди, которые приходят в дом и могут сообщить, есть там кто-то или нет.

– В самом деле, – задумчиво согласился я.

– Значит, он мог узнать, что она за городом, и отправиться сюда? – сообразил сержант Моррис.

Расстроенный Роуч не сразу хрипло ответил:

– Вы совершенно правы, сержант. Крейвену известно, что мои сестры живут в «Прибрежном». Он в самом деле мог пробраться сюда и ждать удобного случая, чтобы связаться с моей племянницей. Он знает, что его не пустят на порог. Он попробует встретиться с ней тайно и выманить бедное дитя… скорее всего, так он и поступит! Крейвен, возможно, прячется совсем недалеко отсюда, а мы ничего не знаем!

Отчаяние Роуча отразилось в его голосе и преобразило его обычно цветущее, уверенное лицо. Он забылся настолько, что подался вперед и схватил меня за лацканы сюртука:

– Инспектор, его нужно найти! Его непременно нужно найти, пока он не натворил новых бед!

«Если он уже их не натворил», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Роуч извинился и выпустил меня.

– Дорогой мой… – пробормотал он, – на меня столько всего свалилось, причем одновременно. Я сам не понимаю, что делаю. Мне кажется, все идет не так, как надо…

Я сухо приказал ему взять себя в руки и привлек его внимание к главному. Мы долго обсуждали, что нам следует предпринять. Я указал Роучу, что миссис Крейвен необходимо немедленно рассказать о том, что произошло. Если он промолчит, будет только хуже. Вначале Роуч пылко возражал, но в конце концов я убедил его в том, что, если он не скажет Люси о муже, это сделаю я. У меня самого мысли в голове путались. Новость оказалась совершенно непредвиденной. Мне придется спросить миссис Крейвен, видела ли она мужа и не пытался ли он с ней связаться.

Кроме того, необходимо предупредить обо всем Лиззи. Пусть будет начеку.

Наконец, когда Роуч отдышался и немного успокоился, мы втроем отправились пешком в «Прибрежный». Мальчишке велели явиться с багажом Роуча чуть позже.

Подойдя к дому, мы пропустили Роуча вперед, чтобы он сообщил новость сестрам и племяннице. Мне бы очень хотелось присутствовать при этом, но Роуч наотрез отказался от моей помощи. Поэтому мы с Моррисом направились к черному ходу. Мы собирались расспросить слуг и всех встречных, не видели ли они незнакомого молодого человека, который выглядит как джентльмен, но, возможно, его платье запылилось, как бывает после долгого пути. От Роуча мы знали, что Крейвен здесь прежде не бывал, хотя и слышал о существовании «Прибрежного», поэтому слуги не знают его в лицо. Вряд ли они угадают, кто он такой, даже если и увидят незнакомца. Все они знают, что он в Китае – во всяком случае, должен там находиться.

– Он постарается держаться от них подальше, – заметил Моррис. – В такой глуши незнакомец весь на виду. Вспомните, как они все глазели на нас с вами!

– Мисс Мартин видела, что кто-то прятался под тисом на кладбище, – напомнил я. – И еще кто-то положил букет на могилу ребенка. А ночью развел костер на берегу – она видела огонь из окна. Так что он вполне может крутиться здесь. Но благодаря заботам Лиззи… то есть мисс Мартин… о миссис Крейвен ему не удавалось застать жену одну.

Моррис с сомнением покачал головой, но тут я услышал, как меня окликают. К нам спешил младший конюх. Судя по выражению его лица, мальчик собирался нам что-то сообщить, и новость по срочности не уступала вести о прибытии пруссаков Блюхера на поле Ватерлоо.

– Он в сарае у Фреда! – объявил он хриплым шепотом, указывая головой куда-то назад. – Мистер Гринуэй велел мне привести вас сию минуту. «Поторопись, Джо», – велел он мне. Ну, я и побежал за вами, а вы, оказывается, уже здесь.

– Что там в сарае? – спросил Моррис. – Говори толком, мальчик!

– Кот, – с возмущением ответил мальчишка. – Фред выкопал его, как ему велел инспектор Росс. От него остались одни кости, – добавил он. – Я их видел.

– Веди нас в сарай, – приказал я. – И помни: никому об этом ни слова!

Сарай оказался совсем маленький, и в него набились мы все: Моррис, Гринуэй, садовник Каллоу и я. Мальчик протиснулся вперед, несмотря на то что ему велели оставаться снаружи, и стоял на полу на коленях, пытливо глядя вперед. У наших ног на обрывке мешковины лежал жалкий скелетик. Он оказался целым, и я поблагодарил Каллоу за то, что он выполнил мою просьбу и эксгумировал скелет осторожно.

– Ну, что вы думаете? – спросил я у Морриса.

– Голова разбита, – мрачно заметил Моррис.

Повреждение черепа было особенно заметно рядом с остальными костями, почти нетронутыми. Правда, один позвонок треснул, но Каллоу признался, что нечаянно задел его лопатой, когда выкапывал из земли. Зато череп был разбит в лепешку.

– Могли это сделать две собаки, которые дрались из-за добычи? – спросил я. – Что скажете?

Гринуэй и Каллоу переглянулись. Каллоу откашлялся и заметил, что у терьеров мощные челюсти.

– Сами они мелкие, но уж если вцепятся, то не отпустят, сэр.

Гринуэй что-то буркнул в знак согласия.

Мальчишка, сидевший на полу, заметил: маленькой собаке трудновато нанести такой ущерб.

Гринуэй ловко пнул своего помощника:

– А ты помолчи, Джо Прентис, и не забывайся. Ты ничего не знаешь.

Я обратился к Гринуэю:

– Когда вы увидели, что собаки дерутся из-за дохлого кота, держал ли один из псов в зубах его голову?

– Да не помню я, – смутился Гринуэй. – Может, и держал. Они драли кота на части.

– Но кот уже был дохлый?

– Да, сэр, дохлый. Обвис и молчал. Так что я бы его все равно не спас.

– Что ж, хорошо, – сказал я. – У меня все. Спасибо вам еще раз, Каллоу.

– И что мне теперь с ним делать? – спросил садовник.

– Заройте его снова, – велел я. – И никому ни слова, понятно?

Садовник и конюх переглянулись; Гринуэй пожал плечами.

– Вам виднее, – буркнул Каллоу.

Я нагнулся и крикнул мальчику, сидевшему в темном углу:

– Ты понял, Джо?

– Да, сэр, я никому не скажу! – раздался ответ на уровне моих колен.

– Он никому не скажет, – проворчал Гринуэй. – Или будет иметь дело со мной, понял, Джо?

– Понял, мистер Гринуэй!

Мы с Моррисом вышли из сарая; когда мы оказались вне пределов слышимости, я спросил:

– Что вы обо всем этом думаете?

– Кто-то разбил коту голову тяжелым предметом, – тут же ответил Моррис. – Такое мое мнение. Например, лопатой, если плашмя, или кирпичом… или даже большим камнем. Убил и продолжал бить в приступе ярости или безумия. А потом собаки нашли труп и стали с ним играть. Но, по-моему, когда они его нашли, кот уже издох.

– Кто-то из здешних обитателей очень вспыльчив, – заметил я.

Моррис задал вопрос, который давно вертелся у меня в голове:

– Сэр, могла ли миссис Крейвен поступить так со своим любимцем?

– Могла, – ответил я. – Но зачем? Пойдем дальше. Мог ли человек разумный убить бродячего крысолова, который ни для кого не представлял важности, причем ножом, взятым из этого дома?

– А может, его убил человек неразумный, сэр? – спросил Моррис, покосившись на меня.

– Вы имеете в виду Люси Крейвен?

– Знаете, мне она не показалась вполне разумной. Ведь она до сих пор настаивает, что, мол, ее ребенок не умер, хотя доктор Бертон подтвердил смерть и подписал свидетельство. Я не говорю, что Бертон – лучший врач на земле, но уж отличить мертвого младенца от живого он наверняка способен. Хотя жаль, что он не осмотрел младенца повнимательнее.

Последовало долгое и неловкое молчание; ни один из нас не хотел произносить вслух обвинение, которое вертелось невысказанное в наших головах. Наконец, Моррис заговорил снова:

– Помню, сэр, когда я был совсем молодым констеблем… Не прослужил в полиции и года… Тогда мы еще ходили в синих сюртуках и цилиндрах; тогда форма была такая, а не новомодные дурацкие шлемы. Так вот, я обходил свой участок, как вдруг из одного дома выбежала женщина и закричала, что ее соседка убила своего ребенка. Я пошел разбираться и увидел, что на лестнице сидит молодая женщина вне себя, рыдает и рвет на себе платье. Мы спустились в подвал. Там лежал мертвый младенец, месяцев двух или трех от роду, не старше. Женщина, которая привела меня, сказала, что мать, которая сидит на лестнице, нарочно задушила младенца. Видели, как она нагнулась над колыбелью с подушкой в руках. Еще одна соседка выхватила у нее ребенка и попробовала его оживить, но было поздно… Все соседи подтвердили, как было дело, и только мать была не в состоянии говорить, так как у нее помутился рассудок. Врачи объявили, что она так и не оправилась после родов. Роды у нее проходили очень трудно, с осложнениями. Она сама чуть не умерла, подхватила лихорадку, так и не поправилась и с тех пор вела себя странно. Два или три раза у нее отнимали ребенка, которого она пыталась убить, хотя в спокойные минуты казалось, что она его очень любит. Так как ребенку не исполнилось и года, сэр, ту женщину обвинили в убийстве младенца. Но ее посадили не в тюрьму, а в сумасшедший дом, где она, насколько мне известно, сидит до сих пор, хотя прошло уже двадцать лет.

Я невольно вздрогнул:

– И вы думаете, сержант, что юная миссис Крейвен могла задушить младенца или причинить ему вред каким-либо иным способом? Что врач, сиделка и члены семьи сговорились, чтобы это скрыть? Что священника, который вел заупокойную службу, ввели в заблуждение? Ну а разум матери отказался признать тот ужас, который она сотворила, и она убедила себя, что ее ребенок еще жив?

– Нет, сэр, я только хочу сказать, что такое время от времени случается, а закон, в мудрости своей, все это учитывает.

Я решительно покачал головой:

– Тогда непонятно, почему она набросилась на крысолова. Нет-нет, Моррис, я не верю, что она убийца. Мы пытаемся сложить вместе кусочки головоломки, но нам недостает самого важного. Когда мы его получим, то увидим, что все сходится. – Я глубоко вздохнул. Меня переполняла досада. – Но я пока не знаю, как его найти.

– Думаете, мы все выясним, сэр?

– Поверьте мне, сержант, – резко ответил я, – мы не для того заехали так далеко, чтобы нас надували люди, для которых репутация важнее справедливости!

Мы молча шли в течение нескольких минут. Наконец, я сказал:

– По поводу кота я распорядился сам, но, если решу эксгумировать ребенка, придется запрашивать разрешения начальства.

– Сэр, родственникам это не понравится.

– И тем не менее, если я сочту необходимым, я это сделаю.

Часть третья

Глава 19

Элизабет Мартин

– Лиззи, Лиззи! – Я услышала, как из-за двери кто-то зовет меня по имени; затем в мою дверь несколько раз настоятельно постучали.

Вернувшись из церкви, мы с Люси поднялись наверх, чтобы снять шляпки и шали и переодеться к обеду. Люси также объявила, что разговор с Беном ее очень утомил и она хочет отдохнуть прежде, чем выходить к теткам.

– Конечно, я вас понимаю, – сказала я, – и все-таки постарайтесь приободриться. Разговор был трудным, но он окончен. Разве вам не лучше сейчас, чем до встречи с инспектором, когда вы боялись и отказывались с ним встретиться?

– Да, наверное, лучше, – вздохнула Люси, поднося руку ко лбу, – но я так разволновалась, что у меня разболелась голова. А он в самом деле милый, как вы и говорили… и я считаю, Лиззи, что вам стоит выйти за него замуж.

– Что? – воскликнула я, застигнутая врасплох. Значит, Люси во время разговора с Беном думала не только о крысолове!

– Он влюблен в вас, Лиззи, это заметно сразу. Ну, пойду прилягу. Будем надеяться, что Уильямс ударит в гонг еще не очень скоро.

С этими словами она удалилась; мне оставалось лишь глазеть ей вслед. Я смотрела, как за ней закрывается дверь. Люси напоминала ртуть. Временами мне казалось, что я начинаю понимать ее характер. Но в то же мгновение ее образ ускользал из моей тщательно обдуманной схемы, и все представления о ней разбивались вдребезги…

Я направилась к себе и только успела умыться, как снова услышала ее голос за моей дверью. Судя по интонации, случилось нечто неожиданное. Я поспешила открыть и выяснить, что произошло. Едва увидев меня и не дав мне произнести ни слова, она обняла меня за талию и потащила за собой по коридору, пока мы не добрались до площадки.

– Вон там! – Люси толкнула меня вперед с такой силой, что я чуть было не упала и обрадовалась, что она по-прежнему держит меня за руку. – Видите? Там дядя Чарлз! – прошипела она прямо мне в ухо.

Она оказалась права. К моему изумлению, под нами в холле стоял Чарлз Роуч; он подавал цилиндр миссис Уильямс. Экономка, необычайно взволнованная, здоровалась с ним и отвечала на расспросы о самочувствии сестер и племянницы.

– Хозяйки в гостиной, сэр. Они будут очень рады вас видеть. Если бы мы знали, что вы приедете, кухарка приготовила бы что-нибудь особенное к обеду. Позвольте вашу трость, сэр.

– Как они? – спросил Роуч негромко, но настойчиво, одергивая лацканы сюртука с видом человека, которому предстоит серьезное испытание.

– Держатся очень хорошо, сэр, но всем нам пришлось нелегко. Полицейские еще здесь, и пусть даже без них не обойтись, лучше от них не стало.

– Да, да, – пробормотал Роуч. – Но больше никаких происшествий не было?

Они переглянулись, мне показалось, как соучастники.

– Нет, сэр, – чуть громче ответила Уильямс. – Не о чем беспокоиться.

Роуч буркнул: «Хорошо…» – но, видимо, не до конца поверил ей.

Едва ли он с нетерпением ждал встречи с сестрами, да и его внезапный приезд, естественно, породил вопросы. Он не приехал сюда, узнав о гибели Бреннана в парке «Прибрежного». Мне было известно, что он тогда написал сестрам письмо. Я еще гадала, каким он воспользовался предлогом, чем объяснил свое отсутствие в тяжелую минуту. Я была уверена, что сегодня его не ждали; в противном случае были бы заметны какие-то признаки. Хозяйки наверняка сообщили бы Уильямс о приезде брата. Ему готовили бы комнату; обсуждали сегодняшнее меню; горничные прибирались бы с особым рвением. И я бы непременно заметила приметы нетерпения со стороны его сестер даже в случае, если они, по каким-то своим причинам, не пожелали сообщать племяннице о его скором приезде. Что же такое случилось? Почему он вдруг, никого не предупредив, примчался сюда из Лондона? И как же Лефевр? Знал ли он, что Роуч едет сюда?

На последний вопрос я вскоре получила ответ. В тот же миг дверь в малую гостиную открылась, и оттуда вышел сам доктор. Он устроил в этой заброшенной комнате нечто вроде своего личного кабинета: читал газеты, писал письма и, как я подозревала, отдыхал от женского общества.

– Чарлз! – воскликнул он; я сразу поняла, что он так же удивлен, как и все мы. – Боже правый! Откуда ты появился?

– Дорогой мой, – ответил Роуч, пожимая другу руку, – произошло нечто ужасное, поистине ужасное. А сейчас все еще хуже.

Миссис Уильямс, не уходившая из холла, робко осведомилась:

– Сэр, мне объявить о вашем приезде?

– Нет, нет, погодите немного… – Роуч поднял руку, давая знак подождать. – Мариус, если не возражаете, я бы хотел вначале переговорить с вами.

– Да-да, конечно, пойдемте сюда. – Лефевр указал на малую гостиную, откуда только что вышел.

– Уильямс, дайте нам десять минут. Потом можете сказать сестрам, что я приехал, – распорядился Роуч.

Джентльмены вошли в гостиную; миссис Уильямс осталась в холле с самым несчастным видом.

Мы с Люси по-прежнему стояли на площадке верхнего этажа, как двое детей, которые тайком ускользнули из детской, чтобы посмотреть на гостей. Я выпрямилась и потянула ее прочь. Она сопротивлялась, но я прошептала:

– Нехорошо, если нас здесь застанут и поймут, что мы подслушивали!

Мы стояли тихо и ждали, пока экономка не ушла на кухню. Ей нужно было отдать распоряжение кухарке.

– О чем там говорят дядя и этот доктор? Ах, как хочется узнать! Отсюда, сверху, ничего не слышно! – капризно сказала Люси. – Может, мне спуститься и встать за дверью? Вот бы услышать, о чем они говорят! Мужские голоса я очень хорошо разбираю! – Ее лицо загорелось воодушевлением.

Я понимала, что побуждало Люси постоянно подслушивать, но не могла позволить ей так рисковать. Правда, мне и самой любопытно было узнать, в чем дело.

– Ничего страшного, Люси, рано или поздно мы тоже все узнаем. Разумеется, спускаться вниз вам сейчас не стоит. Что, если кто-то из них выйдет из гостиной и увидит, что вы стоите, прижавшись ухом к двери?

Люси огорчилась из-за того, что ей не дали продемонстрировать шпионские навыки, но покорилась. Мы, не сговариваясь, направились ко мне в комнату. Люси начала подскакивать на месте от возбуждения и нервно заламывать руки. Я попросила ее успокоиться, но она выпалила:

– Как я могу быть спокойной? Чего он хочет? Зачем ему понадобилось совещаться с глазу на глаз с этим ужасным доктором? Насчет меня, я знаю. Дядя Чарлз приехал, чтобы узнать мнение доктора Лефевра о моем состоянии!

Она бросилась ко мне и схватила меня за руку:

– Ах, Лиззи, что ему скажет доктор?

Я попыталась ее урезонить:

– Люси, мы ведь пока не знаем, зачем приехал ваш дядя. Скорее всего, он хочет выяснить, каких успехов добились инспектор Росс и сержант. И совершенно естественно, что он хочет вначале побеседовать с Лефевром. Очевидно, он боится лишний раз тревожить ваших теток…

– Доктор наверняка запомнил, что я бросалась в него камнями! – злорадно произнесла Люси, пропустив мои слова мимо ушей. – Но крысолова я не убивала! Зачем мне закалывать кого-то ножом?

Не в силах противиться искушению, я спросила как можно холоднее:

– Люси, а разве вы никогда не бросались на людей? Я не хочу сказать, что вы закалывали кого-то ножом до смерти. Но, может быть, вы воспользовались другим орудием, чтобы… сделать другому больно?

Люси вскинула голову; ее голубые глаза метали молнии.

– А, значит, вам уже доложили! Когда я училась в пансионе, да? Странно, что тетки поделились с вами такой подробностью моей биографии. Когда это случилось, их гораздо больше волновало доброе имя Роучей!

– Ваши тетушки ничего мне не говорили, – ответила я. – Наверное, нет ничего плохого, если я открою, что узнала обо всем от Хиггинс.

– От Хиггинс? – удивленно переспросила Люси. Она замерла, немного подумала и пожала плечами. – Хотя… да, она на такое способна. Она никогда меня не любила.

– Вначале я ей не поверила, – сказала я. – Не могла представить, чтобы вы по доброй воле кого-то ранили, сделали кому-то больно. Зачем?

– Мне было одиннадцать лет! – Люси снова топнула ногой. – А та девчонка меня дразнила. Ее звали Шарлотта Портер; противная дура. Она обожала навлекать неприятности на других; обычно она приставала к девочкам до тех пор, пока ей не отвечали. Потом она выставляла себя пострадавшей и такую изображала кротость – воды не замутит! Или выбирала какую-нибудь легковерную девочку и подбивала ее на какую-нибудь шалость. Когда дело открывалось, самой Шарлотты никогда не было рядом. Я ее терпеть не могла; никто ее не любил. Но она вечно подлизывалась к классной даме. Как она сюсюкала и заискивала перед ней! А в тот раз я просто не выдержала. Она постоянно дергала мою вышивку, и у меня получались кривые стежки. Я хотела только отпугнуть ее, взяла в руки иглу… и как-то нечаянно воткнула ей в плечо. – Люси улыбнулась. – Шарлотта визжала, как поросенок! Приятно было слушать…

Я смотрела на Люси в бессильном отчаянии. Она так наивна; неужели и правда не понимает, какое впечатление производят на других ее слова и поступки? Только теперь, когда приехал дядюшка, она пожалела, что швыряла в доктора Лефевра камнями. Тогда же, как мне показалось, ей тоже было «очень приятно».

Мы не слышали шаги в коридоре, но вдруг в мою дверь постучали, и мы обе вздрогнули.

– Откройте, Лиззи! – велела Люси, подталкивая меня к двери. – Это ваша комната; я спрячусь за кроватью.

– Не надо… – крикнула я, но она уже спешила прочь. Когда я открыла дверь, Люси присела за кроватью и скрылась из вида.

В коридоре стояла Кристина Роуч; как и следовало ожидать, уловка племянницы ее не обманула. Возможно, она из-за двери слышала, как мы разговариваем. Несомненно, мрачно подумала я, страсть к подслушиванию в этой семье передается по наследству.

– Где моя племянница? – осведомилась мисс Роуч. – Люси! – Она прошла мимо меня, как мимо пустого места. – Выходи немедленно!

Люси робко встала и принялась отряхивать юбку.

Мисс Роуч бесстрастно взирала на нее.

– Спускайся вниз. Приехал твой дядюшка; он хочет с тобой поговорить.

– Насчет Джеймса? – вдруг спросила Люси со страхом в голосе. – Что-нибудь случилось с Джеймсом? Только не говорите, что он умер! Если он умер, я выброшусь из окна!

– Не говори чушь! – сухо ответила тетка. – Если хочешь убедить нас в своем здравомыслии, ты выбрала очень странный способ. И чтобы я больше не слышала от тебя таких глупостей, ясно? Насколько мне известно, мистер Крейвен не умер и не заболел. – Она отвернулась и шагнула к двери. – Пойдем, Люси!

– Ах, Лиззи, пойдемте со мной! – взмолилась Люси, хватая меня за руку.

Мисс Роуч остановилась и посмотрела на нас вполоборота.

– Нет, – отрывисто сказала она. – Мы будем говорить о семейных делах. Мисс Мартин – не член нашей семьи. Поэтому, мисс Мартин, мне бы очень хотелось, чтобы вы сходили на прогулку.

– В отличие от других я за дверью не подслушиваю! – вспылила я.

– Надо надеяться, – последовал сухой ответ. – Однако моя племянница по случаю приезда дядюшки способна закатить истерику; я бы предпочла, чтобы вас в это время дома не было. Прошу вас гулять не менее получаса, мисс Мартин.

С этими словами она вышла, прямая как палка. Люси с жалким видом поплелась за ней.

Мне хватило времени прошептать:

– Люси, ничего не говорите и не делайте!

Но я понятия не имела, слышала ли она меня. Во всяком случае, виду она не подала.

Встревоженная и сердитая, я натянула ботинки, нахлобучила на голову шляпку и отправилась на вторую в тот день утреннюю прогулку.

Высокомерный тон мисс Роуч, фактически выгнавшей меня из дому, так взбудоражил душу, что мне пришлось едва ли не бежать, чтобы избавиться от распиравшей изнутри дурной энергии. В таком состоянии нельзя думать здраво, а мне нужно было соображать как можно лучше. Я шагала совершенно не так, как подобает настоящей леди, и развила такую скорость, что не успела оглянуться, как очутилась на кладбище. Я заглянула за ограду проверить, там ли церковный сторож, но не заметила никаких признаков Джарвиса. И церковь оказалась заперта. Я подошла поближе и подергала железное кольцо. Так и есть, закрыто. Значит, Джарвис отправился обедать домой… или в «Желудь». Я вздохнула с облегчением и повернула к крытым воротам, где собиралась немного посидеть.

Вдруг краем глаза я заметила какое-то движение справа. Кто-то, согнувшись почти пополам, бежал от могилы ребенка Люси. Я невольно вспомнила краба на берегу моря, который перебегает от одного камня к другому, везде ища укрытия. Фигура, которая так украдкой передвигается, всегда возбуждает любопытство, но мне показалось, что она стремится под тень тиса, туда, где я уже кого-то видела. На сей раз я решила выяснить, кто это.

– Стойте, погодите! – крикнула я и понеслась между холмиками, придерживая юбки обеими руками. Я непочтительно перепрыгивала через надгробные плиты, памятники и урны в греческом стиле, в которых стояли увядшие цветы; если бы старый Джарвис сейчас меня увидел, его бы удар хватил.

Теперь я различала женскую фигуру в темной одежде и заметила знакомую клетчатую шаль.

– Миссис Бреннан! – позвала я наудачу.

Услышав свою фамилию, женщина споткнулась, ухватилась за ближайший памятник, чтобы не упасть, и остановилась. Мне удалось догнать ее. Я увидела, что передо мной в самом деле вдова крысолова. Она по-прежнему сутулилась и избегала смотреть на меня. Ее взгляд был устремлен в землю.

– Дорогая миссис Бреннан, – сказала я, задыхаясь, – я мисс Мартин, компаньонка миссис Крейвен из «Прибрежного». По пути сюда несколько дней назад мы обогнали вас и вашего мужа на пустоши. Гринуэй вез меня и еще одного джентльмена в двуколке.

Она нехотя выпрямилась и, по-прежнему не глядя на меня, хрипло ответила:

– Да, мисс.

– Примите мои соболезнования… и все же я рада вас видеть. Мы все очень волновались за вас, – продолжала я. – Никто не знал, где вас искать и не нужно ли вам что-нибудь.

– Мне ничего не нужно, – по-прежнему хрипло отвечала она.

Кожа у нее была смуглая, обветренная; на лице выделялись маленькие бегающие глазки. Подойдя к ней вплотную, я почувствовала, что от ее одежды сильно пахнет дымом. Может быть, это она тогда разводила костер на берегу? Вдруг меня осенило. Гринуэй намекал на цыганское происхождение Бреннана; по пути в «Прибрежный» мы обогнали цыганскую кибитку; в дом заходила цыганка, которая продавала прищепки…

– Вы живете с цыганами, – сказала я. – В трудную минуту вы обратились к мужниной родне.

Она глянула на меня с удивлением:

– Откуда вы знаете, мисс?

– Догадалась, – смущенно призналась я. – Зачем вы убегали? Зачем скрывались от полицейских?

Она покачала головой, и длинные сальные патлы упали ей на лицо. В черных волосах заметны были седые пряди.

– Я ни от кого не убегаю, мисс. Мне больше некуда было пойти, кроме как в цыганский табор. Констебль не велел мне никуда отсюда уходить, вот я и осталась.

– Но вы не сказали констеблю, где вас искать! – сердито возразила я.

Она съежилась, и я тут же пожалела о своей несдержанности.

– Я ничего плохого вам не сделаю, – пообещала я. – Прошу вас, миссис Бреннан… по-моему, вам многое известно, и вы должны кое-что рассказать… и полицейским, и мне! Скажите, позавчера, когда мы с миссис Крейвен были на кладбище, это вы следили за нами из-за тиса? Почему вы…

Я замолчала; мысли в голове путались и неслись вперед такими огромными скачками, что я едва поспевала за ними. Я повернулась и окинула взглядом детскую могилку. На ней лежал свежий букет полевых цветов.

Заметив, куда я смотрю, жена крысолова негромко застонала и схватилась за свою шаль у самой шеи.

Я схватила ее грязную, но безвольную руку:

– Милая миссис Бреннан, значит, там похоронен ваш ребенок?! Там не малышка миссис Крейвен!

Она снова застонала и покачала головой.

– По-моему, так и есть, – сказала я решительно, но по возможности мягко. – Пожалуйста, расскажите все, что вам известно. Давайте посидим на скамейке под крышей; можете не торопиться. Но вы должны рассказать мне все, понимаете? Самое главное, известно ли вам, что случилось с малышкой Люси Крейвен, где она и… жива она или нет? Неужели вы не понимаете, что из-за всего этого бедная миссис Крейвен наполовину лишилась рассудка!

Миссис Бреннан кивнула и позволила мне увести ее к крытому входу, где мы сели. Я надеялась, что нам никто не помешает – ни Джарвис, ни случайный прохожий. Миссис Бреннан молча сидела рядом со мной, ломая свои натруженные руки. Трудно было понять, сколько ей лет. Возможно, она не так стара, как кажется, это жизнь обошлась с ней немилосердно. Годы страданий наложили отпечаток на ее морщинистое, забитое лицо. Она открыла рот, показав темные, плохие зубы, и снова закрыла его, тряхнув головой. Мне показалось, что ей и хочется во всем признаться, но она не знает, с чего начать.

Ей нужна была помощь. Наверное, решила я, лучше всего поговорить о самых последних событиях и постепенно двигаться назад.

– Расскажите, – попросила я, – почему вы оставили лагерь на пустоши и пошли к цыганам, не предупредив констебля. Полицейские боялись, что вы погибли на пожаре.

При слове «пожар» миссис Бреннан резко вскинула голову и в ужасе посмотрела мне в глаза.

– Но ведь я не хотела! – взвыла она, всплеснув руками. – Я не думала, что пламя займется и пойдет дальше… Я не поджигательница, мисс, а меня за такое посадят в тюрьму, точно посадят!

– Никто не собирается сажать вас в тюрьму, если вы ничего не поджигали, – ответила я, надеясь, что права. – Зачем вы разожгли костер? Чтобы приготовить на нем еду?

– Нет, мисс, чтобы сжечь вещи Джеда. – Должно быть, заметив недоуменное выражение моего лица, она поспешила объяснить: – У цыган есть обычай, мисс… Когда кто-нибудь умирает, сжигают все его личные вещи.

– Понятно… – сказала я. – Значит, вы сложили вещи мужа в кучу и подожгли, потому что таков цыганский обычай, а у вашего мужа цыганские корни и у вас, наверное, тоже?

Она снова заговорила, быстро и почти неразборчиво:

– Вереск совсем сухой… дождей давно не было. Огонь занялся и пошел дальше так быстро, что я не сумела его затоптать. Я просто убежала, иначе и я бы там сгорела. А потом я очень испугалась, что меня назовут поджигательницей и посадят за решетку. Я знала, что поблизости есть цыгане, потому что мы с Джедом встретили их, когда шли сюда. К ним-то я и пошла.

Я подумала, что особым умом она не блещет. И все же она постаралась сделать для своего мужа то, что считала правильным. Наверное, она и сейчас рассказывает мне все потому, что считает: так надо.

– Когда вы с мужем приходили сюда в прошлый раз, вы тоже ждали ребенка? – осторожно спросила я.

Жена Бреннана всегда странствовала вместе с мужем, так сказал Гринуэй нам с доктором в тот первый день, даже когда она «носила».

Она кивнула:

– Я родила здесь, на пустоши.

– Совсем одна? – ошеломленно спросила я.

Она посмотрела на меня так, словно не понимала, чему я так ужасаюсь.

– Так ведь не в первый раз, – простодушно призналась она.

– Ну а потом? – спросила я.

– Девочка родилась слабенькой и через пару дней отдала богу душу. У меня, мисс, много детей поумирало. Шестерых я схоронила. Я надеялась, что на этот раз ребеночек выживет. Но она умерла у меня на руках, пока Джед куда-то ходил, и я горевала совсем одна. Потом я заметила, что рядом кто-то есть; подняла голову и увидела даму из «Прибрежного».

– Которую? – спросила я шепотом. Ком подступил к моему горлу.

– Мисс Кристину. Она гуляла по пустоши, услышала, как я плачу, и спросила, что случилось. Я сказала, что мой ребенок умер, и показала ей. – Миссис Бреннан замолчала и наморщила лоб. – Я хорошо запомнила ее слова. Она сказала: «Твоя девочка умерла, а дочка моей племянницы жива-здорова. Жаль, что не наоборот!» Мне, мисс, такие слова показались странными.

– В самом деле, – еле слышно проронила я. – Продолжайте!

Но я уже догадывалась, что случилось потом.

– Тут вернулся мой муж. Они с мисс Роуч о чем-то потолковали и договорились… – Она снова замолчала и, обхватив себя руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону. – Неладное они затеяли, мисс. Но мой муж сказал: мисс Роуч богатая и хорошо заплатит за нашу мертвую малышку. Она предложила поменять ее с девочкой, которую родила ее племянница. Джед… то есть мы… должны были увезти дочку миссис Крейвен с собой в Лондон. Мисс Роуч сказала, что никто ничего не заметит. Молоко у меня есть, я могу ее кормить. А в Лондоне мы должны были отдать ребенка в работный дом под чужим именем. Ей все равно под каким. Для нее главное – убедиться, чтобы никто не знал, чей ребенок и откуда. Джед обещал все исполнить в точности… После того как мисс Роуч ушла, я сказала Джеду, что это грех и мы еще поплатимся. И свою дочку я не хотела им отдавать. Но Джед… ударил меня по уху и велел перестать хныкать. Сказал: мол, нашу дочку похоронят по высшему разряду, и нам это не будет стоить ни пенни. Он… сильный был, сильный и телом, и духом. С таким не поспоришь. Поздно ночью он унес нашу дочку и вернулся с другим младенцем, когда еще было темно. Он заранее велел мне собраться, чтобы мы сразу же отправились в путь. Вышли мы еще до рассвета… Хорошо, что луна светила, видно было, куда ногу ставишь…

Миссис Бреннан робко, искоса посмотрела на меня.

– Девочка была славная, и от нее так хорошо пахло дорогим мылом! Когда мы подошли к Лондону, я попросила Джеда оставить ее себе. Ведь нашу девочку у нас забрали! Но Джед сказал, что привык держать слово. Раз обещал сдать ребенка в работный дом, то и сдаст. Он, мол, всегда честно исполняет то, за что ему платят. Вроде как… – Она замолчала, подыскивая нужное слово.

– Принципиальный, – с горечью подсказала я, как будто у мошенника могут быть какие-то принципы.

Красивое слово понравилось вдове. Она просияла:

– Да, мисс, вот именно! Он всегда делал, как обещал.

– Значит, вы сдали девочку в работный дом?

Она запнулась.

– Не я, мисс. После того как мы вернулись на свою лондонскую квартиру, Джед взял ребенка и ушел. Вернулся он уже без девочки.

– И вы не спросили, что он с ней сделал?

– Не посмела, мисс. – Моя собеседница с серьезным видом наклонилась вперед. – Но он обещал мисс Роуч, что сдаст девочку, значит, он так и сделал. Пока малышка была на моем попечении, я хорошо о ней заботилась, мисс. И оставила бы ее себе, если бы мне позволили.

Я тяжело вздохнула, но постаралась говорить как можно суше и бодрее:

– Сейчас мы пойдем в «Желудь», к инспектору Россу. Будем надеяться, что он там. Вы должны повторить ему все то же самое, что рассказали мне. Не бойтесь. Говорите правду, и все будет хорошо.

К сожалению, когда мы добрались до «Желудя», ни Бена, ни сержанта Морриса там не оказалось. Миссис Гарви сообщила, что они ушли в «Прибрежный» с мистером Роучем; она видела, как они вышли вместе.

Я точно знала, что Бен и сержант в дом не входили. Значит, они с мистером Роучем расстались где-то по пути. Наверное, если пойти назад, в «Прибрежный», я встречу их. Миссис Бреннан я оставила на попечение миссис Гарви. Мы договорились, что вдова будет ждать Бена в «салоне», так как он отбыл для «полицейских дел», как объявила хозяйка гостиницы. Миссис Гарви обещала напоить бедняжку чаем, накормить и заодно проследить, чтобы та не сбежала.

Я взяла с миссис Бреннан слово, что она побудет в «Желуде». Вид у вдовы был измученный; она кивнула и прошептала: «Да». Мне показалось, что она выполнит мою просьбу. Как и у ее покойного мужа, у нее имелись свои принципы; так, она привыкла держать слово. Более того, сейчас ей некуда было бежать. Но на всякий случай, выходя из гостиницы, я попросила миссис Гарви послать мальчика за констеблем Гослингом. Пусть приведет его в гостиницу как можно скорее. Устроив все, я отправилась назад, в «Прибрежный».

Не знаю точно, сколько времени я отсутствовала; возможно, более получаса, как и просила меня мисс Роуч. Но возвращалась я гораздо медленнее, чем раньше. Мне нужно было найти Бена и сообщить ему важную новость, но прежде хотелось самой во всем разобраться. Когда я думала, какая участь могла постичь несчастную девочку, к горлу подкатывала тошнота, но я велела себе на время отложить мысли о пропавшем ребенке. Мне нужно во всем разобраться до того, как я скажу Бену, к каким выводам пришла.

В ночь своего приезда я видела в парке две фигуры. Это были Бреннан и мисс Роуч. Да, скорее всего, так! В конце концов, я видела тогда терьера Бреннана. Бреннан явился доложить, что успешно избавился от девочки… что бы он с ней ни сделал.

Я не собиралась громко объявлять о своем возвращении, чтобы меня снова куда-нибудь не услали. Повернула за угол, увидела приоткрытую застекленную дверь столовой и тихонько вошла. У подножия лестницы остановилась и прислушалась. Из-за двери гостиной доносились голоса. Я узнала голос Лефевра и еще один мужской голос, принадлежавший Чарлзу Роучу. Ему отвечал решительный голос мисс Роуч. В невнятном бормотании я признала голос мисс Фиби. Полудетский голосок, что-то встревоженно вскрикнувший, дал понять, что и Люси там же. Вся семья в сборе. Мне нужно было кое-что сделать, и я поняла, что другого удобного случая мне не представится.

Я поспешила наверх, в комнаты сестер. Я боялась только одного: что в одной из этих комнат найду Хиггинс, занятую шитьем. Но на верхнем этаже было очень тихо. Наверное, Хиггинс пошла к миссис Уильямс посплетничать о приезде мистера Роуча. Я осторожно повернула ручку двери комнаты мисс Фиби. Ее окна выходили на фасад; комната была темной и довольно мрачной. Не тратя времени, я распахнула дверцы массивного платяного шкафа из полированного ореха во французском стиле, украшенного завитками и ветками. В нос мне ударил такой сильный запах лаванды, что я с большим трудом удержалась, чтобы не чихнуть. Я принялась перебирать висевшие в шкафу платья, запоминая их. Шелк шуршал между пальцами.

Когда мне показалось, что я запомнила все платья, я закрыла шкаф и вышла. В коридоре по-прежнему было пусто и тихо. Я направилась к двери комнаты мисс Роуч. Ее спальня выходила в парк и на море; ее заливал солнечный свет. В окно я видела рябь на море и слышала плеск волн. Поднялся свежий ветер, и яхты, белеющие в проливе Солент, устремились к острову Уайт.

Я открыла дверцы шкафа – он оказался близнецом того, что я видела в комнате мисс Фиби, – и принялась быстро перебирать платья. Так и есть, не хватало одного, клетчатого! Клетчатые платья были на сестрах в тот день, когда я сюда приехала; платье мисс Фиби висело в ее шкафу.

Голова у меня закружилась, и я прислонилась к дверце. Той ночью я заметила на пляже клетчатое платье, которое мисс Роуч бросила в огонь!

Сзади послышался слабый скрип. Холодок пробежал у меня по спине. Я больше не была одна. Я медленно повернулась и увидела, что на пороге комнаты стоит Кристина Роуч.

Глава 20

Элизабет Мартин

Я никак не могла объяснить свое присутствие в ее комнате. Мисс Роуч хватило одного взгляда, чтобы понять, чем я занимаюсь… и мне хватило одного взгляда на ее лицо, чтобы понять: она догадалась, почему я роюсь в ее платьях.

Во время моего пребывания в «Прибрежном» я старалась избегать неодобрительного взгляда Кристины Роуч. Теперь я не могла отвести глаз от ее лица. В первый день она напомнила мне женскую фигуру, какие раньше вырезали на носу корабля. Теперь то первое впечатление ожило. Ее решительный нос был как будто не из хрупкой кости, а из какого-то твердого материала – тикового дерева или мрамора. Губы неодобрительно поджаты не только сейчас, но и всегда; углы губ опущены. В ее глазах я прочитала враждебность и презрение. Впрочем, почти тотчас же все чувства словно испарились, и ее глаза стали похожи на кусочки сланца. Если глаза и вправду – зеркало души, то эти были зеркалом создания, лишенного всякого разума.

Нужно было что-то сказать. Когда я открыла рот, я, к собственному удивлению (даже сейчас удивляюсь), спросила:

– Надеюсь, мистер Роуч доехал из Лондона благополучно?

Наверное, мои вежливые слова могли показаться кому-то верхом глупости. Но я не могла придумать ничего лучше. Мой обычный тон и полное несоответствие вопроса тому, чем я занималась в ее комнате, на время загнали мисс Роуч в ступор.

– Да, – сухо ответила она. Но после непродолжительной паузы продолжила: – Однако вы так и не объяснили свое здесь присутствие, мисс Мартин, и не сказали, с какой целью обыскиваете мой платяной шкаф.

Я не собиралась ничего выдумывать и оправдываться. Мне не хотелось извиняться перед ней и выказывать слабость. Решив, что битвы не избежать, ринулась в атаку. Я спросила:

– А мистеру Роучу известно, что вы сделали с ребенком Люси? Он знает, что Бреннан забрал девочку в Лондон и сдал в приют или… судя по всему, что нам о нем известно, бросил в темном переулке? Если она и осталась жива, ее мог подобрать кто угодно!

– Чушь! – холодно возразила мисс Роуч. – Выдумки! С чего вам в голову пришли подобные мысли?

– Я видела миссис Бреннан. Она во всем призналась. К сожалению, она не знает, куда именно ее муж отнес девочку после того, как они вернулись в Лондон.

– Значит, вы нашли его жену… – в растерянности протянула мисс Роуч. – Очень жаль. Если бы я первая нашла ее, уж я бы заткнула ей рот! – Она говорила без всякой угрозы в голосе; просто констатировала факт. Тем более зловещими показались мне ее слова.

Я невольно благословила пожар, который разгорелся по вине незадачливой миссис Бреннан. Из-за пожара она вынуждена была бросить свою палатку и спрятаться в цыганском таборе. Если бы она осталась на пустоши, мисс Роуч наверняка нашла бы ее, как нашла однажды, когда миссис Бреннан оплакивала свое мертвое дитя. Судьба распорядилась так, что первой жену крысолова нашла я, за что буду ей вечно благодарна.

Неожиданно Кристина Роуч шагнула вперед. Я машинально отшатнулась. Она поморщилась и с ненавистью прошипела:

– Как вы смеете критиковать мои поступки! Я поступила так, как считала нужным! Неужели я должна была допустить, чтобы вопящий младенец вырос и унаследовал часть состояния Роучей… И все, глядя на девочку, вспоминали бы скандальные обстоятельства замужества Люси! Кроме того, она – дочь Джеймса Крейвена, зачатая вне брака… Она дочь никудышного, хитрого мошенника! Да и способна ли моя племянница воспитать этого, да и любого другого, ребенка? Она сама всего лишь дитя, к тому же глупое, непоследовательное и капризное; негодяю Крейвену не составило никакого труда соблазнить ее! Она не способна хранить ни свою честь, ни честь своей семьи!

– Разлучив мать с младенцем, вы поступили невыразимо жестоко! – закричала на нее я. – Честь! О какой чести вы говорите?! По-вашему, вы поступили по чести? Вы лгали, притворялись, будто ребенок умер, не посчитались с горем матери, воспользовались слабостью юной девушки… А она так нуждалась в сочувствии! Ваша племянница сама почти дитя, и именно поэтому с ней следовало обращаться более мягко… Все, что вы сделали, непростительно и не оправданно! Вы сводили ее с ума! Да как такое могло прийти вам в голову?

Кристина, ошеломленная яростью моего натиска, к чему она, судя по всему, не привыкла, замигала глазами и ненадолго пришла в замешательство.

– Как вам удалось подменить младенцев? – спросила я как можно хладнокровнее.

– Мне помогло Провидение, – ответила она, быстро беря себя в руки. – Да, мисс Мартин, Провидение! Ни вы, ни кто другой не в состоянии этого отрицать. Что же еще могло в тот день навести меня на жену крысолова на пустоши? Мне указала путь высшая сила, и я просто следовала ее ясным знакам. Я гуляла по пустоши, думала, гадала, как нам жить дальше… Пыталась понять, что нам делать после того, как Люси благополучно произвела на свет дитя Крейвена. Как мне вернуть честь нашей фамилии? Как защитить дом Роучей от незваного гостя? Можете себе представить, что я почувствовала, когда нашла эту женщину, Бреннан, которая оплакивала своего мертвого младенца? Как будто у меня над головой разошлись тучи и засияло солнце! Высшая сила все решила за меня. Все было предопределено, говорю вам! Вы не можете этого отрицать.

Она заговорила еще быстрее; слова потоком лились с ее губ. Глаза сверкали торжеством.

– Бреннан охотно согласился помочь мне с подменой младенцев. Он заверил меня, что без труда пристроит девочку. Младенцев то и дело подбрасывают в разные за ведения, как в частные, так и общественные… Он должен был сказать, что нашел брошенного ребенка. Кто докажет, что дело было иначе? В полночь я впустила его в дом; он принес своего мертвого ребенка. Моя племянница после родов была сама не своя. Доктор Бертон опасался приступа родильной горячки. Он прописал ей лауданум. В ту ночь я дала ей настойку, и вскоре она уснула. Ну а сиделка… – Кристина Роуч улыбнулась. – Поверьте, этих женщин я хорошо знаю. Я отнесла ей бутылку бренди, куда добавила немного лауданума, и сказала, чтобы она держала ее у себя в медицинских целях. Когда она увидела бутылку, глаза у нее так и загорелись. Я знала, что она напьется до бесчувствия, как только я повернусь к ней спиной… Так и вышло. В полночь, когда я вошла в детскую, сиделка храпела, сидя в кресле. Рядом стояла бутылка, в которой оставалась половина содержимого. Я вынула девочку из кроватки, раздела и завернула в шаль. Затем спустилась в парк, где меня ждал Бреннан. Я отдала ему ребенка Люси, а он мне передал свое мертвое дитя. Я отнесла мертвую девочку наверх и надела на нее рубашечку и чепчик, которые сняла с дочери Люси. На мой взгляд, младенцы выглядели совершенно одинаково.

– На ваш взгляд, но не на взгляд матери! – воскликнула я. – Люси с первого взгляда поняла, что это не ее ребенок!

– Очень досадно, – согласилась мисс Роуч. – Хорошо, хоть доктор Бертон, старый дурак, лишь мельком взглянул на мертвого младенца и с облегчением подписал свидетельство о смерти. Он заявил, что Люси бредит из-за родильной горячки; у нее галлюцинация, будто мертвая девочка не ее ребенок. Если сиделка что-то и заметила, она не такая дура, чтобы говорить об этом вслух. Знала, что у самой рыльце в пушку…

Кристина Роуч досадливо махнула рукой:

– Я надеялась… то есть мы все надеялись, что Крейвен не вернется с Востока. От ребенка мы избавились… Если бы его унесла какая-нибудь лихорадка, все стало бы так, словно этой дурацкой, ненужной свадьбы не было вовсе. Но нет, вам понадобилось вмешаться. Мало того что вы притащили сюда своего дружка-полицейского, который докучал нам своими нескромными вопросами, вы еще нашли жену крысолова! А теперь еще брат узнал, что Джеймс Крейвен удрал из Кантона и, возможно, уже вернулся на родину!

Она замолчала и с ненавистью посмотрела на меня.

– Джеймс Крейвен в Англии?! – воскликнула я. – Люси уже сказали?

– О да, – с горечью ответила мисс Роуч. – Я бы ни за что не сказала ей… и мой брат тоже. Мы бы постарались разыскать Крейвена и отправить его обратно, на Восток. Моей племяннице от этого было бы только лучше. Но ваш инспектор Росс настоял на том, что моя племянница должна все знать! И что хорошего из этого вышло? Люси то плачет от радости, то впадает в отчаяние, потому что Крейвен до сих пор не явился сюда и она воображает всякие ужасы, которые могли с ним случиться. А если Крейвен все же явится, если Люси оставит нас и станет жить с ним? У них могут быть еще дети. Все, ради чего трудились и чего достигли поколения Роучей, перейдет в руки недостойного, никудышного игрока и его отродья! После того как Крейвена отправили в Китай, а Бреннан забрал ребенка, мне казалось, что все устроилось. А теперь все стало так же плохо, как раньше, если не хуже.

– Вы и крысолова убили, чтобы «все устроилось»? – спросила я. – Или опять скажете, что вашу руку направляла высшая сила?

– Чушь! – просто сказала мисс Роуч. – Не отрицаю, я подговорила его забрать ребенка. Зачем мне его убивать? Он все сделал превосходно.

Обе мы так пытливо смотрели друг на друга, что больше ничего не замечали. Вдруг дверь распахнулась настежь, и в комнату ворвалась Люси Крейвен. Лицо ее раскраснелось от гнева, глаза сверкали. Ее светлая коса распустилась, и волосы в беспорядке спадали ей на плечи.

– Я слышала! – закричала она. – Я слышала, как вы все рассказывали Лиззи! Я поднялась наверх, чтобы сказать Лиззи, что Джеймс вернулся в Англию, и услышала, что вы разговариваете. Я стала слушать и услышала все! Вы лгали мне! Вы забрали мою девочку и отдали этому негодяю! Отдали ему мою дочку!

Она вдруг схватила ножницы, лежащие на рабочем столе, и, разведя лезвия в сторону, метнулась к тетке.

Мисс Роуч так удивилась, что просто молча попятилась. Я подскочила к Люси, схватила ее за руку и закричала:

– Нет, Люси, не надо!

Трудно поверить, что хрупкое создание в приступе ярости может стать таким сильным. Мы боролись, наверное, несколько секунд, но мне показалось, что все продолжалось гораздо дольше. Не однажды острые лезвия мелькали в опасной близости от моего лица. Вдруг чьи-то руки схватили Люси за плечи и оттащили назад.

Люси пронзительно закричала. Ножницы с лязгом упали на пол, и я поспешно подняла их, прежде чем она успела бы снова их схватить. Я увидела, что Люси очень крепко и уверенно держит Лефевр. Остальные вошли в комнату следом за ним и теперь столпились у двери. Чарлз Роуч как будто сразу поглупел от страха и удивления. Фиби, бледная, прижимала руку ко рту. Уильямс, как обычно, прибежала на помощь, а за ней Хиггинс.

Увидев своих близких, Кристина Роуч быстро восстановила самообладание.

– Итак, мисс Мартин, – сказала она, – думаю, теперь вы довольны и сами понимаете, кто убил Бреннана.

Она указала на свою племянницу.

Люси осела в объятиях Лефевра и тихо заплакала, качая головой. Он подвел ее к креслу, и она безвольно опустилась в него.

– Нет… – шептала она, не переставая плакать. – Нет, нет…

Не дожидаясь, пока кто-нибудь что-либо произнесет, я сама заговорила как можно громче:

– Нет! Люси его не убивала. Его убили вы. Обвинять невинную девушку – не только злодейство, но и трусость!

Я повернулась к Чарлзу Роучу:

– Ваша сестра подменила живого ребенка Люси на мертвого ребенка Бреннана и велела Бреннану сдать ребенка Люси в приют. Люси слышала, как ваша сестра призналась в своем преступлении. Ничего удивительного, что она впала в ярость!

Я снова обернулась к Кристине Роуч:

– Вы спросили, для чего вам убивать крысолова. По-моему, он пришел к вам требовать денег… А может быть, вы просто решили, что ему нельзя доверять и он не будет вечно держать язык за зубами. Бреннан знал, где находится ребенок. Когда-нибудь потом он мог разыскать девочку и предъявить ее вам. Вы должны были заткнуть ему рот. Я одного не понимаю: почему вы не убили его в ту первую ночь, когда я приехала… ведь вы тогда встречались с ним в парке! Я видела вас в окно – вас и его белую собаку.

Ее глаза полыхнули ненавистью.

– Мисс Мартин, есть ли что-то, чего вы не знаете? Как только я услышала, что Бреннан вернулся, я в самом деле послала за ним Гринуэя, сказав, что у нас завелась крыса. Мы с ним договорились о таком условном знаке. После того как все заснули, как я думала, я спустилась в парк и встретилась с ним. Он был странный малый, но на него в некотором смысле можно было положиться. Он подтвердил, что сдал ребенка в работный дом, как мы с ним условились. И несмотря на все ваши наглые домыслы, я вовсе не думала его убивать.

– Тогда – нет, – согласилась я. – Вы пришли безоружная, потому что хотели лишь удостовериться, что он выполнил ваш злодейский план. Но Бреннан потребовал у вас еще денег. Вы согласились встретиться с ним в парке на следующий день и заплатить ему больше.

– Заплатить ему больше… – задумчиво проговорила мисс Роуч. – Он совсем выжил из ума. Неужели принял меня за дуру? Неужели я бы позволила какому-то крысолову шантажировать меня?! Неужели он вообразил, что может безнаказанно угрожать мне? Ведь я – Роуч!

Люси тихо плакала, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Как и раньше, к ней подошла Уильямс, обняла ее за плечи и увела.

Я выдвинула свое обвинение:

– Вы подкараулили его в кустах, прихватив в холле нож, а потом набросились на него и убили! Но ваше платье испачкалось кровью. Вы побежали наверх и переоделись; потом вы спустились в парк следом за всеми, сделав вид, что выходите туда впервые. Потом вы сказали об убийстве сестре; мисс Фиби, должно быть, так расстроилась, что не заметила, что на вас не то платье, которое вы с ней условились в тот день надеть. Но вы поняли, что потом она все заметит, и уж мы с доктором Лефевром наверняка заметим, что на вас разные платья, когда увидим вас. Поэтому вы убедили Фиби переодеться в траур… Я решила, что вы в трауре из любви к формальностям. Но вы бы не стали носить траур по простому крысолову… конечно нет! Мне бы сразу догадаться, что черные платья призваны сбить нас со следа. В ту ночь вы – или, возможно, Хиггинс, ваша марионетка, – отнесли окровавленное платье на берег моря и сожгли. Я своими глазами видела костер.

– Мисс Мартин, вы когда-нибудь спите? – как мне показалось, с неподдельным любопытством спросила Кристина Роуч. – Или вы, как тот трехголовый пес, что охраняет Аид, не спите никогда? Я думала, мой брат прислал Лефевра, чтобы шпионить за нами, но, похоже, с такой же целью он прислал сюда и вас.

– Нет, – возразила я, – не знаю, по какой причине здесь находится доктор Лефевр, но я приехала лишь для того, чтобы быть компаньонкой Люси.

– Вы значительно превысили обязанности компаньонки! – холодно заключила она.

Пропустив ее шпильку мимо ушей, я продолжала:

– Когда вы вошли и увидели, что я роюсь в вашем шкафу, вы сразу поняли, что я обо всем догадалась, возможно, уже проверила шкаф вашей сестры и теперь смотрю, какого платья недостает у вас. Пропало одно, клетчатое. Где оно, мисс Роуч? Если я не права, покажите его!

Кристина Роуч молчала; ее холодные глаза снова превратились в плоские камешки.

Голос подал Лефевр:

– Предлагаю всем, за исключением мисс Роуч, спуститься вниз. Мадам, если не возражаете, на полчаса мы запрем вас в вашей комнате… Нам нужно многое обсудить.

– Как мило, что вы об этом предупредили, – сухо ответила Кристина Роуч. – Интересно, доктор, вы так же вежливы с теми несчастными, что сидят под замком в вашей клинике?

В разговор вмешался грубый голос Хиггинс:

– Тогда и меня заприте. Нехорошо оставлять мисс Кристину одну. Так нечестно.

– Возможно, и неплохо запереть Хиггинс, – поддержала я. – Иначе она может выпустить мисс Роуч.

Мисс Роуч села на табуретку и обреченно скрестила руки на груди.

– Делайте что хотите!

После нерешительных возражений Чарлз Роуч согласился с тем, что его сестру и ее горничную запрут наверху. Затем все с трудом спустились в гостиную. Младшую горничную отправили на поиски Бена и сержанта Морриса; если нам повезет, они еще в «Прибрежном».

Первым заговорил Чарлз Роуч:

– Фиби, тебе что-нибудь об этом известно?

Фиби так решительно затрясла головой, что ее фальшивые локоны заплясали над ушами, угрожая отвалиться.

– Я не знала, что Кристина… убила Бреннана… – прошептала она. – Я знала, что она убила кота, которого подарил Люси мистер Бирсфорд. Она считала, что замужняя дама не имеет права получать подарки от чужого мужчины… не родственника! – Фиби шагнула вперед. – Да, она сказала, что подменила младенцев, но только после того, как Бреннан покинул наши края. Что я могла поделать? Она гордилась тем, что так хорошо все придумала… Кристина сказала, что мы – почтенная семья и ребенка Джеймса Крейвена нужно… убрать с дороги. Я не думала, что так будет правильно, но Кристина говорила очень уверенно… а я больше всего на свете боялась скандала, поэтому ничего никому не рассказала… Клянусь, я ничего не знала об убийстве Бреннана… Поверить не могу, что это правда!

– Респектабельность… – с трудом проговорил Роуч, сопроводив это слово презрительным фырканьем. – Мысли о том, что моя сестра называет респектабельностью, всегда руководили ею в жизни… Она… с ней всегда было непросто; стремление сохранить доброе имя нашей семьи и нашей компании сделали ее одержимой. Всю жизнь она была очень своенравной и… приходила в неистовство, если ей перечили. Она сделала мою жизнь в Лондоне столь невыносимой, что я постарался, чтобы она… и ты, Фиби… тихо жили здесь.

Роуч посмотрел на меня и показался мне почти смешным в своей попытке как-то оправдаться.

– Я думал, что так будет лучше всего, а доктор Лефевр подобрал им подходящую экономку. Уильямс до того, как вышла замуж, работала сиделкой в его частной клинике для душевнобольных. Овдовев, она снова стала искать работу. Уильямс показалась мне идеальной кандидатурой. Разумеется, я не утверждаю, будто моя сестра сумасшедшая. Во всяком случае, она… не такая, как принято считать.

– Вы хотите сказать, – тихо заговорила я, – что вы… и вы тоже, доктор Лефевр… знали о неуравновешенности мисс Роуч… Вы послали ее сюда вместе с мисс Фиби и приставили к ней Уильямс, которая должна была присматривать за ней. До прихода Уильямс роль надсмотрщицы, наверное, играла Хиггинс. А потом вы прислали сюда рожать бедную малышку Люси Крейвен… Да как вы могли?!

Ошеломленный Роуч посмотрел на меня в упор и беспомощно развел руками:

– Но как еще я мог поступить? Я не женат; я не мог допустить, чтобы племянница рожала в моем доме! Мой дом не приспособлен для… для новорожденных младенцев и рожениц. Клянусь вам, я понятия не имел, что одержимость толкнет сестру на столь ужасные поступки…

– Люси следовало находиться в своем собственном доме, с собственным мужем! – парировала я.

– Но ведь я послал его в Китай, – возразил Роуч и посмотрел на меня умоляюще, как будто я в самом деле могла понять и принять его объяснения. – Он был для нее совершенно неподходящей партией! И на их брак я согласился скрепя сердце. Нужно было во что бы то ни стало избежать скандала после того, как моя племянница забеременела… Ее необходимо было выдать замуж, но… – Голос его стал тише. – Мы всегда были респектабельной семьей, – закончил он с растерянным видом человека, который заблудился в глуши и понятия не имеет, куда ему идти.

– Видите, до чего довела вас ваша респектабельность! – без всякой жалости сказала я. Мне не хотелось больше говорить ни с ним, ни с остальными – и я определенно не испытывала к нему никакого сочувствия.

Роуч глубоко вздохнул и выпрямился, пытаясь хотя бы отчасти вернуть былые достоинство и властность.

– Мисс Мартин, вы, конечно, правы. Зацикленность на респектабельности вынудила мою сестру стать похитительницей и, как вы утверждаете, убийцей. Задолго до того излишняя забота о респектабельности смутила и исказила ее взгляды на жизнь. Разумеется, я с себя ответственности не слагаю, я полностью отдаю себе отчет… И позабочусь о том, чтобы… инспектор Росс и судья все поняли правильно… Моя сестра не до конца способна отвечать за свои поступки.

– За какие поступки? – громко осведомился с порога Бен. За ним маячил сержант Моррис.

Не дожидаясь, пока Роуч ответит, я выпалила:

– С вашей сестрой разберутся по закону! А вы бы лучше подумали о несчастном младенце!

Глава 21

Инспектор Бенджамин Росс

После того как мисс Роуч заключили под стражу, мы с сержантом Моррисом вернулись в Лондон. Как вы, наверное, догадываетесь, нам пришлось преодолеть яростное сопротивление со стороны Чарлза Роуча. Он не желал смириться с тем, что с его сестрой будут обращаться как с обычной убийцей… как будто убийцы бывают необычными. Но мистеру Роучу оказалось трудно признать, что его сестра способна на убийство. Он все время повторял: должно быть, произошла какая-то ошибка. Однако ошибки не было: разум его сестры повредился от многочисленных переживаний, и она стала жертвой собственного умопомешательства. Его добрый друг доктор Лефевр, психиатр, специалист с мировым именем, согласился с тем, что люди, страдающие психическими расстройствами, часто предъявляют окружающим необычайные и несправедливые требования или рассказывают неправдоподобные истории, порожденные их больной фантазией.

Когда Роуч понял, что его возражения не принимаются во внимание, он попросил хотя бы не сажать его сестру до суда в общую камеру. Он предложил поручиться за нее, надеясь, что она избежит тюремного заточения.

Его предложение отклонили по практическим соображениям. Кристину Роуч нельзя было оставить в «Прибрежном», где следить за ней некому, кроме мисс Фиби. Сам Роуч не может оставаться в «Прибрежном» из-за своих дел. Он не мог поселить Кристину и в своем доме в Челси, так как туда переправили Люси. О том, чтобы Люси, которой Кристина Роуч нанесла такую травму, жила с теткой под одной крышей, и речи быть не могло. Вмешался главный констебль. Было решено, что до суда мисс Роуч поживет в доме старшего тюремщика на территории тюрьмы. Таким образом, ее отделят от обычных преступниц. Разумеется, соглашение потребовало расходов, но Чарлз Роуч за ними не постоял.

Ему пришлось довольствоваться выбранным решением; по-моему, больше всех были довольны старший тюремный надзиратель и его жена. Они получат щедрое вознаграждение за то, что будут три раза в день кормить мисс Роуч дурной едой и укладывать ее спать на грязном белье.

Лиззи уехала в Лондон вместе с Люси Крейвен. Доктор Лефевр тоже вернулся в столицу, к своим пациентам, и не показывался нам на глаза. Но мне казалось, что он еще скажет свое слово.

При поддержке Данна я изложил обстоятельства дела начальнику полиции. С его одобрения мы отправились в магистрат, где получили предписание, которое позволило мистеру Чарлзу Роучу взять под опеку малолетнюю девочку, названную при рождении Луизой Крейвен (имя, возможно, сменили), которую в апреле сего года сдал в уайтчепелский работный дом человек по имени Джетро Бреннан. Роучу так не терпелось хоть как-то оправдаться за прошлое, что он горел желанием разыскать свою внучатую племянницу.

К приходским властям я решил взять с собой сержанта Морриса. Хотя я находился на службе, а у мистера Роуча имелось предписание, не говоря уже о том, что он имел все права на ребенка (как будто право и закон всегда идут рука об руку), я боялся, что чиновники начнут тянуть время.

В то время уайтчепелский работный дом располагался в центре квартала Спиталфилдс, на Валланс-роуд. Мы заранее предупредили о своем визите и отправились туда в кебе. На запруженных народом улицах Уайтчепела Чарлзу Роучу стало сильно не по себе. Конечно, он тревожился за судьбу малышки, но, кроме того, боялся и за себя. А ведь мы находились совсем недалеко от тех мест, где его предок в свое время открыл небольшую шелкоткацкую мастерскую! Я знал, что здесь, в перенаселенных домах, до сих пор живут ткачи, но их продукция составляет лишь крошечную долю от производимого на крупных северных фабриках.

Во времена Джона Роуча, портрет которого висел в «Прибрежном» и которым его потомки очень гордились, Уайтчепел считался районом респектабельным и процветающим и там селились трудолюбивые гугеноты. Теперь же, по-моему, мало найдется в Лондоне мест более густонаселенных и менее здоровых, и уж явно нет в Лондоне районов таких пестрых. Уайтчепел стал вместилищем бедняков со всех уголков Европы и стран за ее пределами. Огромные семьи живут скученно и дышат миазмами. По дороге мы слышали разноязыкую речь – здесь поистине вавилонское столпотворение! В лавках продавали незнакомую еду. Сержант Моррис пришел в ужас – он считает самым экзотическим блюдом на свете заливного угря.[4] На каждом шагу нам попадались ломбарды. Покупатели осторожно перебирали ношеную одежду и разрозненные горшки и кастрюли, разложенные на тележках прямо на улице.

Видели мы и представителей здешней еврейской диаспоры. Мужчин можно было опознать издалека благодаря кафтанам и пейсам, торчавшим из-под черных шляп. По опыту я знал, что евреи в основном – люди работящие и законопослушные, ведущие довольно замкнутый образ жизни. Попадались нам и прохожие другого сорта; они спешили пройти мимо или задевали нас – случайно или намеренно. Уайтчепел пользуется дурной славой из-за того, что там находят пристанище мелкие преступники и проститутки. Одни выбегали на улицы, ловко лавируя между тележками и подводами и затрудняя движение; другие толпились на тротуарах, пихаясь и толкаясь. Наш возница кричал на них и ругался.

Нас встретили двое: чиновник из комитета попечения неимущих и член попечительского совета работного дома. Последнего спешно вызвали из его лавки, чему он совсем не обрадовался. Он просил нас изложить наше дело как можно скорее и присовокупил, что время – деньги.

Для переговоров нас отвели в комнату, где мы и расположились, как только первый чиновник выгнал оттуда неопрятную женщину, мывшую пол. Она ушла и унесла ведро с грязной водой, но после нее остались неприятный запах и ощущение сырости и тоски.

– Насколько я понимаю, попечительский совет заботится об осиротевших или брошенных детях, содержание которых возложено на приход, – начал я, когда мы сели в ряд по одну сторону длинного стола. Оба представителя приходских властей устроились напротив.

– Да, сэр, иначе мистера Стоунера здесь бы не было! – отрезал чиновник из комитета попечения неимущих. – Вначале дело попадает ко мне, и я решаю, как быть дальше. Необходимо признать ребенка неимущим. Если к нам попадают очень маленькие дети, оставшиеся без родителей, их, естественно, не отдают сразу в работный дом; младенцев раздают кормилицам. Тем не менее ребенок заносится в список неимущих, и попечительский совет включает его в число своих подопечных. Позвольте узнать причину вашего интереса.

Я не сразу сумел определить возраст высокого и тощего чиновника, который представился Поттером. Присмотревшись, я решил, что ему лет пятьдесят. Редеющие рыжие волосы он зачесывал назад, открывая высокий выпуклый лоб. Кожа у него, как у многих рыжих, была совсем белая. Судя по страдальческому выражению лица, мистер Поттер жил по инструкции. Его коллега, мистер Стоунер, был, наоборот, полным, краснолицым, одышливым. Из-под сюртука торчала рубашка. Оба представителя приходских властей отнеслись к нам настороженно.

Кроме того, от Поттера исходил слабый запах бренди. Он пытался заглушить его с помощью каких-то пастилок с фиалковым ароматом. Ему не мешало бы сменить рубашку. Запахи бренди, фиалок и пота не очень хорошо сочетаются друг с другом.

Стоунер достал табакерку и насыпал себе на ноготь большого пальца понюшку табаку. Я надеялся, что нам не придется сидеть с ними весь день; очень хотелось завершить наше дело как можно скорее.

– У меня слабый желудок, – пояснил Поттер, указывая на свою коробочку с пастилками.

– Вот как? – вежливо удивился я.

– Разве нельзя перейти прямо к делу? – осведомился Чарлз Роуч. Он огляделся по сторонам, и в глазах его я заметил явственный ужас.

Поттер кивнул и сложил домиком пальцы с грязными ногтями.

– Итак, джентльмены, по какому поводу к нам пожаловал представитель столичной полиции? – Я сразу по приходе показал ему свое служебное удостоверение. – Тем более из уголовного розыска. – Поттер скривил губы – может быть, изображал улыбку, а может быть, у него просто был нервный тик. – У нас здесь все в порядке, – продолжал он с ноткой воинственности в голосе.

– Вот и отлично, – ответил я. – Значит, никаких особых трудностей у нас не возникнет. Мы разыскиваем ребенка женского пола, которого отдали на ваше попечение в апреле прошлого года. Тогда девочка была очень мала, нескольких дней от роду.

Стоунер втянул понюшку и чихнул в большой платок в красный горох. Маленькие глазки, словно утонувшие за пухлыми щеками и похожие на кусочки гранита, смотрели на нас в упор без всякого выражения.

Мистер Поттер поджал тонкие губы и смерил нас более задумчивым взглядом:

– Позвольте спросить, почему вас интересует этот ребенок?

– У нас есть основания полагать, – ответил я, – что девочку похитили у матери и объявили мертвой. Похититель привез девочку в Лондон и передал вам. Его имя – Джетро, или Джед, Бреннан, по роду занятий он крысолов. Когда он не занимался своим ремеслом в провинции, то обитал в Уайтчепеле.

Представители прихода переглянулись и довольно долго обдумывали мои слова, нахмурив лбы.

– Вы уверены? – спросил наконец Поттер. – Простите, но ваш рассказ кажется мне… из ряда вон выходящим.

– Совершенно верно, так и есть.

Стоунер откашлялся и спросил:

– А если вы, с нашей помощью, найдете девочку, что вы намерены делать дальше?

– Освободить приход от бремени забот о ней и вернуть ребенка в семью. С нами приехал мистер Чарлз Роуч, двоюродный дед девочки. Местонахождение отца ребенка в настоящее время неизвестно. Он уехал по семейным делам в Китай, где должен провести длительное время. Возможно, недавно он покинул Дальний Восток, но у нас пока нет доказательств того, что он вернулся на родину. Матери девочки всего семнадцать лет; в настоящее время она проживает в Лондоне, в доме мистера Роуча. Учитывая обстоятельства, магистрат официально признал мистера Чарлза Роуча исполняющим обязанности главы семьи. Вот предписание, согласно которому вы обязаны передать девочку на попечение Чарлза Роуча. Мы с сержантом Моррисом призваны проследить за тем, чтобы процедура прошла в соответствии с законом.

Услышав мои слова, Чарлз Роуч извлек из кармана конверт с предписанием и положил его на шаткий стол, ставший на время нашей встречи столом переговоров. Мистер Поттер достал бумагу из конверта и медленно, внимательно перечел ее не менее двух раз. Затем он протянул документ Стоунеру; тот проделал то же самое и вернул его Поттеру. Поттер разложил предписание на столе и накрыл его ладонями. Может быть, боялся, что мы его выхватим и заберем?

– Значит, у вас нет никаких претензий к приходским властям, – сказал он.

Я не понял, спрашивает он или утверждает; он, видимо, сам не знал, что ему делать – оправдываться или огрызаться. Мне стало смешно.

– Приходские власти принимают на свое попечение младенцев, предварительно убедившись в том, что у них нет никого, кто мог бы взять на себя финансовую ответственность… Мы ведь отвечаем перед налогоплательщиками. По-моему, в данном случае необходимо провести дознание и выяснить, как и почему девочка оказалась на попечении прихода. В конце концов, у нее есть родственники, которые могут и желают заботиться о ней.

– Вопрос о ребенке, – перебил его я, – связан с расследованием уголовного преступления; следственные действия проводятся даже сейчас, когда мы с вами беседуем.

Членам попечительского совета меньше всего хотелось бы участвовать в расследовании уголовного преступления.

Стоунер, механически отряхивая с жилета табачные крошки, сказал:

– Как справедливо подметил мой коллега, когда к нам попадает ребенок, мы первым делом стараемся отыскать его родственников, которые могут разделить с нами финансовое бремя по содержанию сироты… Но даже в тех случаях, если родственников удается найти, их трудно заставить платить. Дело очень деликатное. И слишком сильно давить на них тоже нельзя… – Он чихнул в платок. – В противном случае младенцев начали бы просто подбрасывать к нашему порогу. Такое время от времени случается, да, мистер Поттер?

– Да, верно, – согласился его коллега. – Брошенные младенцы доставляют попечительскому совету массу хлопот. При них обычно не бывает ничего, что способно хоть как-то нам помочь: ни свидетельства о рождении, ни свидетельства о крещении, ничего. В большинстве своем такие дети рождены вне брака. Если кто-то и сообщает фамилии, они, скорее всего, вымышленные. Представитель прихода, который принимает ребенка, должен незамедлительно оценить ситуацию и принять решение. Нельзя допустить, чтобы потом нас обвиняли в… каком-либо несчастном случае. Вы знаете, сколько дел проходит перед попечительским советом в таком приходе, как Уайтчепел? Мы завалены выше головы, господа, хотя и трудимся не покладая рук!

– Да, да, – досадливо отмахнулся Чарлз Роуч. – Мы хотим одного: найти ребенка!

Но мистер Поттер по-прежнему тянул время.

– Придется поискать запись в наших книгах… Мы вносим в книги подробные сведения обо всех брошенных детях, поступающих на наше попечение. У нас налажена образцовая система учета. Однако должен вас предупредить, что новорожденные дети, которые поступают на наше попечение, не всегда выживают, несмотря на то что для их содержания предпринимаются все необходимые меры.

Сердце у меня упало. Я покосился на Чарлза Роуча; тот словно окаменел. Неужели ребенок Люси Роуч все-таки умер?

Поттер встал и подошел к противоположной стене, где на полке стояли папки, покрытые слоем серой пыли. Очевидно, в обязанности уборщицы вытирание пыли не входило.

– Апрель, апрель… – забормотал Поттер. Он провел пальцем по ряду папок и вытащил толстый том. Не спеша вернулся за стол, раскрыл… Мучительно медленно принялся листать страницы. Судя по всему, он решил не спешить.

– Ага, вот… – Палец, ползущий по строчкам, наконец замер. Я следил за его движениями со все возрастающим нетерпением и снова разозлился, заметив, какие у него грязные ногти. – Похоже, что девочка, которая вас интересует, поступила к нам в апреле настоящего года и внесена в книгу под номером двадцать семь. Ее принес человек по фамилии Бреннан, по профессии бродячий крысолов; по его словам, он нашел девочку на лестнице дома, в котором проживал. Будучи допрошен, он не поменял своих показаний. Дом, в котором жил Бреннан, находится на Флинн-Корт. Так как других опознавательных примет у девочки не было, чиновник, принявший ее, дал ей фамилию Флинн и имя Мэри. Ее возраст на то время определил медик, нанятый приходом лечить бедняков в работном доме; по его мнению, тогда девочке было около трех недель от роду. Наш медик считал, что роды принимала квалифицированная акушерка или профессиональный врач. Девочка признана здоровой без каких-либо пороков развития или болезней. Отметки «скончалась» в наших записях нет.

Все трое слушателей мистера Поттера испустили вздох облегчения.

– Спасибо и на том! – буркнул сержант Моррис.

– Где девочка сейчас? – спросил я.

– По нашим правилам, грудных младенцев передают кому-либо из наших кормилиц, как мы их называем, – в приходе имеется несколько добропорядочных женщин, взявших на себя заботу о малышах. Приход выделяет таким женщинам достойную плату. Они заботятся о детях до тех пор, пока те не подрастают и не перейдут в работный дом… Младенцы живут в доме кормилицы и находятся на искусственном вскармливании.

Его слова снова вселили в меня тревогу. Даже мне известно, что дети на искусственном вскармливании часто не выживают. Отсутствие в записях отметки «скончалась», возможно, связано с недосмотром делопроизводителя, несмотря на якобы «образцовую» систему учета. Настроение мое, которое начало было подниматься, снова опустилось.

Моррис рядом со мной беспокойно заерзал на стуле. Я понимал, что он тоже встревожен.

– Где нам найти эту женщину, сэр? – спросил мистер Роуч, терпение которого быстро истощалось.

– Номер двадцать семь, – ответил мистер Поттер, – передали на попечение миссис Доусон, которая живет на Скаттл-Лейн. Я знаю миссис Доусон. Она много лет выхаживает младенцев; у нее большой опыт.

– Вот именно, – просипел Стоунер.

– Позвольте просить одного из вас проводить нас к ней, – сказал я.

Оба наших собеседника замялись. Поттер покосился на предписание магистрата.

– Может, мы пошлем за миссис Доусон и попросим принести ребенка сюда?

– Лучше не надо, – решительно возразил я. – Так как вы, похоже, опознаете детей только по номерам, миссис Доусон может просто принести нам самого крепкого из своих питомцев.

Стоунер поджал губы, бросил на нас злобный взгляд, но промолчал. Видимо, право отвечать он предоставил своему коллеге. Поттер надулся, как возмущенный петух; его выпуклый лоб побагровел.

– Сэр, на что вы намекаете? Позвольте вас заверить, что миссис Доусон – весьма достойная, добродетельная женщина. Она не один год выхаживает младенцев по поручению приходских властей; на нее еще никто не жаловался, и мы полностью ей доверяем.

– Рад слышать, – ответил я. – Значит, у вас нет оснований возражать против того, что мы нанесем ей неожиданный визит. Лично я предпочел бы не давать добродетельной миссис Доусон времени на то, чтобы подготовиться заранее… Давайте же прямо сейчас отправимся на Скаттл-Лейн.

Поттер поспешно сунул в карман предписание магистрата.

– Как хотите.

– Я вам не нужен, – заявил Стоунер, отдуваясь и с трудом вставая на ноги. – И потом, у меня дела. До свидания, джентльмены.

Выйдя на улицу, мы увидели, что возница, несмотря на наши просьбы, не стал нас дожидаться. Он потребовал платы, когда мы приехали в работный дом; мы не слишком удивились, что он нас бросил. Кебы редко останавливались здесь. Они неизменно оказывались в центре внимания уличных мальчишек. Как всем известно, мальчишки обожают швыряться камнями и кусками кирпича в кебы и возниц. Иногда они попадают в лошадей и перебивают им ноги. Словом, кебмена трудно было винить. Так как найти в тех краях другой кеб не представлялось возможным, мы пошли пешком, смешавшись с толпой.

Постепенно, впрочем, толпа рассеивалась. Видимо, по кварталу уже прошел слух, что сюда приехали стражи порядка. Жители Уайтчепела и ему подобных мест мгновенно узнают полицейских, пусть даже и в штатском. Перед нами почтительно расступались.

– Как Красное море, – заметил я, обращаясь к бедному мистеру Роучу, который одной рукой сжимал трость, а другой придерживал шляпу.

– Я бы не осмелился гулять здесь без сопровождения стражей порядка, – откровенно признался он.

– И все равно, сэр, следите за вашими ценными вещами, – посоветовал Моррис. – Здесь полным-полно карманников, так называемых щипачей. Вы и не представляете, до чего искусны некоторые из них. Их бы в мюзик-холле, на сцене показывать. Вытащит такой у вас часы или бумажник, а вы и знать не будете.

Наконец, Поттер привел нас на улицу Скаттл-Лейн, хотя это место едва ли можно было именовать «улицей» или даже «переулком». Мы с трудом протиснулись в узкий проход между зданиями. Дом слева оказался пивной, а от дома справа тянуло такой вонью, очевидно, там вываривали кости. Улица Скаттл-Лейн оказалась темной, вонючей дырой с открытой сточной канавой посередине. Канава была до краев заполнена зловонной жижей, происхождение которой сомнений не вызывало.

Наше прибытие не осталось незамеченным. Перед пивной на лавках сидели завсегдатаи с кружками в руках. Все они с интересом смотрели в нашу сторону.

– Сыщики… – заметил один из благородных господ.

– Да нет, это Поттер из прихода, – возразил другой. – Старый скупердяй!

– Поттера я знаю, сколько раз его видел. Но те двое, которые идут с ним, точно сыщики. Разоделись, будто клерки у поверенного, и думают, что никто их не узнает! – Говорящий сплюнул почти нам под ноги.

– Эй, мистер Поттер! – обратился кто-то к нашему провожатому. – Помните меня? Джонс моя фамилия. Вы отказались хоронить мою старую матушку! Жене пришлось продать зимнее пальто, чтобы оплатить похороны!

– Пойдемте скорее, – брюзгливо приказал нам Поттер.

– Точно, сыщики. Интересно, к кому они? – спросил завсегдатай пивной, первый признавший в нас полицейских. Он упорно гнул свое. – А что за франт с ними? Похож на благородного. Небось в деньгах купается?

– Вот и ходи после этого в штатском, – заметил я вполголоса, обращаясь к Моррису. – И зачем только мы тратимся?

– Я ведь предлагал, – самодовольно заметил Поттер, – лучше послать за миссис Доусон, чтобы она принесла нам младенца. Но вы пожелали сами идти к ней.

Он шагнул под арку. Мы последовали за ним и оказались во внутреннем дворе, заваленном мусором, забитом детьми и бродячими собаками. У двери своей квартиры сидела старуха и разбирала груду тряпья. Она на нас вроде бы и не взглянула, но явно заметила и словно невзначай ударила ногой в ведро. Гулкий звон призван был предупредить о нашем приходе тех, кто прятался в ужасной дыре за ее спиной. Детей как ветром сдуло – скорее всего, они поспешили предупредить родителей, что пришли стражи порядка… Поттер постучал в дверь.

Нам открыла мускулистая женщина в клетчатом платье и грязном фартуке; волосы ее были скручены в пучок на макушке. Такие пучки, по-моему, были в моде во времена старого короля Вильгельма IV; в наши дни их почти и не встретишь. Но Уайтчепел – такое место, где если что полюбят, то полюбят навсегда. Такая прическа больше всего напоминала выступ на бочонке с печеньем. Вначале хозяйка хмурилась, но, узнав Поттера, расплылась в улыбке:

– А, мистер Поттер! Я вас не ждала! – Она поднесла руку к своему пучку и жеманно улыбнулась.

– Здравствуйте, миссис Доусон, – ответил Поттер. – Извините за беспокойство. Вот эти джентльмены со мной. Можно нам войти?

Взгляд миссис Доусон переместился на нас.

– Полиция? – спросила она, тут же перестав улыбаться. – Мне неприятности ни к чему. – Она подбоченилась и перегородила собой проход.

Не дожидаясь, пока Поттер откроет рот, я пояснил:

– Мы сопровождаем этого джентльмена, мистера Роуча, у которого есть к вам дело.

Взгляд мегеры уперся в Чарлза Роуча. Тот снял цилиндр и поклонился, продемонстрировав великолепное самообладание.

– Человека благородного сразу видать. – Миссис Доусон снова заулыбалась и даже присела в подобии книксена. – Входите, джентльмены, входите… Эй, Дотти!!!

Хозяйка повернула голову, и мы невольно вздрогнули от ее внезапного пронзительного вопля.

– Дотти! Перестань мешать овсянку и поставь чайник! У нас гости!

Она зашагала вперед, снимая на ходу грязный фартук и швыряя его на шаткое кресло.

Комната, в которую мы вошли, служила одновременно гостиной и кухней. У стены напротив стояла маленькая кухонная плита, на которую ставила мятый чайник неряшливая девчонка лет четырнадцати – видимо, та самая Дотти. Брошенная каша булькала и пыхтела сама по себе; судя по запаху, она уже пригорела. Над плитой висела веревка, протянутая через всю комнату; на ней сушились тряпки, служившие, как я догадался, пеленками и подгузниками.

Я вспомнил маленького Питера Харриса, брошенного на вокзале Кингс-Кросс. Какое-то время он тоже находился в приходских яслях, а потом его передали в частный приют. Хотя обстановка там была спартанской, но, безусловно, лучше, чем здесь. Несчастным малышам, которые оказались в этой дыре, крупно не повезло в жизни.

– Садитесь, господа, – пригласила хозяйка.

Поттер уселся; мы же невольно застыли на месте, увидев остальных обитателей комнаты. На попечении миссис Доусон находилось не меньше дюжины разновозрастных малышей. Одни только ползали, другие умели ходить. Самые маленькие лежали в колыбельках, устроенных в ящиках из-под апельсинов. Нескольких малышей постарше приставили к работе: они мыли тарелки в тазу с грязной водой. Наверное, то была единственная вода, к которой за день прикасались их руки; мне показалось, что сегодня детей не купали. И они сами, и их одежда казались неимоверно грязными. Все питомцы миссис Доусон были худенькими, рахитичными и не по-детски молчаливыми. Они не сводили с нас огромных испуганных глаз. Нескольким малышам побрили головы, наверное, из-за вшей; на бритых головах выделялись ярко-фиолетовые пятна.

– Генцианвиолет, – заметил Моррис, обращаясь ко мне. – Моя жена всегда держит бутылочку в своей аптечке. Очень хорошо заживляет ранки на коже.

С трудом взяв себя в руки, я сел на предложенный мне стул. Роуч занял шаткое кресло. Моррис остался стоять у двери.

Поттер вкратце объяснил цель нашего прихода и показал миссис Доусон предписание. Она даже не попыталась его прочесть; я решил, что она, скорее всего, неграмотна.

– Значит, хотите кого-то из них забрать? – осведомилась она, сразу приступая к сути дела. – Выходит, мистер Поттер, мне вычет сделают, так, что ли?

– Несомненно, мадам, вскоре место этого ребенка займет другой, – заверил ее Поттер.

– Кого вы хотите забрать? – равнодушно спросила кормилица, обводя рукой комнату со своими питомцами.

Дотти протянула мне щербатую эмалированную кружку с черным чаем.

– Хотите подбавить туда капельку рома? – вежливо предложила миссис Доусон.

– Спасибо, не стоит, – ответил я.

– Ну да, вы ведь на службе, – кивнула она. – Может, джентльмен хочет? Или вы, мистер Поттер? Обычно-то вы не отказываетесь.

Поттер, которого ее замечание совсем не обрадовало, раздраженно сказал:

– Только когда у меня болит грудь из-за тумана.

– Номер двадцать седьмой! – громко сказал я. – Девочка по фамилии Флинн.

Миссис Доусон снова потрогала свой пучок и рассеянно оглядела малышей.

– Вспомнить надо… Которая тут двадцать седьмая?

– Вон она, мамаша, – сказала Дотти, указывая на один ящик из-под апельсинов.

Она проворно подбежала к колыбели. Мы следили за ней, почти не дыша. Дотти вытащила младенца и повернулась к нам с довольной улыбкой:

– Ну вот, так и есть! Номер двадцать семь.

Ребенок тихо лежал у нее на руках. О том, что девочка не спит, можно было понять только потому, что она пошевелилась и слабо взмахнула в воздухе крошечным кулачком, как будто желая что-то схватить.

– Вы… уверены? – хрипло спросил Роуч.

– Ну да, конечно, уверена. Вот, видите… – Дотти задрала грязную рубашонку малышки и показала кусочек картона, примотанный к ножке бечевкой. – Я сама и написала ее номер. Я всех записываю, кто к нам поступает.

– Дотти у нас мастак по буквам. – В голосе миссис Доусон зазвучали нотки материнской гордости. – Выучилась в воскресной школе.

Я отставил кружку и подошел взглянуть на девочку. У нее были красивые голубые глаза, как у ее матери, но смотрела девочка безразлично. Такое выражение часто встречается на личиках брошенных детей, которых никогда не ласкали, над которыми никогда не ворковали матери. У миссис Доусон – я не сомневался – дети были заброшены двадцать три часа из двадцати четырех. Такие дети не плачут. Они уже поняли, что плач им не поможет. Меня переполнял гнев, но я понимал, что не имею права давать себе воли. Перевернув картонку, я прочел на ней каракули: «27 Флинн».

– Это она, – сказал я, обращаясь к Поттеру.

Чарлз Роуч поднялся. Он являл собой внушительное зрелище: солидный джентльмен с серебристыми бакенбардами, в парчовом жилете, с золотой цепочкой от часов. В этих грязных, переполненных яслях он казался Юпитером, который вот-вот свершит свой суд. Миссис Доусон встала и испуганно расправила складки на платье.

– Мы забираем мою внучатую племянницу и немедленно уходим отсюда, – объявил мистер Роуч.

– Как? – спросила практичная Дотти.

Вопрос был уместным. До стоянки кебов ребенка придется нести на руках. А так как в Уайтчепеле никаких стоянок кебов нет, возможно, нести ребенка по улицам придется далеко. О том, чтобы путешествовать с младенцем в омнибусе, не могло быть и речи – мы привлекли бы к себе ненужное любопытство.

– Прошу вас ненадолго отпустить с нами Дотти, – обратился я к миссис Доусон. – Она понесет малышку… Мы хорошо заплатим.

Глаза Дотти засверкали, но ее мать язвительно заметила:

– Так мы скоро разоримся. Я гораздо больше трачу на их одежки и прокорм, чем мне выделяет приход!

Мистер Роуч понял намек и полез во внутренний карман со словами:

– Позвольте, мадам, возместить ваши расходы.

Несмотря на его саркастический тон, миссис Доусон осталась невозмутимой. Рука ее взметнулась, как змеиный язык, и выхватила протянутый им банкнот.

– Ну вот, – сказала она, пряча деньги под лиф своего грязного платья, – я же говорю, человека благородного сразу видать.

Мы с облегчением покинули ее ужасный дом. Но что за странную процессию мы собой являли! Развлечение для любого зрителя! Возглавлял шествие Поттер; он старательно делал вид, что не имеет к нам никакого отношения. За ним семенила Дотти с младенцем на руках. Роуч, Моррис и я замыкали шествие.

Чарлз Роуч, который довольно долго молчал, наконец обрел дар речи. Его голос прерывался от ярости.

– Такое нельзя допускать! Эта… эта ведьма заботится о бедных детях не больше, чем… – Он осекся.

За миссис Доусон неожиданно вступился сержант Моррис.

– Других-то нет, сэр, – заметил он. – Приход платит ей немного. Ей приходится брать много ребятишек, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Я, сэр, ее не защищаю. Но на такую работу мало найдется охотников.

– Значит, я не успокоюсь, пока не изменю существующих порядков! – отрезал Роуч.

В его искренности я не сомневался, но сомневался в способности многое изменить. Приходские власти стремились делать как можно меньше, чтобы уменьшить поток просящих о помощи. Неимущий сирота – бремя на плечах почтенных налогоплательщиков и потому дело нежелательное. Каждый грош, который тратился на сирот, приходские власти отдавали скрепя сердце.

Поттер словно и не слышал слов Роуча. Он ускорил шаг и еще больше увеличил расстояние между нами. Наконец, мы увидели крытый четырехколесный экипаж и подозвали его.

– Кому передать ребеночка? – спросила Дотти.

– Берите, Моррис! – приказал я. – Вы у нас человек семейный.

Моррис послушно протянул руки, и на них переложили малышку номер двадцать семь.

– Вы что, собираетесь везти в моем кебе младенца? – возмутился возница. – Его еще, чего доброго, стошнит на мои подушки… а то и что похуже!

– Вам оплатят все неудобства, – громко сказал Чарлз Роуч.

Возница, как и миссис Доусон, сразу признал благородного человека и кротко ответил:

– Хорошо, сэр.

– У меня предложение, – сказал Моррис, когда мы отправились в путь и наше средство передвижения загрохотало по булыжникам мостовой. – По-моему, нехорошо, если молодая леди, миссис Крейвен, впервые увидит свою малютку в таком виде… Давайте сперва заедем к нам домой. Моя жена искупает малышку и переоденет ее в красивое платьице. Я знаю, у нее отложены детские вещи. Обе наши дочери уже замужем, и миссис Моррис ждет не дождется внуков!

* * *

Так мы и поступили. Миссис Моррис и ее сестра при виде ребенка громко ужаснулись. Выхватив девочку у доброго сержанта, женщины унесли ее и через некоторое время вернули чистенькую, в накрахмаленном белом батистовом платьице. Девочка преобразилась, хотя пройдет еще какое-то время, прежде чем в ее голубые глазки вернется жизнь.

Мы повезли ее в Челси. Когда горничная впустила нас, в холл выбежала моя милая Лиззи с криком:

– Она у вас? Ах, пожалуйста, скажите, что она у вас!

– Она у нас, – сказал я.

Лиззи разрыдалась; я впервые увидел, как она плачет, хотя нам уже случалось попадать в переделки. Я отвернулся и довольно долго смотрел в окно, на пустынную улицу. Не выйдет ничего хорошего, если инспектор столичной полиции во время исполнения своих служебных обязанностей даст волю эмоциям.

Потом, конечно, мне уже не нужно было так сдерживаться.

– Клянусь тебе, Лиззи, – пылко сказал я, когда она вышла проводить меня на крыльцо. – Когда я понял, что малышка жива и невредима… точнее, настолько невредима, насколько это осуществимо, находясь на попечении миссис Доусон… мне захотелось прокричать: «Аллилуйя!»

– Я очень рада за Люси, – призналась Лиззи. – Хотя… Бен, что ее ждет? Скорее всего, она останется в доме своего дяди Чарлза. Но… она так неопытна, а помочь ей некому. Им придется нанять няню. Но Люси нужно, чтобы рядом с ней был человек, который заботился бы о ней.

– Только не ты, Лиззи, – негромко заметил я.

– Я и не хочу… Если я соглашусь присматривать за Люси, рано или поздно я не выдержу, и будет скандал… Я имею в виду – между Чарлзом Роучем и мной. Я не смогу без конца держать язык за зубами… – Она вздохнула.

– У ее дяди Чарлза много всего на совести, – заметил я, – и он, несомненно, постарается загладить свою вину…

Неожиданно нас прервали. Рядом кто-то кашлянул, и мужской голос робко спросил:

– Извините… Но не знаете ли вы, дома ли мистер Чарлз Роуч?

Мы одновременно повернулись и увидели худого, бледного и довольно растрепанного молодого человека. Он стоял на тротуаре у подножия чисто вымытого крыльца со шляпой в руке.

– Кто его спрашивает? – осведомился я, не дожидаясь, пока ответит Лиззи.

Молодой человек покраснел и ответил:

– Моя фамилия Крейвен… Я недавно прибыл из Китая. На корабле я заразился лихорадкой и всю последнюю неделю лежал в меблированных комнатах в Бристоле. Я… женат на племяннице мистера Роуча и хотел бы узнать, где она.

Я повернулся к Лиззи и вопросительно поднял брови:

– Мне впустить его, Лиззи?

– Нет, – решительно ответила она. – Это сделаю я, если ты не возражаешь. Пойдемте со мной, мистер Крейвен. Вы приехали в очень удачное время.

Глава 22

Элизабет Мартин

– Нельзя было оставлять их наверху вместе, – ворчал Бен. – Если бы я пришел вовремя, я бы этого не допустил. Если бы я знал, что они вдвоем сидят наверху, когда я пришел, я бы немедленно послал туда Морриса, и он развел бы их по разным комнатам. Но к тому времени, как все выяснилось и мы разделили их, они провели вместе достаточно времени и успели сговориться.

– Извини, – не знаю в который раз ответила я, – мне в самом деле очень жаль. Такого я не предвидела.

– Да и как ты могла предвидеть? Нет-нет, Лиззи, ты ни в чем не виновата. Не думай, будто я тебя в чем-нибудь виню. Тебе ведь, в отличие от меня, не приходится каждый день иметь дело с преступниками. Я изучил все их уловки и знаю, что они способны создать себе алиби буквально из воздуха.

Бен имел в виду те драгоценные полчаса, когда Кристина Роуч и горничная Хиггинс вместе были заперты в спальне «Прибрежного», а остальные совещались внизу. Мне бы сразу заподозрить неладное… Не случайно Хиггинс пожелала сидеть вместе со своей хозяйкой. Естественно, они воспользовались нашей наивностью и спутали все карты.

Мисс Роуч так и не предъявили обвинения в убийстве Джетро Бреннана. Мне следовало сразу догадаться, что тем все и закончится, потому что, как только Чарлз Роуч понял, что его сестру арестуют, он поднял большой шум и принялся уверять, что она за себя не отвечает. Сама мисс Роуч, когда ее допрашивал Бен, не признала себя виновной. Все, что она говорила до его прихода, юридической силы не имело. Она утверждала, что от переживаний у нее помутился рассудок и «она сама не знала, что говорит». Доктор Лефевр услужливо подтвердил, что помутнение рассудка иногда вынуждает страдальцев оговаривать себя и признаваться в преступлениях, которые они не совершали. После того как на ее защиту встал такой крупный специалист, я уже не надеялась на справедливый исход дела.

Я не смирилась с тем, что Кристину Роуч оправдали. Но кто станет слушать простую компаньонку? Бен, конечно, мне сочувствовал, но справедливо заметил, что обвиняю мисс Роуч я одна и мне в одиночку не удастся убедить присяжных в том, что она в самом деле убийца.

– Лиззи, – уныло твердил Бен, – против нее нет никаких улик.

Он был прав. Ни один свидетель не видел, как Кристина Роуч убивала Бреннана. Мои доказательства признали косвенными. Ну а уничтожение платья взяла на себя верная Хиггинс. Она показала под присягой, что сама сожгла указанный предмет одежды после того, как прожгла на нем дыру утюгом. Мисс Роуч приказала ей избавиться от испорченного платья; так она и поступила. Несомненно, они обо всем сговорились за те полчаса, что они провели вместе.

Суд постановил, что Бреннана убил неизвестный злодей после ссоры. В конце концов, Бреннан был всего лишь крысоловом.

Невозможно было отрицать, что Кристина в самом деле устроила похищение младенца. Но девочку нашли и вернули родителям. Теперь никому особенно не хотелось выдвигать обвинения. Все сошлись на том, что мисс Роуч поступила дурно, но на ее действия повлияло плачевное состояние ее рассудка. Она очень волновалась за свою племянницу. «Провидение», якобы приведшее ее на пустошь, к миссис Бреннан и ее мертвому ребенку, она теперь называла «высшей силой», которая ею руководила. Ее признали душевнобольной и направили на длительный срок в частную клинику доктора Лефевра.

Кстати, выяснилось, что маленькая Луиза Крейвен – не первый младенец, которого Бреннан за вознаграждение сдал в работный дом. Он весьма выгодно подрабатывал этим ремеслом.

В конце концов, даже супруги Крейвен подчинились воле остальных членов семьи. Я с горечью сказала Бену: оказывается, так называемые благородные люди пойдут на что угодно, лишь бы оградить от сплетен свое драгоценное доброе имя.

– А я тебе сразу так и сказал, – мрачно ответил Бен. – Но не думай, что я обо всем забуду. Официально мы убийство Бреннана так и не раскрыли. Кто знает, может быть, когда-нибудь, в будущем, Хиггинс поменяет свои показания. Она приобрела рычаг влияния на Роучей, о чем они впоследствии наверняка пожалеют. Они могут поссориться… Посмотрим! Хотя Хиггинс верна своей хозяйке, она, по-моему, довольно мстительная особа.

Я радовалась за Люси и Джеймса Крейвен и верила, что они остепенятся и станут образцовой семьей. Мне показалось, что дядюшка Чарлз согласился слегка ослабить хватку и предоставить племяннице больше свободы, в том числе и свободы распоряжаться своими деньгами. Теперь супругам и их ребенку ничто не угрожало… Но, возможно, дядюшка смягчился в обмен на то, что Крейвены, в свою очередь, «забудут» о преступлении Кристины Роуч? Я надеялась, что Джеймс больше не будет играть в азартные игры и пропивать деньги Люси. Может быть, китайский вояж и печальный опыт его чему-то научили.

Так что я старалась смотреть в будущее с оптимизмом. Но я успела узнать Люси. Она так переменчива, так непостоянна… Трудно судить, как она отнесется к новому повороту событий. Похоже, так же непредсказуем и ее муж Джеймс… В общем, от молодых супругов можно ожидать чего угодно.

Ну а я больше ничем им помочь не могла. Я вернулась на Дорсет-сквер, к тете Парри. Мы договорились, что я поживу у нее до тех пор, пока не подыщу себе подходящее место.

Правда, Чарлз Роуч предложил мне стать компаньонкой его сестры Фиби. Так как сестра Кристина, как он выразился, «временно находится в другом месте», а Фиби не привыкла жить без женского общества, может быть, я бы согласилась?.. Я ответила решительным отказом. Мне показалось, что Чарлзу Роучу просто хочется держать меня под рукой. Ведь я поняла, что на самом деле произошло в «Прибрежном». Чарлз Роуч знал, что я по натуре не сплетница, и все же тревожился…

Тете Парри неловко, что она сама отправила меня в «Прибрежный». Наверное, ей кажется, что она передо мной в долгу. Кроме того, за время моего отсутствия ей так и не удалось подобрать себе подходящую компаньонку, поэтому меня она встретила более-менее радушно.

У меня состоялась еще одна встреча с доктором Лефевром: однажды он внезапно навестил меня на Дорсет-сквер.

– Мисс Мартин, – сказал он, – мне кажется, я должен объясниться.

Я принимала его в гостиной тети Парри. Он сел в кресло, безукоризненный и обходительный, как всегда. Тети Парри с нами не было; она поехала играть в вист к знакомым. Я даже обрадовалась ее отсутствию. Я не сомневалась, что такой человек, как Лефевр, произведет на нее сильное впечатление.

– Доктор, вы ничего мне не должны, – ответила я.

– Но ведь вы не одобряете ни меня, ни моих поступков, – едва заметно улыбнувшись, возразил он.

Я разозлилась на себя, сообразив, что щеки у меня пылают.

– Да, доктор, мне кажется, в той истории вы повели себя не совсем красиво. Но что вам за дело до моих взглядов?

– Наоборот, меня очень огорчает, что вы столь низкого мнения обо мне. За короткое время нашего знакомства у меня о вас сложилось более чем благоприятное мнение. Я восхищаюсь вами, мисс Мартин!

Боже правый! Хорошо, что тети Парри не было дома и она ничего не слышала; а уж Бену я и подавно ничего не собиралась рассказывать.

– Но я вижу, что мое восхищение на вас не действует, – продолжал доктор.

Лицо меня всегда выдавало.

– Лучше бы вы ничего не говорили, – призналась я.

– Я никогда вас не обманывал, – продолжал доктор. – В Гемпшир я поехал не ради Люси Крейвен. Я поехал, чтобы наблюдать Кристину Роуч и доложить ее брату о том, как она справляется с болезнью в необычных для себя условиях.

– Ну да, доктор, вы меня не обманывали… Но и до конца откровенным со мной не были. Вы никак не успокоили Люси, и она решила, что вас пригласили оценить состояние ее рассудка. Вы скрыли от меня важные сведения. На вас лежит грех не лжи, но умолчания. Вы имели возможности хотя бы намекнуть мне о темпераменте Кристины Роуч, предупредить меня, но вы этого не сделали. А ведь ваши слова могли бы изменить все. И почему вы допустили, чтобы хрупкую девушку, только что родившую первенца, отдали под опеку женщины с нарушенной психикой и извращенными представлениями о том, что хорошо и что плохо!

Лефевр побледнел:

– Вы очень сурово судите меня. Я знал, что Кристина Роуч непредсказуема, даже эксцентрична, но, клянусь вам, я и помыслить не мог, что она дойдет до такой крайности! – Он с серьезным видом наклонился вперед. – Как ни унизительно сознаваться, но… я ошибочно оценил ее состояние. Надо было догадаться, что болезнь способна прогрессировать. Я недооценил размеров ее мании, ибо у нее настоящая мания, одержимость респектабельностью. Надеюсь, вы не считаете, будто я участвовал в заговоре и не дал свершиться правосудию? На суде я показал, что она безумна, и не собираюсь отступаться от своего мнения… Помните, я говорил вам: не все сумасшедшие – бессвязно лопочущие идиоты. Многие выглядят такими же здоровыми, как мы с вами. Кристина Роуч из их числа. Но на трезвое осмысление своих поступков она не способна…

– Поверьте мне, – поспешно ответила я, – я вовсе не желаю, чтобы мисс Роуч или кого-то другого повесили. Не спорю и с тем, что она безумна. Совершенно очевидно, что она больна. Я никогда не забуду ее взгляда, обращенного на меня, когда она застала меня в своей комнате…

– Вам грозила серьезная опасность, – тихо сказал доктор. – И этого я никогда себе не прощу.

– Что ж, теперь забота о ней лежит на вас, и вы можете наблюдать ее сколько хотите. Я же больше не желаю о ней говорить.

Некоторое время Лефевр смотрел на меня, а затем поднялся:

– Тогда позвольте откланяться. Прошу прощения за то, что навязал вам свое присутствие.

Я позвонила Симмсу, чтобы тот проводил гостя.

В ожидании дворецкого Лефевр, неловко переминавшийся с ноги на ногу, вдруг сказал:

– Я навсегда запомню, мисс Мартин, как вы сидели на пароме, ветер трепал вам волосы и лицо у вас разрумянилось… Тогда я подумал, что вы красавица, но позже понял, что вы еще и умны. Это очень редкое сочетание!

К счастью, пришел Симмс, избавив меня от необходимости отвечать. Не знаю, что бы я ему сказала. Лефевр поклонился и быстро вышел.

Тогда я видела его в последний раз. И все же Лефевр остался в моих воспоминаниях – и он, по его словам, тоже запомнит меня навсегда. Если я вижу, как кто-то, прощаясь, машет платком, или замечаю, как на ветру покачивается белье на веревке, я сразу вспоминаю, как доктор Лефевр сидел напротив меня в купе поезда с цилиндром, обернутым шелковым платком. Как будто кто-то зажег свечу в незнакомой темной комнате… Чирканье спички, вот вспыхивает язычок пламени – и ты вдруг видишь то, о чем раньше не имел ни малейшего понятия.

Наверное, я довольно сурово обошлась с Лефевром. Его положение было не из легких. Кто откажется скрыть неприятную правду, чтобы угодить другу? Кто, не колеблясь, даст показания, способные, образно выражаясь, разворошить муравейник? Какой врач не будет осторожен в своих диагнозах? Имеет ли право врач обсуждать с посторонними своих возможных пациентов? И все же меня не покидает чувство, что доктор Лефевр в «Прибрежном» намеренно ввел меня в заблуждение.

Бен, конечно, скажет, что половина жителей Лондона обманывает и лицемерит – если не постоянно, то время от времени. Так устроен мир. Может быть, он прав. По словам Бена, перед тем как ехать в Гемпшир, он уличил одного негодяя в том, что тот намеренно оставил полуторагодовалого ребенка на вокзале Кингс-Кросс. Меня угнетает мысль о страданиях «лишних», нежеланных детей… Хотя мое воспитание трудно назвать последовательным, меня всегда любили.

Не всегда нежеланные дети живут в бедных семьях. И в богатой семье ребенок может стать «помехой». Иногда так случается после того, как один из родителей снова вступает в брак; или рождается девочка, хотя ждали мальчика. Бывает, родители разочарованы тем, что их ребенок не так красив и обаятелен, как им бы хотелось… Люси не повезло с самого раннего детства. Она осталась круглой сиротой, семейному бизнесу нужны были только ее деньги. В итоге бедняжку постоянно шпыняли, хотя из лучших побуждений и осуществляли над ней постоянный контроль.

Судьба нелюбимых детей в богатых семьях складывается по-разному. Иногда их оставляют на попечение слуг или отправляют в школы-интернаты, во многих из которых режим довольно суров. Бывает, таких детей хорошо кормят и одевают, но они лишены подлинного тепла. Люси Роуч называла себя «неоконченной вышивкой, брошенной на кресле». Таким было ее положение в доме дяди до замужества. Нет ничего удивительного в том, что она сразу поверила мужчине, который признался ей в любви!

Я не рассказала Бену о визите Лефевра, как и о предложении Чарлза Роуча стать компаньонкой его сестры Фиби. Без труда могу себе представить, как бы он отнесся к моим сообщениям.

По-моему, Бен обрадовался, что я снова живу на Дорсет-сквер – во всяком случае, временно.

– Я хотя бы знаю, Лиззи, где тебя искать, – сказал он. – И пусть то, что произошло, послужит для тебя уроком!

– Ах вот как? Не читай мне проповедей, Бен.

– Я не читаю тебе проповедей и не хочу, чтобы мы поссорились. Но я хочу, чтобы ты…

– Что? – спросила я, заметив, что он замолчал.

Он тряхнул головой:

– По правде говоря, больше всего ты нравишься мне такой, какая ты есть.

Мы снова ступили на опасную почву. Я поспешила сменить тему:

– Все время вспоминаю Эндрю Бирсфорда. Что он будет делать? Он бы заботился о Люси и составил ее счастье, если бы только ему дали такую возможность!

– Если бы нам всем дали такую возможность, мы бы с радостью составили счастье своим любимым женщинам, – просто ответил Бен.

– Спасибо, – сказала я после долгой паузы. – Но судьба все время подбрасывает нам с тобой новые испытания… Имеем ли мы право забыть обо всем и думать только о себе?

– Иными словами, хочешь ли ты выйти замуж за инспектора полиции, который каждый день, перед тем как вернуться домой, к ужину, становится свидетелем сцен неописуемой злобы и ужаса?

– Не надо! – быстро перебила его я. – Мне нужно время.

– Конечно… – Помолчав, он неуклюже продолжил: – Лиззи, ведь мы с тобой встречаемся по-прежнему?

– Да, Бен, – ответила я. – Мы с тобой встречаемся по-прежнему.

Хотя надпись, которую я воспроизвожу ниже, я увидела не в Гемпшире, а в Оксфордшире, на приходском кладбище Чиппинг-Нортон, к тому же ее выбили на сто лет раньше того, как Лиззи отправилась на южное побережье, она послужила искрой, из которой родилась эта книга:

«Здесь покоится тело ФИЛЛИС, жены ДЖОНА ХАМФРИЗА, крысолова, который жил во многих местах и странствовал [sic![5] ] повсюду. Возраст и смерть привели Ея [sic!] к последнему приюту. Скончалась в июне 1763 года [sic!] в возрасте 58 лет».

Примечания

1

Лели Питер – английский живописец голландского происхождения (1618–1680), ведущий английский портретист XVII в. (Здесь и далее примеч. пер., кроме примеч. авт.)

2

Уиттингтон Дик – персонаж английских легенд и пантомимы; бедный молодой человек, который вместе со своим котом приехал в Лондон, чтобы сколотить себе состояние.

3

Проливные поселения – колония Великобритании в Юго-Восточной Азии в 1826–1946 гг.: Пенанг, Малакка и Сингапур.

4

Заливной угорь – традиционное блюдо английской кухни, появившееся, как считается, в XVIII в. в лондонском Ист-Энде.

5

Так! (лат.) (Примеч. авт.)

Content

Энн Грэнджер
Любопытство наказуемо

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть третья

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания